Александр Дмитриевич Прозоров 
Цикл "Ведун" Компиляция: книги 1-18

Аннотация

Он пришел из нашего мира… Его называли… ВЕДУН! 
Желая получить «ум на халяву», с виду обычный кузнец трамвайного парка произносит соответствующие заклинание и попадает в древнюю Русь, где нечисти больше, чем написано в учебниках по истории... Желая вернуться домой, он начинает разыскивать некоего могущественного волшебника... Но не всё сразу, придётся Ведуну поработать, побродить, в лесах-степях ночевать, минуты спокойной не знать, с нечистью борясь.Нужен Олег русским людям: и наговор снять, и силу мужскую вернуть, и тракт наезженный от ведьмы со стаей волков освободить... 

Александр Прозоров
Слово воина

Аз есмь

В лицо неожиданно пахнуло болотной затхлостью и слабым грибным ароматом, который столь часто витает холодным дождливым летом в подтопленных березняках. И почти сразу руку обожгло раскалившимся крестом.
— Электрическая сила… — Олег ощутил, как по спине, между лопаток, пополз холодок. — Только этого мне и не хватало.
Он осторожно, одними глазами, покосился по сторонам и медленно потянул саблю из ножен. Пока ничего не происходило. В мертвенно-желтом свете луны мелко дрожали березовые листья, подмигивая серебристыми изнанками; радостно орали лягушки вдалеке; между бело-черными стволами неторопливо расползался туман.
«Туман. Полнолуние. Болото, — мысленно отметил Олег. — Тройное ква в одном флаконе. При таком раскладе без неприятностей не обойтись».
Утешало только одно: в руках находился уже обнаженный, слегка изогнутый клинок прочной, хорошо отточенной и правильно закаленной сабли, выкованной из коренного листа волговской рессоры. Середин скосил глаза на поднятое к лицу оружие и не без удивления обнаружил на лезвии, возле самой рукояти, два перекрещивающихся слова, вытравленных на полированной стали: «Аз есмь».
В тот же миг слева мелькнула тень — Олег шарахнулся вправо, одновременно поворачиваясь, и увидел летящую прямо в лицо распахнутую змеиную пасть с длинными тонкими зубами, глазами-бусинками над ними и раскрытым капюшоном немного позади. От предчувствия близкой смерти екнуло сердце… И он проснулся.
Пару минут Олег Середин просто лежал, глядя в белый потолок и дожидаясь, пока успокоится бешено колотящееся в груди сердце, потом поднял голову и покосился на календарь. Нет, все правильно. Пятница. Именно ночь с четверга на пятницу наиболее благоприятна для заглядывания в будущее, именно в ночь на пятницу он всегда совершал наговор для вещих снов.
Однако тут всегда таилась коварная закавыка: вещие сны предсказывали не то, чего хочется, а просто какие-то моменты из будущего. Причем далеко не всегда удавалось понять — о чем именно идет речь? То голую девицу увидишь с собачьими клыками, то пьянку вместе с начальником ремзоны. А через пару лет выясняется, что у новой подружки сучий характер, а у мастера родится внук и пить со слесарями он станет на самом деле, без всяких переносных смыслов.
Тут Олег вспомнил еще про немаловажный момент сна, перекатился по тахте, опустил руку вниз и вытащил из-под прикроватного коврика свою саблю. Обнажил клинок.
Да, без сомнения, именно ее он и видел во сне. Тройной дол, начинающийся сантиметрах в пяти от рукояти. Эфес простой — чашка гарды, выкованная из старого медного подсвечника, тонкая защитная дужка, огибающая наборную рукоять из семи пластиковых дисков всех цветов радуги. Ребята из клуба обычно предпочитают делать рукояти из дерева — но тут Середин пошел на поводу у своего эстетического чувства. Тем более что пластик, равно как и дерево, на солнце особо не греется, в мороз ладонь не холодит. А что пот не впитывает — так Олег не кот, чтобы лапами потеть.
Разница была в одном: никаких букв на клинке не имелось.
— Не было печали…
Середин рывком вскочил, протрусил до ванной, забрался под душ. По голове, плечам, груди ударили прохладные струи, а в голове по-прежнему свербила все та же мысль: «„Аз есмь“ — к чему бы это?» В принципе, формула сия в колдовстве известна и означает вызов потусторонних сил на магический поединок либо требование признать свое главенство. Но то — если заклятие произносит человек, маг. А вот что она может означать на клинке? Противопоставление оружия темным силам? Призыв на помощь местных высших сил? Благословение клинка христианским обрядом?
Вообще-то, похоже. Формула «Аз есмь» церковью признается, написание сделано в виде креста. Чем черт не шутит — а вдруг и вправду это заклинание усилит возможности закаленной стали энергетической подпиткой символа, намоленного за тысячелетия миллионами верующих?
Середин выключил душ, отерся полотенцем, потом достал крем для бритья, намазался и начал старательно скоблиться перед зеркалом одноразовым станком. При виде влажных русых волос, приглаженных к затылку, светло-голубых глаз, чисто вымытого, розового, с едва заметной горбинкой носа, он в очередной раз задумался: а надо ли ему вообще умываться по утрам? Все одно к концу рабочего дня волосы приобретают однообразно серый цвет, брови и ресницы становятся черными, на носу обязательно появляются несколько мазков сажей, на зубах — черная каемка вдоль десны. И каждый день после смены приходится отмываться по полчаса, если не больше. А однажды, когда в парке не оказалось воды, в рейсовом автобусе его приняли за гомика: глаза выглядели щедро накрашенными и тщательно подведенными.
Тем не менее, Олег добрился до конца, почистил зубы, отдельно сполоснул слегка оттопыренные уши — сажа просто обожает налипать на ушные раковины — вернулся в комнату и снова поднес саблю к глазам.
Да, магическая формула христианства так и напрашивалась на свободное место возле эфеса.
Нет, разумеется, Олег не был последователем пророка Исы, как именуют его мусульмане. Больше того, официальная православная церковь называла подобных ему последователей древних языческих учений ведунами, некромантами, сектантами и регулярно проклинала. Но это никогда не мешало магам всех мастей пользоваться как исцеляющими возможностями различных христианских артефактов или молитвенных формул, так и самим проклятием.
Олег усмехнулся, взял с книжной полки освященный в Князь-Владимирском соборе серебряный крестик, приложил его к левой руке чуть выше запястья и аккуратно примотал эластичным бинтом. Кожа сразу ощутила слабое покалывание и теплоту: освященный символ веры противился близости с некрещеным язычником. Ничего, можно и потерпеть. Зато при сближении с другим магом или представителем потусторонних сил крест нагревается еще сильнее, предупреждая своего владельца о возможной опасности. Саблю Середин сунул в черный тубус, туда же закатил шипастый серебряный многогранник, похожий на развернутый во всех плоскостях кубик Рубика, кинул отработавший своё тросик от выключателя сцепления, сверху опустил приготовленные с вечера бутерброды с ветчиной. Потом быстро оделся: футболка, джинсы, «косуха» из толстой черной кожи. Перепоясался ремнем с поясной сумкой, в которой лежали документы и ключи от мотоцикла, прихватил с вешалки в коридоре шлем и быстро сбежал вниз.
Старенький «Иж-Планета» больше не вызывал восхищения у дворовых мальчишек, как в старые добрые времена, зато позволял Олегу быстро передвигаться по городу, легко обгоняя все машины, от «Запорожцев» до «Мерседесов», и не застревая в многочисленных «пробках». До Третьего автобусного парка он домчался всего минут за семь, оставив своего двухколесного «скакуна» под окнами кузни, еще пять минут потратил на переодевание и ровно в восемь тридцать вошел в мастерскую.
— Ну, наконец-то! — Тут же подбежал к нему взмыленный мужик с измазанным чем-то, черным лицом, однако в белой рубашке с галстуком, и протянул толстый железный прут. — Слушай, согни его здесь и здесь. А тут расплющи. Я потом дырку просверлю и зеркало повешу. Только побыстрее, у меня выезд через полчаса.
— Так сходил бы к сварщикам, — пожал плечами Олег, берясь за лопату. — Они круглые сутки работают.
— Ага, — кивнул мужик. — А потом шов от тряски лопнет и моя полусфера на асфальт грохнется. Лучше целиковый сделать.
Середин вздохнул, подкинул пару лопат угля в еле тлеющий горн, зарыл прут поглубже, включил поддув.
— Подожди несколько минут, сейчас согреется. И последи, чтобы вентилятор не выключился, а то пакетник иногда «вылетает».
Водитель кивнул, и Олег, пользуясь возможностью, сбегал к аккумуляторщикам, взял у них в пузырек немного серной кислоты и пару старых пластин. Когда он вернулся, прут уже покраснел — Середин вытянул его клещами, кинул на наковальню, быстро согнул, один из концов расплющил несколькими ударами молота, а заодно пробил чеканом отверстие под крепеж, чтобы человек со сверлами не мучился. Кинул готовый кронштейн в ванночку с водой. Тут как раз подошел другой водитель, которому требовалась монтажка размером с хороший лом для икарусных колес, потом слесари приволокли рессорные листы для проковки, следом явился завхоз с просьбой выковать решетку для газона, да с хорошими остриями, чтобы перелезать боялись. Проклепка крышек КПП, срубание точно таких же клепок со старых коробок, ремонт колесных «корон»… Рабочий день разгорался час за часом, и только когда будильник прозвенел двенадцать, Середин решительно закрыл дверь на задвижку.
Сполоснув руки под краном, Олег открыл свой тубус, достал бутерброды, надкусил один, взял с верстака тигель, набил его переломанными пластинами от аккумулятора, поставил в горн, после чего достал из ящика зеленую свечу, самолично отлитую им из трех церковных, гусиный жир и колер для побелки, смешанный с рысьей шерстью. Обнажил саблю, положил ее на верстак и полуприкрыл глаза, сосредоточиваясь на свече. Сделав пару глубоких вдохов, он мысленно стянул, словно старый плащ, самый верхний энергетический слой своей оболочки, обычно именуемой аурой, сфокусировал его в одной точке возле фитиля, одновременно бормоча заклятие:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широкую улицу, спущусь под крутую гору, возьму от двух гор камней, растоплю своим словом. Стань камень водой, стань вода камнем. Стань глина плотью, стань плоть глиной. Не бойся ни огня, ни яда, ни злого слова…
Он больше почувствовал, нежели увидел, как воск потек и тяжело капнул на сталь у эфеса, мгновенно застыв тонкой пленкой. Облегченно вздохнув, Олег кинул свечу обратно в ящик, затем выбрал из инструмента тонкое шило и осторожно выцарапал на образовавшейся пленке два слова. Вертикально — «есмь», оставив небольшой промежуток между «е» и «с», горизонтально — «аз», по обе стороны от промежутка. Убедившись, что воск снят до металла, капнул сверху маслянистой серной кислоты, выждал несколько минут, потом сунул саблю под кран: заклятие заклятием, но воск от кислоты может и расплавиться. Дав воде хорошенько смыть опасную жидкость, он стер пальцем воск, поднес клинок к глазам. Все точно: именно такую надпись, словно прогрызенную жучком, он и видел на своем оружии во сне. Вот только стало оно от этого дополнения сильнее? Может, наоборот — перестанет подчиняться хозяину-язычнику?
Середин вздохнул, вогнал клинок в ножны, достал из тубуса тросик и серебряный многогранник. Тут все было просто и понятно: сложив тонкий стальной трос вдвое, Олег просунул его в отверстие, сделанное в середине многогранника, вытянул с другой стороны, опустив в выемку на наковальне. Прихватил клещами тигель, перелил в выемку расплавленный свинец. Отошел, доел бутерброд, взял молот, пару раз хорошенько саданул им возле выемки и потянул трос. Свинцовая чушка, плотно вцепившаяся в размочаленные концы тросика, выскочила наружу. Кузнец стряхнул серебряный грузик на нее, а затем с силой ударил сверху молотом. Свинец мгновенно заполнил отверстие, намертво его заклепав.
Олег опустил молот, просунул руку в петлю получившегося кистеня, огляделся, а потом с размаху вдарил им по дюймовой доске, огораживающей ванночку. Доска хрустнула, переламываясь пополам, а когда грузик отскочил — в дереве остались две глубокие выемки.
«Ква, — удовлетворенно кивнул Олег. — Против танка не потянет, но бронежилет расплющит до позвоночника. По улице лучше не носить. Четыре года как с куста, никакой адвокат не поможет».
В дверь постучали. Середин аккуратно сложил вооружение в тубус, заткнул его и потянул задвижку на двери.
— Привет пиратам! — вломились в кузню двое слесарей из колесного цеха. — Тебе мечи больше не нужны? А то Стас с директорской «Волги» опять рессору сломал.
— Да хватит с меня и одного, — пожал плечами кузнец. — Вот когда рычаг сломает, тогда зовите. Я из него хороший стилет забацаю.
— Ну, раз так — тогда согни ее нам под прямым углом, резину с дисков срывать.
— Я жрать хочу, ребята, — помотал головой Середин. — Еще только полпервого.
— Два пива. Одно с нас, одно со Стаса. Он новую рессору на колесный цех за это выпишет.
— Так бы сразу и сказали. — Олег затолкал в рот оставшийся бутерброд, напялил рукавицы и кивком указал на горн: — Кладите!

* * *

Первомайская улица, почему-то до сих пор не переименованная, упиралась в заброшенный стадион мясокомбината. Точнее, заброшенный мясокомбинатом, поскольку спорткомплекс не умер, а продолжал более или менее успешно существовать, сохраняя в себе конюшню на двадцать голов, два крытых поля, комплекс тренажерных залов и футбольную площадку с недавно отремонтированными трибунами. Клуб «Остров Буян», зарегистрированный как спортивно-реконструкторский, и располагался в упомянутом комплексе, из которого неведомым образом испарились все тренажеры, но зато сохранились пять прекрасных залов для занятий и несколько административных помещений со старыми письменными столами и даже одним холодильником.
Именно в кабинете с холодильником сидел Ливон Ратмирович, по прозвищу Ворон, — улыбчивый круглолицый старик с длинными, черными как смоль волосами. Имея рост чуть выше полутора метров, объемистый животик и странную привычку сидеть на корточках, наблюдая за тренировками, он порою и вправду напоминал большую птицу — особенно, когда склонял набок голову и удивленно вытягивал бесцветные губы. Даже шаровары и свободные рукава рубашки не могли скрыть, насколько ссохлись за годы конечности старика, но он был отнюдь не так слаб, как казалось на первый взгляд.
Ворон умел стремительно двигаться, наносить точные, неожиданные удары, а ножом, мечом и топором владел просто виртуозно. Однажды, изрядно перепив — что со стариком иногда случалось, — он смеха ради подбил своих учеников на поединок и больше получаса успешно отмахивался полупудовым мечом один против трех. Широкий клинок на протяжении большей части схватки лежал у Ливона Ратмировича то на плече, то на боку, то на колене. Старик не держал меч руками — отбиваясь, он подбрасывал его ногой, толкал всем телом, позволял падать в нужном направлении… В итоге молодые здоровые парни выдохлись первыми и предпочли отступить, растирая уставшие мышцы.
Ворон учил своих последователей не только древнему искусству русского ратного боя, далеко не только… Но лишь тех, кого любил и кого выбирал сам.
— Здравствуй, Ратмирович. — Своего имени учитель почему-то не любил, а потому знающие люди звали его только по отчеству. — Сегодня я пораньше. У нас по пятницам сокращенный рабочий день.
Олег потер левую руку — при появлении Ворона его крест раскалялся, словно графа Дракулу чуял, — потом открыл свой тубус и вытряхнул на стол полученное от кузовщиков пиво.
— О, бродяга, — обрадовался учитель, — знаешь, чем порадовать старика!
Он поставил бутылки, потом подобрал выкатившийся следом кистень.
— Серебро? Богато живешь! Откуда?
— Заговор на удачу и тридцать лотерейных билетов, — пожал плечами Олег.
— Ох, бродяга, — укоризненно покачал головой Ворон. — Гляди, станешь искать злато, найдешь и мытаря.
— Я не жадный, Ратмирович, — рассмеялся Середин, протянув руку к пиву. — Я токмо себе на кистень да тебе на…
— А вот это тебе не надобно, — ловко выхватил Ворон бутылку у него из-под руки и поставил в холодильник. Потом открыл другую, сделал большой глоток и сообщил: — Иди в третий зал, там группа второго курса. У них сегодня по теме сеча дружиной. От и объясни отрокам что к чему.
— Яволь, Ратмирович, — с сожалением проводил взглядом пиво Олег. Ничего не поделаешь. Платы за обучение Ворон с любимых учеников не брал, но в их обязанности входило заменять учителя на занятиях, буде такая необходимость возникнет. Раз Ворон сказал — значит, надо заменить. — Щит свой доставать, али клуб обеспечит?

* * *

Когда-то очень давно третий зал считался малым баскетбольным залом, о чем свидетельствовала сохранившаяся на досках разметка и кольцо на стене. Но сейчас здесь толпилось полтора десятка человек в тренировочных костюмах, с деревянными мечами и круглыми фанерными щитами. Середин мысленно отметил, что на девять женщин имеется всего шестеро парней, и покачал головой: куда катится мир? Бабы изучают рукопашный бой, а мужики просиживают задницы за компьютерами и телевизорами. Этак лет через сто женщины начнут выращивать безмозглых самцов на сельских фермах и продавать в магазинах. А патриархат станут изучать в школах по теме «Сказания древности».
— Ну, ратники-молодцы, — вслух скомандовал он, — в одну шеренгу стано-овись!
— Прям как в армии, — осклабился высокий, коротко стриженный парень в красно-синем костюме из мятого шелка.
— А то, — ничуть не обиделся Олег. — Как еще можно изучать ратное дело, если не используя военный опыт? Давайте, построились. Значит, для начала теоретическая часть. В стычке с врагом главная задача каждого пехотинца — это удержать щит. За щитом вы как за каменной стеной, без щита вы стопроцентный труп. Как говаривали древние греки, «со щитом или на щите». Щит — это самое главное ваше достояние. Щит врага — первейшая цель в схватке.
— А как же меч? — Парень явно стремился перед кем-то покрасоваться, задирая незнакомого инструктора.
— Меч нужен только для того, чтобы удерживать щит в правильном положении, — хладнокровно ответил Олег, вызвав тихие смешки в рядах учеников. — Показываю. Берете круглый щит за приколоченную в центре рукоять. Встаете левым боком вперед. Соответственно, один край щита вы подпираете плечом, а другой удерживаете гардой меча. Слегка пригибаетесь. Все. Из-за щита выглядывает только ваша ступня, до которой не достать, потому что нужно нагибаться, и глаза под толстым крепким шлемом. Можно сказать, вы в крепости. Давай, ратник, — кивнул он парню в шелковом костюме. — Попробуй напасть.
— Ага. — Тот явно обрадовался, выступил вперед, покачался из стороны в сторону, словно боксер на ринге, и, взмахнув мечом, ринулся вперед…
— Стоп, — распрямился Середин. — Все, ты труп.
— Почему? — изумился парень.
— Тебя зарезали свои. Ударили в спину. Ну-ка, повтори свою атаку.
Парень двинулся в атаку снова, взмахнул клинком…
— Замри! — приказал Олег. — Теперь оглянись. Ты видишь, где находится кончик твоего меча? Там же головы твоих товарищей, которые стоят во втором ряду! Противника ты, может, и не достанешь, но кого-то из своих с такими повадками заколешь точно. А они вряд ли станут дожидаться смерти. Зарежут первыми. Так что возвращайся в строй, а вы все запомните: рубка на мечах — это бредовая фантазия плохо образованных художников и тупоголовых профессоров. На самом деле меч представляет собой нечто среднее между копьем и ножом. Им можно колоть на меньшем расстоянии, чем копьем, и резать на большей дистанции, чем финкой. И все. А теперь: основы боя в общем строю.
Середин прошелся по залу, оглядывая неровную шеренгу учеников.
— Да, пожалуй, только сегодня вы узнаете, зачем в армии учат равнять строй и ходить в ногу. Давайте вспомним забытые команды. Равняйсь… Смирно. Теперь все выставили левую ногу вперед, повернулись полубоком. Подняли щиты. Левый край щита опирается на свое плечо, правый — на левый край щита товарища. Получается двойное ква: прочная несокрушимая стена, за которой каждому гарантирована полная безопасность при условии синхронности движений. Хорошо, что наша милиция пока не додумалась поинтересоваться тактикой римских легионов: любую демонстрацию выносили бы, как трактором. Теперь о мечах. Иногда так случается, что кто-то на пути оказывается слишком умным, давит чуть сильнее, и ваш товарищ справа получается сдвинутым назад. Запомните: вы единое целое, и это не его беда. Это ваша беда. У правого края щита образуется щель. Ваш меч тут же скользит по щиту…
Олег продемонстрировал, как его деревянный клинок чиркнул по краю окантовки, упал вперед и тут же вернулся:
— Вы режете противника через получившуюся щель снизу вверх, куда попадете. Запомните раз и навсегда: меч — это не рубящее оружие. Это колюще-режущий инструмент. Увидели, как враг опустил щит — тут же наносите укол. Щит задран слишком высоко — режете его снизу…
— Запомните, запомните… — опять выступил все тот же неугомонный парень. — Я не понимаю, на хрена нам все это нужно, когда все вокруг стреляют из автоматов и летают на сверхзвуковых истребителях?
— Зачем это нужно? — улыбнулся в ответ Олег. — Я был бы в затруднении, задай этот вопрос какой-нибудь солдат-срочник или присланный по разнарядке танкист. Но вот тебе, ратник, я могу это объяснить совершенно ясно и понятно.
— Ну и зачем? — выпятил грудь и вскинул подбородок парень.
— А затем, — развел руками Середин, — что ты сам пришел к нам в клуб и заплатил три сотни рублей, чтобы тебя научили драться на мечах. Еще вопросы есть?
Парень что-то смущенно промычал и отчаянно зачесал в затылке.
— А раз так, — повысил голос Олег, — то подравняли свои ряды, ратники! Мы начинаем атаку строем.

* * *

В кабинет Ворона он вернулся только через два часа, уселся в кресло и сразу выложил главный вывод, вынесенный из занятия:
— А все-таки, Ратмирович, меч по сравнению с саблей — полная дрянь.
— Хочешь попробовать? — вытянул губы в трубочку старик, склонив голову набок.
— Против тебя? — Середин покачал головой. — Не, Ратмирович. Ты и со шваброй против танка запросто драться можешь. Это не показатель.
— Ладно. — Старик открыл холодильник и достал пиво. — На, охладись. Заслужил.
— Хорошо… — обрадовался Олег, сковырнул крышку ключом от квартиры и тут же сделал несколько глубоких глотков. — Знаешь, Ратмирович, я иногда начинаю думать: а все наше колдовство — это действительно реальность, или мы это для себя просто навоображали? Вот смотри: я выиграл в лотерею немного денег. С одной стороны, был заговор на удачу, с другой: я ведь тридцать билетов купил! У меня и так неплохая вероятность имелась. Или, допустим, пришла ко мне ночью соседка переспать. Опять же, случилось это после приворота на ветер. Но ведь до этого мы с ней недели две сальными взглядами обменивались! Может, сама и пришла, как только муж в ночную смену отправился?
— Дык, — пожал плечами Ворон, — бросить-то никогда не поздно. Сходи в церковь, покайся, исповедуйся, окрестись, причастись — да и живи как все.
— Как все? — поморщился Олег и прихлебнул пива. — Как все не хочу.
— А почему? — заинтересовался учитель. — Коли пользы-то никакой? Хлопоты одни, расходы. Серебра на кистень полфунта, поди, спалил.
— А вот нравится! — упрямо мотнул головой Середин. — Есть люди, которые марки собирают. Никчемные такие клочки бумажек, причем порченые, которые и на конверт наклеить нельзя. Большие деньги за мусор платят. А есть другие. Альпинистами называются. Эти лазят по никому не нужным скалам без всякого смысла и цели. Гробятся, убиваются — а все равно лазят. Так почему я не могу потратить свободное время и личные деньги на изучение колдовских навыков своих предков и их искусство ратного боя?..
— Хорошо получается? — с плохо скрываемым ехидством перебил Ворон.
— А то! — не стал зря стесняться Олег. — Есть польза, нет — это вопрос другой. От гольфа тоже никакой пользы, а тысячи людей занимаются.
— Лепо, — кивнул старик. — Тогда поиграем. Сюда сейчас Стас и Костя подойдут, они молодые группы ведут сегодня. Вот вы втроем и поохотьтесь на василиска. Я пошел, минуты три у меня еще есть.
Ворон обогнул стол, заговорщицки ткнул Середина кулаком в грудь и бесшумно выскользнул за дверь.
Вот это развлечение обещало стать интересным… Олег взялся за тубус: перекинул перевязь с саблей через плечо, сунул кистень за ремень. С Вороном в силах и средствах можно не стесняться, его всё равно поранить невозможно.
Открылась дверь, появились ребята, с которыми он семь лет назад начал ходить в первую группу «варягов». Правда, в отличие от Середина, попавшего к старику в шестнадцать, и Стасик, и Константин к тому времени уже успели отслужить срочную, а потому сейчас выглядели вполне солидными мужчинами среднего возраста… И тем забавнее смотрелись они с бердышами и мечами в руках. Точнее, бердыш дополнял костюм-тройку худощавого черноволосого Кости, а щит и меч пребывали в руках низенького лысого Стаса, одетого в джинсы и свитер.
— Хлопцы, Ворон охоту на василиска объявил, — шепотом сообщил Олег. — Ква.
— Поехали, — с готовностью перекинул бердыш из руки в руку Костя.
Видели бы сейчас своего главбуха тетки из его отдела!
Охота против старика имела особую пикантность тем, что мало отличалась от настоящей схватки с нечистью. На Ворона точно так же реагировал крест на руке, его точно так же можно было рубить без оглядки на условности — все одно выкрутится.
Они втроем двигались по коридору, держа наготове обнаженное оружие, и уже через несколько шагов Середин почувствовал жжение у запястья. Он остановился, отвел левую руку в сторону, потом в другую. Приложил палец к губам, кивнул на первый зал, потом рывком распахнул дверь, ворвался внутрь, держа саблю перед собой. Ворон ждал у стены, спокойно сложив руки на груди. На секунду Олег запнулся, чуя в его поведении какой-то подвох, потом шагнул вперед, занося клинок для удара.
— Пум-пум, — постучал ему по плечу Костя. — Убит два раза. Эх, ты, а мы собирались бучу по полной программе устроить.
— Почему? — удивился Олег, точно так же как давеча удивлялся парень на его тренировке.
— Сколько раз тебе говорить, дурья башка, — Ворон приподнялся на цыпочки и постучал ему кулачком по лбу. — Василиск — это не плоть. Это дух. Он взглядом не только убивать, но и подчинять способен. Ты почто спину свою прикрывать поленился? Вот дружки, что слабее по духу и опыту, тебя сзади и зарезали. Что-то совсем ты сегодня плох, бродяга. Не узнаю. Не иначе, порча на тебе. Сглаз пропустил.
— На фига все это действительно надо? — раздраженно кинул саблю в ножны Олег. — Дурью маемся. Двадцать первый век на дворе. А мы все мечами машем да заговоры нашептываем. Бред. Один хороший автоматчик — и все наши тренировки псу под хвост, вместе с оберегами и талисманами.
— Э-э, бродяга, да ты совсем плох. — Ворон взял ученика жилистыми пальцами за подбородок, повернул к себе лицом, пристально вглядываясь в глаза. — Яду тебе сегодня в сердце капнули. Без злобы, без жестокости. Но попали на старые раны. Не веришь ты в себя, бродяга. Потому и не держишься. — Старик отпихнул его от себя, недовольно фыркнул: — Шесть лет тебя знахарству да ведовству учу, а тебе все няньки нужны. А ну, отвечай: кто знания хранит?
— Гад ползучий, — буркнул Олег.
— Кто знания стережет?
— Филин лесной.
— Так почто спроситься не можешь? Вот тебе мой сказ, бродяга. Ты знать хочешь, зачем знания и мастерство наши нужны? Так найди этот ответ! И без него ко мне не возвращайся!
Ворон передернул плечами и неожиданно стремительно исчез, как это умел делать только он.
— Ум на халяву, — шепнул ему на ухо Стас и бодренько зашагал к выходу.
Костя же просто бросил сочувствующий взгляд, а потом торопливо отвернулся.

Заклятие мертвого змея

«Ум на халяву» — такое прозвище носил среди учеников Ворона заговор, который позволял получить знание в готовом виде, не зубря какую-то науку, а просто вытребовав ее у хранителей. Или, как принято говорить в последнее время, — «получить напрямую из энергоинформационного поля Земли».
Правда, пользоваться заклинанием Олег не собирался. Во всяком случае, в первый после размолвки с Вороном день. Поначалу он твердо решил раз и навсегда «завязать» со всякого рода черной магией, ритуалами, схватками на мечах и прочей неуместной в современном мире белибердой. Вот только… Трудно стать нормальным человеком, пить водку, таращиться в телевизор и бесцельно носиться по городу на мотоцикле, когда привык каждый вечер на протяжении пяти лет укладывать на ночь рядом с постелью наговоренную саблю, по утрам приматывать к запястью освященный крест и по крайней мере два часа в день проводить в схватках — пусть и учебных — с такими же азартными ребятами, как и сам. Тоскливо и пусто на душе стало уже на вторые сутки. К тому же… Он изучал магию Ворона почти шесть лет. И вполне естественное любопытство с первой минуты начало грызть душу с другой стороны: получится или нет? Можно ли добыть через заговор вполне осязаемое знание, которое отсутствовало в мозгах раньше?
— Это не для старика, — сказал себе Середин утром в воскресенье. — Просто я хочу знать…
От принятого решения сразу стало легко и спокойно — он спустился к мотоциклу и рванул в зоопарк.

Таня Зорина была первым объектом его приворотных заговоров и присушек. Правда, ни одно из средств не подействовало — по неопытности Олег наделал слишком много ошибок. Но со старшей сестрой своего одноклассника Середин все-таки познакомился. Пусть и не так близко, как хотелось.
Всегда строго одетая, с безупречным каре каштановых волос, женщина работала в зоопарке ветеринаром, что давало ученику старого ведуна уникальную возможность в добывании шерсти волка, когтей орла, помета летучих мышей и прочих ингредиентов, зачастую совершенно неожиданных. Татьяна относилась к магическим опытам знакомого с детства паренька со снисходительностью образованной леди к ужимкам дикаря, что Олега ничуть не обижало: пусть хоть психом считает, лишь бы помогала.

В магазине напротив зоосада Середин купил большую коробку конфет, сходил к метро за букетом роз, после чего отправился к служебному входу. Внутрь его пропустили беспрепятственно: не первый раз появлялся, охрана в лицо знала. Олег поднялся на второй этаж, прошел по пахнущему формалином коридору и постучался в стеклянную дверь.
— Да-да, войдите… — Одетая в белый халат женщина подняла глаза на посетителя, посмотрела на выражение его лица, на зажатое в руках подношение, сделала правильные выводы и снова уткнулась в журнал, в который заносила какие-то записи. — Ну, и что нужно нашему чародею на этот раз?
— Танечка, если тебе будет нужно кого-нибудь приворожить или сглазить, — начал Середин, — то я по первому твоему слову и со стопроцентной гарантией…
— Надо, — немедленно согласилась Зорина. — Льва. Федьку приворожить нужно. Он мне вчера чуть руку не оттяпал, когда укол делала.
— Ква… — растерянно дернул себя за ухо Олег. — Нет, приворожить я, конечно, могу… Э-э-э… Но только тогда при виде тебя он… Э-э-э… Станет вести себя… Э-э-э… Еще более буйно.
— Вот так всегда, — продолжая писать, кивнула Татьяна. — Все вы, мужики, одинаковы. Сперва наобещаете с три короба, а потом в кусты. — Она поставила точку, отложила ручку в сторону и откинулась на спинку стула. — Ну, ладно. Давай, канючь.
— Тань, мне бы перо филина и какую-нибудь змею, дохлую.
— Нет, Олежка, тут тебе не повезло. Перьев, конечно, можно намести хоть целый мешок, но вот из змей зоопарк изготавливает чучела, так что полоза отдать не могу.
— Какого полоза? — встрепенулся Середин.
— Сдох в пятницу… Я думала, ты как раз его хочешь выпросить.
— А мне шкура не нужна, — торопливо сообщил молодой ведун. — Только тушка. Можно даже не целиком.
— Надеюсь, ты его есть не собираешься? — с подозрением уточнила ветеринар.
— Да перестань, — даже обиделся Олег. — Я тебе, что, бомж бездомный? Просто очень, очень нужно… Ну, это в целях повышения общечеловеческого уровня знаний.
— Ладно, — рассмеялась Зорина. — Коли ради «общечеловеческого уровня знаний», тогда попробую. Убери конфеты в шкаф, цветы поставь в воду. Я в лабораторию схожу. Они образцы тканей брали. Если остальное не выбросили, то принесу.
Женщина поднялась, прошла к выходу, и Середин, проводив взглядом стройную фигурку в коротком накрахмаленном халатике, подумал о том, что не мешало бы сделать приворот на Танечку еще раз. Только теперь без ошибок. И лучше — через еду, так надежнее. Пригласить в кафе, взять пирожное, нашептать его, пока несешь к столику, она съест…
— Ты куда смотришь? — остановилась в дверях ветеринар. — Шкаф находится с левой стороны. У меня в ногах его нет.
Вернулась она спустя минут десять, молча подала плотный белый полиэтиленовый пакет:
— Тебе повезло. В выходные мусор выкидывать некому.
— А перо?
— Ах, да. Ну, пойдем. — Зорина выпустила его из кабинета, закрыла дверь на ключ, провела до птичьих вольеров. — Ну, какой тебе нужен?
— Вот этого, — указал Середин на замершего на макушке высокой раздвоенной палки американского виргинского филина, коричневого, с белой грудкой и высокими «ушами» из черных перьев.
Женщина открыла клетку, подобрала с пола несколько валявшихся там перьев, подняла перед собой и дунула в сторону гостя.
— Ать… — Олег поймал в воздухе пару штук и торопливо сунул в нагрудный карман. — Слушай, Тань, а как ты смотришь, если я приглашу тебя на чашечку кофе?
— Боже упаси! — закрыла клетку Зорина. — Я все время буду думать, не змеиным ли мясом ты меня угощаешь.
— Да просто в кафе посидим!
— Иди-иди! Еще подсыплешь мне порошок из крокодильих когтей. Зачем они тебе могли понадобиться?
— Все равно не поверишь… Коготь крокодила, как известно, необходим для наговора нового замка против взлома.
— Вот потому и иди, — кивнула Таня. Но когда Середин, кивнув на прощание, отошел на несколько шагов, неожиданно окликнула: — Олежка! А за розы спасибо. Кроме тебя, подлизы, никто ведь и не догадается подарить…

* * *

При наличии необходимых ингредиентов выполнение любого обряда — занятие элементарное, как кованый гвоздь. Тушку полоза, похожую на длинную палку ветчинной колбасы, Середин порубил на куски, завернул в фольгу и сунул в духовку. Потом взял пчелиный воск, купленный на рынке, десяток красных декоративных свечей из хозмага; все вместе кинул в металлическую миску и поставил на малый огонь. Пока составляющие растапливались, в несколько раз обернул фольгу вокруг ручки от швабры, пропустил через полученную трубку обычную суровую нить, смял фольгу с одной стороны, зажав нитку в ней.
По квартире пополз соблазнительный запах жаркого. Олег достал мясо, сделал в свертке небольшое отверстие и аккуратно слил в миску вытопившийся жир. Тщательно перемешал получившуюся розовую вязкую жидкость, поймал хвостик нити одной рукой, а другой — через тряпку, естественно, — взял миску и вылил состав в алюминиевый цилиндр. Подождал несколько минут, пока смесь начала загустевать, отпустил нитку. Все, свеча со змеиным жиром была готова.
Знали бы люди, как просто изготавливаются атрибуты для самых сложных заклятий черной магии! На три свечи ушло всего полчаса, после чего Олег отнес запеченное мясо вниз и выложил горкой у подвального окна, представляя, какое пиршество начнется сегодня вечером у местных представителей кошачьих.
Теперь оставалось самое трудное — ждать. Ждать полуночи. И маяться от мысли: получится, не получится? Середин уже забыл, что в обиде на старика, и представлял, как изумятся Ворон и ребята, когда он явится в клуб с готовыми ответами на все вопросы и неведомыми доселе знаниями.
Едва часы показали одиннадцать, Олег начал одеваться. Форменные милицейские ботинки, теплые шерстяные штаны, поверх них — плотные джинсы. Чистая футболка под шерстяным свитером, а сверху — верная «косуха», закрывающая грудь двойным слоем толстой кожи. Кистень Середин засунул в карман куртки, на ремень повесил саблю, в поясную сумку положил пакет с молотым перцем, перемешанным с табаком из дешевых сигарет, два мелка — обычный и «черный», пропитанный крысиной желчью.
Со стороны могло показаться, что он сбирается к битве, а не к обычному заговору, но молодой ведун знал: во время обряда может случиться все что угодно. Ворон говаривал, что иногда вместо вызываемых духов появляются шайтаны, с которыми приходится рубиться насмерть, что мертвецы зачастую отвечают на вопросы могильным холодом, покрывающим инеем кожу и вымораживающим целые дома. И что рассчитывать нужно на лучшее, но готовиться ко всему.
За десять минут до полуночи Середин вышел на лестничную площадку. Ночные заговоры всегда следует исполнять в местах, куда падает свет луны, а из его комнаты, выходящей окнами на соседнюю девятиэтажку, даже неба не разглядеть. Опустившись на корточки на площадке между этажами, «черным» мелом Олег нарисовал колдовской треугольник, но углам которого установил свечи. Поверх, уже обычным мелком, нарисовал треугольник «чистый», перевернутый одним из углов к себе. Получилась так называемая «звезда Давида», в которой на самом деле представлял ценность только внутренний шестиугольник — место скрещения миров обычного и магического.
Завершив приготовления, Олег закрыл глаза, сосредоточился. Он сделал несколько глубоких вдохов и полных выдохов, представляя себе, как внешний мир проникает в его тело, заполняя все до кончиков пальцев, волос, ногтей, до последней жилочки и клеточки. Выдохнул «мир», вдохнул, снова выдохнул. Голова слегка закружилась: мировосприятие расширилось за пределы видимых пространств.
Стараясь поддерживать в себе это ощущение, Середин достал из кармана зажигалку, щелкнул ею, зажег свечи, затем опустил ладонь в центр звезды, сделал мысленный «выдох» через руку, заливая внутреннее пространство магической фигуры пропущенной через себя «чистой» составляющей, и начал четко и раздельно произносить обычную формулу:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду во чисто поле, поймаю птицу черную, птицу белую, птицу алую… — Одной рукой он достал перо филина, положил его в центр фигуры, между большим и указательным пальцем, щелкнул зажигалкой, превращая перо в трескучий огонь: — Летите птицы за земли южные, земли восточные и западные, за реки быстрые, моря глубокие, волны высокие, за море-окиян, на остров Буян. На острове том лежит бел-горюч Алатырь-камень, на камне изба, в избе сундук, на сундуке старик. Птица черная, закрой старику очи, уложи его во крепок сон на сорок дней и сорок ночей. Ты, птица белая, открой сундук, впусти в него свет ясный. Ты, птица алая, достань из сундука книгу Велесову, спроси книгу… Спроси, зачем нам знание колдовское да умение ратное? — выдохнул Олег и неожиданно ощутил, как в лицо пахнуло болотной затхлостью и слабым грибным ароматом, который столь часто витает холодным и дождливым летом в подтопленных березняках. И почти сразу руку обожгло раскалившимся крестом.
— Электрическая сила… — По спине, между лопаток, пополз холодок. — Только этого мне и не хватало.
Середин осторожно, одними глазами, покосился по сторонам и медленно потянул саблю из ножен. Пока ничего не происходило. В мертвенно-желтом свете луны мелко дрожали березовые листья, подмигивая серебристыми изнанками; радостно орали лягушки; между бело-черными стволами неторопливо расползался туман.
«Туман. Полнолуние. Болото, — мысленно отметил Олег. — Тройное „ква“ в одном флаконе. При таком раскладе без неприятностей не обойтись».
Утешало только одно: в руках находился уже обнаженный гибкий клинок хорошо отточенной и правильно закаленной сабли, выкованной из коренного листа волговской рессоры. Середин скосил глаза на поднятое к лицу оружие и прочитал на лезвии, возле самой рукояти, два перекрещивающихся слова, вытравленных на полированной стали: «Аз есмь». Вот тебе, батенька, и вещий сон.
В тот же миг слева мелькнула тень — Олег шарахнулся вправо, одновременно поворачиваясь, и увидел летящую прямо в лицо распахнутую змеиную пасть с длинными тонкими зубами, глазами-бусинками над ними и раскрытым капюшоном немного позади. От предчувствия близкой смерти екнуло сердце, но натренированные годами занятий руки рефлекторным движением резанули саблей воздух, и тварь, словно сама собой, развалилась на две части, промелькнула мимо груди и забилась на земле в предсмертных судорогах. Теперь стало видно, что к змеиной голове крепилось мохнатое тельце белки с широкими кожистыми крыльями и когтистыми лапами ястреба.
— От бля… — прошептал Середин, стараясь смотреть сразу во все стороны. — Да это же криксы!
Листва в березняке снова зашелестела — но на этот раз не от ветра. Деревья тряслись так, словно через них пробивалось нечто тяжелое, размером с хорошего толстозадого гиппопотама. Еще одна тварь спикировала сверху, но эту ночницу Олег смахнул мимолетно, даже не задумавшись. Крест на руке слегка остыл, что отнюдь не означало, будто мир вокруг стал безопаснее. Просто самые крупные и злобные криксы еще не успели домчаться до своей жертвы. Посему следовало срочно сматываться.
— Весь вопрос — куда? — вслух заметил молодой ведун, пытаясь хоть как-то сориентироваться. Однако вокруг стоял лес, и даже полная луна на чистом, ясном небе ничуть не помогала разглядеть дорогу.
Ответ пришел сам собой: слева затрещал березняк, справа что-то зачавкало по болоту, впереди хлопали крыльями подлетающие твари. Середин развернулся и кинулся бежать. Пару раз что-то промелькнуло над самой головой — но за мгновение до этого крест обжигал руку, и Олег успевал пригнуться. В третий раз рука ощутила жар, когда позади чавкнул торфяник. Ведун развернулся, одновременно взмахивая саблей, — и когда увидел перед собой женщину, остановить удара уже не успел. Голова с длинными каштановыми волосами подскочила на несколько сантиметров вверх, потом звучно шмякнулась в лужу. Тело сделало еще пару шагов и плашмя рухнуло вперед. Сердце екнуло, но мгновение спустя Олег увидел руки погибшей — с длинными, сантиметров по двадцать, пальцами, каждый из которых заканчивался толстым кривым когтем.
С этой секунды в душу ведуна снизошло спокойствие. Он без колебаний рубил все, что шевелится — змей, птиц, детей, монахов, коров, ветки деревьев, качающиеся кочки, крупных ночных мотыльков, — шаг за шагом отступая в избранном направлении. Наконец под подошвами ботинок захрустел песок, запахло соснами — и криксы неожиданно отстали. Наверное, у них тоже имелось какое-то чувство самосохранения.
— Кажется, теперь я понимаю, зачем учился владеть саблей, — тяжело перевел дыхание Середин и отер клинок о куст черники. — Блин, и это называется «ум на халяву»? Не-ет, такие дисциплины лучше изучать за партой по учебнику…
Он опустил руку в поясную сумку, зачерпнул горсть перца с табаком и щедрой рукой сыпанул вокруг себя: через такой барьер ни лесные хищники, ни мелкая нечисть пробиваться не рискнет. Разве только враждебно настроенный сильный маг или посланные им слуги. Но такой опасности Олег не предполагал. Не имелось у него врагов среди сильных колдунов. Да и крест на руке всегда успеет предупредить загодя. Поэтому молодой ведун сел, привалился спиной к ближайшему стволу и закрыл глаза…

* * *

Проснулся Середин, когда солнце ударило ему в глаза. Краешком сознания он помнил, что сегодня понедельник, что нужно идти на работу, но тем не менее попытался урвать еще пару секунд сна, повернулся набок и… упал на колкую хвойную подстилку.
— Это еще что за ква? — Он сел, огляделся, разгоняя остатки дремоты и пытаясь вспомнить, как сюда попал.
Прямо над головой безоблачное небо скребли макушки вековых сосен, у подножия стволов чернели крупными ягодами кусты черники и голубики, перемежающиеся с редкими брусничными ветками. Прозрачный, пахнущий смолистой свежестью бор забирался на холм, у самого подножия которого сидел Олег. В другую сторону тянулось поросшее чахлым березняком темное болото, поблескивающее частыми оконцами чистой воды. Оно манило к себе алыми россыпями клюквы, но есть в такую рань Середину не хотелось.
— Так, — сделал он глубокомысленный вывод. — Значит, это был не сон. И на работу я сегодня явно опоздал. Нужно выбираться к ближайшему населенному пункту и брать больничный. А то уволят.
Куда и каким образом закинуло его заклятие Велесовой книги, Олег старался не думать: выйдет к людям — узнает. Но нужно признать, обряд оказался весьма эффективным. Теперь он точно знал, что есть еще на Земле места, где обитают самые настоящие ночницы и куда без сабли и хотя бы начального понимания колдовства лучше не соваться.
Над болотом пронесся звонкий клич кукушки, и Олег сразу загадал:
— А ну, скажи, сколько мне до дороги пробираться?
— Ку-ку-у-у… — растянула последнюю ноту пичуга и замолкла.
— Эго что было, метры или дни? — попытался уточнить Середин, но ответа, естественно, не дождался.
А вопрос был отнюдь не праздный. Хорошо, если заклинание пихнуло его в ближайшую болотину промеж обширных дачных участков. А вдруг куда-нибудь в Сибирь засандалило?
— Спасибо, Ворон, научил ты нас к любому заклинанию, как к войне, готовиться, — вслух поблагодарил старика Олег. — Но мог бы посоветовать еще и бутерброды перед наговорами заготавливать.
Он похлопал себя по карманам, заглянул в поясную сумку. В наличии имелись кистень, два мелка, зажигалка, полкулька перца с табаком, носовой платок и старый календарик с рекламой магазина «Максидом». Негусто. Ну, да ничего, не пропадет. А в следующий раз будет умнее…
Середин поправил ремень так, чтобы сабля свисала сбоку и не била его по ногам, и стал решительно подниматься на холм.
По ту сторону взгорка открылась ложбина с журчащим по песчаному дну узеньким ручейком. Середин повернул вверх по течению и примерно через полкилометра вышел к роднику. На всякий случай Олег поводил над ним левой рукой, но ничего не почувствовал, а потому опустился на колени и долго пил ледяную воду, утоляя одновременно и жажду, и голод.
«Надо будет еще и флягу с собой перед заклинаниями брать», — мысленно отметил молодой ведун, перешагнул ручей и двинулся вверх по другому склону. Потом опять вниз, вверх, вниз… Вокруг расстилались нетронутые черничные заросли, то и дело попадались крупные, красивые грибы: белые, сыроежки, красные, моховики. Олег от них старательно отворачивался — хотелось взять, но некуда.
Наконец, примерно после полудня он наткнулся на полосу примятой травы: крохотные лапки «заячьей капусты» были растоптаны с интервалом в полметра, каждый след имел длину сантиметров тридцать. Или, проще говоря, здесь прошел не зверь, хищный или копытный, а человек. В крайнем случае — снежный. Олег повернул вдоль следа и уже через полчаса выбрел на вполне различимую тропинку, по сторонам от которой то и дело попадались низкие пеньки со следами топора.
Стежка-дорожка становилась все более натоптанной с каждым метром, ягодники вокруг стояли чистые, грибы больше не попадались. Явный признак человеческой жизнедеятельности! Значит, где-то поблизости имелось садоводство или деревенька.
Вскоре явственно пахнуло дымком, донеслось жалобное мычание. Середин перевалил очередной холмик и увидел впереди, между деревьями, широкий луг, а за ним — деревню. Он остановился, облизнул мгновенно пересохшие губы и озадаченно сказал себе под нос:
— Вот это ква…
Меньше всего поселение напоминало садоводческое товарищество или какой-нибудь совхоз. В первую очередь, еще ни разу в жизни Олег не видел, чтобы дома крылись дранкой — а здесь пощипанные на тонкие досочки деревянные чурбаки защищали от непогоды все строения: и отдельно стоящие овины, и сараи, образующие вместе с домами большие дворы, и навесы для сена, и выпирающие из земли погреба. Все дома из бревен, хозяйственные постройки — жердяные. Про доски, краску, вагонку или фанеру тут, судя по всему, не слыхали. Кроме того, ни одно строение не имело ни трубы, ни телевизионной антенны. Проводов в деревне тоже что-то не наблюдалось.
Разумеется, на необъятных просторах нашей Родины деревень, к которым электричество не провели до сих пор, имелось в достатке. Это да. И телевизор во многих местах можно смотреть только через спутниковую тарелку. Но вот машины и трактора — пусть даже старые, разобранные, полусгнившие, используемые под курятник или свинарник, всякая авто- и мототехника имелась уж везде. Однако в деревне и вокруг нее не виднелось не то что «К-700» или мотоцикла, но и даже старого драного колеса или колотого блока цилиндров. Зато во дворах стояли телеги, лениво помахивали хвостами лошади и, больше того — по ту сторону селения одинокий пахарь превращал с помощью низкорослого тяжеловоза и белой однозубой сохи зеленый луг в черную маслянистую пашню.
— Старообрядцы, что ли? — осторожно предположил Олег, выходя из-под крон на край опушки.
Меньше всего ему понравились столбы, что стояли у дороги, уходящей куда-то в поля, и за лужком перед селением. На столбах красовались злобные хари — брови белые, зрачки черные, губы бурые… будто кровью измазанные. Насколько Середин себя помнил, таких тотемов на дачных участках обычно не вкапывали.
Сельчане выглядели тоже, мягко выражаясь, странновато. Мужики — бородатые, опоясанные широкими кушаками, одетые в свободные рубахи, шаровары и странные короткие сапоги с голенищами, похожими на раскрывшийся тюльпан. Женщины — поголовно в платках. Большинство — в темных длинных юбках и каких-то кофтах, но те, что помоложе — в светлых сарафанах, украшенных яркой, издалека заметной вышивкой и приталенных высоко на ребрах, сразу под грудью. Самое странное — никто из сельчан ростом, похоже, не дотягивал Середину выше подбородка, хотя великаном ведун отнюдь не являлся — всего метр семьдесят шесть по утрам, да и телосложение среднее.
Олег медленно шел вперед, продолжая приглядываться к деревне. Полтора десятка коз с длинными рогами и полсотни овец топтались под присмотром пастушка лет шести. Еще два десятка коров паслись отдельно, рядом с ними спал седовласый старик. Откуда-то злобно лаяли собаки, их пытались перехрюкать так же невидимые свиньи. Курицы стайками бродили вокруг самых домов, а в одном месте среди них белели крупные гусиные туши. Вилы, которыми в широком дворе бабы ворошили сено, — оказались деревянными. Голозадые ребятишки годика по три — длинная рубаха и никаких штанов — играли с долговязым, если можно так выразиться, тонконогим жеребенком. Один забрался скакуну на спину и ничего — не падал.
Появление гостя вызвало в селении нездоровое оживление: женщины, побросав вилы, прильнули к заборам, выглядывая в щели между жердей. Те, что находились вне дворов, побросали дела и устремились к домам. Мужчины тоже поспешно оставили свои занятия. Но в отличие от своих баб они хватали косы, оглобли, топоры и быстрым шагом выступали навстречу.
Решительный вид туземцев в немалой степени озадачил Середина, и он остановился. Тем более что ведун неплохо представлял, насколько опасным оружием может оказаться оглобля в умелых руках. Мужики тоже встали — аккурат рядом с одним из готемных столбов, видимо означавших границу селения. Может статься, за ними и земля была заговорена. От болезней, огня и дурного глаза.
В воздухе повисла напряженная тишина.
— Мир вашему дому и здоровья всем вам! — громко произнес Олег, левой рукой аккуратно задвигая саблю за спину, от глаз местных жителей.
— Чур меня, чур, — явственно забормотали мужики, многие из которых скрестили пальцы и стали тыкать ими в сторону пришельца. — Сгинь, жировик ночной, сгинь.
— Да вы, никак, за нечисть болотную меня принимаете? — удивился Середин. — Бросьте, мужики! Я обычный человек, такой же, как вы. Просто иду мимо. Дали бы воды напиться да путь дальше указали. Мне больше ничего и не надобно.
— Откуда же ты взялся, человек? — прошамкал один из мужиков. — На Моровую вязь, окромя как через нас, пути нет. А ты аккурат оттуда и топаешь…
Аргумент был железный. Можно даже сказать, пуленепробиваемый. Олег взглянул на тотемы, огораживающие деревню, на деревянные вилы, косы и оглобли — и решил на всякий случай не рассказывать про то, как на самом деле попал на Моровую вязь,
— Вы думаете, я один из ночников? — громко уточнил Середин. — А если я докажу, что это не так? Воды хоть напиться дадите?
Местные промолчали. Ведун пожал плечами и повернул обратно в чащу.
Однако в обратный путь к ближнему болоту Середин отправился не только и не столько за доказательствами своего человеческого происхождения, сколько из желания спокойно обдумать увиденное и хоть примерно разобраться в произошедшем.
Итак, он явно находился не дома, это и ежику понятно. Хотя судя по привычному сосняку, березкам, судя по одежде и речи местных жителей — все-таки за пределы России его не выкинуло. Костюмчики, правда, у туземцев были странноватые, словно из этнографического альбома. Но на старообрядцев точно не походили — те свои поселения идолами окружать ни в жизнь не станут. Значит…
Что все это может означать, Олег понять никак не мог. Крытые дранкой крыши, телеги, лошади, соха… Не в прошлое же он провалился, в конце концов?! Опять же, язык мужиков он понимал без проблем, а ведь речь — структура переменчивая, лет двести пройдет — и собственных потомков не уразумеешь.
— Стоп, стоп, стоп… — сам себя осадил Середин. — Я проводил заклинание Велесовой книги, заклинание знаний. Так что понимание речи предков могло стать составляющей обряда. И если так… То я все еще нахожусь под действием колдовства! Я задал вопрос — Велесова книга повела меня к ответу. Путь лежит через чужие земли — она дала мне понимание речи тех, с кем придется встречаться.
Олег тихонько зашипел от злости и бессилия. Из его предположения следовал очень важный побочный вывод: он не сможет выйти из-под власти заклятия, не сможет вернуться назад домой, пока не закончит обряда до конца. То есть пока не получит ответа на заданный вопрос.
Впереди он различил журчание ручейка. Середин спустился к роднику, ополоснул в нем лицо и громко сообщил, обращаясь к небесам:
— Я все понял! Я знаю, зачем нужно знать колдовство и уметь владеть саблей! Ответ получен!!!
Ничего не произошло. По всей видимости, у заклятия было свое мнение на этот счет. Требовалось соблюдение некоей формальности. Например, ответ должен произнести кто-то из мудрецов этого времени, либо Середин обязан не просто один раз сцепиться с криксами, а хорошенько стоптать ноги и отмахать руку. «Семь пар сапог истоптать, семь хлебов железных изгрызть».
А может, имелось и что-то еще. Некий метод закрытия обряда, который он пока еще просто не знал. Не нащупал «выключателя».
— Если это «ум на халяву», — сплюнул Олег, — то я — римский папа.
Вот забавно будет оказаться снова на вонючей лестничной площадке в тот же час и ту же минуту, когда начал обряд, предварительно побегав здесь три или четыре года! Или лет сорок. Интересно, в последнем случае он возвратится постаревшим или останется двадцатилетним?
Впрочем, кто знает? Может быть, с заклятием удастся разобраться и за пару дней.
Середин обнажил саблю, срубил росшую на берегу ручья тонкую осину, за пару движений очистил ее от ветвей, заострил комель и, покосившись на небо, двинулся к болоту. До заката еще было далеко…

Купец

— Ну что, мужики, заслуживаю я корец воды из вашего колодца испить? — Олег кинул возле тотема осиновый кол, на который были нанизаны разрубленная почти наполовину крылатая тварь, напоминающая кошку со скорпионьими клещами, и кусок тела ходячей криксы — с детской головой, украшенной острыми рожками, и одной рукой с длиннющими пальцами, заканчивающимися раздвоенными когтями. Молодой ведун перешагнул очерченную сохой земляную границу селения и остановился. Крест на руке немного нагрелся, дав понять, что магия здесь используется отнюдь не христианская, а затем снова остыл. Олег оглянулся на мужиков, столпившихся вокруг злобных уродов, повелевающих ночным миром, и хлопнул в ладоши, обращая на себя внимание:
— Вы бы, чем на них таращиться, прикопали крикс в сухом месте. Это ведь твари такие: днем подмокнут, ночью раскиснут, в лужу ближнюю стекут, а к полнолунию опять из тины наружу полезут. И до вязи своей Моровой сходите, тех, кто там порублен, закопайте. Вам же спокойнее жить станет.
— Дык… Солнце на закат покатилось… — неуверенно напомнил все тот же шамкающий мужик.
— А вы завтра сходите, — пожал плечами Середин. — Вас же ночью никто из домов не гонит. И, кстати, раз уж я из-за вашей подозрительности целый день тут потерял: пустите в стожок переночевать. Я в темноте тоже гулять не люблю.
— Голуба вечор стог у Старого колодца сметал, — тут же откликнулся безусый паренек лет пятнадцати, — во-он там, под одинокой березой.
— Ага, — после короткой паузы с сожалением кивнул Олег, поняв, что в дом на ночлег его никто приглашать не собирается. Оно и понятно: взялся неведомо откуда, пришел с болота. А что ночниц пару десятков порубал — так ведь мало ли зачем? Может, желчь собирал, дабы глаза в темноте видели, или кости их для амулета перетереть собирался. Поди разбери, добрый человек помочь хочет али злой колдун балует. — У березы, так у березы. Воды-то хоть принесете? Хоть чего в брюхо плеснуть, чтобы до утра не склеилось…
Намек крестьяне поняли правильно, и, когда стало смеркаться, Олег услышал возле стога осторожные шаги. К этому времени он уже успел вырыть себе в ароматной сухой траве глубокую нору, застелил ее толстокожей «косухой» — чтобы стебли не кололись — и вытянулся во весь рост, уложив саблю сбоку под правую руку, а кистень сунув под изголовье.
— Кто там? — На всякий случай ведун опустил правую руку на ножны.
— Снедь мне велено принести тебе, странник. — Голос был девичий, почти детский.
Олег сел, высунул голову из норы и увидел пахнущую жареным мясом и хлебом небольшую корзинку, прикрытую белой тряпицей. Корзинку держала в руках крестьянка лет пятнадцати-шестнадцати в сером, изрядно вытертом сарафане до пят, с тонким красным пояском, завязанным под грудью, и в платке с синей вышивкой по краю. Один глаз девушки был прищурен, правая щека сморщена, край рта презрительно изогнут и слегка подрагивал. Похоже, деревенские даже еды принести — и то предпочли послать человека, представляющего наименьшую ценность.
— Ладно, с лица воды не пить, — пожал плечами Середин, принимая корзинку и сдергивая с нее тряпицу. Внутри обнаружился горшочек, едва не по края полный распаренной гречневой кашей с жирком и мясными прожилками, заткнутый деревянной пробкой кувшин, испускающий хлебный аромат, — в нем оказался темный шипучий квас, — и кувшин поменьше с прозрачной водичкой. А вот чего не обнаружилось — так это вилки или хотя бы ложки.
Почесав в затылке, Олег вытянул из ножен саблю, отошел к березе, срезал полоску шириной сантиметров пять. Не графский прибор, но добыть кашку из глубокой емкости можно. Присев возле стожка, ведун, с утра маковой росинки во рту не имевший, хлебнул изрядно кваску, затем принялся уплетать угощение за обе щеки. Вскоре горшок опустел, а осоловевший от сытости Середин отвалился на сено. Голова закружилась, словно он только что выпил две бутылки пива, по телу растеклась приятная истома. Сделав над собой усилие, ведун допил сладковатую воду из маленького кувшина, вернул опустевшую посуду в корзину и подвинул к девушке:
— Спасибо, милая. Забирай.
Крестьянка подобрала лукошко, но не уходила, переминалась с ноги на ногу.
Олег, уже нацелившийся нырнуть в свою нору и отключиться до утра, недовольно поинтересовался:
— Ну, чего еще?
— А правду сказывали, мил человек, что ты ночниц на Моровой вязи всех порубал?
— Не знаю, — пожал плечами Середин. — Может, и не всех. Я их не пересчитывал.
— Так ты, наверное, волхв странствующий?
— Да ну, скажешь тоже, — отказался от ненужного звания Олег. — Я так, прохожий случайный.
— Как же ты с ночницами управился?
— Ну-у-у… Смог, в общем.
— Колдун, значит, — присев перед странником, понимающе прошептала крестьянка. — Помоги мне, колдун. Я тебе первенца отдам. Волосы остригу. Русалкой стану. Я…
— Еще чего! — попятился Середин от горячего шепота девицы.
— Помоги, колдун, — на глазах девицы навернулись слезы. — Все сделаю, только скажи…
— Чем?
— Сделай меня красивой.
— Красивой? — Олег сел на глубоко промявшуюся под ним «косуху». — Чего же тебе не хватает?
— Разве ты не видишь, колдун? — Даже в вечернем полумраке было видно, как лицо крестьянки залилось краской. — Мое лицо… Рот, глаз, кожа… И грудь у меня очень маленькая.
Девушка придвинулась, оставив корзинку на земле. Олег коснулся щеки, ощутив под пальцами дряблую, чуть подрагивающую тряпочку. Тик, что ли? Или воспаление тройничного нерва… Середин тряхнул головой, отгоняя бессмысленные термины совершенно чуждой ему магии. Ведь он не врач, он — ведун. Его дело — не искать нужные термины, а приносить человеку исцеление.
— Что такое горчица, знаешь? — поинтересовался он. — Семена растереть в порошок, смочить, щеку натирать три раза в день. Еще не помешало бы горсть цветов бузины залить на три-четыре часа… — Он запнулся и тут же поправился: — … на треть дня залить кипятком. Вот столько примерно воды нужно, сколько в этом горшке помещается. Потом этот настой понемногу пить. Горшок в день. Это нужно делать не меньше месяца. Зверобой с сегодняшнего дня пить постоянно, вместо чая. Понятно?
Крестьянка кивнула.
— А еще, если боли не боишься, найди пчелиный улей, мазни щеку медом и дай себя немного покусать. Пять-шесть укусов за раз. Но этим средством не увлекайся, пару раз в месяц, не чаще.
— А грудь?
— С грудью-то что?
Девица на мгновение запнулась, потом встала и начала развязывать поясок.
«Не нужно», — хотел было сказать молодой человек, но язык почему-то не повернулся. Крестьянка уронила пояс, сняла через голову сарафан, оставшись в просторной полотняной рубахе ниже колен, опустилась на колени, распутала завязки ворота, развела ткань, обнажая небольшую, совсем еще девчоночью грудь с остреньким соском. Олег, не удержавшись, накрыл грудь ладонью, слегка сжал, ощутив под пальцами горячую упругую плоть. Подумал сказать, что грудь очень даже ничего и молодка может не беспокоиться, но вместо этого наклонился и сжал самый сосок мгновенно пересохшими губами.
Гостья застонала, неожиданно обняла голову ведуна, прижимая ее к себе со всей силы. Середин, уже без всяких душевных мук, запустил руку под подол, скользнул ею вверх — по колену, бедру — и обнаружил, что под рубашкой у туземки нет больше абсолютно ничего. Он лег на «косуху», увлекая крестьянку за собой, начал торопливо расстегивать джинсы, выпустил свою плоть на волю, наклонился над девушкой, снова начал целовать ее грудь, обнаженное плечо, губы. Прижался бедрами. Его ждали — Олег ощутил, как погружается в горячее лоно, чуть ли не тонет в нем; как гостья рванулась навстречу, отдаваясь с неожиданной страстностью, жадностью, захватывая инициативу в свои руки и безмерно торопясь. Он еще не успел вкусить наслаждение близостью, как тело взбунтовалось, полыхнуло и взорвалось сладостной истомой.
Девица пискнула и перестала дышать. Правда, сердце ее колотилось с такой силой, что беспокоиться за туземку не стоило. Просто дизель, а не сердце. Олег отвалился в сторону и расслабился.
«А жизнь-то вроде налаживается, — улыбнулся в темноту Середин, потихоньку приходя в себя после взрыва эмоций. — Вот я уже и сыт, и удовлетворен».
Он присел, нащупал в сгустившемся мраке кувшин с квасом, открыл, начал жадно пить. Удовлетворив жажду, положил руку на отдыхающую рядом крестьянку — ладонь почему-то опустилась аккурат на обнаженную грудь.
— Слушай меня внимательно. Дождись полнолуния. Как стемнеет, набери в любом месте миску проточной воды. Коли зима будет — значит, снег или лед растопи. Над водой в одиночестве нашепчешь заговор: «Ты текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким. Под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Ты отдай мне, вода, красоту рассветную, тайну ночную, губы красные, лицо белое, стан дивный, грудь высокую. Буду я, как луна в ночи, средь других девиц светла, как рассвет красива, как солнце счастлива». Миску на всю оставшуюся ночь поставь туда, куда падает лунный свет. Утром, на рассвете, этой водой умоешься. Делать так нужно каждое полнолуние, каждый месяц. Через год сама себя не узнаешь, первой красавицей станешь. Запомнила? Повтори-ка заклинание.
У девчонки оказалась совсем не плохая память — всего в паре мест пришлось поправить.
— Благодарю тебя, странник. — Крестьянка схватила его руку и принялась целовать. — Что сделать для тебя? Серебра нет, малых тоже…
— Будет муж, будут и малые, — спокойно пожал плечами ведун. — Теперь тебе беспокоиться не о чем. Женихи найдутся.
— Благодарствую тебе, колдун… — Девушка зашуршала, собирая одежду. — Век не забуду.
Вскоре Олег ощутил, что остался один. Он на ощупь застегнул джинсы, раскинулся на ароматном сене и провалился в сон.

* * *

— Странник, странник… — Середин вздрогнул и торопливо положил ладонь на рукоять сабли. — Странник…
В отверстии норы с трудом различались хлопья тумана, величественно проползавшие мимо стога. Рассвет еще не наступил, но первые лучи приближающегося дня уже успели рассеять мрак.
— Странник…
— Кто здесь? — рискнул откликнуться Олег.
Поблизости зашуршала трава, и в стог заглянула вчерашняя гостья. Не узнать ее было мудрено даже в полумраке, однако ведуну показалось, что рот у девушки стал все-таки прямее и совсем не дергается, а глаза — почти одинаковы. Вполне могло быть и так: то, чем они вчера занимались, тоже имеет ярко выраженный лечебный эффект.
— Странник… — Крестьянка прибежала босиком, подол рубахи от росы стал мокрым выше колен; на волосы накинута косынка. Девушка поставила на край куртки деревянную баклажку, вырезанную из единого чурбака и прикрытую крышкой. — Вот, возьми. Прости, странник, но более ничего у меня нет.
— Да ладно, — отмахнулся Олег, отпуская саблю и усаживаясь. — Ты чего это боса по холоду бегаешь?
Вместо ответа девица наклонилась, поцеловала его руку и тут же умчалась.
— Э-э… — хотел было окликнуть ее ведун, но не успел. — Ну вот, даже имени не спросил.
Он приоткрыл крышку, заглянул внутрь. Оттуда пахнуло теплым цветочным духом, на поверхности густой жижи дрогнула и тут же погасла волна.
— Батюшки, да это же мед! — Ведун нащупал свою сделанную из бересты ложку, макнул ее в баклажку, облизал, еще раз макнул и снова облизал. — Хорош. Похоже, что свеженький. Ну, спасибо тебе, молодица неведомая. Пусть помогут тебе мои заклинания не через год, а к весне новой. Будет полнолуние, я тебе отдельно здоровья наговорю.
Спать больше не хотелось. Олег поднялся, привесил саблю к ремню, накинул на плечи и застегнул «косуху». Подобрал с земли подаренную баклажку. Сборы бездомного странника недолги, а засиживаться смысла нет — не завтрак же себе у туземцев выпрашивать? Он не побирушка, сам выкрутится. Тем более теперь.
Середин выдернул из гостеприимного стожка жесткую длинную соломинку, сунул ее в зубы и двинулся в сторону уже вполне различимой дороги.

* * *

Проезжий путь к деревне существовал только благодаря песчаной почве. Шагая по извивающейся между сосен колее, ведун прекрасно видел, что его следы — единственные после последнего дождя, оставившего на земле миллионы мелких точечек. Судя по погоде, осадки здесь наблюдались не менее недели назад. А может — и месяца. Так что места глухие, нехоженые. Значит, нужно рассчитывать, что к крупному населенному пункту добраться получится только через несколько дней. Нечисти вроде крикс, мавок или анчуток в сосняке опасаться не стоит, не любят они хвойные леса. Лешие — существа почти безопасные, коли самому их не обижать. Так что можно немного расслабиться. Единственная опасность — сухо кругом, влажных впадинок не видно. А фляги с собой нет. Если за пару дней не встретится источник воды — будет тяжело.
— Я становлюсь умнее с каждой минутой, — пробормотал себе под нос ведун. — В следующий раз перед началом обряда возьму с собой флягу и ложку, чтобы из бересты потом не вырезать. Пару бутербродов на первый день. Бутылочку пива. Надо составить список…
Около полудня позади послышался топот. Середин вспомнил сладкий вечерок, проведенный с местной «Золушкой», покосился по сторонам — а не раствориться ли в зарослях? Но песок, предательский песок под ногами. Следы все равно предадут. Олег поставил баклажку с медом на землю, поправил кистень в кармане так, чтобы его петля слегка высовывалась наружу, и повернулся навстречу опасности.
Всадником оказался мальчишка лет двенадцати. Он натянул поводья, остановил жалобно всхрапнувшего коня шагах в пяти от ведуна, развернул поперек дороги:
— Сход решил, странник, плохо отпускать тебя так. Стратослав, волхв наш, назвал тебя добрым человеком. Сход передает, желанным гостем всегда будешь.
Паренек отцепил болтавшийся у луки седла мешок; наклонившись чуть не под брюхо скакуна, поставил его на землю, а потом ткнул пятками коня, заставляя его сразу перейти в широкий намет, и умчался обратно.
Олег немного выждал, оглаживая саблю, потом подошел к мешку и развязал накинутую на горловину торбы удавку, заглянул внутрь. Две еще теплые, неощипанные курицы, десяток завернутых в тряпицу пирогов и кожаный мешочек с чем-то зернистым и сыпучим. Веревка мешочка никак не поддавалась, и ведун мысленно добавил к списку необходимых при колдовстве вещей небольшой нож — не резать же тонкую бечеву саблей! Однако вскоре суровая нить поддалась, и Середин смог запустить руку в какой-то порошок, с виду напоминающий гранулированный индийский кофе — темно-коричневый и чуть маслянистый. Опасности Олег не чувствовал, а потому взял пальцами пару гранул, кинул в рот, разжевал.
— Ба-а! Да это же сушеное мясо…
Это был весьма приятный сюрприз. Сушеное мясо достаточно немного разварить — и сытный обед готов. На худой конец можно просто запить водой. В мешочке находился запас продовольствия для одного человека как минимум на месяц. Правда, ни воды, ни хотя бы пустой фляги среди подарков не нашлось. Ведун вздохнул, поставил в мешок баклажку с медом и закинул его за плечи.
Как обычно и случается в подобных обстоятельствах, к реке он вышел только к середине второго дня, не сделав за все это время ни единого глотка воды. Про микробов Олег забыл начисто — упав на колени на глинистый, поросший травой уступ, он пил, пил, пил… А когда наконец-то смог подумать о еде, то прибавил к мысленному списку еще один пункт: котелок. Для приготовления элементарной мясной похлебки воду следовало в чем-то вскипятить. И котелок, в отличие от ложки, так просто из коры не состряпаешь.
— Ладно, при случае чего-нибудь придумаю. — Ведун развязал мешок, достал куриные тушки, обнюхал — вроде еще ничего, спустился к воде и принялся замазывать «дичь» толстым слоем глины прямо поверх перьев. Потом набрал в лесу валежника, благо здесь это сложностей не представляло, навалил сверху и поджег.
Разумеется, Середин знал, что запекать птицу положено в углях, а то и вовсе в земле под костром — но дожидаться, пока прогорят дрова, у него не имелось ни малейшего желания. И так не меньше часа печь придется.
Олег откинулся на траву рядом со своим маленьким очагом и стал уже в который раз размышлять, как сломать капкан поймавшего его заговора и вернуться домой. Разумеется, плеск весел он услышал и даже приподнял голову, оглядев величаво скатывающуюся вниз по течению ладью размером с пассажирский «Икарус». Сходство было поразительным: такая же желтая и тупоносая, такая же широкая, с носовым украшением в виде лебединой головы, поднимающимся метра на три, словно перегородка между лобовыми стеклами автобуса. Мачта почему-то отсутствовала, зато сбоку виднелась широкая лопасть рулевого весла, а на корме стоял большой сарай — иначе и не назовешь, — сколоченный из некрашеных досок. На речушке шириной не более десяти метров ладья казалась невероятной махиной.
Ведун окинул посудину взглядом и отвернулся. У него в избытке хватало своих дум, чтобы тратить время на пустое созерцание. А потому слова: «Не двигайся!» прозвучали для него, словно гром посреди зимы. Молодой человек воззрился на судно еще раз и увидел на носу лучника. Детина едва ли не с метр шириной в плечах стоял, возвышаясь над бортом, и держал лук, направив острие стрелы с широким, в ладонь, наконечником Середину в грудь. Ладья медленно и величаво отворачивала со стремнины к берегу. Олег поднялся на ноги, и корабельщик тут же натянул лук. Молодой человек ощутил исходящую от него готовность выстрелить и замер, пальцами осторожно подбираясь к рукояти сабли, а губами тихо нашептывая:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору…
По телу, как это обычно и бывало при искреннем выполнении наговора, побежали мелкие мурашки. Олег явственно ощутил свою ауру, на поверхности которой начала скапливаться энергия. Ладья между тем уткнулась в песок — села килем на дно в паре шагов от берега, и с борта спрыгнул другой враг: куда более худощавый, ростом немногим ниже Середина, бородатый, голубоглазый блондин. Левую руку он держал на оголовье меча, но особой опаски все-таки не проявлял. Рубашка, шаровары, короткие сапоги. На широком, в две ладони, поясе висел короткий нож с белой костяной рукоятью. Из доспехов на корабельщике имелся все тот же пояс: на толстую кожу было набито множество небольших бронзовых пластин — мечом или саблей не прорубить. И защищал ремень самое уязвимое место — живот.
— Зачем тебе эта сабля, путник? — чуть ли не дружелюбно спросил незнакомец. — И куртка у тебя странная. Пусть она лучше полежит у меня в сундуке!
— …ты, Солнце, положи тень мне под ноги, вы звезды, поднимите ее на небо, — торопливо закончил Середин, — а ты, Луна, дай ее мне в руку!
— Чего бормочешь? — не понял блондин.
— Я говорю, что мне нравится твой нож.
Левой рукой Олег резко метнул в сторону несуществующий шар, а правой рванул саблю. Наговоренная тень промелькнула над прибрежным кустарником, и лучник сделал то, что и должен был сделать пребывающий в постоянном напряжении стрелок: спустил тетиву. Одновременно ведун, подкинув ножны, выдернул клинок, направляя его ближнему врагу немногим выше ремня. Изогнутое точно по окружности двигающейся в замахе руки, легкое, но остро отточенное лезвие коснулось рубахи корабельщика и стремительно заскользило, разрезая ткань, кожу, мышцы под ней, нижние ребра. Кровь еще не успела выступить наружу, когда обратным движением Середин перерубил противнику горло и одним прыжком кинулся в кусты. Над головой хищно прошелестела стрела — но лучник опять промахнулся.
— Радомира убили! — услышал Олег тревожные выкрики, откатился в сторону и приподнял голову. На палубе толпились люди, выглядывая на берег. Человек десять, наверное.
«Много», — мысленно отметил Середин, но отступать пока не собирался. Во-первых, он не желал лишаться своего законного ужина. Во-вторых, его котомка осталась у костра. А в-третьих, он уже достаточно намучился без ножа и твердо намерился заполучить себе «инструмент» уже покойного Радомира. В качестве сатисфакции за ничем не спровоцированное нападение.
Стрелок продолжал целиться в кустарник, и ведун пустил низом еще одну тень, зашелестевшую гибкими ветвями. Лучник тут же выпустил одну за другой три стрелы.
— Ну, где ты, предатель? Где ты, подлец?
— Иди сюда, узнаешь! — предложил Олег, и воздух тут же разрезала еще одна стрела.
Через борт один за другим перевалились двое корабельщиков — бородатые, в серых выцветших рубахах, черных штанах из парусины, коротких сапожках без каблуков. Оба были в шлемах, со щитами, оба сжимали в руках широкие, но короткие мечи. Середин недовольно поморщился: два щита против его сабли давали разбойникам слишком большой перевес.
— Нет, ребята, так мы не договаривались… — прошептал он себе под нос, возвращая клинок в ножны и накидывая на запястье петлю кистеня.
Корабельщики, настороженно вглядываясь в ивняк, приближались, и ведун снова начал нашептывать себе в левую руку отводящую глаза тень. А когда до врагов осталась всего пара шагов, метнул ее к ним за спину. Вода от прикосновения темного шара громко плеснулась, и того краткого мига, когда все повернули головы на звук, Середину хватило, чтобы метнуться вперед, опустив серебряный многогранник на шлем одному противнику, хорошенько пнуть ногой другого, откинув его на несколько шагов, подхватить щит оглушенного, падающего корабельщика и юркнуть назад, под защиту ветвей. И опять стрела прошелестела слишком поздно, срезав несколько прутьев у ведуна над головой.
— Трус! — громко заорал, потрясая мечом, бородач, на пояснице которого остался четкий влажный отпечаток рубленой подошвы. — Выходи и сражайся, как мужчина!
— Тут не олимпиада, недоумок, — со смехом отозвался Олег. — Сейчас меч твой заговорю, чтобы хозяина не слушался, тогда и сразимся.
— Трус! — уже не так уверенно рыкнул корабельщик, немного подумал, потом закинул щит за спину, спрятал меч, подхватил под мышки потерявшего сознание товарища и поволок его к ладье.
Больше выпрыгивать на берег никто не торопился. Пока.
— Пока… — негромко повторил про себя Середин. Если корабельщики высадят десант хотя бы из пяти человек, то против этого особо не попрешь, будь ты хоть старик Хоттабыч. Требовалось немедленно предпринять что-то, что отобьет у речных разбойников всякое желание связываться с одиноким путником. Иначе придется улепетывать, бросив и без того скромные пожитки.
— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, — начал он достаточно громко и ясно наговаривать защитное заклинание, мысленно закручивая слетающие с губ слова вокруг своего тела, — доверюсь вам по всякий день и по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. Поставьте вкруг меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес; оградите меня, сына вашего Олега, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от чернаго, от белаго, от русаго, от двоезубова и от троезубова, от одноглазаго и от красноглазаго, от косого, от слепого, от всякаго ворога по всякий час…
Середин выпрямился во весь рост и спокойным шагом направился к костру, нагло улыбаясь ошалевшему от такого пренебрежения лучнику:
— Что таращишься, чмо с ушами? Твой лук отныне моим стал. И никуда, кроме как в огонь костра, попасть не сможет!
Вообще-то, это была уже не магия, а банальный гипноз: коли поверит в его способности стрелок, то уже ничего с собой поделать не сможет, будет садить в указанное место и хоть ты тресни. А поверить должен: как не поверишь, если противник так спокоен? Да еще успел до этого двух корабельщиков свалить? Не говоря уж о том, что воздействие шло по всем уровням — и защитное заклинание должно минимум пару часов держаться, и щит левый бок почти полностью прикрывает.
— Да я тебя, урод… — скрипнул зубами лучник, резко натянул тетиву…
Оперение выросло в самом центре костра, мгновенно полыхнув от жара.
— Да я… Да я… — чуть не взвыл от бешенства корабельщик, выпуская стрелу за стрелой, и вскоре повеселевший от множества сухоньких тонких деревяшек огонь вырос почти вдвое.
Середин, поняв, что прием сработал, с напускным равнодушием присел возле первого из разбойников, перевернул его на спину, закрыл удивленно распахнутые глаза и принялся невозмутимо расстегивать ремень. Правда, при всем напускном спокойствии, руки его все-таки тряслись. И не от страха, а от того, что он впервые отнял жизнь у другого человека. Не у криксы, безмозглого кролика или деревенского цыпленка, а у настоящего человека, который всего несколько минут назад мыслил, о чем-то мечтал, строил планы на будущее. Причем получилось это до неприятного просто: два движения саблей, и все. Как комара прихлопнул. И наверное, было очень хорошо, что он сидел под прицелом жаждущего крови лучника — опасность заставляла удерживать все чувства в узде, не забиться в истерике, не завыть от раскаяния, не просить прощения у мертвеца.
— Ты сам хотел этого, — только и прошептал Олег. — Кто с мечом приходит, тому и платежи той же железкой по дурной голове. Покойся с миром.
— Ты чего творишь, оглоед?! Ты куда стрелы кидаешь? Да ты знаешь, что каждая из них две куницы стоит? А ну, иди, собирай теперь! Сколько не хватит — из твоей доли вычту!
Олег скосил глаза в сторону ладьи. Новый фигурант, появившийся на носу корабля, вполне подходил под классическое определение «кровь с молоком»: на голову выше всех остальных, розовые щеки, широкие плечи, голубые глаза, небольшое, но вполне заметное брюшко.
Бороды, в отличие от прочих корабельщиков, он не имел, следов тщательного бритья — тоже. Значит, согласно науке логике, было парню лет этак восемнадцать-двадцать, и являлся он тут самым главным — учитывая решительный разнос команде, а также шитую золотой нитью и жемчугом тюбетейку на голове, отороченный каким-то симпатичным мехом алый суконный кафтан на плечах да широкий пояс с мечом, оголовье которого украшал крупный самоцвет. Либо стекло, либо сапфир размером с полкулака. И Середин сильно подозревал, что второй вариант куда ближе к истине.
— Этот колдун Радомира только что зарезал!
— А что Радомир на берегу здесь делал? Почто мы вообще стоим, а не плывем?
— Дык, Радомира зарезали… — опустил оружие лучник.
Середин с большим трудом сдержал вздох облегчения. Похоже, самый опасный из врагов признал свое поражение, и хотя бы стрелы ему больше не угрожали. Ведун заметил, что один из сапогов убитого сильно топорщится с одной стороны, опустил туда руку и извлек большую — с половину поварешки — серебряную ложку, украшенную крупными рубинами и разноцветной эмалью. Это было именно то, чего ему так не хватало в последние дни. Олег впервые почувствовал нечто вроде удовлетворения по поводу удачной схватки с разбойниками и своего первого убийства. Стыдно, наверное — гордиться убийством, но нечто похожее все-таки возникло в его душе.
— Эй, смертный! — окликнул Середина с ладьи «новый фигурант». — Заплати виру за убитого, и мы отпустим тебя с миром!
— А разве я прошу отпускать меня с миром? — нахально заявил, подняв голову, Олег. — Идите сюда и заберите все, что хотите… Если сможете…
Он подошел к очагу, спокойно уселся рядом с огнем и подбросил еще немного дров. Согласно его интуиции, курицы запеклись от силы наполовину. Значит, следовало подождать еще как минимум полчаса. Из лука в него больше не целились, добровольцы вступить в рукопашную через борт не прыгали — так отчего бы и не подождать?
— Он колдун, Любовод, — предупредил парня кто-то из корабельщиков. — Беляю глаза отвел, Хволына заморочил, Барызду чернокнижием своим обеспамятовал.
Список своих подвигов Олег выслушал не без удовольствия, хотя виду не подал, вороша одной из валежин угли в костре.
— Эй, колдун! — опять окликнул его парень, которого, судя по всему, звали Любоводом. — Ты убил моего воина и должен заплатить виру.
— А я уже заплатил, — ухмыльнулся Середин. — Он хотел получить мою одежду, сумку и саблю. Саблю он получил, мне не жалко.
— Но я лишился воина!
— Так спроси с него, — кивнул Олег на погибшего, — это он искал смерти, а не я.
— Он мертв, колдун!
— А это не мои проблемы, — независимо пожал плечами ведун и снова поворошил ярко-красные угли.
Разговор прервался примерно на четверть часа, в ходе которых парень что-то долго и оживленно обсуждал с корабельщиками, после чего снова обратился к Олегу:
— Колдун! Я хочу забрать тело своего воина и поговорить с тобой!
— Хоть килограмм, — отозвался Середин.
— Обещаешь ли ты, что не станешь чинить нам препятствия и нападать, покуда мы останемся на берегу и станем исполнять тризну?
— Обещаю, — не стал спорить ведун. — Я человек мирный, лишних ссор не ищу…
Тем не менее Олег сместился так, чтобы за спиной оказался густой орешник, пробраться сквозь который бесшумно было совершенно невозможно, а высаживающиеся на берег воины постоянно оставались на виду. Разворошив ногами угли, он копнул горячую землю, извлек затвердевшие глиняные комья, расколол один из них — в лицо дохнуло горячим ароматным паром. На несколько секунд ведун забыл про все на свете, наслаждаясь настоящим, не перемороженным, не травленным никакими добавками мясом, рассыпающимся на пряди, тающим во рту, несущим в себе истинный, живой жар огня и энергию земли, взятой на границе воды и суши. Добытый в быстротечной схватке нож ему не потребовался: плоть сама отделялась от костей, суставы легко рассыпались, стоило потянуть к себе ножку или крыло. Корабельщики тем временем споро завалили в лесу пару сухостоин, разрубили на бревна, вынесли их на песчаную отмель. Затем подняли на руки погибшего. Олег ощутил на себе ненавидящий взгляд лучника, дружелюбно улыбнулся, похрустывая жирным сухим крылышком.
— Земля маленькая, — вдруг еле слышно прошептал воин. — Еще встретимся.
— Не советую… — покачал головой Олег.
Корабельщики собрались на берегу. Человек двадцать, не меньше. Примерно половина были одеты в полотняные рубашки и штаны, но многие красовались в кожаных и войлочных куртках, а один и вовсе в ярко-синей шелковой рубахе. Большинство носили бороды, трое — только усы, пятеро были бриты наголо. У ведуна, наблюдающего с курицей в руках за подготовкой к тризне, имелось достаточно времени, чтобы спокойно пересчитать всех. С погибшего сняли меч, рубашку, одели во все новое — правда, оружие возвращать не стали, — уложили на невысокую, в два бревна, поленницу. Вместо тяжелого клинка под руку подсунули бурдюк с булькающей внутри жидкостью, в ноги поставили кувшин, в головах положили вещмешок. Углы поленницы спрыснули чем-то желтовато-вязким, похожим на моторное масло. Потом лучник, что-то пробормотав себе под нос, положил руку Радомиру на грудь, на живот, на лоб, присел. Послышался торопливый стук, и буквально через минуту у него из-под рук потянулся сизый дымок.
— Прощай! — громко и ясно произнес выпрямившийся лучник. — Ты был храбрым воином, но погиб не от руки более храброго, а от черного предательства, не в честном бою, а от гнусного колдовства. Но месть крови падет на твоего убийцу!
Воин простер над разгорающимся огнем свою руку, резанул возле запястья мечом, дал упасть в пламя нескольким темным каплям. Олег преувеличенно громко зачавкал куриной грудкой. Теперь, когда корабельщики уверовали в его магические способности, а воинственный порыв в их душах изрядно угас, он не боялся ни капельки.
С корабля приволокли к кострищу небольшой деревянный бочонок, несколько ломтей солонины, что-то длинное и светлое, пахнущее копченостью. Похоже на рыбу — но никаких костей не торчало. Не может же брусок в руку толщиной и длиной метра в полтора быть филе? У бочонка выбили из крышки пару досок, стали зачерпывать содержимое глиняными кружками и, отлив чуть-чуть на землю, молча пить, пока не закусывая. В воздухе терпко запахло плодовым вином. Олег тоскливо сглотнул, но примыкать к компании не стал.
Тем временем огонь разгорался. От жара тело начало крючить — оно зашевелило руками, согнуло ноги.
— Прощается, прощается Радомир, — заговорили корабельщики, выше поднимая кружки, выплескивая понемногу вина в костер. — Смотрите, смотрите, жаворонки! Прилетели… Сейчас в арий понесут…
Ведун подумал, что ему пора собираться. Как бы, закосев от выпитого, ребята не захотели отомстить за товарища. Пьяному море по колено, его заклинаниями особо не напугаешь, гипноза он не воспринимает. Правда, и координация у них нарушена будет, да только рубиться одному против десяти все одно удовольствие ниже среднего. Торопливо оглодав кости, Олег скинул их обратно в яму под кострищем, разровнял землю ногой. Вторую птичку, все еще заключенную в глиняную темницу, он переложил в вещмешок, кинул туда же ложку, затянул узел. Повесил добытый в бою нож с красивой резной рукоятью из белой кости и костяными же ножнами себе на ремень.
«Эх, жалко фляги у разбойника не было! — подосадовал ведун. — Набрал бы воды себе в дорогу. А так придется вдоль берега идти».
— Странник, постой! — неожиданно окликнул его парень, бывший на ладье за главного. Молодой человек отделился от справляющих поминки корабельщиков и направился к Середину, сжимая в одной руке кружку, в другой — большой кусок белого мяса. — Не торопись, дай словом перемолвиться.
— Отчего не перемолвиться, — пожал плечами Олег, забрасывая за спину походную суму и поднимая с земли трофейный же щит. — Для доброго человека слова не жалко.
— Купец я, странник. Любоводом меня зовут. Вот, плаваю по рекам русским, шелка и пряности на меха да криницы меняю. Пеньку беру, сало, солонину да мясо сушеное. Могу шкуры на соль самоварную сменять, коли выделка добрая. А ты кем будешь?
— Звать можно Олегом, — пожал плечами Середин. — Торговать мне нечем, потому как за душой ничего не имею. Бреду, куда глаза глядят, вот и все мое занятие.
— Странное имя, Олэг… — удивился купец. — Ты, варяг сказывал, колдун? Глаза им с Радомиром отвел, а потом бедолагу и зарезал?
— Что тут говорить, зарезал, — недовольно поежился Олег, которому сразу расхотелось продолжать разговор. — Нечего с луками и мечами у прохожих случайных добро вытрясать. Так что с них и спрашивай. Не я первым свару начинал, не с меня и спрос.
— Постой, колдун Олэг, — взмахнул зажатым в руке мясом купец, и Середин понял, что это все-таки рыба. Только она может лежать такими ровными, легко отделяющимися друг от друга пластиночками, словно дольки в пузатом мандарине. — Постой. Ты ведь моего воина убил. Виру я с тебя не требую, потому как ты добро свое защищал, однако же заменить ты его должен.
— Кому должен? — криво усмехнулся Олег.
— Совести, — пожал плечами Любовод, поставил свою кружку на землю, положил мясо сверху. — Ты лишил меня воина. Поэтому, по русской правде, обязан выполнить взятые им обязательства.
— Лучше нужно было следить за людьми!
— Не нужно было убивать, — спокойно ответил купец. — Пока он был жив, за себя отвечал он. Теперь это должен делать ты, раз лишил его этой возможности. Мне нет дела до ваших ссор, но я нанимал двенадцать воинов, и мне нужны все до единого. Тебе придется заменить Радомира, или я поклонюсь боярину Любытинскому о свершенном душегубстве.
Середин презрительно хмыкнул, хотя промеж лопаток и побежал неприятный холодок. Оказаться в розыске ему совсем не хотелось, как бы ни относились в этом мире к подобным преступлениям. Кстати, про русский обычай, когда убийца отвечал по долгам убитого, он что-то слыхал — однако чувствовал, что Любовод как-то хитро мухлюет.
— Не упрямься, Олэг, — покачал головой купец. — Я тебя не на правеж требую, а долг по смертоубийству отдать. А я тебе оговоренное с Радомиром серебро отдам, как в Новгород вернемся.
— Куда?! — изумился Середин.
— В Новгород, — повторил Любовод. — Новгородские мы. Дом у меня там, отец лавку держит.
Новгород… Русские земли… Ладья… Криксы… Деревни без тракторов, без электричества… Получалось, он находится где-то почти дома, вот только явно не в том мире, к которому привык.
— А скажи, купец, какой сейчас год?
— Три тысячи триста осьмой. Никак, год запамятовал? — хохотнул купец.
— Оба-на… — охнул Середин. — Вот это ква-а…
В голове тут же замелькали классические фантастические сюжеты с ядерной войной, гибелью цивилизации, новым ее возрождением на уровне каменного века… Вот только, летосчисление в таком случае почти наверняка должно было измениться, обычаи-то у корабельщиков ну никак не христианские: не крестятся, мертвых жгут, бога и черта не поминают.
— Три тысячи — это по греческому календарю?
— Чур тебя, странник, — отмахнулся Любовод. — По нашему, русскому. Три тысячи осьмой год от основания Словенска и Старой Руссы. Да ты, никак, не в себе?
— Точно, не в себе, — моментально согласился Середин. — Так что, пойду я…
— Не бегай от правежа, странник, — улыбка моментально слетела с лица парня. — Токмо лишний долг нагуляешь. Иди ко мне на корабль. Виру прощу, за службу отблагодарю… Задаток дам… Тебе же все едино, куда ноги несут? Так лучше в Новгороде по мостовым дубовым погулять, нежели хвою лесную месить, да от волков на ветках отсиживаться.
На этот раз Середин заколебался. Не то чтобы поверил в правдивость требований Любовода — торговцам, известно, как и журналистам, верить нельзя. Обманом живут, с того только и капитал имеют. Однако же место на борту ладьи позволяло практически сразу перенестись из лесных дебрей в центр здешней цивилизации. К тому же, как помнил ведун, заклятие Велесовой книги обязано вести его к ответу на заданный вопрос. И кто знает — а не оно ли заманило новгородскую ладью в эту узкую речушку?
— Куда же я к тебе пойду, купец, коли твои воины меня убить поклялись? — кивнул в сторону правящих тризну корабельщиков Олег. — Я, может, и не в себе, но не до такой же степени!
— Да, — оглянулся купец, — Урий был очень дружен с Радомиром. Но только здесь хозяин я, а не он. И убивать кого-то можно только по моему приказу. Пойдем…
Он забрал с земли свою кружку, пошел к выпивающим воинам:
— Урий! Колдун Олэг поплывет с нами вместо Радомира, взамен виры за убитого. Поклянись, что до новгородских врат ты не поднимешь на него меча и не станешь оскорблять словом али жестом.
— Как же это, хозяин? — хмуро покосился в сторону Середина лучник. — А коли он меня зарезать захочет али поносить станет — мне и ответить нельзя?
— Он не станет, Урий.
— Я не подниму на него меча первым, хозяин, и не скажу бранного слова. Но коли он станет поносить или нападет, то я зарублю чернокнижника так быстро, что он не успеет закрыть своей поганой пасти.
— Клянешься?
— Не поднимать меча первым? — нехорошо улыбнулся Урий. — Клянусь могилой отца, хозяин, я не стану первым трогать колдуна, коли он не оскорбит меня словом или жестом.
Воин обнажил меч, поцеловал его и кинул обратно в ножны. А затем повернулся к Середину спиной.
— Радомир договаривался на три гривны кун серебром, — таким тоном, словно все уже решено, сообщил купец. — Стало быть, девять денег с меня задатка…
Новгородец расстегнул поясную сумку из толстой жесткой кожи, развязал один из лежащих в ней мешочков, ловко отсыпал девять монеток, похожих на новенькие российские рубли, взял Олега за руку, повернул ладонью вверх, ссыпал деньги в нее:
— Так ты клянешься защищать корабль, товар и меня так, как только умеешь, покуда мы не войдем в ворота Новгорода?
— Что поделать, — вздохнул Олег, сжимая кулак, — обещаю.
— Ага, — довольно кивнул парень. — Ну, тогда пошли на ладью. Нехорошо тебе, убивцу, на тризне живым гостевать. Ступай со мной.
Попав на палубу, Середин понял, что по размерам торговый корабль все-таки «Икарус» превышал, причем весьма заметно. Раза в два в поперечнике и примерно на столько же в длину. В центре ладьи, естественно, находилась широкая крышка трюма, укрытая куском парусины; мачта из цельного соснового ствола лежала вдоль левого борта, вытягиваясь от носа до самой кормовой надстройки. То бишь, до сарая, замеченного ведуном еще с первого взгляда. Кормовое весло, или руль, выступало тоже у надстройки, но по правую сторону. Ближе к носу борт заметно повышался, с высоты до пояса поднимаясь до уровня груди. От борта до борта был натянут изукрашенный холщовый навес, под которым лежало несколько тюфяков и сидели две девушки лет по двадцать в темных платьях, с синяками под глазами и со спутанными волосами. Любовод, ступив на палубу, повернул к ним, поставил свою так и не выпитую кружку с ломтем копченой рыбы между тюфяков, поманил ведуна:
— Идем, вещи положишь. Еды у тебя нет? Не протухнет? Припас лучше в носовой трюм кидать, там прохладнее.
— А это что за бабы? — кивнул в сторону девок Олег.
— Невольницы, — отмахнулся купец. — Взял полонянок немецких, дабы мужикам в пути не так скучно было. Коли заскучал в лесу, можешь побаловаться. Вот, сюда спускайся, там мешок сбрось.
Люк в кормовой трюм оказался за «сараем». Ведун спрыгнул в небольшую, пахнущую пылью и мышами, каморку от силы три на три метра, с полками во все стены и грудой пеньковых канатов в центре, снял мешок, кинул его в угол к еще нескольким котомкам и запоздало подумал, что, закрой сейчас парень крышку — и окажется он в плену, в ловушке без окон и дверей. Но купец недобрых мыслей не питал — даже руку протянул, чтобы помочь выбраться, — и Олег окончательно уверился в правильности своего решения. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Пешком он еще наверняка нагуляется.
— И куда мы теперь плывем, Любовод?
— По Прикше до Белой, там мимо Любытина во Мету выйдем, а уж она к самому Ильмень-озеру и приведет.
— Долго это?
— Да дня четыре потратим. Нам, главное, Любытин завтра спокойно пройти. Боярин, знамо, мыт истребовать захочет, да токмо я к нему торговать идти не хочу, потому и платить не стану. И ты с прочими ратниками тому должен стать порукой. Откель ты, кстати, колдун?
— Я не колдун, Любовод, — покачал головой Середин. — Колдуны — это те, что магией своей прибыток получить желают. Себя поднять, других припугнуть, злобу свою черную на слабом сорвать. А я — так, ведаю кое-что в этом деле, да пользуюсь, коли нужда заставит.
— Ведун, значит? — кивнул купец. — То ладно. Как желаешь, так и обзывайся. Токмо откель ты здесь взялся, Олэг? Знамо, места окрест болотные, хода ни конному, ни пешему нет.
— Хороший вопрос, — рассмеялся Середин. — Тебе подробно рассказать или вкратце?
— Ты мне правду скажи, ведун.
— Вкратце я тебе, Любовод, могу сказать только одно: никогда не шути с заклинаниями.
Купец задумался. Олег между тем отошел в сторону и уселся на теплые струганые доски, привалившись спиной к борту.
Нет, пожалуй, все получалось на удивление хорошо. Он за последние дни так ноги истоптал, что скоро и чувствовать перестанет. Почему бы не отдохнуть несколько дней? Особенно с учетом того, что за время отдыха он попадет в славный город Новгород. Возможно, уже Великий.
Корабельщики закончили тризну где-то через час, бодро полезли на палубы. Некоторые сунулись было к девкам, но бородатый мужик в шелковой рубахе, занявший место у рулевого весла, грозно цыкнул:
— А ну, куда претесь, варяги бестолковые! На корму все, быстро! Мечеслав, Богдан, весла берите, от берега отталкивайтесь. Приготовились… Толкай! — И кормчий с силой навалился на весло, подворачивая корму к берегу.
Ладья, нос которой, благодаря переходу всех людей на корму, приподнялся, величаво качнулась, неожиданно громко зажурчала скользящая под киль вода, торопливо побежали вдоль борта, сменяя друг друга, двое корабельщиков, старательно отталкиваясь длинными веслами со странно узкими лопастями. Судно неспешно выкатилось на стремнину и начало постепенно набирать ход.
— Все, бездельники, можете валяться брюхом кверху, — разрешил кормчий, работая веслом. — Только и умеете, что баб портить да белорыбицу дармовую жрать.
— Да брось, деда Боря, — неожиданно воспротивился оскорблению один из молодых корабельщиков. — Пустил бы меня, да сам отдохнул.
— Тебя только пусти, — нервно дернул себя за бороду кормчий, щурясь на что-то впереди. — Река узкая, тут сноровка нужна немалая. Пустите ладью на дрова — на чем я домой вертаться стану?
— Деда…
— А ну, цыц! Не суйся под руку! — Кормчий несколько раз гребнул веслом, поворачивая корабль, и Олег понял, почему мачта ладьи была снята: всего в паре метров над палубой пронеслось склонившееся к воде дерево. — О следующем разе его, родимое, ужо пилить станем. Ну, скоро вязь Тихорская начнется, легче станет.
— Хельгой меня зовут. — На палубу рядом с ведуном шумно уселся воин, которого всего полдня назад Середин огрел по голове кистенем — на железной шапке остались две довольно глубокие вмятины.
— Голова не болит? — Олег сунул руку в карман косухи, к кистеню.
— Не, не болит, — хохотнул корабельщик. — Благодарствую тебя, колдун.
— За что? — удивился Середин.
— Дык, по шапке дал, не по загривку. Мог и убить, да не стал. Это я, как оклемался, враз понял.
— Тогда не называй меня колдуном, Хельга, — попросил Середин, выкладывая руку обратно на колено. — Я не люблю колдовать, просто умею. Ведаю это мастерство.
— Ведун, значит, — понимающе кивнул воин. — А звать как?
— Олегом.
— Хелегом?
— Олегом, — поправил Середин.
— А меня Хельгой, — повторился корабельщик. — Коли ты заместо Радомира остался, то, стало быть, в один круг с нами сторожить попадаешь, с Урием и со мной.
— Что сторожить?
— Все едино. Кто на нос, кто на корму, кто возле трюма крутится. Днем-то и так догляд со всех сторон, да и ладья плывет. А коли ночь, так и приплыть кто может из ближней деревни, скрасть что с корабля. А лихие люди, коли появятся, так и вырезать всех могут, либо хазарам в невольники продать.
— Случается?
— Кто знает? Вода следов не бережет. Кто сплошал, тот не расскажет. — Воин звонко прибил комара у себя на щеке. — Вот и вязь Тихорская. Скоро Белая начнется, можно будет мачту ставить.
Олег приподнялся и выглянул наружу. Оказывается, лес и вправду исчез, превратившись в чахлые березки, что торчали тут и там на сером мшистом просторе. Кое-где виднелись сосенки — однако и это были уродливые карлики. Прикша, перестав вилять среди обрывов, текла строго по прямой, словно кто-то по линейке русло для нее прорезал.
«Интересно, — подумал Середин, — это что же, дорога, по которой я из деревни двинул, в топь упирается?»
Получалось, что так. Впрочем, деревенские от такой жизни наверняка не унывали. Болота да вязи надежнее любого тына защищали их от всякого рода разбойников и бродяг, а самим в люди выехать — так летом на лодке можно, а зимой и вовсе по реке санным поездом.
— Эй, ведун! — появился из «сарая» хозяин ладьи. — Иди сюда, перемолвиться с тобой желаю.
— Ну вот, — вздохнул Олег. — Не успел наняться, уже «на ковер» вызывают.
Он даже не ожидал, насколько окажется прав. Широкое хозяйское помещение примерно четыре на четыре метра ковры устилали в самом прямом смысле этого слова. Пушистые бухарские, с ворсом в ладонь толщиной, лежали внизу, войлочные турецкие висели на всех стенах… Или Турции в этом мире не существует? Ладьи, помнится, были в употреблении давно… Очень давно… На них ушкуйники Золотую орду грабили, в Норвегию ходили, по Оби в дикие земли. В общем, не меньше тысячи лет в употреблении находились, по такому изделию точно датировки не добиться.
— Садись, Олэг, — указал купец на место перед расстеленной на полу скатертью, — угощайся, гостем будь. Дай, я тебе вина налью древлянского. Белорыбицы отведай итильской, мясца соленого.
— Спасибо, не откажусь…
Придержав ножны, чтобы сабля не попала под ноги, ведун опустился, взял небольшой ломтик рыбы, положил в рот… Слабосоленая рыбка оказалась настолько нежной, словно на язык попал только запах — пахнуло дымком, ощутился легкий привкус жирка, ан рыбки-то уже и нет, растворилась, будто леденец. А вот вино было полной противоположностью: густое, как свежий мусс, оно пахло пряностями, вязало рот, точно черноплодка, и имело яркий вкус терпкого вишневого сока. Олег с огромным наслаждением выпил всю налитую кружку и собственноручно наполнил ее снова, туг же сделав еще несколько глотков.
— Ты ничего не чувствуешь на моей ладье, ведун?
— Я? — Середин пожал плечами. — Да вроде ничего.
— Совсем?
На этот раз Олег чуть помедлил с ответом… Нет, крест холодный, предчувствия никакого нет…
— Нет, ничего не чувствую.
— Видать, плохой ты ведун, Олэг, — вздохнул купец. — Проклята оказалась эта ладья. Вещий Аскорун, волхв ильменский, предрек кораблю сему игрушкой чар колдовских, чернобожских стать. Кружиться путями неведомыми, царствами живыми и мертвыми. А мне предсказал встречу с пучиной и обитателями ее вод, холодными и горячими.
Любовод нервно схватил кружку вина и осушил ее одним глотком. Потом расстегнул кафтан, грубо отшвырнул его в угол, оставшись в ярко-синей шелковой косоворотке с алым воротником. Похоже, зажатый глубоко в душе страх пытался вырваться наружу.
— Мы и к знахарке ходили, что при краде Перунской прижилась, и волхва просили беду отвести, колдунам серебром кланялись — никто беды отвести не берется. Пытался я знакомца одного опытного с собой зазвать — отказался. Да что знакомец, команда, как прослышала, разбежалась вся! Токмо кормчий отцовский, Борислав, и не спужался. Корабельщиков пришлось двойным серебром сманивать, да и то только трое согласились. Судовую рать и вовсе из варягов набрал. Голытьба нищая, ленивая. Про вино токмо помнят, да невольниц вконец замучили, не продать дома будет. За серебро поначалу согласились, а сейчас норовят прибавки вытребовать, уйти грозят. Боюсь, сбегут, как случай станет. Четыре дня мне осталось до дома дойти. Коли и случится предсказание, то сейчас. Сегодня, завтра. Самое позднее — на Ильмене. Перед Новгородом, думаю, нечисть озерная шалить побоится, боги родные защитят.
— Что же ты сам поплыл в дикие земли, если такое предсказание получил?! — забыл про угощение Олег.
— Коли на роду утонуть написано, — с предельным фатализмом пожал плечами Любовод, — то от воды ни в подвале, ни под одеялом не скроешься. Все едино она тебя найдет. Чего прятаться?
— Это верно, — удивился Середин столь неожиданному слиянию покорности судьбе и безрассудной отваги.
Он встал, приоткрыл полог, посмотрел по сторонам. Мох, полудохлые березки, местами поблескивают болотные окна. И никуда здесь с корабля не выпрыгнешь, не убежишь. Хитер, однако, купец. Сразу про беду не сказал — подождал, пока новому знакомому деваться станет некуда.
— Вот, стало быть, Любовод. почему ты так рьяно уговаривал меня заменить на ладье Радомира! — оглянулся на парня Олег. — Тебе был нужен не воин, а колдун. Ты все еще надеешься снять проклятие, изменить судьбу.
— Ты поклялся защищать корабль и меня так, как только умеешь.
— Ну ты жук! — покачал головой Середин. — Что ни говори, а ты меня все-таки обманул.
— Если бы я рассказал тебе про все сразу, ты бы сбежал, — пояснил купец с таким видом, словно это умозаключение могло оправдать коварную хитрость.
— Жулик.
— Я заплачу тебе вдвое против уговора, коли поможешь добраться домой.
— Как долго еще будут тянуться болота?
— До речки Белой и еще полпути до Любытина. Ты хочешь убежать?
— Конечно, хочу, — взялся за кружку с вином Середин. — Только не могу. Во-первых, некуда. Во-вторых, я дал тебе слово… Хоть ты и мошенник. А я никогда не нарушаю своих обещаний.
— Я заплачу втрое.
— Хорошо. — Вообще-то «хорошо» относилось к просьбе помочь, а не к обещанию утроить вознаграждение, но поправляться Олег не стал. — А теперь, Любовод, помолчи немного, дай мне подумать.
Середин выдернул нож, отрезал себе еще кусочек рыбы, перекинул его в рот и полуприкрыл глаза, пытаясь разобраться в услышанном.
Итак, корабль должен стать игрушкой водяной нечисти, а его хозяин — сгинуть в пучине. Скорее всего, второй пункт прямо истекает из первого, и потому позаботиться следует в первую очередь о корабле.
Ведун расстегнул молнию на своей сумке, заглянул внутрь. Мелки на месте. Можно просто очертить борт, защитив всех присутствующих на палубе, вот только… Только под водой никаких линий не проведешь, и днище ладьи останется в полном распоряжении нечисти.
— От, электрическая сила… — недовольно пробормотал Олег.
— Какие у тебя странные застежки на сумке и поддоспешнике, — перебил его мысли купец.
— Застежки как застежки, — пожал плечами Середин, — «молния» называется. Закрывает крепко, только работа очень кропотливая, пока каждый из маленьких замочков на свое место приклепаешь.
— Сам делал?
— Нет, — даже удивился ведун. — Купил готовую. Эти штуки на станках шлепают.
— Рабы?
— Нет, вольные ремесленники… — Олег понял, что так просто купец не отстанет, и решил послать его с бессмысленными расспросами куда подальше: — Это китайцы лепят. Такие, желтолицые и узкоглазые.
— А-а, те, что за большой Китайской стеной живут? — Любовод рассмеялся. — Да, и вправду китайцы. А я думал, у них токмо шелк выделывается.
— У них много чего выделывается. Ты хочешь, чтобы я ладью твою защитил, или нет?
— Извини, ведун, — запнулся парень, приложив руку к укрытой глянцевым шелком груди, — уж больно застежки странные.
— Ничего… — отмахнулся Середин, глядя, как купец доливает ему в кружку вино. — Много вокруг странного…
«Значит, — подумал он, наблюдая за темно-бордовым водоворотом у себя в кружке, — значит, угрожают нам твари водяные. Стало быть, их можно отпугнуть, сделав корабль для всех обитателей вод опасным. Примерно так, как ворон отпугивают, развешивая возле участков дохлых птиц. Правда, всякого рода болотников, водяных, русалок, анчуток обычной дохлой рыбиной на носу не проймешь… Но ведь энергетику смерти водяным тварям можно и усилить!»
— Мне нужны рыбьи кости, — быстро начал перечислять ведун, чувствуя неожиданное возбуждение от возможности проверить на практике свои знания. — Еще лучше — рыбья голова. Потом потребуются огонь, глина, чуток жира и масляная лампа. Масляная лампа есть?
— Конечно! — Купец торопливо поднялся, отошел к одному из выставленных вдоль сгенок сундуков, откинул крышку и извлек нечто, похожее на чайник с очень длинным носиком. — А рыба у меня токмо соленая и вяленая.
— Пойдет, — кивнул Середин. — Теперь ищите место, где можно взять глину и развести костер.
К его удивлению, этот вопрос решился быстро и просто. Болота — это все ж таки не моря, островов на них хватает. Когда один из таких, покрытый не хилыми чахоточными деревцами, а высоким густым березняком, оказался неподалеку от пробитого течением русла, кормчий повернул ладью, и прочный, как сталь, киль из мореного дуба, прорезав толстый торфяной слой, уткнулся в берег. Купец и еще несколько корабельщиков вслед за Олегом выпрыгнули на поросший густой травой берег.
— Любовод, зажги лампу, запали от нее костер и сожги на углях рыбьи кости и головы, которые есть, — распорядился ведун. — Мне понадобится только костная зола. А я пока глину поищу…
Глина для любого амулета требуется качественная: не слишком влажная, чтобы форму держала, без примесей песка или травяных корешков — иначе рассыплется, растрескается. Для начала Середин копнулся под корнями деревьев — но там обнаружился такой мусор, что расчистить его не было ни малейшей надежды. Тогда ведун спустился к берегу, разгреб поросший осокой торф, ковырнул дно — глина. Олег сместился чуть выше и над самым срезом воды с помощью ножа начал рыть норку шириной с руку. Поначалу глина шла пополам с корнями и даже прелой листвой, но сантиметров через двадцать превратилась именно в то, что нужно — в жесткую и сухую, но нерассыпчатую светло-коричневую массу. Набрав добрую горсть, ведун направился к пылающему неподалеку костру.
Явно повеселевший купец ворошил кривым суком собранные на острове сухие ветки, чтобы быстрее прогорали, и даже напевал что-то себе под нос. Шелковая косоворотка была расстегнута полностью, из-под нее выглядывал тонкий шнурок с крохотной, не больше желудя, серебряной амулеткой.
— А это что? — кивнул на нее Середин.
— Это… — опустил глаза парень. — Амулет это мой, на удачу. Отец сказывал, мать подарила.
— А почему «сказывал»?
— Дык, не видел я матери ни разу, — поморщился Любовод. — И отец ничего говорить не хочет. Нянька, помнится, и вовсе подкидышем меня называла, я пару раз слышал. Но то вранье. Мы с отцом похожи, прямо как братья. Разве по бороде и отличишь. Так что сын я его, точно сын.
— А посмотреть можно? — протянул было левую руку ведун — и тут же отдернул, испуганный внезапной болью у запястья. Освященный крест остыл так же мгновенно, как и раскалился, но кожа продолжала зудеть, не в силах забыть страшного ожога.
— Не дам, Олэг, — покачал головой купец. — Отец настрого запретил чужакам показывать.
— Ну, и не надо, — согласился Середин, потирая обожженное место. — Как головы, перегорели?
— Снизу лежат, усыхают, — снова поворошил хворост Любовод. — Как угли прогорят, так и они испепелятся.
— Ладно, подождем, — кивнул ведун, усаживаясь рядом. — Костер от лампы зажигал? Для талисмана важно, чтобы породитель силы выходил из одного источника.
— От лампы, — подтвердил парень.
— Давай ее сюда. — Ведун потушил лампу, из носика отлил на глину немного масла и принялся тщательно разминать. Все складывалось одно к одному: масло и источник силы для огня, и глину размягчить может, и не высохнет, как вода, не даст талисману потрескаться.
Со стороны ладьи послышался шлепок, плеск от тяжелых шагов. К огню вышел хмурый Урий, остановился, широко расставив ноги:
— Воины волнуются. Долго еще на болоте стоять будем? Комары здесь, и места недобрые.
— Я вам плачу не за вопросы, а за то, чтобы их не было, — резко отрезал купец. — Ведун о вас же заботится, корабль защитить хочет.
— Противно здесь, хозяин, — упрямо набычился варяг. — Ночь скоро. Как бы посередь вязи не остаться.
— Здесь скал нет, можно и ночью плыть, не разобьемся, — покачал головой Любовод. — Ступай. Как пора будет, так и тронемся.
Середин закончил разминать ставшую пластичной глину, взял у молодого купца палку, разворошил угли, кончиком ножа подцепил золу и мелкие кусочки полуобгоревших костей, пересыпал на сально поблескивающий комок у себя в руках. Сразу запахло паленым, глина стала матовой, темной. Ведун разделил комок на две половинки, расплющил их и кончиком ножа на каждом нарисовал символ гармонии — двойной круг, куда вписал большой треугольник, линии из вершины которого переходили в маленький треугольничек меж двумя окружностями. Поверх маленького треугольника Олег начертал обратный, отводя символику каббалистического знака в потусторонний мир, изобразил в центре похожий на петлю гистерезиса листок, символизирующий глаз. Затем выложил почти готовые талисманы в расчищенный центр кострища и начал наговаривать заклинание, одновременно нанося зарубки на стороны треугольников:
— Встану средь ночи, вылезу из печи, посмотрю на звезды, уйду под землю. Выгляни, Чернобог, в ночь темную, в ночь непроглядную. Открой своим слугам глаза, открой уши, открой нюх. Пусть они галдят-веселятся, над путниками насмехаются, с колдунами встречаются, болотниками советуются, а беды опасаются. Не пусти, Чернобог слуг своих верных к беде-пропаже, костру жгучему, кости колючей, золе чихучей. Аминь!
Наверное, для язычника Любовода последнее слово показалось странным, но для заклинания оно требовалось не как символ веры, а как энергетическая точка, замыкающая наговор.
— Что теперь? — опасливо прошептал купец.
— Почти все. — Ведун подобрал готовые талисманы. — Теперь возвращаемся на ладью.
На корабле Олег пробрался под пологом на самый нос, сдвинув край ткани, выглянул наружу и, встав на специальную приступку, аккуратно срезал ножом нижнюю часть одного талисмана, пришлепнул его открывшейся масляной сердцевиной резной голове лебедя на макушку, а затем, кроша отрезанной частью вдоль борта и нашептывая себе под нос наговор, быстро пробежал на корму, пришлепнул второй талисман на кормовой доске, выступающей вверх уже без всяких украшений. Завершая линию защиты, раскрошил отрезанный от второго талисмана край вдоль второго борта.
— Все! — с облегчением перевел он дух. — Теперь нашему кораблю никакая водяная нечисть не страшна.
— Чему быть, того не миновать, — высказал неожиданную сентенцию молодой купец и махнул кормчему: — Отчаливай, деда Боря!
И опять все люди перешли на корму, двое корабельщиков веслами отпихнулись от острова, выталкивая ладью на стремнину. Корабль подхватило течение и стало старательно разгонять в сторону недалекого Новгорода.
— Эй, варяги, — застегивая рубашку, распорядился Любовод. — Щиты на борта вывесите, да оружие приготовьте, луки держите на виду. Мимо Любытина поплывем, как бы боярин чего недоброго не учудил. Мыслю я, коли среди топи ночевать не хотим и ночью поплывем, так и город в темноте миновать станем. Кабы не учудил чего спросонок боярин-то…
Плавно покачиваясь, несмотря на полное отсутствие волн, ладья катилась по темной полосе воды, прочерченной меж серых просторов Тихорской вязи. Солнце постепенно влеклось к закату; тихий плеск из-за борта, ритмичное женское попискивание с носа корабля навевали усталую дремоту.
«Да, в общем, и не удивительно, — подумал Олег, возвращаясь на свое место рядом с Хельгой, — день сегодня выдался долгий…»
Он прикрыл глаза, собираясь немного отдохнуть, а когда его тронули за плечо, с удивлением обнаружил, что вокруг стоит глубокая ночь.
Воздух наполняла приятная прохлада, с чистого безоблачного неба за путниками следила огромная, чуть желтоватая полная луна, окруженная тысячами ослепительных, словно отблески электросварки, звезд.
— Наша очередь, Олег, — негромко сообщил варяг. — Урий на носу ужо стоит. Тебе, стало быть, на корму. На рассвете в круг Оскар выйдет, с Вальтером и Глебом.
Середин, зевнув с риском вывихнуть челюсть, поднялся, поправил саблю, пригладил волосы и, зевнув еще раз, отправился в сторону сарая.
На руле стоял не старый, умудренный опытом Борислав, а тот самый мальчишка, что предлагал ему утром помощь. И рулил он не как дед, а постоянно работал веслом, словно венецианский гондольер. Гребок, чуток подправил направление движения. Гребок — опять подправил. Правда, делать это у паренька получалось совершенно бесшумно, и ночную тишину разрывало только осторожное шипение воды за бортом. Болото, похоже, сменилось редколесьем — в неясном лунном свете по обеим сторонам реки проплывали крупные, кажущиеся в сумерках тяжелыми и массивными, кроны деревьев. Однако же до густого соснового бора, присущего сухим местам, берегам было далеко. В воздухе время от времени проносились темные силуэты, но крест у запястья не грелся. Либо просто летучие мыши комаров отлавливали, либо заклятие не давало болотной нечисти приблизиться на опасное расстояние.
— Ты не спишь, колдун? — При виде Урия рука Середина невольно дернулась к рукояти сабли. — Иди на нос, теперь твое время на ветру стоять. А я тут за стеночкой отдохну.
Олег немного поколебался, но решил не спорить: почему, действительно, местами не поменяться, чтобы все было по справедливости? Стараясь не топать, он прошел по палубе вперед, перешагивая через тела спящих воинов и корабельщиков — спальных отсеков на ладье не предусматривалось, — кивнул облокотившемуся на борт Хельге, поднырнул под навес и выбрался возле коричневого «лебедя», украшающего нос. Уселся на подставку, с которой добирался до головы носового украшения. Здесь вода не шипела, а мерно шелестела, словно днище скользило по густой траве. Идеальная гладь реки казалась отлитой из обсидиана, и только пробегающие изредка водомерки подсказывали, что здесь существует обыкновенная, земная жизнь.
Послышался негромкий всплеск, над водой начали клубиться струйки тумана. Они тянулись к кораблю, словно призраки гигантских анаконд сошлись вместе, выросли выше головы, и буквально за пару минут корабль исчез в густом тумане.
Под тентом запыхтели, из-под ткани высунулся варяг:
— Ты это, колдун… Коли препятствие увидишь, ори сразу. Токмо не «Бревно!» али «Камень!» — а где торчит. Там: «Справа!», «Слева!». А то кормчий не поймет, куда отворачивать.
— В таком тумане нужно не отворачивать, а в дрейфе лежать.
— Дык, дно мягкое, русло прямое… Проскочим.
— Нужно было не от нечисти, а от дурости заговор делать, — покачал головой Середин.
— Что, есть такое? — удивился Хельга.
— В том-то и дело, что нет, — вздохнул ведун. — Ладно, иди. Я все понял.
Варяг исчез под пологом, оставив впередсмотрящего наедине с туманом и журчащей водой. Олег, изо всех сил напрягая зрение, всматривался вперед, но ничего не происходило. Мерно журчала вода, накатывались, чтобы уйти за борта, низкие берега, изредка проносились над водой стремительные тени, старательно пели в болоте лягушки. Мир вокруг пах влажностью и спелой брусникой. Хотя для таковой по календарю было еще слишком рано…
Наконец туман начал светлеть. Запели утренние птахи, налетел отдохнувший за ночь ветер. Из-под полога появился бородатый детина в черной войлочной тюбетейке, укрывающей любовно выбритую лысину.
— Все, гуляй, колдун. Моя очередь.

* * *

Когда Олег проснулся, над рекой все еще висел густой туман. Все, что находилось за пределами ладьи, растворялось в светлой пелене, вяло покачивающейся, но и не думающей рассеиваться. Желудок недовольно заурчал, напоминая, что неплохо бы и позавтракать. Ведун поднялся, отправился к хозяйской каюте:
— Тук-тук, — шлепнул он пару раз по пологу. — Можно?
— Да. — Полог почти сразу откинулся, купец выглянул наружу: — Все еще висит? Мы, часом, не умерли ночью, ведун?
— Не знаю как ты, Любовод, — покачал головой Олег, — а я еще жив.
— За что же великий Стрибог обиду на нас держит? Может, обидел ты его действом своим, ведун?
— Разве могли светлые боги обидеться за то, что ты сохранил свою жизнь и добро, Любовод?
— Не знаю… — Купец скрылся в сарае, но почти сразу вернулся с кружкой и горстью сушеного мяса в руках, подошел к борту, несколько раз плеснул в воду понемногу вина: — Тебе, Стрибог, вам, Тур и Велес, тебе, великий Сварог.
Вслед вину парень высыпал сушеное мясо, а остаток вина допил. Наклонился через борт, сильнее, сильнее… Середин метнулся к нему, в последний момент перехватил за пояс, ворот, рванул к себе:
— Ты чего, купец?!
— Я?! — удивленно выдохнул Любовод, отер покрытый испариной лоб. — Не знаю… Вода-то там течет и течет… Поманило… — Он снова тяжело выдохнул: — Благодарю тебя, колдун. Я ведь чуть не того…
— Не колдун я, — напомнил Олег. — Есть чего-то захотелось. Как там, в кормовой трюм заглянуть можно или разрешение нужно спрашивать?
— Да смотри, — махнул рукой купец. — У нас на ладье татей нет, мы за добро не боимся. Нет, постой… По уложению, я всех корабельщиков кормить должен.
— Это неплохо, — кивнул Олег. — Только у меня там курица запеченная. Будет жалко, коли испортится.
— Ну, смотри… — Купец оглянулся на борт ладьи, шагнул было к нему, но вдруг резко замотал головой и торопливо метнулся в каюту.
Середин обошел кормовой сарайчик, спрыгнул в люк, почти на ощупь нашел там свою заплечную суму, развязал, достал глиняный ком, выбрался на палубу, вернул крышку на место, расколол глину прямо об него, а потом принялся неторопливо извлекать уже холодные, но от того не менее вкусные кусочки, выбрасывая обгрызенные кости прямо за борт. В конце концов, кости — это не стекло. Это мусор естественный, природой легко усвояемый.
— Глина, кстати, тоже не полиэтилен, — добавил он, закончив с едой, и вышвырнул туда же осколки.
Снаружи продолжала тихонько шуршать вода, радостно пели птицы, словно грелись на ласковом полуденном солнышке. А на палубе было сыро и довольно прохладно.
— Кончится это когда-нибудь или нет! — послышался недовольный голос. — Кормчий, к берегу поверни! Хоть костер разведем да солонины обжарим!
Ответа не последовало, однако звук изменился. Шорох сменился веселым журчанием, корабль качнуло. Середин взялся рукой за борт, ожидая толчка, но ничего не происходило. То ли кормчий не стал поворачивать, то ли… Русло стало шире?
Олег обогнул кормовой сарай, дошел до навеса, глядя вперед, но никак не различал ни перед изогнувшим деревянную шею «лебедем», ни по сторонам ни деревьев, ни кустарников. Ничего, кроме воды…
— Эй, Борислав! Хватит версты отмерять, жрать хотим! — послышался уже другой голос.
— Ничего не понимаю, — негромко, но вполне различимо пробормотал кормчий. — Здесь никогда не встречалось разливов.
— Ты никак заблудился, дед? Мы десять дней назад сюда заплывали! Нет на Прикше озер. Хватит баловать, поворачивай к берегу!
— Мечеслав, Богдан! — с неожиданной злостью закричал Борислав. — Весла берите! Не видите, ладья руля не слушается. Славомил, Игорь, тоже шевелитесь!
Только теперь Середин понял, что отверстия в бортах на уровне палубы предназначены отнюдь не для слива воды во время шторма, а являют собой обычные уключины. Четверо корабельщиков, просунув каждый по лопасти в эти дыры, начали дружно и с видимой натугой загребать. Вода зажурчала громче. Борислав толкнул лопасть от себя, корабль ощутимо качнуло в сторону. Но ожидаемого толчка килем о берег все еще не было.
— Что тут за крики? — появился из надстройки Любовод, запахиваясь в теплый кафтан. — Деда Боря, ты что творишь?
— Берега нет, Любаша, — хрипло ответил кормчий. — В обе стороны рулил, саженей по сто от стремнины отошли. А тут в реке и десяти не наберется. Нет берега, и не видно ни зги.
— Может… — запнулся купец. — Может, затор впереди? Река разлилась?
— Как ни разливайся, а березки с макушкой-то не скроешь, Любаша. Опять же, кончаться пора Прикше. И Белой бы пора, ан ни Любытина, ни Меты не видать.
— Эй, колдун, — выбрался из-под полога Урий. — А скажи честному люду, что ты здесь вечор волхвовал? Уж не о тебе ли хозяйского сына вещий Аскорун упреждал? Ты куда нас загнал, колдун? Кому души наши продал?!
— Я? — растерялся Олег. — Да я же защитное заклинание творил…
Ш-ш-ш-ш-ш-ших-х-х — зловеще прошептало извлекаемое из ножен железо. И клинок обнаженный блеснул в руках еще вчера такого дружелюбного Хельги.
— Е-мое… — попятился Середин и уперся спиной в рукоять висящего на краю борта щита. — Честное слово, защитное делал…
Но тут он заметил на губах Урия злорадную усмешку, и в сознании словно щелкнул переключатель: ночь, сперва варяг стоял на носу, потом перешел на корму.
— Стойте!!! — Ведун вскочил на борт, задевая щиты ботинками, пробежался до деревянного «лебедя», провел рукой сверху… — Где он?! — Мгновенно улетучились сомнения, вернулась уверенность в своих силах. — Где мой обоженный на огне талисман?! И что это за сырая грязь?
Ведун швырнул в толпящихся на крышке трюма воинов шлепок сырой глины, спрыгнул на палубу и, отпихнув попавшихся под ноги невольниц, проскочил под пологом.
— Это ты! — указал он пальцем на Урия. — Это ты, баран, кретин безмозглый, дерево тупое, ты талисманы ночью снял! Хотел…
Завершить свою мысль Олег не смог, поскольку варяг, взвыв, как раненый медведь, выдернул меч и кинулся в атаку. Корабельщики шарахнулись в стороны, а ведун еле успел наклониться, проскользнуть под тяжелым клинком и, выдергивая саблю, сорвать с борта один из щитов.
— А-а-а! — Урий мутузил щит с такой силой, словно держал в руке не полупудовый меч, а легкую шпагу.
Удар — и одна из досок, из которых был собран щит, раскололась вдоль. Еще удар — и в руках Середина осталась только рукоять с двумя медными заклепками. Хорошо понимая, что легкой саблей остановить падающий на голову остро отточенный лом невозможно, ведун опять увернулся, сцапал другой щит. Как назло, все заклинания мгновенно выветрились из головы.
— А-а-а! — снова взревел варяг, кидая вперед свой клинок, и Олег еле успел прикрыться собранным из легких тополиных досок диском.
Однако неудачно: вертикальная рукоять, скрепляя две половины, вынуждала Середина держать доски горизонтально, и первый же тяжелый удар обломил верхний край до крепежной заклепки. Урий кинул меч поперек — ведун едва успел присесть, пропуская со свистом режущее воздух железо над головой, и, пользуясь моментом, попытался достать врага своим длинным клинком. Однако варяг с неожиданной ловкостью отскочил, снова рубанул из-за головы, нарушая все правила рубки на мечах, — и щит опять разлетелся на куски. Олег кинул обломки врагу в лицо, выигрывая драгоценные мгновенья, метнулся через палубу, распугав жмущихся в стороны зрителей, схватил еще один щит — на сегодня уже третий.
— Иди сюда! — Тяжело вколачивая ноги в корабль, двинулся за ним варяг, взмахнул мечом.
— А так… — Повернув щит досками вертикально, ведун поддернул его к себе, гася удар, и сверкающий клинок не разрубил диск в куски, а вошел в него сантиметров на двадцать, прочно застряв в дереве. Олег отпустил щит — неожиданная тяжесть дернула меч к палубе, и Середин, вложив в удар всю свою силу, толкнул саблю вперед в открывшееся тело.
Оружие вошло по самую рукоять — видимо, выйдя из тела с другой стороны. Ведун отступил, выдернул клинок и резко им взмахнул, стряхивая кровь. Варяг гулко упал на колени, оперся руками, пытаясь удержаться в вертикальном положении.
— Радомир… — прошептал он. — Радомир, прости…
Руки не удержали тяжести, согнулись в локтях. Урий упал лицом вниз, но смог найти в себе силы и перевернулся на спину. Нашел глазами купца:
— Любовод… Я не нарушил… Он меня оскорбил…
— Да, ты сдержал клятву, — подтвердил купец. — Твоя совесть чиста.
— Меч… Мой меч…
Олег поднял щит, грохнул им о палубу, освобождая засевший клинок, подобрал меч, вложил его рукоятью в руку варяга.
— Радомир… — улыбнулся воин, с неожиданной силой сжимая рукоять, и облегченно вздохнул.
— Душа ушла… — кивнул купец. — Не знаю, найдут ли жаворонки ее в этом тумане, но он умер с мечом в руке. Этого достаточно в благодарность за уничтоженные обереги. Теперь выбросите тело за борт и отмойте палубу от крови. Тризны не будет.
Любовод отошел к борту, положил ладонь на грудь, с силой ее потер.
— Как тут душно… Ведун, теперь ты сможешь избавить нас от этого проклятого тумана?
— Тумана?.. — Олег поднял глаза к небу, задумчиво потер подбородок. — Похоже, какая-то нечисть лишает нас света. А значит…
И опять в его душе появился уже знакомый азарт: получится, не получится?
— Ладно, пусть будет туман… А скажи мне, купец, ведь у тебя есть чернила?
— Сейчас…
Тело варяга с тяжелым плеском ухнулось за борт, безусый корабельщик выплеснул на палубу пару кожаных ведер воды, и еще не успевшая свернуться кровь безропотно потекла за борт.
— Вот, держи, ведун… — вернулся из своего сарая Любовод и протянул деревянный цилиндрик, закрытый пробкой. — Перо нужно?
— Давай. — Середин распотрошил верхнюю часть гусиного пера, отошел на сухое место, опустился на колени. Выдернул из чернильницы пробку, макнул внутрь верхнюю часть пера, решительным движением нарисовал почти правильный круг, внутрь вписал двойной крест. — Весь мир, на все концы света… — Он перевернул перо, ткнул в чернила его нижнюю, рабочую часть и принялся старательно, аккуратными буквами выписывать по окружности имена богов русской земли, одновременно наговаривая: — Встану на заре, выйду из дома, выйду красными дверьми, широкими воротами. Пойду в чисто поле, на высокий берег, на быстрый ветер. Красива заря в небесах, красива земля в ногах, силен ветер в волосах. Ой, вы, Сварог и Сваргиня, Ладо и Лилия, Бел-бог и Белгиня, ой, ты матушка Триглава и прекрасная Макошь. Вы ли мир создавали, детушками населяли. Так покажите нам воду глубокую, небо высокое, берег далекий…
Вписав последнее имя, Олег поднял голову. Туман продолжал стоять, словно непробиваемая стена. Корабельщики томились у бортов в ожидании чуда, переминались, облизывали пересохшие губы. Туман оставался на месте, и это означало, что что-то сделано не так.
— Мир создавали, детишками населяли… — тихо проговорил про себя Середин, и его осенило: душа! В раскрывающем глаза знаке не хватало символа души! — Мне нужна кровь! Кровь невинного человека!
Воины непонимающе переглянулись.
— Кровь невинного человека… — лихорадочно соображал ведун. — Невинного… Электрическая сила! Невинного… Невольницы! Они подойдут!
— Невольницы? Невинные? — не поверил своим ушам кто-то из варягов.
— Да! — раздраженно рявкнул Олег. — На них нет греха убийства и насилия! Он на вас. Тащите их сюда!
Сразу несколько человек кинулись на нос, оттуда донесся жалобный вой. Мгновение спустя к выписанному на палубе знаку приволокли сразу обеих рабынь, почему-то обнаженных.
— Нет! Не нужно! Пощадите! Не надо, прошу вас! — кричали они на два голоса, но мужчины умело поставили их на колени, вынудив склониться над кругом. Хельга выхватил меч, прижал клинок к горлу одной из жертв:
— Куда резать?
— Не надо! — По лицу женщины текли крупные слезы. — Нет, прошу, умоляю…
— Ты чего? — несколько опешил Середин. — Зачем горло? Хватит пары капель!
— Да? — На лице варяга появилось выражение искренней обиды.
— Конечно. Ты же весь оберег кровью смоешь. Пару капель — сюда, в центр креста.
Воин перехватил руку невольницы у локтя, вытянул вперед, чиркнул лезвием по тыльной стороне ладони, перевернул ее разрезом вниз. Женщина, тихонько всхлипывая, не сопротивлялась.
— Встану на заре, выйду из дома… — торопливо забормотал ведун, — … небо высокое, берег далекий… Открой!
Крупная капля отделилась от руки, упала вниз, расплескавшись в стороны десятком крохотных точечек, и с окружающего мира словно сдернули покрывало…
— Ура-а-а!!! — взревели два десятка луженых глоток.
— А ты молоток, ведун, — тихо добавил Олег, и гордость, которую он испытывал в этот момент, стоила куда дороже даже десятикратного оклада воина судовой рати.
Правда, крик радости погас довольно быстро, поскольку люди обнаружили, что находятся в самом центре большого вытянутого озера. В свете безоблачного дня были хорошо различимы серые просторы болот вдоль широких берегов водоема, узкие же окаймлялись лесными опушками.
— Клянусь валгаллой, — пробормотал Хельга. — Колдун, куда ты закинул нас на этот раз?
— Я знаю, куда, — неожиданно подал голос Борислав. — Несколько лет назад мы отсиживались здесь от полочан, когда взяли у них несколько ладных девок и десяток ребятишек на продажу. Это Паницкое озеро. Отсюда протока до Меты идет, часа три ходу. Деревня Кривое Колено верстах в пяти за топью будет. А до Ильменя два дня пути.
— Жарко-то как, — скинул кафтан купец. — Может, искупаемся, да и тронемся во имя Хорса?
— Куда тут, Любаша? — покачал головой кормчий. — Глубина тут неведомая, а по берегам — топи. Нехорошее здесь место. Потому и не селится никто.
— А я хочу! — упрямо топнул ногой хозяин.
— Э-э, ты чего, братишка? — Середин подошел к купцу, осторожно обнял за плечи, отвел в кормовую надстройку и уложил на ковер. Налил из стоящего на сундуке кувшина кружку вина, поднес к губам: — Вот, выпей маленько. И отдохни.
— Хватит валяться, бездельники, — послышался снаружи зычный голос кормчего. — А ну, хватай мачту, да в гнездо опускай! Хватит болтаться, как дохлая крыса на воде, пора и парус на ветру проветрить!
— Как душно, — откинул голову на ковер Любовод. — Ведун, сделай милость, откинь полог.
Олег, выйдя из надстройки, зашвырнул тяжелый шерстяной полог, заменявший дверь, на крышу сарая. Оглянулся. Купец, тяжело дыша, закрыл глаза.
На палубе тем временем корабельщики заканчивали устанавливать мачту с похожей на трезубец верхушкой: четверо привязывали растяжки на носу и корме, еще двое деревянными колышками закрепляли основание в гнезде перед крышкой трюма. Парнишка, ночью заменявший кормчего, не дожидаясь конца работ, уже лез наверх с двумя хорошими веревками в зубах. Оставшиеся корабельщики тем временем подносили толстую — с человеческое бедро — балку, к которой несколькими шнурками была прихвачена парусина.
— Держи! — Мальчишка перекинул веревки через выемки трезубца, бросил концы вниз, заскользил следом.
Корабельщики распустили шнурки, дружно отбежали назад, к надстройке, схватились за веревки.
— А ну, дружно!
Они потянули в десять рук. Поперечный брус дрогнул и пополз вверх, вытягивая за собой серо-коричневый парус с огромным, вписанным в круг, крестом, концы которого оканчивались птичьими лапами. Ткань пару раз недовольно хлопнула, словно просыпаясь, после чего выгнулась под напором ветра, туго натянув привязанные от углов к борту прочные пеньковые канаты. Натужно скрипнула мачта, слегка наклонилась вперед. Из-за борта послышался сперва шорох, потом плеск, который быстро перешел в торопливое журчание.
— Милостью Сварога али злобою ночной Сречи, однако же любытинскому боярину нас не видать, — сообщил кормчий, правя корабль носом на солнце.
— Не может быть, деда, — удивился парнишка-кормчий. — Как же мы мимо прошли?
— А кто его знает, — пожал плечами Борислав. — Видать, есть путь и помимо Меты. Вязи здесь неоглядные. Коли здешнее болото до самых Тихорских топей тянется, так и не удивлюсь. Сиречь, одна и та же трясина и есть.
Середин увидел, как купец зашевелился, встал. Двинулся наружу. Олег хлопнул по плечу ближнего воина, жестом поманил за собой и двинулся в сторону хозяина корабля.
— Я так разумею, деда Боря, — с умным видом разглагольствовал паренек, — мы в тумане в протоку какую попали. Что сверху слегка заросла, но плыть все-таки не мешала.
— А я так мыслю, — ответил кормчий. — что негоже странность сию поминать, коли не хочешь на наши головы новую напасть накликать. Побаловала нечисть, да отпустила. За то Стрибогу наш поклон, а Сварогу уважение.
Любовод остановился у борта, завороженно глядя в бегущую мимо воду, начал наклоняться вперед.
— Держи! — Олег первым метнулся вперед, сбил его на палубу, не дав кувыркнуться наружу, и прижал к доскам.
— Жарко! — заметался купец. — Жарко, пусти! Хочу воды! Пустите! Воды хочу.
— Да держи же ты! — рыкнул на варяга Середин. — А то вырвется и в воду сиганет. Похоже, жар у него. В прохладу, за борт тянет. За ноги бери, помоги в каюту оттащить.
Вдвоем они донесли мечущегося, словно в беспамятстве, парня назад в надстройку, положили на ковры.
— Пустите! — продолжал вырываться Любовод. — Купаться хочу… Жарко… Душно, пустите.
— Уксусом его растереть нужно, — предложил воин. — Потом укрыть и бабу подложить, дабы согрела.
— А есть уксус-то?
— У деда Бори надобно спросить, он про товар более моего ведает.
— Жарко! — неожиданно выгнулся дугой купец. От неожиданного толчка Середин отлетел в угол — а когда снова вскочил на ноги, то увидел, что Любовода уже в дверях поймал варяг, обхватив сзади за грудь и удерживая на весу.
— Постой, хозяин… Ты куда…
Ведун подбежал на помощь, и вдвоем они снова уложили купца на ковер.
— Тебя как звать-то? — переводя дух спросил Олег.
— Оскаром, колдун.
— Я не колдун, просто ведаю поболее вашего, — мотнул головой Середин. — Так что с хозяином делать станем, Оскар? Я смотрю, от жара совсем обезумел.
Варяг помялся, потом сунул руку за пазуху, вытащил несколько тонких кожаных ремешков. Вопросительно взглянул на Олега. Тот кивнул. Вдвоем они перевернули Любовода на живот, завели руки за спину, связали. Потом прикрутили ноги одну к другой. Отступили. Купец пару раз выгнулся дугой, перекатился с боку на бок, затих. Глаза его увлажнились:
— Пустите меня. Именем Макоши и Триглавы прошу… Отпустите… Жарко мне… Хочу воды, хочу искупаться.
— Потом как-нибудь искупаешься, — отер лоб Середин. — Когда не так жарко будет. А мы тебя сейчас для успокоения уксусом натрем.
Они с Оскаром вышли наружу и обнаружили, что возле надстройки собрались почти все корабельщики ладьи. Да оно и не удивительно, учитывая то, какие сцены только что устраивал купец.
— Чего это с ним? — поинтересовался Хельга.
— Приболел хозяин, — ответил Оскар. — Утожили мы его пока остыть. Натрем уксусом, дадим вина, приведем невольницу. Глядишь, к утру в себя придет.
— А чего же колдун не вылечил?
— Слушайте, ребята, — попросил Олег, — дайте и мне дух перевести. Я как проснулся, только тем и занимаюсь, что либо дерусь, либо колдую. Опять же и знахарских снадобий у меня с собой нет. Подождем чуток — может, и сам оклемается. Мужик — кровь с молоком, ничего с ним не сделается. И вообще, я бы пожрал, а? Как вы на это смотрите?
— Я бы тоже, — отозвался от кормового весла Борислав. — Сейчас к протоке выйдем, там и причалим. Огонь разведем, жертву принесем богам за избавление. Тут в озерце и полуверсты в ширину не будет, быстро проскочим.
— А уксус есть на корабле? — поинтересовался ведун.
— Причалим сейчас, все, что надобно, отыщем, — ответил дед, и это обещание удовлетворило всех.
Середин присел на палубу, лицом к солнцу, отвалился спиной на борт и закрыл глаза, впитывая ласковое тепло.
Наверное, на некоторое время он провалился в дремоту, поскольку, когда его затрясли за плечо, тень от мачты отползла от его ног до матерчатого навеса, хотя нос корабля по-прежнему смотрел на край далекого леса. Бодро журчала за бортом вода, ветер старательно наполнял парус. Однако…
— Дед, ты чего, — окликнул кормчего Олег, — по кругу плаваешь?
Борислав промолчал, а вот Хельга отозвался неприятным смехом:
— Ты смотри, заметил! Да мы ужо полдня под полным парусом идем, да ни на сажень не сдвинулись!
— Да ну, не может быть… — Ведун поднялся, выглянул за борт.
Нет, на месте они не стояли — вода уносилась за корму с приличной скоростью, мелькали перед глазами сухие иголки, листья, лохмотья водорослей и прочий озерный мусор. До берега на глазок оставалось метров сто, и… Олег выждал, глядя на полузатопленный прибрежный ивняк. Минута, другая… Пятая… Нет, как было сто метров, так и осталось. Ладья мчалась словно по беговой дорожке: как не беги, а все одно никуда не денешься.
— Вот тебе и ква, — пробормотал ведун себе под нос. — Это еще что за фокусы? Встречного течения быть не должно, мы же не на реке…
— Ну, что скажешь? — Хельга тряхнул Середина за плечо.
— Этого не может быть!
На этот раз гнусно захохотали уже несколько варягов.
— Самый умный, да? — высказался Борислав, зашелестев шелковой рубашкой. — Как ты на ладью попал, так у нас сразу беды и начались.
— За борт его, и вся недолга, — непринужденно предложил кто-то из-под навеса.
— За борт чернокнижника! Это из-за него все напасти! — подхватил кто-то еще. — К русалкам колдуна!
— Вы чего, сдурели? — Ведун положил руку на рукоять сабли. — Не на мне, между прочим, проклятие лежало, а на вашей посудине.
— Жарко! — из кормовой надстройки послышался громкий стук. — Воды!
— А ведь точно, мужики, — оглянулся на выбирающихся из-под навеса варягов Хельга. — На купце нашем проклятие лежит. Его водяная нечисть к себе зовет. Вон, как мечется.
— Отдать его водяным нужно, — тут же согласились еще несколько варягов. — Тогда они нас отпустят.
— Вы чего, ребята? — не поверил своим ушам Олег. — Как можно живого человека за борт? Он же хозяин ваш, ребята!
— Хозяин воды его зовет, колдун, — подвел итог Хельга. — Не тебе с ним спорить.
— Да вы чего… — Середин отступил на пару шагов перед напирающими корабельщиками и, не видя другого выхода, обнажил клинок. — Вы что, забыли, что защищать Любовода и корабль его клялись?
— Вот мы ладью и спасаем. — Хельга, вместо того, чтобы хвататься за меч, снял с борта щит. — Не мешай, ведун. Твоей крови мы не хотим.
Еще несколько варягов взялись за щиты, и за считанные мгновения перед Серединым появилась прочная деревянная стена. Край на край, упор на плечо — все в точности так, как он сам учил в клубе новобранцев.
— Деда Боря, — оглянулся за поддержкой на кормчего Олег. — Скажи ты им!
— Я, колдун, супротив богов не пойду. — покачал головой Борислав. — Судьба у Любовода такая, сам вещий Аскорун ее предрекал…
— Не пущу! — Середин отступил к самой надстройке, встал в дверях. — Не дам человека по дурости жизни лишать.
— Навались! — скомандовал Хельга, и на ведуна двинулись сразу несколько щитов.
Олег рванулся навстречу, попытался уколоть саблей поверх деревянной стены, а когда щиты дернулись вверх, резко присел, рубанул понизу. Однако опытные в рукопашных схватках варяги ловко убирали ноги из-под ударов, притоптывая, словно в пляске, прикрывали головы, медленно, но верно оттесняя ведуна к рулевому веслу.
— Спасибо, Оскар! — Из дверей надстройки вышел варяг, пряча нож в ножны, а следом на ним, откидывая перерезанные путы, Любовод.
Корабельщики отхлынули от Середина, следя за тем, что будет дальше.
— Жарко-то как сегодня, — расправил плечи купец, рывком поднялся на борт, на мгновение замер.
— Не-ет!!! — кинулся к нему ведун, но Оскар дал Олегу по ногам и тот, споткнувшись, покатился по палубе.
Любовод качнулся вперед, толкнулся ногами. Послышался громкий всплеск.
— Стой! — Середин вскочил, кинул саблю в ножны, сделал пару глубоких вдохов и, опершись руками о борт, сиганул следом.
Вода на миг обожгла лицо холодом, после чего мокрыми щупальцами принялась забираться под свитер и футболку, в штаны, в ботинки. Олег запоздало подумал, что обувь следовало снять — но теперь менять что-либо было поздно. С трудом различая в полупрозрачной озерной воде покорно уходящего в глубину Любовода, ведун гребнул воду руками, раз, другой, потянулся к совсем уже близким сапогам — как тут что-то серебристое мелькнуло сбоку, и он ощутил сильный удар под мышку. Изо рта вырвались пузыри воздуха, Олег задергался — тут его кто-то дернул за штаны, крутанул вокруг своей оси. Середин почувствовал, что начинает задыхаться, и, предоставив купца своей судьбе, рванулся к поверхности…
Не тут-то было: нога зацепилось за что-то тяжелое, увлекающее вниз. Олег пару раз пнул это «нечто» свободной ногой, отцепился, но тут его потянули в сторону за ремень, толкнули в затылок. Чувствуя, как легкие режет от недостатка воздуха, ведун развернулся… И вдруг увидел прямо перед собой женское лицо. Сил удивляться не оставалось… Легкие сделали рефлекторный выдох, выпустив к поверхности вереницу пузырей, — и тут женщина прильнула к нему в жадном поцелуе. Легкие сделали вдох — а Середин почувствовал, как вся грудь наполнилась смертельным, непереносимым холодом. Он приготовился к тому, что сознание сейчас погаснет… Как ни странно, никакого страха ведун не чувствовал. Только обиду за то, что все закончилось так быстро и глупо…
Однако ничего не происходило: глаза видели, сердце стучало, руки двигались. Женщина отодвинулась, улыбнулась, нырнула вниз. Вконец очумевший Олег сунулся было следом — но его опять дернули за ногу, за ремень, пнули в бок, дернули за ухо. Потом толкнули вверх. Точнее, поволокли за ногу, отпустив только под самыми волнами. Середин извернулся, гребнул обеими руками, прорываясь к поверхности и… Обнаружил, что тонет. Сабля на боку, кистень в кармане, тяжелые форменные ботинки, намокшая одежда — все тянуло вниз, как ни старался он грести ладонями или махать ногами.
Однако на дне Олега не ждали. Он получил сильный тычок в живот, в пятую точку, удар под подбородок — и неожиданно очутился на воздухе. Легкие сжались, изрыгнув изо рта потоки густой темной жидкости. Ведун сделал судорожный вздох, закашлялся, снова попытался вдохнуть — и с ужасом понял, что опять погружается в волны. В тот же миг кто-то цепко ухватил его за пятку и стремительно потащил по поверхности. Несколько минут — хватка исчезла. Начерпав носом не меньше ведра воды, ведун извернулся, выплевывая содержимое желудка и легких, и только тут понял, что стоит на отмели, в гуще высоких камышей.
За спиной кто-то хихикнул. Середин быстро обернулся, но увидел только круги на воде. Камыши зашелестели, смешок переместился туда. Ведун пригладил волосы, огляделся. Вдалеке под всеми парусами удалялся корабль, на противоположной стороне озера серело болото, а вот за камышами, метрах в двадцати, покачивались серебристые плакучие ивы; в паре шагов от Олега из воды высовывались по плечи две девушки с русыми волосами.
— Вы кто? — спросил он.
Девушки хихикнули и ушли под волны.
Олега это почему-то ничуть не удивило. Он вообще на сегодня уже потратил весь лимит удивления, и пронять его было невозможно совершенно ничем. Поэтому ведун обнажил саблю и принялся прорубаться сквозь камыш к берегу. Теперь Середин уже порадовался тому, что не успел скинуть своих ботинок: дно оказалось каменистым, босиком все ноги переломать можно. Зато берег, похожий на отвал каменоломни, давал надежду, что грязи и болотины здесь не будет, пожара от разведенного костра тоже можно не опасаться.
— Костер, костер, — вслух пропел Олег, едва не щелкая зубами. Хотя солнце и кочегарило, как сталинский стахановец, однако мокрая одежонка тепла к телу не подпускала категорически. — Ладно, сейчас запалим. Одно в этом мире хорошо: туристов не существует. А потому и валежника в каждом углу навалом.
Разложив на горячих валунах косуху, свитер и футболку, Середин, лениво отмахиваясь от крупных, громко жужжащих комаров, отправился вдоль прибрежных зарослей, подбирая сухие березовые и ивовые ветки, бересту, молодые засохшие деревца, не выдержавшие здешних суровых условий. А когда вернулся, то обнаружил на камнях уже изрядную груду хвороста.
— Кто здесь? — закрутил ведун головой. И опять — смешки, мелькающие за деревьями тени, таинственный шепот.
— Ну, раз никого нет, — громко объявил Середин, — тогда я дрова в дело пускаю!
Он отобрал немного сухих березовых веток, поломал, сложил кучкой, подпихнул в самую середину тонкую бересту, достал из кармана зажигалку, тряхнул перед глазами. Пожалуй, газа хватит еще надолго. Олег хорошенько продул замок, чтобы удалить с кремня капельки воды, пару раз крутанул колесико — все нормально, искры летят. Потом черканул и нажал на клавишу газового клапана. Поднес язычок пламени к бересте — и вскоре между камней затрещал пока еще небольшой костерок. Середин накидал поверх растопки валежник, перенес и разложил вокруг огня одежду, расшнуровал ботинки, поставил их на солнце, скинул и повесил сушиться джинсы и трусы. Придвинулся к огню сам, подставив спину небесному светилу, а животик отогревая у огня земного. Вскоре мурашки разбежались с тела, а вместо них по коже разошлось блаженное тепло. Правда, нутро еще помнило сырую ночь и холодное купание, а потому согреваться не торопилось.
— Чайку бы сейчас горячего, — мечтательно произнес ведун. — Надо мне котелком обзаводиться. При первом удобном случае.
Он попытался подвести итоги своего короткого путешествия на новгородской ладье. Был в лесу неизвестно где — и опять попал в лес неизвестно куда. В географическом смысле намечается ничья. До путешествия имел котомку с кое-какими припасами, зато теперь в кармане «косухи» позвякивает полученный с купца аванс. Тоже, можно сказать, при своих остался. А еще у него теперь имелся на ремне острый, симпатичный нож…
— В общем, грустить не надо, — вслух решил Середин. — Покамест я в прибытке.
Крест у запястья неожиданно кольнул жалом, а по спине, от правой лопатки к пояснице, поползло что-то холодное. Олег поежился, потом повернулся.
— Ты разговариваешь со мной или с лесом? — поинтересовалась русоволосая, зеленоглазая, курносая девушка чуть ниже его ростом. У нее были небольшие и аккуратные, словно выточенные ювелиром из лучшего янтаря, ушки с длинными мочками, бледные бесцветные губы, тонкие белесые брови и длинные ресницы. Но самое главное — она была совершенно, то есть абсолютно голой! Девичьи груди прикрывались только длинными, доходящими до пояса прядями распущенных волос. Соответственно, то, что ниже…
— Ты кто? — судорожно сглотнул Середин, а руки его рефлекторным движением сошлись вместе, прикрывая то, что христиане называют срамом, а язычники — достоинством.
— Лада я, Калинкина, — захлопала девушка изумленно распахнутыми глазами. — Разве ты не знаешь?
— Я… Извини… Не местный…
Из-за деревьев послышались новые смешки.
— Слушай, Лада… Э-э-э… А перекусить у тебя ничего не найдется?
— Подожди, человече, сейчас принесу. — Она развернулась и, покачивая бедрами, направилась к березам. Олег же метнулся к камням, торопливо натянул трусы.
Минутой спустя девушка вернулась, неся в ладонях большую горку грибов: белых, красных, лисичек, моховиков, — выложила перед ведуном:
— Вот. Тебе этого хватит?
— Вполне. — Середин прикрыл ладонью занятье, на котором при приближении обнаженной красавицы начинал нервно раскаляться крест.
— Ты только не убивай здесь никого, тут и так мало кого живого.
— Я и в мыслях не имел…
— Это пока не голоден. А вот это ты зря, простудишь. — Девушка по-хозяйски спустила с молодого человека влажные трусы, положила ладошку на его детородный орган. — Ой, какой он замерзший.
Олег, просто не представляя, как себя вести в такой ситуации, ждал продолжения. Однако оного не последовало.
— К огню иди, грейся, — легонько подтолкнула девушка ведуна.
— Скажи, Лада, — решился прямо поинтересоваться Середин. — Ты русалка?
— Берегиня я здешняя, дурачок… — рассмеялась девушка и отступила к камням. — Помни про свое обещание, человече. Грибов я тебе опосля еще принесу. А как одежонка просохнет, к жилью выведу.
«Берегиня, — покачал головой Олег, на душе которого неожиданно стало приятно и тепло. — Настоящая берегиня».
Приученный быть настороже, готовый в любой момент сразиться с криксами, оборотнями и василисками, он как-то забыл, что, помимо нечисти, в густых русских дубравах живут также и берегини, семарглы, травники, а где-то в самых дебрях в доме на курьих ножках обитает Баба-Яга, всегда готовая приютить, обогреть, накормить, помочь советом и делом. Да и лешие, коли с ними не ругаться, тоже могут оказаться друзьями верными.
Он выбрал среди хвороста несколько тонких длинных веточек, заточил, расставил вертикально возле огня, подождал, пока грибы начнут слегка подвяливаться, а затем, исходя из принципа: «Горячее сырым не бывает», — благополучно умял.
Только теперь Олег начал ощущать, что на самом деле на улице довольно жарко. А если вспомнить, что он уже несколько дней не мылся и даже не раздевался, то не мешало бы и искупнуться, пока условия и погода позволяли. Вот только по камням через камыши ломиться было неохота…
Середин поднялся, забрался на самый высокий из камней, огляделся по сторонам. По левой стороне среди камышей различался разрыв, и ведун направился в ту сторону.
Метров через сто он наткнулся на узкий ручеек, втекающий в озеро со стороны березняка. И, что немаловажно, — несущий по дну мелкий желтый песок, что выстилал узкий пляж и длинную полосу от берега в глубину. Благо снимать ничего не требовалось, Олег просто вошел в воду, долго плескался, смывая с себя накопившуюся грязь и пот, а потом растянулся на горячем песке, широко раскинув руки и ноги.
— Гавайи… — довольно пробормотал он. Послышались тихие шаги, осторожный смешок. Крест у запястья начал медленно нагреваться.
— Лада? — лениво спросил он.
По груди, по животу скользнули нежные прохладные пальчики, остановившись на бедрах. Такие же нежные и прохладные губы коснулись его губ.
— Лада… — уже не вопросительно, а утвердительно прошептал он, чувствуя, как по телу скользят длинные волосы.
Зеленые глаза, вздернутый носик, точеные ушки, тонкие губы, соболиные брови. А какая грудь скрывалась под волосами! Какие бедра…
Ведун почувствовал, как плоть его от подобных мыслей восстает и твердеет, словно неолитический мегалит, схватил ласкающую его девушку, привлек к себе, впившись самым настоящим, жарким поцелуем. Потом, не удержавшись, скользнул левой рукой вниз, крепко сжал упругую грудь. На бедра опустилась приятная тяжесть, обнявшая его достоинство приятной упругостью — Олег дернулся ей навстречу решительным толчком, невольно застонав. Однако краешек его сознания отметил, что в позе обнимаемой девушки отмечается какая-то несуразица… Молодой человек открыл глаза — и вдруг обнаружил, что обнимает отнюдь не Ладу, а какую-то черноволосую, смуглую, раскосую красотку, а вторая — бледная, как лист писчей бумаги, с острым подбородком и большой раскачивающейся грудью, закрыв глаза и откинув назад голову, самозабвенно вкушает наслаждение близостью.
Правда, Олег был не в том состоянии, чтобы прекращать общение и спрашивать паспорта…

* * *

Незадолго до заката, пощупав одежду, Середин понял, что до темноты она не высохнет совершенно точно, а потому отправился в лес за дополнительным припасом валежника и развел рядом с первым второй костер. Верное средство, если не хочешь, чтобы один бок раскалялся, а другой мерз, — это запалить два костра и лечь между ними. Чтобы камни бока не намяли, Олег наломал веток, сделав себе узкое ложе, а сверху накидал рваной травы. Не перина, конечно, получилась, но спать можно.
Ночью ему снилась Таня. Главный ветеринар зоопарка добровольно явилась к нему домой в полупрозрачной комбинации и черном белье, устроила стриптиз на подоконнике, а потом накинулась и, сладострастно рыча, начала жадно предаваться любви всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Оргазмы шли один за другим, но женщина была ненасытна, не оставляя свою жертву ни на мгновение…
Несколько раз Олег просыпался от холода, поднимался, прислушиваясь к раздающимся со всех сторон смешкам, подбрасывал в костры валежник, укладывался снова — и пульсирующий жаром крестик у запястья подсказывал ему, что сны такие приходят неспроста… Однако же застать никого возле себя ведуну за всю ночь так ни разу и не удалось. А что до следов — так у мужчин такое бывает… При долгом воздержании…

Прежде чем одеться, Середин по предрассветному туману добежал до ручья, бухнулся в воду, смывая с себя налипшую листву и прочую грязь, еще раз сполоснул волосы. Внезапно совсем рядом появилось светлое пятно — поверхность озера разорвалась, и над нею выросла голова, облепленные шелком плечи, торс, мокрые шаровары.
На пляже Любовод опустился на четвереньки, дернулся вперед, словно его затошнило — на песок изо рта выплеснулись струи воды. Купец немного покашлял, потом уселся, поджав под себя ноги.
— Ты… откуда? — облизнув занемевшим языком губы, спросил Олег.
— Оттуда, — кивнул на озеро Любовод.
— Ага. — Середин зачерпнул воды, плеснул себе на лицо. — Тогда пошли к огню, обсушишься немного.
Одежда ведуна высохла, поэтому он оделся, вместо своих штанов разложил купеческие, шелковую косоворотку кинул на ветки — и так за считанные минуты высохнет. Протянул вернувшемуся из пучины парню «шашлык» из грибов.
— На, поешь. Как будем готовы, Лада к жилью обещала вывести.
— Не нужно, — покачал головой купец. — Скоро за нами придет ладья.
— Ты уверен?
— Конечно…
— Слушай, — вздохнул Олег. — Давай не будем крутить. Ты же понимаешь, что меня от любопытства вот-вот в куски разорвет. Или сразу скажи, что все тайна, или признавайся, чего случилось.
— Да в общем, ничего, — пожал плечами Любовод. — Просто она — моя мать.
— Кто?
— Русалка.
— Какая?
— Наиной зовут… — Парень потер себе пальцами виски. — Много лет назад отец здесь упал за борт. Он был в кольчуге, при оружии, а потому сразу пошел на дно. Мама его заметила, и он ей сразу в душу запал. Наверное… Люди ведь сюда редко заплывают, вот и скучают утопленницы по мужской ласке. Многие, сказывают, и речь людскую забывать стали. Хотя, говорит, понравился сразу. Вот и не дала утонуть, и подруг никого к отцу не подпустила. Несколько дней продержала при себе. Но потом отдала обратно наверх, неволить не стала. А как родила меня, как выкормила до первых зубиков — так отцу передала, дабы мужчину воспитал.
— Так русалки, что, родившихся детей отцам отдают? — передернул плечами Середин. — Как же те их находят? Как доказывают, что дети от них.
— Я про то маму не спрашивал, — развел руками Любовод. — Отдают как-то. А тебе что за недолга?
— Ай, — отмахнулся Олег.
— А-а-а… — понимающе кивнул купец. Потом улыбнулся. Потом громко захохотал: — Ты, ведун, через девять месяцев к рекам и ручьям лучше не подходи! И к колодцам не подходи! И вообще лучше воду не пей, не надо. Не то наступят для тебя большие хлопоты…
— Хватит ржать! — не выдержал Середин. — Ничего смешного!
— Сколько… — купец аж попискивал от восторга. — Сколько их было?
— Ш-ш-ша-а… — Впервые за многие годы у ведуна чуть не вырвалось нехорошее слово. Ворон с самого начала настрого всех учеников предупредил: никогда не призывать ни бога, ни черта. Потому как силы это столь мощные, что раз свяжешься — вся судьба кувырком пойдет. Но иногда что-нибудь эдакое так и норовило сорваться с губ… — Электрическая сила! Тройное ква в одном флаконе. Японский городовой и двести раз по Фудзияме.
— Сколько? — не в силах успокоиться, переспросил Любовод.
— Вечером две было. Да еще ночью кто-то приставал.
— Да уж, Ладе ты сегодня удовольствие доставил!
— Кому? — вздрогнул Середин от знакомого имени.
— Ну, Ладе, — кивнул купец. — Богине Ладе нашей. Ну, богине любви. Ты чего, ведун? Али еще что-то было?
— Ничего, — поморщился Олег. — Ты лучше про себя дальше расскажи.
— Да я ужо все и поведал. Соскучилась мама. Повидать захотела. Узнать, каким стал, чего хочу, о чем думаю. В общем, свиделись… Ладно, давай собираться. Ладья аккурат возле ручья, где я вышел, проплыть должна. Вот и подберет.
Ладья их действительно подобрала. Но не сразу — увидев на берегу двух утонувших товарищей, корабельщики не то что не остановились — схватились за весла, норовя побыстрее проскочить мимо. Любовод только посмеялся наивности своих людей.
Сдались корабельщики только на пятой попытке. Видно поняли, что не смогут выбраться из заколдованного места, пока хозяина и ведуна не подберут. Ладья спустила парус, повернула к берегу, постепенно теряя скорость, и почти без толчка приткнулась в песок. Наружу вывалилась веревочная лестница.
Любовол поднялся на борт первым. Остановился, облокотившись на выгнувшего деревянную шею «лебедя», окинул отпрянувших варягов укоризненным взглядом:
— Эх, вы… Ладно, всех прощаю. Борислав, правь к Новгороду. Ночью паруса не спускай, иди спокойно. С моим кораблем отныне ничего на воде не случится.
Так оно и вышло.

Новгород

Движение по Волхову на подступах к городу было такое, словно на въезде в Москву летним воскресным вечером: сотни ладей, шнеков, шитиков, бус, ушкуев, лодок и прочей плавучей мелочи, пытаясь протиснуться по реке шириной всего с шестиполосное шоссе, шлепали веслами по воде, отпихивались друг от друга, в то время как кормчие громко ругались друг на друга на знакомых и незнакомых языках всех концов света, проклинали матерей и потомков друг друга, грозили мечами и кистенями — что, впрочем, скорости никому не добавляло.
Ладья купца Любовода, одетого в богатый алый суконный кафтан, подбитый соболем, в высокую горлатную шапку и сафьяновые сапоги, отвернула с Волхова километра за полтора от высоких стен кремля, вошла в неширокую речушку, берега которой состояли, казалось, из сплошной череды причалов — как пустых, так и украшенных судами самых разных конструкций, среди которых разве только китайских джонок не хватало. Еще примерно через полкилометра ладья, едва не перевернув рыбацкую лодку, отвернула влево на еще более узкую протоку, крутые берега которой были укреплены бревенчатой набережной, а вдоль русла шла деревянная мостовая.
— Где это мы? — непонимающе закрутил головой Олег.
— Малый Волховец, колдун, — ответил Борислав, который напряженно ловил рулем сантиметры, протискивая огромный корабль в щель между европейским коггом и персидским кунгасом.
— Канал, что ли?
— Не… — покачал головой кормчий, — река. Токмо углубили ее купцы маленько…
Наконец он приказал корабельщикам убрать весла — ладья стала медленно подкатываться боком к свободному месту. Борт гулко стукнулся о дубовый причал, несколько человек выпрыгнули через борт, привязывая прочные канаты к выпирающим на высоту пояса разлохмаченным деревянным быкам.
— Слава Стрибогу, — наконец-то отпустил кормовое весло дед. — Прибыли…
Встречающих видно не было — только разгружавшие соседний корабль амбалы с опаской косились на новоприбывших. Любовод низко, коснувшись кончиками пальцев палубы, поклонился берегу, затем выпрыгнул на него, скинул шапку, опустился на колени и поцеловал землю. Следом за купцом начали выпрыгивать остальные путешественники, в точности повторяя действия хозяина. Олег, не желая привлекать к себе лишнее внимание, тоже отвесил новгородской земле низкий поклон, а потом прикоснулся губами к жухлой утоптанной траве.
Корабельщики все вместе двинулись не в сторону Новгорода, а прямо в противоположном направлении: вдоль реки, вокруг небольшого болотца. Вскоре впереди показалось озерцо, отделенное от Волховца крутой песчаной насыпью, узкой у входа, но дальше расширяющейся метров до двухсот. Поначалу Середин удивился тому, что на этом перешейке растут огромные вековые дубы, но вскоре понял: в таком месте может происходить все, что угодно. Потому как в окружении дубравы находился внушительный частокол, из-за которого выглядывали макушки высоких истуканов.
Поскидывав шапки и склонив головы, путники вошли в украшенные улыбающимся солнцем ворота. Середин, морщась от боли в руке под раскалившимся крестом, быстро стрельнул глазами по сторонам, пытаясь опознать местных богов. В центре, разумеется, стоял Сварог, бог солнца. Грубо отесанный, в два обхвата столб метров пяти высотой, с небрежно намеченными бородой и глазами, потемневшим от времени ртом, пронзительными точками зрачков. Стало быть, три колышка за ним — жена и дети. Слева и справа возвышались столбы пониже — такие же древние и такие же небрежно исполненные. Кто-то из них должен был символизировать Белбога — гаранта справедливости и хранителя добра, а кто-то Триглаву — богиню земли. А может, Олег и ошибался — у всех идолов были намечены небольшие бородки. Дальше вдоль частокола тянулись боги помельче: Макошь — мать наполненных кошельков, Велес и Тур — боги скота и богатства, Стрибог — повелитель ветров и течений, Лада — богиня любви. В общем, точно опознать удалось только две, стоявшие у самого входа, личности: низкого, но очень толстого Чура, обеспечивающего незыблемость границ, и чуть более рослого, поставленного на короткие железные ножки, Перуна — бога-громовержца. Оба, в отличие от древних идолов, имели самые настоящие, тщательно прописанные лица. Перун — угрюмое, недовольное, с большими губами и крупным носом. При взгляде на него возникало ощущение, что бог объелся несвежей рыбы и сейчас его пучит и тянет сорвать злость на случайном прохожем. Чур, напротив, косился на приходящих с еле уловимым ехидством. Увидев эту хитрую рожу, любой человек мгновенно понимал: незыблемость границ — понятие о-о-очень растяжимое.
— Прими благодарность от внуков своих, детей солнца и земли, дедушка, — поклонился центральному идолу Любовод. — Не оставь нас своей любовью, милостью и вниманием. Не побрезгуй скромным подношением нашим, из дальних стран привезенным…
Купец достал из-за пазухи сверток, раскрыл его перед идолом. Олег, вытянув шею, разглядел меховую шкурку, слиток железа размером с кулак и небольшую баклажку.
Любовод отошел влево, поклонился одному из истуканов, замерших у частокола, низко склонился:
— Благодарствуем тебе, Стрибог, за помощь твою и покровительство в дальнем пути. — Купец отвел руку назад, и подбежавший паренек-кормчий вложил в нее другой сверток, в котором оказались беличий мех, солонина, небольшой кожаный бурдюк.
Затем парень пересек капище и поклонился третьему из покровителей:
— Ты, Макошь, не оставь нас своей милостью, помоги завершить славно начатое, сохранить накопленное, приумножить даденное…
Середин с громадным изумлением увидел на подбородке богини кошельков короткую бородку и мысленно произнес тройное «ква», поняв, что разобраться со здешними богами его ума никак не хватит.
Между тем корабельщики, выразив свою благодарность властителям мира, развернулись и двинулись назад по перешейку, но перед самым выходом на дорогу путь им неожиданно преградили трое волхвов — худощавых, с длинными седыми бородами, в полотняных рубахах ниже колен, опоясанных синими матерчатыми кушаками, из складок которых торчали неизменные для обитателей здешнего мира нож и ложка. В руках они держали тихо курившиеся кадила.
— Ведомо нам стало от великого Сварога, что прибыли вы, путники, из дальних земель, из неведомых мест, — начал благообразно вещать один из них.
— Верно, вещий слуга божий, — приложив руку к груди, слегка поклонился Любовод.
— Посему повелел он нам отогнать злых духов, что устремились следом за вами в наши святые веси и города… — Не дожидаясь ответа, волхвы принялись старательно раскачивать кадила. Под напором воздуха из тех повалил густой черный дым. Старики начали ходить между людей, стараясь поднести свой инструмент так, чтобы обкурить каждого человека со всех сторон. Когда очередь дошла до Середина, то он едва не задохнулся от едкого запаха, мгновенно поняв, что ни о каком религиозном ритуале тут и речи не идет — приезжих самым банальным образом дезинфицировали. — Ладья ваша далеко?
— У нашего семейного причала, уважаемый, — кивнул Любовод. — Пойдемте.
Волхвы с похвальной старательностью облазили все трюмы и надстройку — после чего от ладьи стало разить дегтем, как от старого солдатского сапога, — и, получив что-то из рук купца, благополучно откланялись. Однако их место тут же занял молодой небритый писец в коричневой суконной куртяшке, черных шароварах, с обкусанным гусиным пером за ухом и матерчатой сумкой через плечо.
— Че везем? — поинтересовался он и открыл свисающую с пояса чернильницу.
— Ничего, — нахально ухмыльнулся Любовод.
— Как ничего?
— Ничего, — покачал головой купец. — Торга вести не собираюсь, припаса прикуплю, отдохну дней пять, да дальше поплыву.
— А постоялое?
— То не общинный причал, то наш, семейный.
— Без мытного листа на торг не пустят, — угрожающе предупредил писец.
— Не стану торга вести, я же сказывал, — повторил Любовод.
Песец недовольно развернулся, затыкая чернильницу, и отправился гулять вдоль берега дальше.
— И здесь парковщики, — сплюнул на мостовую Олег.
— Присмотри за товаром, ведун, — попросил Любовод. — Я до дома дойду, порадую отца возвращением, телеги для железа подвезу.
— Ладно, посмотрю, — легко согласился Середин, который все одно не имел в городе никаких дел. — Только недолго.
Он перепрыгнул на ладью, слазил в кормовой трюм за своим вещмешком, достал баклажку с медом.
— Забуду еще, а он засахарится. Нужно съесть.

* * *

Любовод вернулся от силы часа через два. Зато не один, а с пятью телегами и своим отцом — нетрудно догадаться, кем может быть мужчина, фигурой и внешностью отличный от парня разве что густой бородой.
— Так вот ты каков, ведун, — низким голосом произнес купец-старший, окидывая Олега внимательным взглядом. Затем перебрался на ладью и крепко его обнял: — Спасибо тебе. Сын успел мало про тебя рассказать.
— А чего рассказывать? — развел руками Середин. — Ничего я в предсказаниях волхва изменить не смог. И ладью силы нечистые покружили вдосталь, и Любовод в пучине побывал.
— Однако же ты за ним прыгнул! А верность таковая ныне много стоит.
— Подожди немного, ведун… — Молодой купец скинул с крышки трюма парусину, выбил деревянную крышку. Затем, с помощью приехавших возчиков, приподнял и сдвинул в сторону крышку. — Вот они, отец. Все мешки у правого борта, и все, что у левого. Я железо для пущей устойчивости попеременно клал. Да и доставать так проще.
— Молодец, сын. Ну, ступайте, отдохните. Я тут ужо сам разберусь. И невольниц заберите, пусть отмоются.
— Пойдем, Олэг, — кивнул Середину Любовод. — До ворот новгородских менее версты осталось.
— При чем тут ворота? — поначалу не понял ведун, но тут же вспомнил: — Ах да, я же обещался службу только до ворот нести! Значит, контракт закрыт?
— Конт… — наморщился купец.
— Неважно, — махнул рукой Олег. — Ну, пошли, показывай дорогу.
Мощенная поставленными на попа чурбаками, улица тянулась вдоль реки метров пятьдесят, потом отвернула вправо, запетляла меж солидными бревенчатыми амбарами. А может — ангарами для ладей. Должны же новгородцы зимой их где-то хранить? После очередного поворота впереди открылась высоченная деревянная стена, прикрытая сверху тесовым навесом. Ее составляли поставленные вертикально цельные сосновые стволы диаметром не менее полуметра. Между бревнами пробивалась зеленая травка — похоже, под ними была обычная земля.
Дорога повернула вдоль стены, мимо низеньких избушек. Двери домиков были раскрыты нараспашку, над каждой крышей курилась труба, со всех сторон доносился ритмичный перезвон.
— Кузнечная слобода, что ли? — поинтересовался Олег.
— Слобода за китайской стеной, — непонятно ответил купец. — А здесь токмо кузни.
Улица вышла к реке, и на противоположном берегу Середин увидел тот Новгород, что и ожидал: тянущиеся вдоль края берега стены из красного кирпича, поднимающиеся на уровень пятиэтажного дома и перемежающиеся с еще более высокими башнями; деревянные шатры над некоторыми из них, увенчанные сине-красными флюгерами. Именно в этот миг Олег впервые понял, в какие дикие времена он попал: стены изгибались вдоль берега. Изгибались! А ведь после изобретения артиллерии стены всех крепостей на Руси были спрямлены для удобства огневого боя. Первые пушки на Руси появились где-то в двенадцатом веке. Значит, сейчас года еще более древние…
— Эй, ведун! — окликнул его Любовод. — Никак, спишь стоя?
— Красавец город-то…
— А ты думал?! Чай, не в египетских землях живем!
Олег рассмеялся неожиданному сравнению и вслед за купцом повернул в просторные деревянные ворота. Тут его ждал очередной сюрприз: оказывается, ворота вели не в сам город, а в широкий коридор, тянущийся между облицованными камнем стенами метров сто. Видимо, это был «огненный мешок», куда попадали прорвавшие первый рубеж обороны враги: пока они будут добираться до вторых ворот, со стен на них можно скидывать камни, бревна, лить кипящую смолу или кипяток, стрелять из луков, метать копья или еще как-нибудь с толком использовать человеческую смекалку.
Новые ворота, завершающие коридор, были двойными и разделялись бревенчатым потолком, почти сплошь состоящим из бойниц. Только миновав нависающую над входом решетку, путники наконец увидели свет и с облегчением вдохнули свежий воздух, пропитанный запахами навоза, кислой капусты и дыма. А чем еще может пахнуть в городе, где по улицам ездят запряженные лошадьми телеги, а от каждого дома доносится коровье мычание и поросячье похрюкивание; где все дома топятся дровами, а холодильников не существует в принципе?
— Ты не обидишься, ведун, если я заплачу тебе дома? — поинтересовался купец. — Слугам велено для нас баню протопить, стол приготовить. Ты не откажешься, если я приглашу тебя погостевать у нас в доме, Олэг? Негоже хорошему человеку на постоялом дворе ютиться.
— Баня — это классно! — с чувством произнес Середин. — Согласен.
Дом у породнившихся с русалками купцов, фамилии которых ведун так и не узнал, был двухэтажным, каменным, с толщиной стен метра в полтора и узкими, расходящимися наружу, окнами, больше похожими на бойницы. Низ занимала лавка — чему Олег ничуть не удивился. Торговали здесь шубами, полотном, пенькой, веревками, нитками, иголками, коврами, войлоком и сукном. Верх отводился под жилье: расписные сводчатые потолки, по которым меж сочными травами бродили неведомые существа с пышными рыжими гривами; ковры на полу и стенах, изразцовые печи, слюдяные окна. Еще имелся двор: хлев, конюшня, пара больших амбаров и, само собой — рубленая баня с внушительным котлом для воды и наполненной мелким гравием каменкой.
Молодые люди и обе невольницы разделись в предбаннике, нырнули в сухой жар парилки. Впрочем, Любовод тут же зачерпнул из стоящего на полу бочонка полный ковш янтарной, пахнущей хмелем браги, плеснул на каменку — и пар тут же стал влажным.
— Хорошо-то как… — Олег шустро забрался на самую верхнюю полку и с наслаждением вытянулся во весь рост.
Хозяин баньки еще пару раз плеснул брагой на камни, занял полку чуть пониже. Обнаженные невольницы остановились рядом с котлом, переминаясь с ноги на ногу.
— Вы чего? — удивился их поведению Любовод. — А-а, понятно… Ведун, ты чего-нибудь хочешь?
— Пива. Холодного, — пробормотал Олег. — «Степана Разина». В стеклянной запотевшей бутылке с желтой этикеткой.
— Понятно, — кивнул купец и повернулся к рабыням: — Мойтесь, бабы. Продадим вас завтра в хорошие руки. А то корабельщики после еще одного похода вас совсем изломают. Скажем, что девственницы… Да, давайте, мойтесь быстрее. А потом скажете дворне, чтобы вина нам с гостем принесли.
Что может быть чудеснее, чем после целой недели шатания по лесам, сна под открытым небом, купания в холодной воде, отсыревания в ночном тумане — забраться под самый потолок натопленной, как паровозный котел, баньки и истекать потом; а после смыть его горячей водой, восстановить потерю жидкости парой пивных кружек терпкой вишневой наливки, снова пропотеть, вычистить тело дубовым веником, облиться холодной водой, горячей, вновь холодной, опять отогреться в самом жару; и потом, окончательно осоловев от удовольствия, завернуться в простыни — одежду-то местные бабы стирать уволокли, — перебраться в залитую радужными отблесками горницу и развалиться за столом, уставленным совершенно неведомыми в двадцать первом веке блюдами: почками заячьими в сметане, потрохами лебяжьими, рябчиками солеными с перцем и шафраном, печеной лосиной в латках, заячьими пупками, зайчатиной печеной, бараниной в полотках, сельдью на пару, белорыбицей сушеной, спинками стерляжьими, белужиной сушеной, щучьими головами заливными с чесноком, запеченными окунями, векошниками из плотиц, ухой из пескарей, молоком с хреном, караваями ставлеными, караваями блинчатыми…
— Мыслю я, ведун, — в очередной раз глотнув из кружки, сообщил Любовод, — спустя пять дней отправиться далее в немецкие земли. Отец заместо железа воск, меха, шкуры и войлок погрузит, да и тронусь. В землях за северным морем товар отдам, куплю кружева, да серебра поболее, детей, девок тамошних, да прямым ходом, мимо Холмогор, Онеги, Белоозера, по Итиль-реке в Персию теплую спущусь, холода там пережду, да расторгуюсь не торопясь. А там и назад вернусь.
— Хорошая идея, — кивнул Олег. — А детей как — красть станешь, или туземцев грабить?
— Зачем? — пожал плечами купец. — Голытьба несчастная обитает в тамошних местах. Во дворах во многих лошадь на всех токмо одна, одежонка едина на все дни. Они, сказывают, как детей много нарастает, в лес их отводят и бросают там, потому как кормить нечем. А коли за них медь али серебро дашь — так отдают с радостью, хошь всех забирай. Про другое я сказываю, ведун. Иди со мной в дорогу? Варягов этих, жадных да трусливых, брать не хочу, иных соратников мне надобно на такой срок. Тебе — верю, ведун. Ты за мной кинулся, когда деда Боря отвернулся. Пошли вместе в поход! Хочешь, не стану серебра обещать, зараз в долю торговую возьму?
— Хороший ты мужик, Любовод… — Середин тоже отхлебнул изрядно вина. — Да только не просто так я по земле здешней хожу. Понимаешь, слово я ищу. Слово мудрое, слово тайное… Здесь оно где-то, окрест спрятано… Ты подумай, Любовод: ну, откуда этому слову в Европе оказаться? Коли даже здесь все еще пушек нет да истуканам поклоняются, то там, наверняка, и вовсе в шкурах ходят, человеческие жертвоприношения приносят, а людоедскую римскую цивилизацию почитают верхом совершенства.
— В шкурах? Да, шкуры берут охотно, — с грустью подтвердил купец. — И колдуны тамошние тебе не чета. Они только просят у богов, но не способны отвести глаза или истребить туман. Не могут они знать тайного слова, неведомого даже тебе. Да… Стало быть, в немецкие земли ты плыть не хочешь… А в персидские?
— Тут сперва пошарю, — покачал головой Олег. — А там дальше посмотрю.
— Может, свидимся? Через Белоозеро и Онегу я на юг пойду, там меня спросить можешь.
— Спрошу, если в ту сторону занесет.
— Только не мешкай, ведун. До первых холодов мне надобно уйти…
— Твое здоровье, Любовод, — поднял кружку Середин.
— И тебе того же желаю, — выпил ответную здравицу купец и поднялся из-за стола. — Так, я тебе тройное супротив воинского содержание обещал. Стало быть, три на три, девять гривен кун. Одну ты получил. Восемь гривен кун — это две гривны новгородских. Сейчас, отсчитаю…
Парень поднялся, неуверенно покачиваясь, вышел в соседнюю комнату. Вскоре грохнула крышка сундука, и молодой купец вернулся с двумя матерчатыми мешочками:
— Две гривны серебром. Эх, жалко отпускать тебя, ведун! Ты хоть погостевать немного останься. Слово заветное за несколько дней не пропадет, от тебя не скроется.
— Отчего не остаться, останусь, — кивнул Середин, ясно понимая, что в таком состоянии не то что «заветного слова» — постоялого двора найти не сможет.
— Тогда давай еще вина отпробуем. На двоих, дабы свидеться и друг друга не забывать!

* * *

Новый день ведун посвятил себе, любимому. Он наконец-то купил себе флягу — правда, не обычную, металлическую, а мягкий бурдюк из заячьей шкуры с деревянным горлышком и деревянной же пробкой. Купил щит из ясеня, и тут же отдал его в кузню, наказав обить деревянный диск прочной стальной окантовкой, — память о том, как варяг разносил очень похожее оружие в мелкие щепки, еще достаточно ясно жила в его памяти. Купил кресало, приобрел небольшой медный котелок, который аккурат укладывался на донышко заплечной сумы.
Все вокруг вызывало у Середина восторг и удивление. Ну, разве можно себе представить рынок, на котором нет ни единого изделия — ни вилки, ни уголка, ни кастрюли — из алюминия? Разве легко понять, что никто не изготавливает железной посуды, потому что по сравнению с медной она слишком дорогая? Кто поверит, что мешок хохломской расписной, лакированной посуды может стоить меньше, чем маленький нож безо всяких украшений? Или что на монетку, неотличимую издалека от обычного рубля, можно купить корову? А на пять таких же монет — хорошую лошадь? Или крепкого невольника? Или сразу трех молодых да ладных девок? Или что пушнину можно менять целый тюк за одну фарфоровую чашечку? А нескладная и кривая, хотя и оправленная в золото, стеклянная бутылка равносильна рубленому двухэтажному дому? Дома, кстати, продавались здесь же, любые: какой понравится — разбирай да увози.
Но больше всего Олегу хотелось разжиться периной. В гостях он спал на ней впервые в жизни и только теперь понял, к чему стремились изобретатели водяной постели: чтобы в нее точно так же, как в перину, можно было упасть и утонуть, ощущая, как тебя со всех сторон обволакивает невесомое тепло, что ты словно паришь в воздухе, потому как не ощущаешь на теле никаких прикосновений — но при этом никуда не падаешь. Разжиться-то хотелось — но ведун понимал, что одинокому скитальцу, ищущему ответ на заданный в далеких мирах простой вопрос, таскать с собой подобную роскошь не с руки. Нельзя ему обзаводиться добром, что станет слишком сильно оттягивать плечи. И в то же время он знал: теперь, когда он вернется домой, более никакая мебель, никакие постели не будут казаться ему мягкими. Искусство изготовления качественных и удобных вещей к двадцатому веку будет утрачено навсегда.
Свой заказ он получил от кузнеца к вечеру второго дня, но покидать гостеприимный купеческий дом не решился. Не так-то просто бросить теплую мягкую постель и богатый стол, чтобы отправиться по проселочным дорогам не зная куда, но точно зная, что спать придется на земле, а питаться через раз чем повезет. Поэтому Середин провел в отведенной ему светелке еще одну ночь, а потом еще половину дня обсуждал с лениво попивающим вино Любоводом дороги, на которых тот успел побывать, и селения, которые тот повидал.
— В Ростов тебе надобно, ведун, — припоминал купец. — Тамошние мужики сказывали, бродит у них каженную зиму чудище. С виду человек, но весь мехом густым порос, что медведь дикий. Людей, скотину не трогает, а погреба зачастую разоряет. Дверь выломает, влезет, брюквы пожрет, что конь некормленый, а потом обратно в чащобу убегает. Токмо летом он спит, никто не видал его летом-то. Али в Белоозере сказывали, рыба-кит у них всплывала. Размером с ладью — ну, как моя. Хвост, спина — все мохом поросло, глаза, что щит варяжский — желтые, и не шевелятся совсем. На отмель она забралась — и ну по песку прыгать. Мох-то поотлетал, а рыба обратно в озеро ушла. Вот куда тебе путь держать надобно, ведун! Где еще слово заветное храниться может, кроме как не в брюхе у рыбы-кита? Вестимо, чудищу лесному слова так не спрятать. Его мужики найти могут да завалить. А рыба-кит сетей не боится, гарпуном ее на глубине не достать…
У лестницы громко хлопнула дверь, послышались торопливые шаги:
— Любовод! Ты здесь, сынок?
— Да, отец, — торопливо отставил кружку с вином молодой купец.
— А, вижу. А гостюшка наш дорогой еще не отъехал?
— Думаю, сегодня уйду, — поднялся с лавки Середин. — Благодарю за гостеприимство, за доброту да ласку, однако пора и честь знать. Дорога зовет.
— Это верно, зовет, — тяжело дыша, кивнул отец Любовода. — Обожди чуток… Сосед мой, Глеб Микитич, следом идет… Ты куда идти собираешься, ведун?
— Туда… — неопределенно махнул рукой Олег.
— А Белоозеро тебе не по пути будет?
— Белоозеро? — Олег переглянулся с Любоводом. — Легко на помине. Даже и не знаю…
Дверь хлопнула снова, и хозяин дома облегченно кивнул:
— Ну, наконец…
В горницу вошел невысокий и очень толстый мужчина, остриженный, как принято говорить, «под горшок», но с окладистой бородой. Подбитый куньим мехом кафтан да шуба, надетая поверх него, несмотря на жару, придавали гостю и вовсе необъятные размеры. Едва добредя до лавки, он тяжело бухнулся на нее, отер шапкой пот.
— Вот, Глеб Микитич, — указал на Середина купец. — Это тот самый ведун, про которого я тебе сказывал. Биться колдовскими способами умеет, слово держит, что замок железный. Храбр, что барсук лесной.
Глеб Микитич неопределенно пыхнул и устало покачал головой.
— Товар сосед мой в Белоозеро отправить хочет, — вместо гостя сообщил купец. — Думаю, надежный охранник ему потребуется. Уж больно нехорошие вещи сказывают про тамошние леса.
— Леса-то ему зачем? — удивился Любовод. — На ладье по Волхову до Ладоги дойдет, по ней на Свирь, от нее по Онеге до Иким-реки, по ней наверх, волоком к Кушто-озеру, с него по Базеге до Белого озера, а оттуда до стольного города всего двадцать верст. Я же, батюшка, там раза три ходил.
— А сколько дней идти-то, посчитал? Опять же, товар у Глеб Микитича не тяжелый, ему ладья ни к чему.
— Самоцветов у меня залежалось изрядно, — наконец-то смог подать голос гость. — Да дорогие, не всякий и возьмет. А тут весть дошла, что князь Белозерский дочь свою замуж за Игоря Ростовского отдает. Гулять собираются славно, князей и бояр созывают со всей Руси.
— Тоже, что ли, погулять хочется? — хмыкнул Любовод.
— Да я бы не прочь, — не стал отнекиваться толстяк. — Но куда пуще хочу самоцветы на торгу выложить. Князьям ведь дариться придется, да отдариваться. Да так, чтобы в грязь лицом не ударить, щедрость свою показать.
— Хорошая мысль, — признал молодой купец.
— Еще бы, — хмыкнул Глеб Микитич. — Да токмо вести добрели до меня не торопясь… Через десять дней свадьба назначена. Стало быть, через пятнадцать гости и вовсе разъезжаться начнут.
— За десять дней не успеть, — покачал головой Любовод. — Ни на ладье не успеть, ни по тракту с обозом. Прямого пути нет, вязи там одна на одной. Через Железный Устюг ехать придется. Там верст сотни три, не менее. Да еще неведомо, проезжие ли дороги будут.
— И обоз вовсе ни к чему, Любовод. — Гость окончательно пришел в себя, надел шапку, расправил плечи. — Мой товар в двух мешках увезти можно. Коню быстрому через холку перебросить, да шпоры хорошие дать. Посему замыслил я с двумя слугами доверенными верхом до Белоозера домчаться. А конному эта дорога за пять-шесть дней и не в тягость.
— Правильно, — оживился молодой купец. — Коли завтра поутру отправиться, то, не поспешая, за два дня до хорошего торга прибыть можно, с гостями первыми. Тут как раз и товар хорошо пойдет, и серебро князья да бояре растратить не успеют.
— Токмо вместе с вестями о торжестве и слухи нехорошие приехали, — добавил хозяин дома. — Сказывают люди, нечисть окрест Меглинского озера последний год расшалилась. А его никаким путем не миновать. Хоть напрямую к Устюгу скачи, хошь через Тверь.
— И чего рассказывают про тамошнюю нечисть? — впервые за все время подал голос Олег.
— Совсем нехорошее сказывали, — покачал головой толстяк. — Баяли, двух мужиков в лесу окаменевшими нашли. Еще было — боярин молодой выехал из леса, коня у крайней избы в Валковой горке привязал, а сам к озеру спустился, в воду этак не торопясь вошел, да и утоп. Девок несколько умом тронулись, два брата друг друга до смерти порезали…
— Вот это ква-а… — покачал головой Середин. — Это верно, в тамошние леса лучше не соваться. Василиск там гуляет, его почерк.
— Первый раз слышу, — почесал в затылке Любовод.
— Значит, повезло, — усмехнулся Олег. — Хотя, конечно, василиск — это редкость. Он рождается раз в тысячу лет — из яйца, отложенного петухом и насиженного жабой.
— Нешто такое бывает? — удивился Глеб Микитич.
— Один раз на тысячу лет всякое может случиться, — пожал плечами ведун. — Беда в том, что высиженная из такого яйца тварь облика не имеет. Мечется, в чужие тела лезет, злится, гадости творит. И нет ей ни жизни, ни смерти.
— Бессмертная, баешь?
— Почти, — рассмеялся ведун. — Убить нельзя — обмануть можно. В тело мыши, например, загнать, в клетку посадить да в море выбросить. Или вовсе в таракана — в бутылку кинуть, и в океан поглубже, чтобы рыбаки случайно не поймали. Василиск — это дух. Но дух гнусный и слабый. Настоящего, чистого, намоленного бога он боится, как огня. И символов, богом освященных, тоже.
— Ну, что я сказывал, сосед? — гордо спросил хозяин дома.
— Дело у меня к тебе есть, ведун… — Гость снова снял шапку и уложил ее себе на колени. — Хочу тебя в охранники взять. Заплачу честь по чести, скупиться не стану. Слуги у меня храбрые, да токмо супротив нечисти меча да храбрости мало. Тут не только клинок — тут слово вещее требуется. Ходил я к волхвам в святилище наше, да нет с них толку. Старые уже все, в седло не поднять. Прямо не знаю, что и станет, как помрут старики-то… — Глеб Микитич укоризненно покачал головой. — Не знаю… Волхвы наши обереги мне наговорить обещались, токмо будет ли польза от них в чужом лесу? А ну, как неверное чего твориться станет — что тогда? Нет, с собой мне колдун хороший нужен, дабы на месте твари черной мог бой дать.
— Я не колдун, — уже в который раз покачал головой Олег. — Я не творю, я просто ведаю про тайное знание.
— Две гривны дам, — пообещал толстяк.
— Пять, — потребовал Любовод. — Две он с меня получил.
— Четыре.
— Пять. Ты же его не просто посевы от мокрухи заговаривать зовешь, ты его смерти в глаза заглянуть подталкиваешь.
— Четыре, и коня со всей упряжью, на котором в Белоозеро поедет, — уступил немного Глеб Микитич. — По рукам?
— По рукам, — не стал тянуть волынку Олег. Почему бы и не сопроводить путников в небольшой прогулке? Все равно определенной цели для похода у него пока еще нет. Придется довериться судьбе и катиться по воле случая.
— Клянешься ли ты довести в целости до Белоозера меня и мой товар? — произнес уже знакомую формулу договора толстяк.
— Клянусь, — кивнул Середин.
— А я клянусь передать тебе на торговой площади Белоозера четыре полные гривны серебра и коня со всей упряжью, на котором ты приедешь туда, — кивнул Глеб Микитич. — Как тебя зовут, воин?
— Олегом кличут, — ответил Середин. — А чаще просто ведуном. Можно и так, и так. Я не в обиде.
— Выезжаем завтра на рассвете, ведун, — согласно кивнул толстяк. — Доспех твой, припасы мои. Жди у нас у лесных ворот. Вот… — Гость поднялся. — Ну, благодарю тебя за помощь, соседушка, и да пребудет с тобою милость богов. Стану молить Сварога, дабы позволил мне ответить тебе тем же, и не единожды.
— Какие счеты между соседями, — развел руками хозяин дома. — Всегда рады.
— В пути пить нельзя, — сказал Любовод, когда они снова остались одни. — А дома — можно. Давай выпьем за то, чтобы боги свели нас в Белоозере еще раз и дали нам на двоих один и долгий путь!
— Наливай, — кивнул Середин. — Все едино, на сегодня у меня никаких планов нет.

Василиск

Когда Олег вышел из ворот города, Глеб Микитич уже ждал его, восседая на лениво прядающем ушами чалом скакуне. В дорогу вместо дорогих и тяжелых одеяний купец облачился в скромную серую войлочную куртку с застежками на плече, тесные шерстяные штаны, сапоги из толстой кожи. Правда, с плащом он все-таки не утерпел и надел валяную сизую, как голубь, епанчу, подбитую по краям лисьим мехом и с золотыми пуговицами. Впрочем, возможно, лисий мех здесь считался чем-то дешевым и простонародным — поскольку на обоих бородатых купеческих телохранителях красовались лисьи треухи с суконным верхом, к которому были пришиты толстые железные пластины. Из доспехов на них имелись еще более толстые, нежели серединская косуха, кожаные куртки, широкие, обитые бронзовыми бляхами ремни. Плащи были серые, украшенные беличьим мехом и беличьими же хвостами, на груди у каждого болтались золотые амулетики в виде молотка с длинной ручкой. Разумеется, все трое были при мечах, но вот щиты на крупах коней болтались только у слуг.
— Утро доброе всей честной компании… — При виде гнедого оседланного коня без седока у Олега засосало под ложечкой, но внешне он постарался сохранить спокойствие: попав в этот мир, рано или поздно, а на лошадь садиться придется. Пешком по русским просторам много не находишь — никаких ног не хватит. Посему ведун с напускным равнодушием перекинул из-за спины щит, повесил его за ременную петлю на луку седла, по другую сторону прицепил заплечную суму, прикрыл глаза, готовясь к решительному поступку, а потом поставил ногу в стремя и, оттолкнувшись от земли, поднялся гнедому на спину. Конь всхрапнул, немного попятился. От неожиданности Середин схватился за поводья, сильно рванул, удерживая равновесие. Скакун жалобно заржал.
— Давненько я верхом не ездил, — оправдывая свою неловкость, пробормотал Олег. — Уже и забыл, как это делается.
Это было истинной правдой. На лошадях Середин действительно не ездил очень давно — с тех самых пор, как его в пятилетнем возрасте покатали на пони в зоопарке. Впрочем, здешние кони ростом от пони отличались не особо: седло находилось на высоте чуть выше пояса, уши — Олегу ниже подбородка. Так что падать, если что, с такого жеребца не смертельно.
— И ты здрав будь, ведун Олег, — с некоторым запозданием кинул толстяк. — Поехали?
— Поехали, — кивнул Середин, старательно вспоминая прочитанные в какой-то из книг правила управления лошадьми: вперед — ткнуть пятками в бока; остановиться — натянуть поводья; поворот — повернуть голову лошади в нужном направлении с помощью поводьев и отпускать их по мере совершения поворота. После скачки — не поить, на отдыхе — отпускать подпруги.
Однако в этот момент случилось то, что заставило ведуна мгновенно забыть про все теоретические познания и предоставить рукам и ногам управляться с новым средством передвижения на уровне интуиции: купец повернул коня, и Олег увидел, что у седла толстяка, покатываясь по выступающему вниз потнику, болтается большая клетка с сидящим внутри… петухом!
— Вот это ква, — изумленно пробормотал Середин. — Я вижу, ты времени зря не терял, Глеб Микитич. Откуда такие познания? Чего ласку не взял?
— Ласки у меня в доме нет, — покосился на ведуна купец. — А петуха просто в курятнике взял.
— Кто же тебе сказал, Глеб Микитич, что василиски петушиного крика боятся? — продолжал расспрашивать Олег. — Вчерась ты этого, как я помню, не знал?
— Мыслишь, ты один такой умный в новгородских землях? — хмыкнул толстяк. — Али боишься, мы с петухом хлеб твой отберем?
— Ну, положим, не так сладок мой хлеб, чтобы я за каждую кроху цеплялся, — улыбнулся Середин. — Однако конкурентов нужно знать в лицо. Откуда секреты василисковы утекли?
— Вещий Аскорун за полгривны кун вечор много чего про тварей сиих порассказал… — признался наконец купец.
— Опять он! — не удержался Середин. — Ну, просто в каждой бочке затычка. Надо будет познакомиться с ним поближе при случае…
— Не стыдно тебе слова такие охульные про волхва нашего говорить! — неожиданно вспылил толстяк, придерживая своего чалого скакуна. — Он служитель богов достойный, за жизнь долгую ни разу себя не опозорил, предсказания его завсегда сбываются. А ты кто таков?!
— Я, — пожал плечами Середин. — Я — всего лишь нищий бродяга с некоторыми навыками владения клинком и заклинанием. Может, раз уж ты теперь человек ученый, без моей помощи обойдешься? Я не гордый, могу хоть сейчас своей дорогой пойти.
— Куда? И откуда? Откуда ты взялся, ведун в странных одеждах? Кто твои мать, отец, в каких землях ты родился?
— Какая тебе разница, купец? Ты мне за родословную платишь или за клинок и голову? Я, что, щенок коккер-спаниеля — предками хвалиться? Коли передумал, так и скажи, плакать не стану. У тебя своя дорога, у меня своя. — Олег с такой силой натянул поводья, что гнедой, жалобно всхлипнув, встал на дыбы, и Середину пришлось, забыв о споре, мертвой хваткой вцепиться в луку седла, чтобы не вылететь в грязь.
— Ты при людях клятву дал, ведун, до торга белоозерского меня с товаром довести, — напомнил толстяк.
— К чему тебе моя клятва, коли тебе вещий Аскорун про василисков вчера все рассказать успел?
— Волхв Аскорун сказывал, что василиск, рождаемый черным петухом, жабой и навозом, боится токмо окрика родительского, петушиного, — покачал головой купец. — И токмо ласка быстрая, с зубами вострыми охотиться на него способна. Но страшен он настолько, что взглядом своим может заставить окаменеть любого приблизившегося человека. А яд в нем так силен, что способен просочиться сквозь оружие и руку поразившего его воина и отравить несчастного насмерть!
— Это все тебе волхв рассказал? — уже в который раз за последние полчаса донельзя изумился Середин.
Легенды про взгляд и яд василиска он слышал не один раз и отлично знал, откуда они пришли — из воспоминаний Плиния Старшего, столкнувшегося с этой тварью в Ливийской пустыне. В короткой схватке римляне потеряли нескольких воинов, один из которых, разрубив василиска мечом, затем тут же отсек себе руку, чтобы яд не успел просочиться через нее в тело. Получается, здешние волхвы знакомы с латинскими источниками?
Хотя, с другой стороны, учитывая географию новгородских торговых связей, тут вполне могли познакомиться со всеми легендами мира, начиная с китайских сказок и заканчивая исландскими сагами. Не говоря уже о том, что, когда кровожадная Римская империя достала всех соседей своими разбоями, самодовольством, развратом и развлечениями вроде гладиаторских боев, именно откуда-то из земель между Уральскими горами и Днепром пришли в Европу закованные в сталь от макушек до конских копыт бородатые катафрактарии и втоптали в грязь голозадые римские легионы. Возвращаясь назад, победители наверняка прихватили с собой не только золото и серебро, но и многочисленные свитки из римских библиотек.
— Так что, — вырвал Олега из глубины размышлений купец, — намерен ты сдержать свою клятву или же, как лживый немец,[1] сбежишь от опасных обещаний?
— Ну, вот еще, — хмыкнул ведун. — Подумаешь, василиск! Я этих тварей перебил столько, что и считать забыл…
Уточнять, что все предыдущие схватки были учебными, с Вороном, Середин, разумеется не стал.
— И не боишься? — Купец повернул коня на дорогу, ткнул пятками бока. — Я ведь, коли встретим тварь эту страшную, тебя вперед пущу. Тебе за то и золото обещано.
— Помилуй, батюшка Глеб Микитич! — На этот раз конягу осадил один из воинов, голубоглазый, с выбивающимися из-под шапки рыжими волосами. — Помилуй, куда же ты нас на смерть верную против этакого чудища ведешь?
— Не будет никакой погибели, — зыркнул глазами в сторону Середина купец. — Сказывал вчера Аскорун, спасет меня от василиска нежить без роду и племени да небо русское. Сами, небось, слышали: роду-племени у ведуна нашего нет. А небо завсегда над нами. Поехали!
Маленький отряд из четырех всадников наконец-то двинулся в путь. По широкой утоптанной дороге обогнул жмущиеся к городским стенам палисады, более далекие предместья, состоящие из небольших избушек, зачастую даже без печей, и маленьких, небрежно огороженных дворов. Похоже, здесь горожане занимались только теми работами, что невозможны в городе: огнеопасным кузнечным или вонючим кожевенным промыслом, огородики держали, изредка — скотину, предпочитая все ценное укрывать за высокими стенами, да и ночевать там. Тянулись эти постройки километра полтора, после чего резко оборвались, сменившись удивительно опрятными березовыми да дубовыми рощицами, высокими осинниками и темными ельниками. Середин заподозрил, что в каждом таком живом укрытии наверняка находится по капищу, но вслух ничего не сказал — какая разница? Хотя, конечно, с оборонительной точки зрения мощные бастионы ощетинившихся пушками монастырей, что вырастут на их месте лет этак через триста-пятьсот, смотреться тут будут куда внушительнее.
Лошади шли размеренным шагом, что не очень сильно усложняло жизнь ведуна. Так, пинался легонько гнедой седлом в задницу, и не более того. Скинуть не пытался, на дыбы не вставал, в стороны с дороги не шарахался. В общем — не путешествие получалось, а сплошное удовольствие.
Дорога отвернула от Волхова и, сузившись почти втрое, погрузилась в тень густого соснового бора. Песок мягко шуршал, вылетая из-под копыт, над головой заливисто пели птицы, по небу лениво ползли рыхлые кучевые облака.
«Только бы дождя не было», — подумал Середин. На взгляд Олега, никаких приспособлений для укрытия от дождя путники не имели. Да и в любом случае — не станет купец останавливаться, хоть ты тайфун на его пути устрой. Не для того он решился мимо василиска идти и золото охране платить, чтобы погоды испугаться.
Песчаная колея вывернула на небольшую полянку перед весело журчащим ручьем. Над самым берегом торчал низкий пенек, с небрежно намеченными глазами, носом и ртом. Траву вокруг заплетали ленточки, на земле лежало несколько куриных яиц.
— Мшашака, Мшашака… — непонятно забормотали воины, спешиваясь с коней, а Глеб Микитич, вынув из сумы бурдюк, открыл пробку, плеснул на землю чуть-чуть жидкости. В воздухе запахло брагой. Охранники поцеловали траву возле пенька, вскочили обратно на коней, пересекли ручеек. Середин, уже переехав мелкую протоку, еще раз оглянулся на идола, и только тут до него дошло: да это же Чур! Видимо, они только что пересекли границу города.
Снова под копыта стала ложиться узкая, чуть желтоватая лента. Дорогой, судя по всему, пользовались редко. Да и к чему она, если рядом находится Ильмень — готовая ровная трасса, по которой можно безо всяких лошадей, с помощью паруса да нескольких корабельщиков перевозить за один раз груз в десятки, если не сотни телег? Лошади трусили, не особо торопясь, но, обогнав нескольких пеших мужиков и баб с лукошками в руках, Олег понял, что скорость у отряда, тем не менее, будет километров десять в час, если не более. Не «Феррари», конечно, но вчетверо быстрее пешехода точно. Коли путь предстоит не в соседнюю деревню, а за сотни верст — разница очень даже существенная. А ведь скакуна, коли приспичит, и подогнать можно, и ноги не устают. Попрыгивай себе в седле, и вся недолга.
Еще час — и Олег увидел свою старую знакомую — реку Мету. Правда, на этот раз она стала не путеводной нитью, а неодолимым препятствием — через речушку шириной в сто метров, да еще с приличным течением, так просто не перескочишь.
— Эгей, лодочник! — непонятно кому закричал купец, однако же на противоположном берегу сразу двое мужиков, бросив под куст удочки, заторопились к вытащенной на берег плоскодонке.
Середин, следуя примеру остальных путников, спрыгнул на землю, скинул на песок снаряжение и сумки, отпустил под седлом обе подпруги, скинул его на землю, сверху положил толстый войлочный потник. Пока он возился, лодка пересекла реку, уткнулась во влажный пляж. Купеческие слуги торопливо перекидали упряжь и сумки в посудину, забрались в нее сами, удерживая скакунов за поводья. Те, недовольно мотая головами и роняя с губ слюну, подошли к срезу воды. Лодочники оттолкнули плоскодонку, торопливо перебежали на весла, начали грести. Лошади, недовольно фыркая, были вынуждены войти в воду, поплыть — и спустя минуту маленький отряд оказался на другом берегу.
— Ну, теперь до самых Мошенников дорога ровная, — с облегчением кивнул купец, наравне со всеми жесткой щеткой сгоняя воду с шерсти своего чалого.
У ведуна такая щетка тоже нашлась — в притороченной к седлу хозяйской суме, вместе с крупнозубой деревянной расческой и большим мешком ячменя.
Слегка подсушив спины лошадей, путники уложили на них потники, тщательно разгладив от возможных складок, сверху положили седла, затянули подпруги, вернули на место сумы, мешки и щиты, поднялись верхом — и толстяк сразу погнал скакунов стремительным галопом, видимо, собираясь хорошенько прогреть лошадей после купания.
Спустя несколько минут под копытами загрохотала бревенчатая мостовая, по сторонам от дороги раскинулось селение, оглашавшее все вокруг веселым перезвоном.
— Это что, ссыльное поселение для кузнецов? — удивился Олег.
— Бронницкая слобода, — повернул к нему голову кареглазый воин. — Уголь здесь, сказывают, хороший. И железо с окрестных болот подвозить удобно. В Новгороде любой причал монету стоит, а здесь пока даром швартуются.
Грохот оборвался, под ногами лошадей опять оказался песок, дорога стала намного шире, чем до реки. Правда, ненадолго — где-то спустя час стремительной скачки сосняки по сторонам сменились березовыми и осиновыми рощами, подступающими все ближе и ближе к дороге, пока их кроны не сомкнулись у путников над головами. Пахнуло прелостью, по ногам потянуло холодком. Купец перевел лошадей на широкий походный шаг. Под копытами запылила пересохшая глина. Правда, время от времени дорога ныряла в низины, и тогда из-под брюха коня начинало доноситься неприятное чавканье, а над головой принимались зловеще гудеть комары.
Время от времени не видавшее с утра маковой росинки брюхо намекало ведуну, что неплохо бы сделать остановку на обед, но местность вокруг выглядела настолько сырой и неприятной — у Олега просто язык не поворачивался предложить толстяку сделать привал.
Только после того, как солнце перевалило далеко за зенит, тракт выбрался на сухой взгорок. Лес расступился в стороны, выпустив путников на широкое колосящееся поле, под куртки и свитера наконец-то стала проникать блаженная жара.
— Я уже думал, мы никогда до нее не доедем, — сняв шапку, отер лоб купец. — Хотя последние годы меня лешаки ни разу не путали, но по молодости один раз заместо Суздаля в Муром завели, было дело. Как в лесу надолго окажусь, завсегда тот торг вспоминаю.
— Какой торг? — поинтересовался Олег.
— Да как пытался муромскую соль по суздальской цене сбыть. Заморочили мне голову весельчаки лесные, все никак понять не мог, где нахожусь…
— Не побили? — вежливо поинтересовался Середин.
— Нет, — покачал головой толстяк. — Токмо мыту торговую я так и не оправдал… О, вот и Лыповая гора. Сейчас, кутному деду толику отдадим, да и дальше тронемся.
Олег порылся в памяти и повеселел. Кутный дед считался побудителем обжорства, а значит, обещание выделить ему толику чего бы то ни было означало неизбежный обед.

* * *

Деревня Лыповая Гора представляла собой четыре двухэтажные, с резными наличниками и тесовой крышей, бревенчатые избы, собравшиеся вокруг пятой, похожей больше на ангар, чем на дом. Зато внутри этого обширного строения, обогреваемого сразу тремя печами, имелось шесть столов с лавками, дощатые лежаки, присыпанные сеном, крупные бочонки литров по двести, десятки составленных в стопки деревянных мисок и груда деревянных же кружек. Заведовал всем этим хозяйством розовощекий здоровяк — еще более упитанный, нежели Глеб Микитич — в заляпанном кожаном фартуке.
— Коням овса, нам еды и самовар, — распорядился Глеб Микитич, усаживаясь за ближний к выходу стол. — Что-то пусто у тебя сегодня, Святослав.
— Гать за Даждьбогом размыло, вот и пусто. — Хозяин постоялого двора водрузил на стол пузатый начищенный самовар. — Мыслю я, еще неделя пройдет, как мужики рахинские обратно соберут.
— А как же устюжские путники? Ужель с Железного Устюга никто на Новгород не торопится?
— У-у, Глеб Микитич, — перешел на шепот хозяин. — Нехорошие вести приходят с тамошней дороги. Сказывали, как византийцы с Белоозера с позором бежали, так все летники попорчены оказались. Князя Владислава склоняли предков отринуть и богу хазарскому молиться. Ну, а тот их высечь повелел, да и гнать из города прочь. И как ушли они, дела странные твориться начали. Где волки баловать принялись, где берегини пропали, где и вовсе неведомые твари появились, никогда неслыханные…
Купец и оба его воина невольно покосились в сторону Середина. Олег невозмутимо подтянул к себе деревянную кружку с явно приклеенной рукоятью, подсунул под краник.
— Чего в самоваре-то?
— Сбитень, вестимо, — пожал плечами хозяин. — Чего еще в нем быть может?
— Хорошо… — Ведун открыл кран, в кружку потекла вялая желтоватая струя, а в нос сразу ударило густым запахом пряностей.
— Тебе, Глеб Микитич, как, комнату приготовить, али попутчиков своих тоже уложишь?
— Нет, Святослав. Знаю, хорошо у тебя… Мясо парное, мед хмельной, баня жаркая… Да не могу. Надобно мне в Устюг срочно добраться.
— Не нужно, Глеб Микитич, — покачал головой хозяин. — Ехал бы ты лучше в Тверь. Как гать подлатают, так и поезжай.
— Молодец, Святослав, — добродушно рассмеялся купец. — За что люблю тебя, так за сноровку совет добрый в нужный час завсегда дать.
— Все едино поедешь, упрямая твоя голова, — понял хозяин. — Ладно, поезжай, коли так. Гляди токмо, мимо озера Меглино не ходи.
— Так ведь нет другой дороги!
— А вот нигде и не ходи, Глеб Микитич, — рывком отодвинулся от стола владелец постоялого двора. — В Тверь ходи.
— Слыхал, ведун? — поинтересовался у Середина купец.
— Слыхал. — Допив до конца сбитень, напоминавший по вкусу сладкий кофе с перцем, Олег отодвинул кружку и сладко потянулся.
— И что?
— Глеб Микитич, ты чего, предлагаешь мне цену повыше набить?
— Пойдешь, значит, не спужаешься?
— Пойду, — спокойно пожал плечами Олег.
Он, в отличие от местных жителей, знал один маленький, но очень важный секрет. Ворон в свое время рассказывал, что василиск убивает не ядом. Василиск не имеет плоти, а потому убивает, проникая в чужую душу, захватывая чужое тело. Больше двух-трех тел за раз он удержать не способен, а потому, по природной гнусности, чаще всего не просто покидает захваченное в плен живое существо, а портит его, калечит, убивает. Исходя из этого, можно заподозрить, что отрубивший себе руку римский воин наверняка оказался жертвой василиска, отомстившего так за гибель своего предыдущего тела. И помер его товарищ не от яда, а тварь бестелесная что-то подлое сотворила. Как можно объяснить все это обычным воинам и купцам — Середин даже примерно не представлял.
Сам Олег василиска не боялся. Ворон рассказывал — этот дух не так уж и силен, подавить крепкую волю, подмять разум тренированного человека не способен. «Вспомните Будду, Шри Ауробиндо, Конфуция. Силой своей души они ветер останавливали, шторма успокаивали, тучи собирали. Неужели вы поверите, что выбить их из тела сможет какая-то мелкая бесплотная тварь? — вдалбливал учитель. — Посему тренируйте душу. Учитесь концентрироваться внутри себе, учитесь концентрироваться во вне. Занимайтесь медитациями, занимайтесь размышлениями. И тогда сможете таскать василиска за нос, а любого гипнотизера — за уши».
Да и вообще в местах с сильной энергетикой василиск выжить не способен. В церкви, например. Или, как ни странно, на кладбище.
Середин потянулся к самовару, налил себе еще кружку сбитеня. Хотя этот обжигающий напиток и показался ему странным, но тем не менее хотелось пить еще и еще. Он согревал тело изнутри не хуже водки, что после долгого перехода по сырым низинам казалось истинным наслаждением.
Хозяин двумя руками принес четыре миски с кашей, в которой лежали крупные куски мяса, поставил на стол, кивнул:
— Ну что, останетесь али совсем разума лишились?
— Поедем, — вместо того, чтобы обидеться на грубость, добродушно усмехнулся Глеб Микитич.
— Тогда я вам с собою пироги с вязигой дам, аккурат на три дня хватит, пока живы будете, и квасу налью. Но его лучше за два дня выпить. Жарко.
— Хорошо, — кивнул купец.
— Тогда две куны с тебя, Глеб Микитич.
— Что-то жаден ты стал, Святослав, в последнее время.
— А ты раньше, Глеб Микитич, сам-три ездил, а не сам-четыре. Да еще коням пришлось ячменя задать. Вы ведь, мыслю, их на травке оставлять будете? И петуху еще пшена насыпал.
— Петух точно за двух лошадей наклевал, — покачал головой Глеб Микитич, однако расплатился.
Путники достали ложки, принялись уминать кашу. Олег, мысленно выругавшись за бестолковость, кинулся на улицу к своей суме, достал ложку и, вернувшись, присоединился к общей компании. Затем вместе со всеми тяпнул еще по сбитеньку из горячо пыхтящего самовара и поднялся из-за стола. Коней они не расседлывали, так что маленькому отряду оставалось только затянуть подпруги и снова выехать на дорогу.
Путь по Лыповой горе занял еще около получасу, после чего тракт опять нырнул вниз, к голодным комарам, сырой прохладе и чавкающим лужам. Солнце медленно двигалось к закату, и у Середина появилось нехорошее ощущение, что ночевать им придется где-то здесь, во влажном мху, между гнилыми топями.
Часа через два Глеб Микитич остановился, слез с коня. Оба его воина спрыгнули следом, скинули шапки. Олег запоздало заметил, что среди ветвей орешника возвышается очередной столб с человеческим лицом, и тоже торопливо спешился.
— Простри, Даждьбог, над нами руку свою, — отчетливо прошептал купец, — сделай наш путь быстрым и легким. Отведи опасности, одари милостью.
Толстяк в очередной раз отлил на землю из своего бурдюка, потом немного отхлебнул от него сам, заткнул отверстие, низко поклонился и направился обратно к коню:
— Вот и россох, ведун Олег. Дорога на Устюг, — махнул он в сторону проселка, отходящего под темные ели от главного тракта. — Теперича нам иного пути нет.
Скакали они до самых глубоких сумерек, пока не выбрались на небольшой, поросший редкими березами, взгорок у вытянутого лесного озерца. Торопливо, пока не наступила полная темнота, расседлали коней, отвели их к воде, а затем, спутав ноги, оставили на поляне, усыпанной алыми точечками земляники. Рыжий воин достал из своей котомки бурдюк, немного отпил, протянул товарищу, сам начал выкладывать румяные печеные пироги. Кареглазый протянул кожаную флягу Олегу, и тот с наслаждением припал к пахнущему хлебом, чуть кислому квасу. Затем они разделили пироги с рыбой каждому по два…
И вот тут Середин почувствовал, как крестик у запястья начал потихоньку пульсировать теплом. Он приподнялся, закрутил головой — но никого, естественно, не увидел. Коли нечисть захотела бы, чтобы ее разглядели — уже бы напала. Олег торопливо выстрелил глазами на ветки — крикс нет; на озеро — никакого движения; в сторону зарослей малины за березами — тоже все тихо. Крест между тем продолжал слать сигнал опасности.
— Ты чего, ведун, сыт, что ли? — плотоядно облизнулся рыжий воин, и Середин торопливо вернулся к еде: с такими сотоварищами только зазевайся!
Оставив немного пирога и соорудив из листа травы маленькую чашечку, Глеб Микитич отнес подношение к малиннику, после чего вернулся, достал из своей чересседельной сумки темную медвежью шкуру, кинул ее на траву, завернулся с головой, и вскоре все услышали его мерное посапывание. Воины начали укладываться на потники.
— Э-э, ребята, вы чего? — забеспокоился Середин. — Может, хоть огонь разведем, дежурного оставим? А ну, медведь забредет?
— Не боись, ведун, — сонно посоветовал рыжий бородач. — Место спокойное, прикормленное. Спи.
— Ква, — подвел неутешительный итог диалогу Олег. — Пожалуй, даже тройное.
Над лесом стремительно сгущалась тьма, поскольку даже на полумесяц, дававший хоть какой-то свет, накатилась туча — черная, как совесть олигарха, и обширная, как его банковский счет. У озера заквакали лягушки. У запястья бился теплым пульсом освященный в Князь-Владимирском соборе крест. Хотелось спать — и вовсе не хотелось дежурить одному за всех.
Середин нащупал последний потник, развернул, лег. Покрутился, жалея, что не догадался купить плащ, которым сейчас было бы так приятно укрыться. Не для тепла — для хоть какого-то уюта.
Руку опять обожгло, и ведун настороженно вскинул голову. Прислушался… Нет, вроде тихо. Опять лег, повернулся на другой бок. Прислушался.
— Спи. Все хорошо… — Олег увидел прямо над собой девичье лицо с зелеными глазами, ощутил на щеке прикосновение длинных волос.
— Берегиня… — прошептал он, чувствуя, как на душу нисходит странное, всепоглощающее спокойствие и блаженство, и окончательно провалился в мир дремы.

* * *

Утром он проснулся от громкого плеска и оглушительного хохота. Оказывается, несколько косуль, не ожидавших, что возле водопоя обнаружатся непрошеные гости, прибрели к озерцу и теперь во весь опор улепетывали от рыжего воина по мелководью. Его кареглазый товарищ уже расстелил полотенце и выкладывал на него пироги.
— Очнулся, ведун? Спишь, словно тебя баюкал кто-то на ночь. Давай, перекусывай. Сейчас Глеб Микитич вернется, и поедем.
Олег подумал, отломил кусочек белого рыхлого теста, отошел к малиннику, положил на траву, низко поклонился:
— Спасибо тебе, берегиня.
И не столько по теплому толчку в запястье, сколько по беспричинному шевелению веток в кустах осознал: его подношение принято.
Снова началась скачка. Незадолго до полудня они остановились в небольшой деревеньке Боровна в шесть дворов — перекусили, напоили коней из речушки с таким же названием, дали скакунам часок пощипать травки, после чего отправились дальше. После шестичасового перехода по такому сырому болоту, что верст пять дороги тянулись по пружинящей под ногами гати, Середин понял, почему купец решил сделать первый привал так рано — потому что второй, уже за трясиной, в выселках со смешным названием Укрой Его, пришлось назначать перед самыми сумерками. Но на ночлег толстяк останавливаться не стал, приказав после короткого привала снова подниматься в седла — и спустя час, почти в темноте, путники оказались в довольно большом селении, которое имело даже окруженный прочным частоколом детинец и до боли знакомое название, пахнущее домом и двадцать первым веком: Боровичи.
Знакомый со здешними местами, Глеб Микитич даже в потемках без труда нашел постоялый двор, в котором поздним гостям выделили самовар сбитеня и припорошенный сеном топчан на троих — сам купец ночевал где-то в более комфортном месте. Поутру, хлебнув сбитеня и закусив расстегаем — большой ватрушкой с грибами и репой, — путники вброд перешли Мету, оказавшуюся здесь не очень-то и глубокой, и повернули вместе с дорогой к Опеченскому посаду, огибая некую непроходимую Лимандрову вязь.
Посад они миновали, даже не спешившись: всего полтора часа пути от Боровичей — рано отдыхать. Правда, потом началась новая гать, но только на две версты, после чего дорога выбралась на возвышенность, и путники, дыша полной грудью, поскакали через пахнущие свежей смолой сосновые боры, иногда перемежающиеся березовыми рощами. Ближе к полудню впереди открылась новая река — метров пяти шириной, темная, торфяная.
— Вот и Уверь, — тяжело вздохнул купец. — Приехали. Туда, выше по реке, деревня Мошенники, они с неопытных путников за перевод по броду куну берут. А дальше уже Меглинские земли. Я ранее ночевал там у озера. В Крепужихе товарищ у меня жил, у него завсегда и останавливался. Один переход оттуда до Железного Устюга. А ноне и не знаю, что делать…
— Петуха-то не съели еще?
— Да здесь он, ведун, никуда не делся, — похлопал по клетке толстяк.
— Тогда ищем брод — и вперед, — предложил Середин.
— Чего его искать? Уверь в любом месте перейти можно, токмо дна в воде не видно. Потому и Мошенники. Я мыслю, может, здесь заночуем? Завтра за день Меглинские земли пересечем, а там и до Устюга недалеко.
— Ночью василиска бояться ни к чему, он не оборотень, не ночница. Ему жертву видеть нужно, — пояснил Олег. — Опять же, петух, если ночью в тишине кто-то подкрасться попробует, обязательно закричит. А василиски этих криков боятся. Ну, значит, реку прямо тут переехать можно?
За три дня пути ведун уже успел несколько свыкнуться со скакуном, а потому довольно уверенно пнул пятками его бока, одновременно натягивая левый повод; когда же гнедой повернулся к воде, пнул его еще раз. Конь фыркнул, ступил в реку, медленно, словно прощупывая дно, зашагал вперед, а когда до противоположного берега оставалось всего метра два, неожиданно всхрапнул, пару раз скакнул вперед и выбрался на поросший сочной зеленой травой откос.
— Вот видишь, как все просто, — потрепал его по шее Олег. — Прыг-скок, и мы уже во владениях василиска.
Первые впечатления от «владений василиска» оказались сугубо положительные: берег повыше, дорога посуше. Стрекозы порхают, кузнечики стрекочут.
— Подклинье скоро, — тихо сообщил купец. — Два двора о прошлом годе было. Там и узнаем, как оно…
Как обычно, близость селения обозначилась широкими прогалинами среди лесов — лугами с уже сметанными на них стогами, длинными черными грядками, украшенными огромными лопухами капусты и бордовыми листьями свеклы, обширным садом, в котором росли вперемежку яблони, сливы, вишни, а между ними — мощные кусты смородины. И уже за овальными кронами фруктовых деревьев открылась сама деревня.
В первый миг Середину показалось, что на взгорке, обнесенный изгородью в три жерди, стоит один дом, но рядом с зеркалом. Два двора соприкасались плотным плетнем из ивовых прутьев, в каждом стояло аккурат напротив друг друга по два сарая, по одной «черной» бане — а что еще могут означать мочалки и веники у входа? — по высокой, в два этажа, избе, по два окна на стену, у каждой имелось крытое крылечко в две ступени. В каждом дворе гуляло по два десятка кур — конечно же, примерно, точными подсчетами Олег не занимался, — в каждом рылось в утоптанной земле по четыре одинаковых поросенка с пуд весом. Вот только колодец был один — но и тот вынесен за дорогу, чтобы не нарушать сбалансированного равновесия.
Залаяли на приближающихся путников собаки, выкатились навстречу, звонко тявкая, четыре мохнатых глазастых клубка, одновременно открылись двери. Однако на одном крыльце появилась женщина в повойнике, в рубахе и темной юбке, а на другом — одетая в полотняный сарафан с красными и зелеными цветами девица, потому как с непокрытыми волосами. Через плечо вперед была перекинута главная ее красота — толстая длинная коса с вплетенными атласными ленточками.
— Мир вашему дому, хозяюшки, — придержав коня, поклонился купец. — Как живется-можется?
— А по-разному, гость дорогой, — кивнула женщина. — Когда густо, когда пусто. Вы куда путь держите, откуда? Может, в гости зайдете, хлебушка нашего переломите?
— Спасибо, хозяюшка, путь долог, а времени мало…
Однако в этот момент скрывшаяся в доме в начале разговора девушка вновь появилась, неся в руках большой ковш, до краев полный пенистым желтым напитком. Спустилась с крыльца, вышла со двора, протянула его купцу:
— Испейте с дороги, гости дорогие…
Перед этим обращением Глеб Микитич не устоял, спешился, принял ковш. Воины последовали его примеру, за ними следом спрыгнул и Середин.
— Спасибо тебе, красна девица, — изрядно отпив, передал ковш своим слугам толстяк. — Хорош квасок, ядреный. Сама делала?
— Я что? — пожала плечами девушка. — Какая репа уродилась, такой и квас.
— А хорошо уродилась?
— Нынче хорошо растет, — присоединилась к разговору вышедшая со двора женщина. — А о прошлом годе помокло все. Хлеб, репа, свекла — ничего не было. Одна капуста наросла. Всю зиму пришлось одними грибами да мясом с капустой жить.
— Свое мясцо-то? — навострил уши Середин. — А то слухи дурные ходят, будто лихо у вас тут объявилось.
— Да больше в лесу мужики наши ловили, — признала хозяйка. — Но ныне зверь ушел. Коли опять беда с урожаем случится, прямо и не знаю, что делать. Уходить-то не хочется. Сад, вон, только поднялся. Отстроились, печь белую всего три года назад сложили.
— Так плохо?
Хозяйка тяжело вздохнула, помолчала. Потом, покачав головой, сказала:
— С Зыкулино и Захарькино который месяц никаких вестей. Из Валковой Горки полгода назад все три семьи разом уехали. Мимо нас проезжали, в тверские земли подались.
— А в Крепужихе как? — поинтересовался купец.
— Неведомо, — пожала плечами женщина. — Никто не ездит давно… И вы бы не ездили тем путем. Ужели дорог мало на Руси?
Квас наконец дошел и до Середина. Он допил сладко-едкий напиток, напоминающий сок редьки с медом, только не такой концентрированный, а потому не противный и даже немного взбадривающий. Протянул опустевший корец девушке, заглянул в темно-серые глаза:
— Как тебя зовут-то, красавица?
— Велора… — неожиданно засмущалась девица и, вместо того, чтобы забрать посудину, принялась теребить ленту в своей косе.
— Остались бы, гости дорогие, — вместо нее взяла ковш женщина, — перекусили с дороги. Мужики наши вернутся, баньку стопим…
— Извини, хозяюшка, — покачал головой Глеб Микитич. — Рады бы, да никак. Поспешать нужно.
— Пропадете, — уже более тревожным тоном предупредила женщина. — Сгинете ни за кунье ухо.
— Я смотрю, цыплята у вас подрастают, — сказал Олег, глядя покрасневшей Велоре в лицо. — Так вы петушкам-то головы сворачивать не торопитесь. Пусть дерутся, орут. Как подрастут — на ночь в разные сараи и в дом пускайте. Глядишь, и обойдется с лихом-то… Да…
Ведун отвернулся, поднялся в седло.
— Вы назад-то собираетесь? — моментально встрепенулась девушка. — Скоро ль? Зажинки дней через десять собираемся устраивать. Приехали бы…
— Это как повезет, — улыбнулся ей Олег. — Сперва туда попасть нужно, а уж потом об обратной дороге думать.
— Да светит вам Ярило во всякий день и всякий час, — приложила руку к губам девушка, а потом коснулась ею ноги Середина.
Толстяк тронул коня, и путники бодрой рысью помчались по дороге.
Этот аллюр Середину нравился меньше всего. Сидишь, как на взбесившейся табуретке: седло постоянно дергается, бьет, ритма не угадать, стоять все время на стременах тоже невозможно, а потому, когда, спустившись со взгорка, купец перевел отряд на широкий шаг, ведун облегченно вздохнул.
— Заскучала девка-то, — подал голос кареглазый воин. — Видать, и погулять не с кем на выселках. Может, Глеб Микитич, и впрямь этим путем вертаться станем?
— Тебе-то что? — хмыкнул толстяк. — Она ведь не на тебя, она на ведуна нашего загляделась. Как, вернешься за девкой, Олег?
— Не знаю, — пожал плечами Середин. — Вообще, девчушка симпатичная.
— А то, — кивнул купец. — Смотри токмо, мужики тут хитрые. Ты с нею гульнешь вечерок на зажинках, а они тебя тут же сцапают, да и обкрутят пред Сварогом. Куда тогда подашься? Они девку за так не отдадут, они тебя рядом с собой осадят. Али порчу напускать станешь?
— Вот еще, — поморщился ведун. — Ко мне девка с ласкою, а я пакость в ответ? Нет, не люблю я таких шалостей. Другое чего-нибудь придумаю…
Сказал — и сам удивился тому, что идея вернуться в деревеньку за небольшим приключением не вызвала в душе никакого протеста. Этак, вместо того, чтобы ответ на заклинание искать, недолго и осесть в этом колдовском мире. Велору ведь, коли путь до конца пройти, заклятье вместе с ним в реальность наверняка не выпустит.
— Велора… — тихо проговорил он вслух, а память тут же услужливо подсунула: «ВЕЛикая Октябрьская Революция».
— Что за бред! — в сердцах сплюнул он. — Наверняка, обычное имя. Скорее всего, скандинавское.
— Ты чего, ведун? — оглянулся на него купец.
— Ничего, — мотнул головой Олег. — Просто слишком много знать вредно.
— А ведь и правда, не то чего-то вокруг… — пробормотал рыжий воин. — Странно что-то…
Толстяк придержал коня, закрутил головой. Середин тоже остановился, осматриваясь. Чего-то в окружающем мире не хватало.
— Птицы! — внезапно сообразил он. — Слышите, какая тишина вокруг? Птицы не поют. Похоже, извела всех тварь нерусская. Наверное, и зверья здесь уже нет…
— Давайте поспешать. — Впервые за весь путь купец выхватил из-за пояса плеть и огрел ею своего чалого. Тот рванул в галоп. Остальные путники помчались следом.
Дорога пересекла широкое жнивье, нырнула в овражек, выбралась наверх, в березовую рощу, обогнула небольшое озерцо, пробилась сквозь малинник. Купец неожиданно осадил скакуна, спрыгнул на землю, приложился к траве щекой. Поднялся, отбежал в сторону, снова приложился. Поднялся, в сердцах ударил кулаком в ладонь. Оглянулся на своих воинов:
— Аплах, дай пирог!
Рыжий слуга развязал суму, достал расстегай с грибами, протянул хозяину. Тот донес угощение до кустов, положил, поклонился. Подождал… Потом повернул назад и побежал к коню. Середин с удивлением увидел в его глазах слезы.
— Ты чего, Глеб Микитич? — подал Олег вперед своего гнедого.
— Берегиня… Берегиня не отзывается… — Толстяк, прикусив губу, поднялся в седло. — Дед мой еще под ее опеку отдавался… Я маленьким видел… Как же так?
Он огрел чалого плетью и тут же резко осадил, с силой натянув поводья, оглянулся:
— Ты правда можешь истребить его, ведун? Можешь? Сделай… Заплачу, сколько скажешь. Только…
Толстяк, не договорив, огрел коня плетью и унесся вперед, предоставив всем догонять его, кто как сможет.
Скачка длилась не меньше часа — у лошадей из-под упряжи, на лопатках, на морде начала выступать белая пена, они натужно хрипели, перепрыгивая многочисленные ручейки и взмывая на взгорки. И только когда по сторонам открылись широкие пастбища, обнесенные деревянной изгородью, Глеб Микитич опять перешел на шаг.
Поля темнели от сочной, высокой травы, дышали жизнью и свежестью, однако же это никого не радовало. Хотя бы потому, что среди всего этого богатства не возвышалось ни стожка, не виднелось ни единого покоса.
— И полей чегой-то не заметно… — вслух пробормотал Аплах.
Дорога обогнула аккуратный округлый холм, на котором росли вековые дубы, пытаясь скрыть высокий частокол. На тыне, переминаясь с ноги на ногу, сидели несколько ворон.
— Вот твари, — поразился Середин. — Ничем их не пронять. Что в лесу, что в городе, что на ядерном полигоне — все им нипочем!
— Вороны в святилище, — соглашаясь, вздохнул кареглазый воин. — Беда.
Впереди открылся поселок, который выглядел совершенно целым: белели затянутые бычьим пузырем окна, торчали над целыми крышами трубы, исправно огораживали дворы плотные — цыпленок не выскочит — плетни. Вот только не виднелось этих самых цыплят. Равно как и свиней, коров, собак, овец, коз… И людей тоже.
Путники спешились у крайнего двора, толкнули калитку, вошли внутрь. Толстяк, недовольно пыхтя, завернул в дом, Олег двинулся следом.
Внутри избу примерно пополам разгораживала большая русская печь, с занавесочками по обе стороны лежака наверху. Топку закрывал железный лист с приклепанной рукоятью, на приступке стояло два глиняных горшка, чуть выше, в специальных выемках сохли порядком стоптанные поршни. Густо пахло тухлятиной, а потому в первый миг Середин даже не решился перевести взгляд в горницу, боясь увидеть там разложившиеся тела. И только когда толстяк, громко топая, прошел через комнату к обитому медью сундуку, ведун решился проводить его взглядом.
В горнице имелось несколько лавок, грубо сколоченный стол, на котором лежали пила и топор. В обоих углах стояло по сундуку, и на том, что слева, в глиняном узкогорлом кувшинчике засыхал цветочный букет.
— Зеркало, — показал Середину купец продолговатую, гладко отполированную пластину. — Это я Милене подарил. Она бы без него никуда не ушла. А это Дидилия. Ее Велюру родители в новый дом давали…
Дидилией оказалась пузатая глиняная баба с отвисшими грудями.
Купец, захлопнув сундук, уселся сверху, сжимая в руках любимые предметы друзей и думая о чем-то своем.
Олег, покрутившись, наконец-то нашел источник запаха: это в одном из горшков безнадежно протухло какое-то варево.
— Глеб Микитич! — хлопнула входная дверь. — А погреб-то забит под завязку! Солонина там, грибы, капуста прошлогодняя, мясо и рыба вяленые. Может, приберем часть, коли все едино никому здесь не надобно?
Толстяк промолчал, качая из стороны в сторону головой.
— Глеб Микитич, смеркается! Может, здесь встанем, дабы в лесу бока о землю не студить? Все дворы пустые!
— Куда же они все делись, ведун? — наконец прервал молчание купец. — Что он с ними сделал?
— Тебе этого лучше не знать, Глеб Микитич, — вздохнул Олег. — Право слово, не нужно. И про детей тоже не спрашивай. Ни к чему это…
— Аплах! — Поднялся с сундука купец. — Суму мою сюда принеси! А ночевать… — толстяк покосился на Середина.
— Без разницы, — пожал тот плечами.
— Ночевать соседний дом займи. Коли не пахнет там, конечно.
Спустя пару минут рыжий воин приволок туго завязанный мешок, выскочил наружу. Купец распустил узел, достал уже знакомый Середину бурдюк, припал к его горлышку, опустошая крупными глотками, потом внезапно оторвался, пролив остатки браги на пол:
— Будь милостива, великая Мара, к обитателям дома сего. Все мы когда-то придем в твои объятия, и коли ты чем-то обижена ими, оставь для меня свою обиду. А друзей моих — прости.
Толстяк бросил бурдюк, отодвинул занавеску над печью, сдернул оттуда толстый тюфяк, быстро вспорол его засапожным ножом, выворотил на пол пересохшую солому. Из поясной сумки достал огниво, несколько раз ударил куском железа по камню, высекая крупные искры. Сено сразу в нескольких местах начало тлеть.
— Прощайте, — низко поклонился дому купец. — Не поминайте лихом, коли что не так. Пойдем, ведун.
Они выбрались во двор, плотно прикрыв за собой дверь, направились к облюбованной воинам избе — у нее единственной из трубы валил дым.
— Хоть горяченького сегодня поедим, — пробормотал себе под нос ведун.
Не успели они попасть в натопленный дом, как все вокруг неожиданно мигнуло алым светом. Середин оглянулся: пламя пробилось сквозь крышу и сейчас высоченным раскаленным языком плясало над избой.
— Никак, пожар?! — выскочили на крыльцо воины.
— Тризна это, — сухо ответил купец. — По друзьям моим поминальный костер.
— Зря ты это, Глеб Микитич, — покачал головой кареглазый слуга. — Темно ужо. На сто верст окрест зарницу видно будет. Коли есть кто вблизи, обязательно посмотреть придет.
— А может, пусть приходит? — оживился рыжий. — А мы пока на коней, и ходу! Авось, проскочим?
— Мы, может, и проскочим, — согласился ведун. — А как же люди, что вокруг живут? Им тоже бежать? От дома, от хозяйства? Мошенники как, Боровичи? Василиск рано или поздно до них тоже доберется.
— Да брось ты, ведун, — усмехнулся кареглазый. — О Велоре своей, небось, печешься.
— А хоть бы и так, — пожал плечами Середин. — Почему она здесь, на своей земле, земле русской бояться чего-то должна?
— Так пусть она тебе и платит, коли так! Ты ведь не ее, ты нас беречь подрядился!
— Тихо вы все!!! — неожиданно зло рыкнул купец. — Дайте помолчать немного…

* * *

Ужинали они сытно. В свете вправленных в длинные держатели лучин стол заполняли горячая солонина с небольшой примесью разваренной гречи, копченые лещи, пареная репа и свекла, соленые половинки куриных тушек, миски с кислой капустой и маринованными грибами. В погребах нашлось и вино, судя но вкусу — яблочное. Но им никто не увлекался. Хочешь жить — береги трезвую голову.
Спать первым отправился купец. Забираться на теплую печь он отказался, завернувшись в медвежью шкуру на полатях.
— А ты погреться хочешь, ведун? — осторожно поинтересовался Аплах.
— Нет, я еще посижу, — отказался Середин, и довольные воины, оставив внизу плащи, полезли на горячий лежак.
Олег сходил к дверям, поймал петуха, которому за печью насыпали немного крупы, сунул его в клетку, поставил на стол, а потом потушил лучины. Немного подождал, прислушиваясь к происходящему за черным окном.
Мир за стеной погрузился в покой. Можно сказать — в мертвый покой. Не потявкивали скучающие собаки, не переминались коровы в стойлах, и даже неизменный лягушачий хор — и тот начисто отсутствовал в этом мертвом царстве.
— Ну, тварь, — тихо прошептал он. — Неужели ты не хочешь посмотреть, кто заглянул в самое сердце твоих владений?
В памяти всплыли азартные игры с Вороном, когда они с ребятами — когда все вместе, а чаще по одному — устраивали «охоту на василиска». Вот и сейчас бы выйти, прошвырнуться по темным углам, поискать смертельно опасную бестию…
Нельзя. Люди здесь без охраны останутся. Да и лошади тоже. Разве сам придет…
Олег уже начал засыпать, когда крест неожиданно обжег руку нестерпимой болью. Ведун от неожиданности вскочил, уронив клетку — петух спросонок недовольно заклекотал, и боль моментально стихла.
— Что такое? — заворочался на полатях купец.
— Ничего, все спокойно.
— А что за шум?
— Василиск приходил. Да только петя наш спугнул его в самый неподходящий момент.
— Откуда ты знаешь?
— А за что ты мне серебро платишь, Глеб Микитич? — улыбнулся в темноту ведун.
— И что теперь?
— Ничего, — поднял клетку обратно на стол Середин. — Спугнули тварь. Теперь, думаю, до утра не появится. Давайте спать.

* * *

Первое, что сделал на рассвете ведун, так это сбегал в хлев, где над полными овса яслями ночевали лошади. Олег погладил каждую левой рукой, потеребил по морде — крест оставался холодным. Значит, обошлось. Он вернулся в дом, вместе со всеми подкрепился, дабы лишнее добро не пропадало, отправился седлать своего гнедого.
Купеческие слуги, исходя из того же принципа: «Не пропадать добру», хорошенько нагрузили чересседельные сумы и найденные мешки вяленым и сушеным мясом, кое-каким ценным барахлом, взятым в избах. Середин подобным мародерством заниматься побрезговал, хотя и понимал: в древние времена все это было в порядке вещей. Глеб Микитич, кстати, тоже ничего не взял, хотя и препятствовать слугам в разграблении деревни не стал.
Выехали путники где-то через час после рассвета. Дорога, обогнув сырой ольховник, вышла на берег обширного озера; тянулась вдоль самой воды метров триста, потом отвернула вправо и примерно через километр выбралась к другому, еще большему по размерам водоему.
— А вот это Меглино озеро и есть, коли интересно, — хмуро сообщил толстяк.
Устюжский тракт уткнулся еще в одну деревню, прошел ее насквозь. Она тоже выглядела совершенно целой: аккуратные избы, покачивающиеся у берега лодки, сохнущие на ветру сети. И только абсолютная тишина доказывала путникам, что здесь тоже не стоит искать живых обитателей.
За селением дорога нырнула в овражек, перемахнула радостно журчащий ручеек, снова забралась на взгорок и утонула в прозрачном сосновом бору, сквозь который прекрасно просматривался озерный простор и белые барашки волн на нем.
— Интересно, сегодня жарко, или это только я так потею? — пробормотал, поеживаясь, Аплах.
— А ты разденься, — посоветовал кареглазый воин. — Супротив яда кожаный панцирь все едино не спасет.
— Сам-то не раздеваешься, — огрызнулся рыжий.
— А мне не жарко, — спокойно возразил кареглазый. Дорога опустилась в очередную низину, вышла наверх к колосящимся полям и отвернула от озера прочь.
— Великий Сварог и дети его, — сглотнул Аплах. — Неужто миновали?
— Как птички зачирикают, — сообщил Олег, — так, значит, все позади.
Пока еще путников окружала гнетущая тишина. Они проехали через ржаное поле, миновали деревеньку в три двора, уткнулись в перекресток.
— Нам налево, — сообщил купец. — Прямо путь на Суздаль будет.
— Елки-палки, — не удержался от возгласа Середин. — Перекрестье двух важнейших дорог — а тут не то что крепости, селения приличного нет!
— А кому они нужны, перекрестки эти? — удивился Глеб Микитич. — Конный крепость обойдет, купец все едино по реке с товаром пойдет. Хорошо, коли постоялый двор окупится. И то не всегда.
Тракт тянулся по гребню меж двух болотин — с высоты, по кронам деревьев, хорошо различались влажные и сухие места. На возвышениях покачивались ели и сосны, в воде росли березы и ольха.
— Прямо хоть карту составляй, — пробормотал Олег. — Интересно, а это место как закрашивать?
Справа почти вплотную к дороге примыкала древняя, судя по размеру стволов, зеленая дубрава. И чем ближе маленький отряд приближался к роще, тем сильнее начинал греться крест у запястья Середина.
— Он здесь, — кратко сообщил ведун, натянул поводья и спешился. Проверил, не застрял ли в кармане «косухи» давно не вынимавшийся кистень, как выходит из ножен сабля, отцепил с седла щит, взял в руку.
Глядя на его приготовления, оба купеческих бойца тоже спешились и вооружились.
— Ква! — Решив не рисковать, ведун сразу обнажил клинок, пару раз взмахнул им, со свистом рассекая воздух, покрутил плечом, разгоняя кровь. — Ладно, где наша не пропадала… Вперед!
Ветер, словно испугавшись предстоящего действа, затих. Шелест листвы тоже прекратился. В мертвой тишине шорох сминаемой под ботинками травы казался просто оглушительным. Сзади эхом отдались другие шаги, и ведун понял, что остальные путники крадутся следом.
Крайний дуб в три обхвата Олег обошел стороной метров за пять, остановился, повел левой рукой. Крест запульсировал чуть сильнее. Значит, тварь пряталась где-то впереди. Ведун прошел еще несколько шагов, опять остановился. Чего ему хотелось меньше всего — так это чтобы василиск, прячась за деревьями, обошел маленький отряд и напал сзади.
— Нет, пока все в порядке… — пробормотал он. — Если конечно, так можно выражаться при встрече с васили…
Впереди из-за дубового ствола выступил опоясанный веревкой дедок в белой рубахе и ростом метра полтора. Сложил руки на груди и презрительно усмехнулся, дернув седенькой козлиной бородой. Олег остановился. У него возникло до жути неприятное ощущение, что все это он уже видел. Вот только когда? Про василисков раньше он слышал только от Ворона…
И тут у него в голове словно полыхнуло: клуб, улыбающийся Ворон, Стас и Костя…
— А-а-а! — Живот от предсмертного ужаса скрутило холодом, и ведун, падая на колени торопливо кинул щит за спину. Деревяшка тут же содрогнулась от сильного удара — Олег покосился вниз и назад, увидел совсем рядом бычьи сапоги, тут же рубанул по ним саблей и кинулся в сторону над самой землей, прокатываясь окантовкой по траве, торопливо поддернул ноги, вскочил. — Надо же, жив!
Аплах, размахивая мечом, бежал на Олега, дед с коротким ножом — тоже, даже кареглазый воин, оставляя густой кровавый след из перерубленных ног, полз к ведуну, стискивая в руке широкий меч. Один только купец улепетывал к лошадям.
— И на том спасибо, Белбог, хранитель справедливости, — пробормотал себе под нос Середин, вскидывая щит навстречу рыжему врагу. Меч с зубовным скрежетом высек из окантовки сноп искр. Похоже, Аплах рассчитывал, как в свое время Урий, раскроить деревяшку на щепочки, но получился облом. Олег довольно хихикнул, покосился на старикашку с ножом, до которого оставалось еще метров двадцать, отступил на несколько шагов — еще не хватало, чтобы его подползший кареглазый за пятку ухватил.
Рыжий, угрожающе заорав, вскинул щит и обрушил его сверху. Олег опустил свой вниз, принимая удар на эфес сабли, ощутил удар в левую руку. Нашел чем удивить, рубака хренов. Середин такому приему новобранцев первого уровня учил — не его так обманывать. Ведун снова покосился на набегающего старика, громко посвистывающего сквозь зубы и старательно помахивающего на бегу ножом. Пожалуй, пора.
Середин легонько хлопнул по щиту Аллаха, имитируя удар, сдвинул свою деревяшку влево, открываясь. Воин, чуть не визгнув от радости, бросил свой клинок вперед, метясь в грудь, но ожидавший такой атаки ведун отбил его саблей влево и шагнул навстречу, заходя за щит. Теперь рыжий уже не мог закрыться спасительным диском, а рука его еще оставалась вытянутой во всю длину. Никаких шансов — слева направо ведун рубанул его по лбу, гарантированно выводя из схватки, и повернулся к старичку.
— Ну вот, — затормозил тот в паре шагов и разочарованно бросил нож оземь. — Не повезло…
— Это точно, — кивнул ведун, приметился на основание шеи и со всего замаха нанес точный смертоносный удар. Потом вытер клинок о подол дедовской рубахи, вернул в ножны, повернулся к кареглазому воину. Тот лежал, уткнувшись лицом в траву. Олег присел рядом, попытался нащупать пульс. Ничего… Похоже, истек кровью. При отрубленных ногах — времени на это много не надо.
— Извините ребята, — покачал Олег головой. — Но я тоже жить хочу. Так получилось…
Купец придерживал на дороге коней, опасливо оглядываясь на место схватки, и ведун, закрыв всем трем мертвецам глаза, направился к нему.
— Ну как? — спросил толстяк, облизнув пухлые губы. — Все кончено?
— Да, — кивнул Середин. — А чего это с петухом?
— Да я так подумал, — пожал купец плечами, — что он нам теперь и не нужен. Вот и прибил. Супчик свеженький на привале сварим.
— Тоже верно, — опять кивнул Олег. — Так что, поехали, Глеб Микитич?
— Поехали, — согласился толстяк и повернулся к коню, запихивая ногу в стремя.
В этот момент ведун его и ударил — окантовкой щита в затылок. После чего отошел к своему чалому и приторочил щит возле седла.
— Дурак ты, василиск, — сообщил он, развязывая сумку и доставая оттуда торбу. — Полный дурак, хотя и воображаешь себя умным. Ну, кто из нормальных людей станет петуха мечом закалывать? Ты бы его из клетки вынул, аккуратно шею свернул. Тогда поверить еще можно, хотя все равно странно. А так…
Середин нашел ремешок, видимо, взятый на случай ремонта упряжи, связал толстяку руки за спиной, потом надел ему на голову плотную полотняную торбу и старательно обмотал края вокруг шеи, следя только, чтобы пленник не задохнулся.
— Впрочем, меня бы ты все одно не обманул, — добавил Олег. — У меня через твое нутро колдовское скоро волдырь на запястье вздуется.
В заключение он перевернул купца на живот, привязал его руки к поводьям чалого скакуна, а коню старательно смотал ноги.
— Теперь точно не уйдет, — удовлетворенно кивнул Середин, после чего остальных коней повел в поле.
Он провозился почти полдня: погибших нужно было поднять на лошадей, закрепить поперек седел, отвезти в оставшуюся позади деревню, занести в одну из пустующих изб. В одиночку все это было очень тяжело — однако бросить мертвых людей валяться так, словно дохлых крыс, он не мог. Разложив покойников по лавкам, Олег, по примеру Глеба Микитича, нашел бурдюк с каким-то хмельным напитком, отпил сколько смог, остальное вылил на пол, кинул туда же бурдюк, попросил Мару быть милостивой к умершим и, стряхнув с печи сухое тряпье, чиркнул зажигалкой.
Затем, на улице, он дождался, пока пламя пробьет крышу и взметнется к облакам. Вообще-то, в эти минуты взмывающие вверх души мертвых должны подхватывать жаворонки и уносить в царство Мары, но и здесь василиск устроил своим жертвам подлянку: ни одной птицы над погребальным костром так и не появилось.
— Ну, ребята, — поклонился напоследок Олег, — вы уж простите, коли что не так. Какую смог, такую тризну и устроил. Да будут вам небеса пухом.
Оставленный на дороге толстяк, само собой, попытался удрать: он притоптывал на месте, натягивая поводья, но коняга со спутанными ногами мог передвигаться только еле-еле — черепаха обгонит. Услышав топот, купец замотал под мешком головой. Середин, спешившись и подойдя, расстегнул на нем ремень, развязал веревку штанов, сильным рывком сдернул их вниз.
— Ты чего делаешь?! — взвыл толстяк.
— Глеб Микитич, в теле которого ты сидишь, хороший мужик. — спокойно пояснил Олег, по очереди освобождая штанины. — Не хочу, чтобы ты ему портки испортил, пока мы до Белоозера доедем.
— Так это я — Глеб Микитич!
— Ага, — рассмеялся ведун. — А я — князь Александр Невский. Ты, василиск, голову морочь соратникам по работе. А моя специальность — таких, как ты, со свету сживать. Так что не рыпайся, не поможет.
— Мешок хоть сними, душно!
— Чтобы ты новую жертву высмотреть себе смог? — Середин покачал в руке хозяйский ремень, а потом размахнулся и со всей силы стеганул им по голой заднице.
— А-а! — подпрыгнул толстяк. — Ты чего?!
— Так Микитич все едино ничего не чувствует. Ты ведь его в теле задавил. А тебе полезно. И запомни, тварь: коли мне хоть чего-нибудь в поведении лошадей подозрительным покажется, драть стану тебя, как Сидорову козу. Так что не балуй… — Олег распутал коню ноги, отвязал поводья. Подвел пленника к седлу: — Давай, садись верхом.
— Не могу.
— А ремнем по розовой попке?
— Ну, смертный, я тебе это навечно запомню!
— Ну, вот и проговорился, друг сердечный, — рассмеялся Олег. — Давай, поднимайся. Не станешь дурить, не схлопочешь лишних неприятностей.
— Я чую твой запах, смертный!
— Ты его запомни получше, тварь, — посоветовал Середин, помогая пленнику забраться в седло. — Для вас всех это запах смерти… Кстати, откуда ты здесь взялся, в русских болотах? Василиски ведь в пустынях живут!
— Здесь скоро тоже пустыня будет, — пообещал пленник.
— Да не будет, не будет, — похлопал его ведун по голой коленке. — Я свое дело знаю. Удерешь — все едино найду. И прикончу. Я умею — веришь?
— Чего же тогда не убил?
— Не скажу. — Ведун связал пленнику ноги у лошади под брюхом. — Чтобы раньше времени не радовался… Ну, бессмертный ты мой, пора в путь.
Дороги на Белоозеро Середин не знал, но пребывал в уверенности, что «трасса сама приведет», тем более что некоторое представление о правилах поведения в пути он все же имел. Прицепив поводья коней, навьюченных припасами, и чалого с пленником к задней луке седла, Олег пустил своего скакуна широким походным шагом, и уже часа через четыре услышал веселое щебетание птиц. Небо серело в преддверии ночи, а потому ведун, дождавшись чистого местечка, что поросло березами и выходило на берег симпатичного озерца, остановился на привал. Он собрал немного валежника, выложил у ближайшего кустарника подарки для здешней берегини, затем разжег огонь и, впервые достав из котомки новенький котелок, начал варить там кашу: немного гречи взял из мешка Аплаха, присыпал сверху сушеного мяса, вытерпел примерно с полчаса — пока спать уж совсем сильно не захотелось, а потом умял с отменнейшим аппетитом, запив озерной водой. Квас, как и предсказывал содержатель постоялого двора на тверском тракте, уже кончился.
Толстяка ведун кормить не стал: и торбу с головы пленника снимать опасно, и Глебу Микитичу полезно. А василиск — пусть помучается, черная его душа.
Вопреки надеждам Середина, выспаться ему не удалось — вместо ласковой берегини вокруг всю ночь бродили странные сущности и шептали в самое ухо: «Убей его, убей, убей, убей…». Поэтому он поднялся еще до восхода, наскоро перекусил озерной водой и, сунув в рот похожий на подошву кусок вяленого мяса, поскакал дальше.
Мясо удалось прожевать только к полудню, когда впереди показались рубленые стены Устюга. Заезжать в город ведун не стал, обогнув его по широкому кругу вокруг палисадов, и поехал дальше по идущему вдоль Мологи пути. Тракт очень скоро отвернул от реки в леса, но вечером оба пути — водный и сухопутный — встретились, сойдясь в деревеньке со странным названием Мокрые Липенки. Там Олег и переплыл реку, выдав местному крестьянину самую мелкую монету из своего кошеля. Земледельцу она, наверное, показалась невероятным богатством, поскольку никаких вопросов на счет человека с мешком на голове он задавать не стал. Тем не менее, уже в полной темноте Середин пробирался через лес, пока не нашел широкую прогалину и не свернул по ней в сторону от дороги — чтобы, если станут преследовать, успеть заметить врагов раньше, нежели они его.
Но все обошлось, и с рассветом ведун снова начал погонять коней. Дорога поворотила резко на восток — видимо, огибала совсем непролазные топи, поскольку из примерно шестидесяти пройденных за день километров не меньше сорока пришлось на темные от времени гати. Впрочем, миновав деревеньку с вкусным названием Бабаево, дорога повернула на север, а потом и на запад. Болот стало меньше, хотя время от времени Середину приходилось скакать по гатям, а поселки и вовсе встречались раз в день. Или, точнее, всего раз и встретились — в деревне из пяти домов Иштомар Олег выпил поднесенный ему опасливо косящейся на василиска женщиной ковш кваса, уточнил, правильно ли он едет на Белоозеро, после чего двинулся дальше, заночевав в сумерках на единственном встретившемся в пути холме.
Как ни странно, низина перед холмом оказалась последним слякотным местом на его пути. Дальше места пошли сухие, песчаные, деревни встречались каждые десять-пятнадцать километров, да и дорога сама расширилась до того, что на ней могли разъехаться две телеги зараз. Правда, и народ местный проявлял куда больше любопытства, заглядываясь на пленника без штанов, да еще и с мешком на голове, совершенно открыто, без стеснения. Около полудня Олег даже сделал остановку — специально для того, чтобы портки на василиска все-таки надеть. Заодно и пообедал вяленой рыбкой, поскольку кашу варить было лень.
Город вырос впереди во второй половине дня, задолго до вечера. Белокаменные стены — пусть и не такие высокие, как в Новгороде, этажа этак до четвертого, без учета рва, — массивные башни со множеством выступающих вперед зубцов, позолоченные шатры над воротами: все свидетельствовало об исключительном богатстве и благополучии столицы Белозерского княжества. Конечно, ради показухи здешний правитель мог перед свадьбой побелить стены или обновить позолоту на шатрах. Но стены или широкий десятиметровый ров — это не такие вещи, которые мастерятся на скору руку.
Ведя в поводу двух вьючных коней и одного с пленником, Олег медленно двигался в общей толпе повозок, всадников и даже карет — правда, последних он увидел на дороге всего две, и обе маленькие, открытые. Стража на подвесном мосту ругалась, собирая пошлину и осматривая товар, но ее выкрики заглушала веселая музыка свирелей и волынок, доносившаяся с надвратных башен. А как же, свадьба княжеская — все должны радоваться и улыбаться. Про себя Середин подумал, что в обычные дни здесь наверняка никаких «пробок» нет, въезд и выезд происходят без проблем, но когда паришься на солнцепеке, когда от жесткого деревянного седла постоянно потеет седалище, а терзаемые оводами лошади то и дело начинают взбрыкивать, это является слабым утешением.
Наконец, после почти целого часа мытарства, копыта четырех серединских коней гулко простучали по мосту, и ведун въехал в блаженную прохладу под теремом.
— Товар есть?
— Есть, — честно кивнул Олег.
— Продавать будем?
— Естественно!
— Значит, прибытие для торговли, — нудно забубнил одетый в коричневую суконную куртку стражник, имевший на поясе короткий кинжал и огромный кожаный кошель. Скорее всего, просто мытарь, приданный дежурному караулу. — Въезд в город с целью торговли, без повозок, с сотоварищами, по пол-уха куньего с коня и полкуны с человека — три гривны куны серебром сразу, либо четыре куны на торгу при получении тамги… А чего товарищ твой в мешке?
— Это невольник, — спешился Середин и полез за кошелем. — Сразу заплачу.
— Помогите!!! — внезапно заорал василиск и забился в седле. — Меня ограбили! Он ограбил меня! Снимите мешок, я все расскажу!
В первый миг никто не двинулся. Воины — потому, что еще не вникли в смысл криков. Ведун — потому, что не ожидал от василиска такой прыти.
— Посмотрите на меня! Посмотрите на него! — вопил толстяк во всю глотку. — Это мои кони и мой товар! Снимите мешок, я все скажу!
Дремавший у воротины стражник в кольчуге, шлеме и с длинным копьем отделился от стены и двинулся к пленнику. Одновременно напротив зачесал голову другой привратник. А Олег с внезапной ясностью сообразил, что не сможет объяснить здешним людям, почему с василиска нельзя снимать мешок. Он кинул взгляд на дорогу, забитую повозками, — нет, развернуться в ту сторону и удрать он уже не успеет. Тесно, да и помощники у стражи наверняка найдутся.
— Послушай, купец… — начал говорить стражник с ближнего поста, но закончить не успел: ведун сунул руку в карман, накидывая на кисть проволочную петлю, выдернул грузик и почти без замаха опустил его привратнику на шлем. От удара железный конус насадился тому почти по глаза — воин выронил копье и начал заваливаться на спину.
— Три куны, — растерянно пробормотал мытарь, глядя на своего падающего товарища.
— Потом, — переменил мнение Олег, торопливо прыгнул в седло и проорал гнедому в ухо: — Гони!!!
Как ни странно, но конь уразумел все правильно и, встав на дыбы, в два прыжка разогнался в галоп, увлекая за собой всех прочих скакунов.
— Держи-и!!! — закричали позади караульные.
— Берегись!!! — еще громче завопил Олег, видя, насколько забита улица, по которой он несется во весь опор.
Гнедой шел красиво — перепрыгивал возы с капустой и горками, прошмыгивал между людьми и лавками, обгонял всадников и проскакивал позади увешанных мешками грузчиков. Но вот пристегнутые к задней луке лошади в проходе явно не помещались, и за спиной Олега стоял неимоверный грохот и ругань. Вдобавок василиск голосил не переставая, прося помощи, призывая стражу и суд.
Скачка длилась метров триста, не больше. Вылетев на широкую площадь, вдоль которой шли лавки в четыре ряда, Середин уперся в высокую, крытую парусиной кибитку, прыгать сквозь которую гнедой отказался. Олег выругался, оглянулся на толстяка, ухватил его за шиворот, подтянул к себе, выдернул саблю, наклонился вперед и кончиком клинка перерезал ремни, что стягивали ступни василиска.
— Помогите! — продолжал вопить тот.
— Судьба… — тихо прошептал ему на ухо ведун и прижал клинок к обвязанному мешковиной горлу.
Крик оборвался. Василиск сообразил, что, если он потеряет тело, так и не увидев новой жертвы, то умрет вместе с ним.
— Ну, и как тебе моя идея, тварь? — усмехнулся Олег. — Или ты думаешь, я ловил тебя, чтобы отпустить?
— Ты не посмеешь! — судорожно сглотнул толстяк. — Зарежешь меня при всех — тебя казнят за убийство. Нет, тебя разорвут возмущенные смертные! Прямо сейчас!
— Где я?! — замотал головой Середин. — Что это за площадь?
— Торг городской… — заметил кто-то из зевак.
Хоть что-то получилось так, как хотел ведун… Хотя по большей части все пошло наперекосяк. Никакого спокойного разговора с купцами, ни задушевной обработки василиска. Имелись относительно него кое-какие идеи…
Большинство ближайших к Середину лавочников предпочли разбежаться, но вместо них тут же начали стекаться любопытные горожане. Ведун прижимался спиной к кибитке, прикрываясь сразу от всех телом купца, а привязанные к седлу гнедого кони не давали любопытным приблизиться слишком близко.
— Хочешь, я скажу тебе, почему ты еще жив? — испытывая странный холодок между лопаток, спросил Середин. — Потому что я дал клятву Глебу Микитичу довести его вместе с товаром до торга города Белоозера. И после того, как за возможность пройти по этому пути заплатили жизнями сразу три человека, я решил свою клятву сдержать. Обязательно сдержать. Лучше умереть честным человеком, чем жить проходимцем. Теперь все будут знать, что обещание я сдержал. А теперь я хочу выполнить еще одну просьбу купца. Убить василиска!
— Стой, тать! — наконец-то добежали до площади стражники от городских ворот. — Стой, заколем!
При виде направленных на него острых копейных наконечников Олег перехватил василиска локтем левой руки под подбородок, подтянул повыше, закрываясь от возможного удара.
— Ты тоже хочешь жить… — захрипела тварь. — Сними с меня мешок, и я сделаю так, что стража разбежится.
— А потом превратишь город в пустыню.
— Зато ты останешься жив, смертный…
— Зачем мне нужна жизнь, добытая такой ценой?
— Но ведь ты хочешь жить, смертный… — Голос толстяка стал вкрадчивым, как ночной туман, он просачивался в душу, точно холодный ветерок через неплотную щель в окне. — Ты доказал, что можешь убить меня, смертный. И я согласен служить тебе, как верный раб. Ты получишь все золото, которое только есть в этом городе. Самые красивые женщины станут услаждать тебя своими ласками. Твое тело будут умащивать самыми нежными маслами и самыми благоухающими…
— Замолчи! — Середин вскинул саблю и ударил толстяка эфесом по голове.
Осторожно приближавшаяся стража и зеваки от неожиданности отпрянули на несколько шагов.
— Брось оружие! — потребовал один из привратников.
— В мешке василиск, — признался Олег, поняв, что не способен на самоубийство. — Если его выпустить, он уничтожит весь город.
— Зачем же ты привел его сюда? — недоверчиво спросил воин.
— Я дал клятву, — пожал плечами ведун. — Теперь она исполнена, и я хочу уйти и убить его в безлюдном месте.
— Он лжет! — выкрикнул из мешка толстяк. — Он ограбил меня и хотел продать в рабство! А теперь надеется незаметно зарезать и присвоить мое добро! Снимите мешок, и вы увидите, что я обычный купец!
— Сними с него мешок, — опять начал подступать стражник и даже сделал вид, что пытается уколоть ведуна копьем.
— Великие боги, ну, почему я обязательно должен умереть! — взмолился Олег и снова приставил саблю к шее толстяка. — Назад, или я зарежу эту тварь! Если снять с нее мешок, она уничтожит всех! От взгляда василиска каменеют — или вы забыли?!
Народ отпрянул.
— Я обычный торговец, — опять заскулил толстяк.
— Мы, что, так и будем тут до ночи стоять? — недовольно высказался мытарь. — Ворота перекрыты, повозки ждут, казне убыток.
— Князя нужно звать, — предложил кто-то из толпы зевак. — Князя звать, Олеся Русланыча! Князь рассудит!
Стражник, подумав, поставил копье к ноге острием вверх:
— Сиди там, тать, не то заколю. Ну-ка, кто тут из купцов старший? Посылайте артельного за князем. Пусть он зараз решит, кого казнить, кого миловать. Мое дело исполнить. Ну же, шевелитесь, сердечные!
Василиск затаился. Видать, рассчитывал не просто вырваться на волю, а проникнуть в тело самого князя. Середин мысленно усмехнулся: нечисть надеялась напрасно. Жизнь так устроена, что человеку со слабой волей на трон или княжеский стол не пробиться. А против сильной воли у духа кишка тонка. Хотя, с другой стороны, Олега за сегодняшние художества в любом случае по головке не погладят.
«И дернула же меня нелегкая в честность поиграть! — в который раз подумал он. — Придавил бы эту тварь прямо там, у озера, и дело с концом!»
Правда, в этом случае остался бы вопрос с самоцветами. После гибели Глеба Микитича ведуна наверняка заподозрили бы в убийстве ради драгоценностей. Ведь в Новгороде знали, что он поехал охранять купца. Уцелел единственным, да еще с добром — значит, дело нечисто. Нет, прославиться таким образом Олегу не хотелось.
— Куда ни кинь, всюду клин, — пробормотал Середин, опуская саблю. — Влип так влип. А ты не дергайся, тварь. Мне ведь только повода не хватает…
Наконец в дальнем конце площади проявилось некое оживление. Народ заволновался, начал расступаться, и к кибитке решительно подошел стройный, широкоплечий, курчавый бородач с веселыми голубыми глазами, николаевской бородкой, чуть приплюснутым носом и небольшим шрамом поперек лба. Облачен он был в суконную коричневую жилетку с пуговицами из оправленных в золото рубинов, коричневые же штаны, заправленные в невысокие, но тоже изукрашенные дорогими каменьями, сапоги. Только шелковая рубашка, рукава которой были завернуты до локтей, отливала яркой морской синевой. Вслед за князем семенили еще человек десять, одетых не менее богато, но не имевших столь самоуверенного вида.
— Ну, Велимир, кто тут меня из-за пиршественного стола вырвать решился? Кто тут шумит, что василисков нынче на торгу показывают? — причмокнув, поинтересовался он у стражника с копьем.
Тот молча кивнул в сторону ведуна.
— Не вели казнить, вели слово молвить, — произнес Олег услышанную в тысячах сказок фразу.
— Отличный у тебя клинок, мил человек, — восхитился князь. — Где взял?
— Сам ковал, — пожал плечами Середин.
— Врешь! Таковые токмо в Кубачах делать умеют!
— Честное слово, сам!
— Не может быть. Ну-ка, покажи.
Олег протянул было оружие князю, но в последний момент спохватился и отдернул:
— Ну да! Я оружие отдам, а вы василиска выпустите?
— Помогите! — опять взвыл под мешком толстяк, и Середин в очередной раз приструнил его рукоятью по голове:
— Помолчи!
— Экий ты суровый, — покачал головой Олесь Русланович. — Вижу, со связанными мужами храбр ты невмерно.
— Клятву я давал, княже, — торопливо заговорил Середин, чувствуя, что настроение здешнего правителя меняется никак не в лучшую сторону, — товар новгородского купца Глеба Микитича сюда на торг доставить. Хочу его в честные руки передать, дабы потом законному владельцу в целости достались.
— Вот как? Ну, показывай, — поджав губы, разрешил князь.
— Не могу… Василиск сбежать может.
— Василиск… — хмыкнул Олесь Русланович. — Где товар?
— Вон, в сумках, — кивнул на чалого ведун.
— Велимир, вскрой, — приказал стражнику князь.
Тот, покрутив головой, сдвинул с прилавка ближайшей лавки выложенные там яблоки, свеклу, репу, разваленные пополам кочаны капусты, прислонил рядом копье. Скинул первую суму, развязал. Вытряхнул медвежью шубу, булькающий бурдюк, сразу три вышитых серебряной нитью кошеля. Распутал тесемки, заглянул внутрь, потом отсыпал на прилавок понемногу серебряных и золотых монет. Порылся в мешке еще немного, поднял глаза на Олеся Руслановича:
— Тут токмо огниво, зеркало да дорожные безделицы всякие…
— Следующую бери.
Привратник взялся за чересседельную сумку. В одной ее половине оказалось всякое тряпье, несколько богато украшенных ножей, две меховые шапки. Из другой воин извлек тяжелый мешок, развязал, сыпанул на прилавок — и под вечерним солнцем засверкали, заиграли полированными гранями самоцветы: рубины, сапфиры, изумруды, аметисты, бирюза, агаты, яшма, жемчуг, янтарь. Многие камни были оправлены в золото и серебро, некоторые лежали так, пугая своими размерами — иные превышали куриное яйцо. Народ ахнул. Князь повернул голову к Олегу, и в его глазах впервые промелькнуло уважение:
— Так ты один, без надзора, весь этот товар из Новгорода привез?
— Ну, вот же он лежит, — облегченно перевел дух Середин. — В целости. Слово я давал. Как же было не довезти?
— Артельный! — громко позвал Олесь Русланович. — Старшина купеческий где? Товар весь счесть немедля, сохранить в целости. Все сохранить, до последней куны. Сам лично, головой и добром своим, отвечаешь!
— А ну, посторонись! — тут же засуетился какой-то бородач. — От лавки, говорю, отойди, не засти. Руки прочь!
— Мой товар! — уже не так искренне взвыл под метком василиск. — Мое! Я купец, ограбил меня тать.
— А это кто? — кивнул Олесь Русланович на пленника.
— А это купец Глеб Микитич и есть. — Поняв, что дело фактически выиграно, ведун наконец-то вернул саблю в ножны. — Василиск его оседлал, на дороге неподалеку от озера Меглина. Посему в беспамятстве он. А на кого взгляд падет, тот враз каменеет.
— Ложь! — взвыл толстяк. — Я купец честный! И товар мой! Ограбили!!! В неволю он меня продать хотел!
— Слышь, мил человек, — скривился в усмешке князь. — А полонянин-то твой другое бает. Кому верить прикажешь?
— Ему и верить, — кивнул ведун. — Пусть поклянется, что купец честный, новгородский…
— Клянусь!!! — с готовностью взвыл василиск.
— Ну, разве это клятва, княже? — улыбнулся, глядя Олесю Руслановичу в глаза, Середин. — Пусть он перед богами, в святилище поклянется…
Вопли пленника оборвались — словно отрезало. А через мгновение он неожиданно рванулся со всей силы, выскользнув из захвата расслабившегося Олега, упал на землю, принялся лихорадочно сдирать мешок о дубовую мостовую.
— Держи его! — Зеваки подались вперед.
— Мешок! — вскрикнул Середин. — Снимет мешок — умрем все!
На этот раз быстрее всех отреагировал привратник: схватил копье, ударил толстяка в голову тупым концом. Пленник мгновенно обмяк.
— Поднимите его, — распорядился князь. — Тащите в священную рощу. Хочу посмотреть, чем все кончится…
На этот раз Олегу пришлось прогуляться за ворота города пешком. Впереди шел князь со своей свитой, за ними Середин, придерживая болтающуюся саблю, позади двое стражников тащили лениво брыкающегося толстяка. Следом тянулось еще около полусотни горожан, так же пожелавших увидеть развязку истории.
Когда люди вошли под кроны древних дубов, которые росли на холме столь правильной формы, что Олег заподозрил в нем древний курган, толстяк начал вырываться куда более рьяно, бился головой о плечи стражников, пытался разодрать плотную ткань торбы о кольчугу воинов. Втащить же за ворота святилища его удалось и вовсе с немалым трудом — он изгибался и бился, как эпилептик в припадке, выл страшным голосом, мотал головой.
Внезапно тело его обмякло, словно толстяк умер, и стражники легко кинули его к основанию одного из идолов. И одновременно стихла страшная боль, что многие дни терзала запястье ведуна.
«Похоже, я несколько дней вообще креста чувствовать не смогу», — подумал Середин, достал свой маленький, доставшийся от Радомира, нож, склонился над купцом, разрезал путы на его руках, веревку вокруг шеи.
— Что ты делаешь? — встревожился Олесь Русланович.
— Василиск — это всего лишь темный дух, — пожал плечами ведун. — Он не способен войти в святилище, выжить в нем. Могущество богов, их воля стирает василиска, как волна — замки из песка.
— Почему же ты не привел этого человека в святилище раньше?
— А кто бы пустил меня сюда с конями? — развел руками Олег. — И как я мог оставить без присмотра коней с таким богатством, которое ты видел, княже? Тем более — чужим богатством, за сохранность которого я ручался.
— Складно врешь, — задумчиво кивнул белозерский князь. — А был ли василиск?
— Прости, князь, — наклонился вперед боярин из свиты. — Ходили дурные слухи про то озеро и устюжскую дорогу.
Толстяк зашевелился, сел, скинул с головы торбу, прищурился от ударившего по глазам света:
— Где я, о, боги? Что со мной?
— А ты кто таков?! — грозно прикрикнул на него Олесь Русланович.
— Купец я новгородский, Глебом кличут, — растерянно закрутил головой толстяк и перевернулся с седалища на колени. — Княже, великий, откуда? Сварог, прародитель наш, где я? Как сюда попал?
— А где ты должен быть? Ну, говори, торговая твоя душа!
— Не… Не знаю… — Глеб Микитич с надеждой повернул голову на Середина: — Как это, ведун?
— Отвечай князю, смерд! — выступил вперед из свиты какой-то боярин и грозно полуобнажил меч.
— Я не знаю, княже, — стукнулся лбом о землю толстяк. — Помню, старик в дубовой роще появился. А потом все со всеми рубиться начали, кричать. Я к лошадям побежал… Ведун, да скажи же ты!
— Я дал тебе клятву привезти тебя и товар на торг в Белоозеро, — сухо сообщил Олег. — Ты в Белоозере. Товар твой у старшины купеческого, прилюдно из рук в руки передан.
— А охранники мои где?
— Я клялся привезти сюда тебя и твой товар, — покачал головой Середин. — О воинах уговора не было.
— Складно врете, шельмецы, — хмыкнул, послушав разговор, Олесь Русланович. — Ой, складно. Да токмо про дела странные… Ну, да мы ныне разрешим все честно. Воевода!
— Слушаю, княже… — Вперед из свиты протолкался упитанный, чернобородый, лысый мужик в шитой жемчугом тюбетейке, с готовностью положил ладонь на рукоять длинного кинжала.
— Пошли пяток ратников на устюжскую дорогу, пусть проверят сию историю. Коли водился там василиск такой и пропал, пусть сообщат немедля. Коли нет — тоже.
— Слушаю, Олесь Русланович. Поутру и поедут.
— А тебя, ведун, в гости приглашаю, — слегка склонил голову князь. — Коли правду нам сказывал, получишь шубу с моего плеча. Коли солгал, на кол обоих посажу. Быть посему!
— Дык, княже, — не понял распоряжения воевода. — Прикажешь в поруб их посадить? Не сбежали бы!
— Зачем, — склонил голову набок Олесь Русланович. — Ведун сей, имени своего по сей час не назвавший, словом своим, вижу, зело дорожит. Ну, так дай мне слово, мил человек, что не сбежишь никуда, пока истины я о тебе не узнаю… Чего молчишь?
— Олегом меня кличут, княже, — представился Середин и устало вздохнул. — Не думал я здесь задерживаться, да видно застрял. Что поделать… клянусь!
— Решай дела свои с купцом, да в детинец приходи, — резко развернулся Олесь Русланович и добавил через плечо: — Жду.
Толпа горожан расступилась, пропуская через себя правителя со свитой, потянулась следом.
— Так где товар-то? — поднявшись с земли, требовательно спросил купец. Потом, спохватившись, повернулся к идолу, низко ему поклонился: — Благодарю за милость твою, великий… Так где камни?
— Пойдем, покажу, — кивнул Олег. — Кстати, я пошлину за торговлю так и не заплатил. Это твоя головная боль, Глеб Микитич.
— Заплачу, заплачу, — отмахнулся толстяк. — Ты токмо товар отдай.
Уже выходя из рощи, Середин неожиданно ощутил на себе тяжелый взгляд, резко остановился, оглянулся через плечо.
Метрах в ста стояла мелкая лохматая собачонка, широко расставив лапы и злобно оскалив пасть. Поняв, что привлекла внимание, она щелкнула зубами, развернулась и со всех ног помчалась к темнеющему вдалеке лесу.
Искать купеческого старшину не пришлось — четыре коня новгородского торгового гостя стояли возле лавки с разноцветными тканями, а уже знакомый Олегу бородач с интересом поглядывал на почти ушедшее за крыши домов солнце сквозь крупный яхонт.
— Нравится? — поинтересовался, подойдя ближе, Середин.
Купец дернулся от неожиданности, но, узнав ведуна, облегченно вздохнул:
— Да уж, самоцвет дорогой. Не часто такой в руках подержишь.
— И не долго, — добавил Олег. — Вот, хозяина я привел. Вертай товар и кошели обратно.
— Так… — распрямился бородач. — Князь ведь присмотреть повелел. Ему и распоряжаться, где товар держать, кому возвращать.
— Тебе как больше нравится, — ласково поинтересовался ведун, облокачиваясь о прилавок, — сразу добро хозяину отдать или дожидаться, чтобы я до князя дошел и сказал, будто в мешке камней меньше, чем ранее было.
— В целости все! — мгновенно побелел купец. — Неправда это!
— Ну, так и отдавай. Нечего к чужому привыкать. — И Середин посторонился, пропуская толстяка: — Иди, Глеб Микитич, проверяй, все ли на месте.
Ведун отошел к коням, уже привычно отпустил подпруги, огладил их по мордам, повел к колодцу, зачерпнул воды и вылил в поставленные специально на такой случай рядом лотки. После того, как скакуны напились, повесил им на морды торбы с ячменем. Четвероногие довольно захрустели угощением.
— Надо вам хлебушка купить, — вздохнул Олег. — Заслужили.
— Что говоришь, ведун? — подошел Глеб Микитич.
— Думаю, чем лошадок побаловать. Вон, сколько нас тащили практически без останонок. Может, хлеба им купить? Говорят, лошади хлеб любят.
— Лошадки ласку любят. Когда с ними поговорят, погладят, почешут, слово доброе произнесут. А хлеб это так — коли душевности от хозяина не получить, то они и ему рады. Ты какого забрать по уговору хочешь?
— А вот гнедого своего и возьму, — потрепал скакуна по морде ведун. — Привык я к нему за эти дни.
— Не к «нему», а к «ней», — поправил купец. — Это кобыла.
— Вот тебе и ква, — усмехнулся Середин. — А я-то думал: жеребец.
— Да кто же на жеребцах ездит, ведун? — несказанно изумился Глеб Микитич. — С ними вообще ничего не сделать. Меж собой грызутся, ревнуют, не слушаются, ржут в самый неподходящий момент во всю глотку. Беда одна с ними. Токмо и годятся, что кобыл покрывать. Вот, держи кошель. Все, как обещал.
— Спасибо за награду, Глеб Микитич. — Олег взвесил в руке мешочек серебра, тянувший не меньше чем на полкилограмма, опустил в свою поясную сумку.
— А теперь скажи, ведун Олег, куда ребят моих подевал, что с тобой бок о бок дрались?
— Справил я, Глеб Микитич, тризну по ним честь по чести, — отвел глаза Середин. — Но тебя пригласить не смог. В беспамятстве ты был.
— Да, — кивнул купец. — Не подумал я как-то об их судьбе, когда пророчество Аскоруново слушал. А ведь он, как и ты в своей клятве, токмо мне и товару благополучие обещал.
— Ну-ка, постой, — насторожился Олег. — Повтори, что за пророчество он сказал.
— Изрек Аскорун, — вздохнул толстяк, — что спасет меня от василиска нежить без рода и племени, да небеса наши. А про воинов моих, и вправду, ни словом не помянул.
— Угу, — кивнул ведун, оглаживая по морде гнедую, как выяснилось, кобылку.
«Аскорун, значит, — напряженно думал он. — Любоводу тоже этот вещий волхв напастей накаркал, и сбылось все в точности. И здесь… Спасение купцу предсказал, про охрану его умолчал, меня, гад, нежитью обозвал… Хотя, конечно, я в этом мире существо странное. А небеса… Интересно, а при чем тут небеса?..»
Олег задумчиво почесал в затылке, потом повернулся к купцу:
— Ты тут еще долго будешь, Глеб Микитич?
— Да неделю, не менее.
— Нет, сейчас, на площади?
— К постоялому двору пойду, — пожал плечами толстяк, — там комнату себе закажу, лошадей в стойла поставлю. Мы ведь люди простые, нас к князьям в гости не зовут…
— К какому двору?
— Да вон, в углу торга. Старшина местный присоветовал.
— За лошадкой моей посмотри, сделай милость? — попросил Середин. — А я, пока совсем не стемнело, хочу в одно место сбегать, задумку одну проверить.
— Ладно, — пожал плечами толстяк, беги. — Лошадь я тогда у привязи оставлю, перед двором. Там и заберешь.
Олег кивнул и побежал к воротам.
Что хорошо в старых городах — так это что все рядом. Через пару минут ведун выскочил за стены, отмахнувшись на упреждение стражи, что ворота скоро запрут, еще через пять, пытаясь отдышаться, вошел в священную рощу, шагнул на территорию святилища, повернул к идолу, возле которого пришел в себя толстяк. Крест у запястья, словно очнувшись от спячки, начал быстро наливаться теплом. Правильно — чай, на пропитанной магическим духом земле находятся.
Олег, соблюдая правила вежливости, низко поклонился истукану, потом принялся растерянно крутить головой, подозревая, что посетителей наедине с богами, конечно, оставляют… Однако и пригляд какой-то должен быть.
Действительно, очень скоро из-за ворот показался волхв — как положено, в длинной белой рубахе, с пеньковой веревочкой на поясе, с длинной, до пояса, бородой. Правда, не седой. Да и глаза у жреца были молодые, никаких морщинок на лице, волосы густые, аккуратно причесанные. Лет двадцать пять парню, не больше.
Волхв приблизился к Середину, но первым заговаривать не стал — а ну, молится человек? Грех отвлекать. Встал боком, лицом к соседнему идолу. Олег закашлялся, сделал шаг к жрецу:
— Скажи, добрый человек, какое имя у этого бога?
— Меня звать Мирославом, путник, — с достоинством поклонился жрец. — А стоишь ты пред великим и могучим Сварогом, богом неба, прародителем мира и людей, дедом нашим кровным, хоть и далеким…
— Ква, — не смог сдержать довольной улыбки Олег. Все правильно: толстяка от василиска спас не только он, но и великий Сварог, Бог неба. То есть, как мудро предсказал вещий Аскорун — купца спасло небо.
— Я хочу сделать подношение великому Сварогу, — никак не в силах избавиться от улыбки, сказал Середин. — Или как там: подарок, жертву, дар? В общем, хочу сделать ему приятное, но не знаю, что будет лучше всего.
Ведун открыл сумку, достал из одного из кошельков серебряную монету, протянул жрецу:
— Не мог бы ты, волхв, знающий его получше, купить ему что-нибудь от моего имени?
— Разумеется, путник. — Монета растворилась в руке жреца, словно упала в воду. — Сделаю все в точности. Можешь быть спокоен, путник. Отныне милость Сварога будет пребывать с тобой всегда и везде, куда бы ни направил ты свои стопы.
Впрочем, имени Олега волхв так и не спросил.

Слово воина

Аскорун. Аскорун. Аскорун.
— Аскорун, — повторил Олег вслух имя вещего волхва.
Аскорун — вот тот человек, который сможет точно и весомо ответить на заданный книге Велеса вопрос, тот, кто сможет реализовать ключ заклинания. У Середина просто пятки чесались вскочить на коня и помчаться обратно в Новгород… Однако этому мешали два важных момента. Во-первых, в городе уже окончательно стемнело, ворота закрылись, на дороге не видно было ни зги, да еще, в конце концов, он хотел элементарнейшим образом выспаться после долгого пути! И во-вторых — Олег дал слово не уезжать, пока князь не убедится в его победе над василиском. А Середин как-то привык соблюдать данное слово. Все-таки русский человек. Негоже брехать, как блудливому журналисту. И он снова постучал по воротам детинца.
Сложенная из крупных, теперь уже замшелых, валунов, центральная крепость Белоозера, она же — жилище князя, казарма его дружины и последний оплот обороны в случае пролома стен, вздымалась на крутом берегу, над длинными городскими причалами, отступая от самой стены всего на полсотни метров, но возвышаясь над оной еще на пару этажей. И в этом была своя сермяжная правда: при захвате Белоозера из детинца по внешним укреплениям стрелять будет удобно, а вот снизу вверх — особо не повоюешь. Называть цитадель кремлем язык не поворачивался, потому как размерами она не превышала стадион средних размеров. Да и вообще: кремль — это сам город в будущем, когда пригородами обзаведется, обстроится, дополнительные внешние стены поднимет.
— Чего они там, спят все, что ли? — недовольно пробормотал Середин и, обнажив клинок, застучал рукоятью по толстым створкам из мореного дуба.
В то, что внутри спали, верилось с трудом — уж слишком громко звучала музыка, и время от времени доносились дружные радостные вопли. Олег раздраженно сплюнул, постучал снова.
— Да х-хто же ент-то ломится… — наконец приоткрылось небольшое окошко в калитке, и в него сквозь прочные железные прутья выглянуло темно-красное лицо, украшенное пышными усами, короткой бородкой и блестящим шишаком.
— Открывай, гости к князю приехали, — вернул саблю в ножны Олег.
— И-и-и-е-енто х-то? — вытянул губы в трубочку привратник.
— Олегом меня зовут, ведуном.
— А я сейчас по свитку проверю… — гнусным голосом сообщил стражник, прикрыл окошко.
Из-за ворот донеслось протяжное: «Ш-ш-ш-ш… Бдзынь!» — и Олег в красках и лицах представил себе, как потерявший равновесие ратник сполз по стене и брякнулся на мостовую.
Но нет — буквально сразу окошко открылось снова, и красномордый привратник, расплывшись в счастливой улыбке, сообщил:
— Ик-а. Нетути ведунов в списке.
— Ну, так нарисуй мне записку, что не допустил, да я домой пойду, — пожал плечами Олег.
— Щ-щас-с-с… — Стражник исчез, появился снова: — Нетути в ш-ш-спишке…
— Ну, и леший с ним, — пожал плечами Середин. — Мне главное отписку иметь. Что приходил, но не пустили. Чтобы было потом, чем перед Олесем Руслановичем оправдаться. А то как бы не обиделся.
— Ш-ш-с-сфать-то тебя как?
— Да чтоб тебя икота мучила до нового года! — вспылил ведун. — Олегом меня зовут, князю слово дал, что в гости приду! Отворяй калитку или отписку малюй, что не пустил!
— Ик! — неожиданно содрогнулся привратник. — Ик! Ч-час… Спис… Ик! Иски пос… Ик!
Он нырнул под окошко, спустя минуту поднялся:
— Нету в спи…
— Прокляну! — взорвался Олег и саданул по калитке ногой. — А ну, боярина зови, или кто там у вас за караул отвечает! Чтоб у тебя жила стояночная не поднималась ни в ночь, ни в обед, ни в ранний час!
Стражник нырнул куда-то вниз, и через окошко донеслось:
— Ик! Ик!..
Ведун раздраженно сплюнул и оглянулся на ближние дома — там в слюдяных окнах разгорался свет. Пригласил, называется, князь в гости! На постоялый двор, что ли, возвращаться?
Внезапно калитка приоткрылась, за ворота вышел худощавый и низкорослый горбун, одетый, однако, в дорогую парчу:
— Ты, что ли, ведун, о котором тут днем бояре болтали?
— Я, — кивнул Олег.
— Сказываешь, князь в гости звал?
— Если передумал, — пожал плечами Середин, — так я свалю, не обижусь. Дел у меня своих хватает, и все срочные. Не хотел только, чтобы меня в нарушении слова обвинили.
— Ничего про тебя Олесь Русланович не сказывал… Однако же, заходи, — посторонился горбун. — Поутру спрошу.
— А ты кто? — не спешил внутрь ведун.
— Ключник я княжеский, Ослабля. Ты проходи, у меня хлопот много, а помощников ныне мало осталось…
— А ты, что, непьющий, что ли?
— И я человек, — вздохнул горбун. — Да токмо меру знаю. Коня в поводу веди: князь гневается, коли в детинце верхом ездят.
— Это лошадь, — ответил Середин, пригибаясь и проходя в калитку.
— Какая разница? — пожал плечами горбун.
Олег удержал готовую сорваться с языка колкость, огляделся. Во дворе, в пляшущем свете факелов, с трудом различались какие-то бревенчатые конструкции, похожие на буровые вышки, длинные столы, толпа народа, сгрудившаяся в самом центре. Время от времени оттуда доносился громкий лязг железа. Наверное, кто-то рубился на мечах. Под самой воротиной, любовно обнимая пергаментный свиток и равномерно икая, дрых привратник.
— На кол бы его… — мечтательно произнес ведун.
— Тогда всех пересажать придется, — хмуро ответил горбун и пнул ратника ногой. — Вставай, отрыжка болотная! Калитку запри! А ты за мной иди, да поспешай. На мне еще пир вечерний, а на ногах токмо один из трех слуг стоит.
— А хочешь, — предложил ведун, — наговор от пьянства прочитаю, чтобы не хмелел никто?
— Нет, не хочу, — неожиданно добродушно рассмеялся горбун. — Какой же это пир, коли все тверезые останутся?
Они вошли в конюшню, настолько плотно забитую лошадьми, что казалось, втиснуть туда еще одну кобылу невозможно. Однако ключник, перебирая пальцами по загородкам, уверенно открыл дверцу одного из стойл, кивнул Середину:
— Заводи. Седло токмо сними и с собой забери. Гостей много, потом разобрать не сможем, где свое, где чужое.
— Угу. — Олег торопливо расседлал гнедую, перекинул через одно плечо три сумы: одну еще из первой деревеньки, а две другие — оставшиеся от купца вместе с упряжью, на другое накинул попону и седло. Ноги сразу задрожали — и как только лошадь под всем этим постоянно ходит?
— На смотровой башне тебя положу, — сообщил горбун. — Там ночью прохладно, то пока еще места свободные есть.
Когда они поднялись по закручивающейся тугой спиралью лестнице на пятый этаж и вошли в широкое помещение с восемью бойницами — по две на каждую сторону, — выяснилось, что под «свободным местом» подразумевается кусок пола под окном. Причем пола не ровного, а сучковатого, собранного из тонких бревнышек. Утешало только то, что в таких полевых условиях ведун пребывал не один — у стен лежало еще около десятка седел и свернутых под сумки потников.
— А нужник где? — хмуро поинтересовался Олег, оглядывая местный «люкс».
— Уж не обессудь, во дворе, — хмыкнул ключник. — Сразу за воротами.
— Почему-то я именно так и подумал, — вздохнул Середин.
— Тогда устраивайся, отдыхай, — кивнул горбун и отправился вниз.
Ведун скинул седло к стене, положил туда же сумки, расстелил на полу потник, подошел к окну. И вздрогнул от неожиданности: там лежал открытый космос. Абсолютная, бархатистая чернота, поглощающая в себе любой лучик — но одновременно сверкающая тысячами, миллионами больших и малых звезд. Только спустя несколько минут Олег сообразил, что горбун не отводил его на орбитальную станцию и что в лицо ему дышит не холод беспощадного вакуума, а самый обычный ветерок. Просто перед бойницей раскинулось огромное, спокойное и ровное, как зеркало, озеро. Называть его Белым Середин в этот момент не рискнул.

* * *

Выспался, как ни странно, Олег прекрасно. Сквозь дремоту он слышал, как кто-то поздно ночью приходил, как уходили соседи, когда помещение залил яркий дневной свет, однако осознание, что больше не нужно никуда торопиться, вскакивать при первых лучах зари, мчаться по дороге, не ведая, что ждет за следующим поворотом и когда все это кончится, наполняло душу безмерным покоем и несказанной ленью. Так бы спал и спал… Если б не некоторые потребности человеческого организма, требующие иногда вставать и бежать с пятого этажа вниз.
Во дворе уже опять гуляли гости. То, что ночью представлялось буровыми вышками, на самом деле оказалось высокими качелями, на которых с радостными визгами раскачивались девки в вышитых сарафанах и ребята в нарядных шелковых рубашках. Столы стояли вдоль стен, прогибаясь под княжеским угощением. На них все соответствовало величию хозяина. Уж если жаркое — так целиком запеченный бык, покрытый румяной корочкой, да еще с позолоченными рогами и серебряным кольцом в носу. Если рыба — то осетрина пятиметровой длины, с огромными жемчужинами вместо глаз и перепуганным кабанчиком в приоткрытой пасти. Само собой, яблоки, персики, груши нагромождались грудами, вишня свисала с подставок длинными алыми бородами, пироги возвышались крепостными стенами, вино текло прямо из увешанных бисерными гирляндами бочек. Правда, разумеется, не на пол — просто любой желающий мог подойти к деревянному кранику и налить себе сколько пожелает.
Основная толпа крутилась возле качелей — подзадоривали четыре взмывающие все выше и выше парочки. Олег же, покрутившись возле стола и посоветовавшись с пустым брюхом, взял глубокий ковшик, по виду чистый, налил себе вина, выпил, потом взялся за нож, откромсал себе от бычьей туши ломоть переперченного мяса, прожевал, откромсал еще. Выпил вина и, отложив ковш подальше от края, рядом с блюдом моченых яблок, отошел к длинной деревянной доске с белорыбицей. Выпитое на пустой желудок вино быстро добралось до головы, шепнув на ухо, что здесь можно все, а потому ведун уже более решительно откромсал себе белой, как снег, и рассыпчатой, как вьетнамский рис, плоти, поел. На закуску снял с вишневой «бороды» несколько веточек, бросил ягоды в рот, косточки сплюнул в пустую бочку.
Толпа у качелей взорвалась приветственными выкриками, отхлынула к столам. Олег на всякий случай отступил в сторонку. Увидев пробирающегося вдоль стены горбуна, повернул следом:
— Эй, Ослабля!
Ключник оглянулся.
— Ну что, спрашивал князя про меня?
— Князь велел за тобой приглядывать, но ласку и заботу проявить.
Горбун рванул было дальше, но Середин нагнал его, положил руку на плечо:
— Стой! Помыться я хочу. Почитай, неделю в пути.
— Дык, баню-то для гостей князь каженный вечер топить приказал. Мойся, сколько влезет… — И ключник потрусил по хозяйским делам.
«Ага, значит, забота и ласка мне положены, — мысленно отметил Середин. — Та-ак, где там лежал мой ковш?»
Он стал протискиваться к столу с бычьей тушей, но тут его перехватили, повернули лицом к молоденькому, безусому, остроносому пареньку, глаза которого горели азартом:
— Ты кто? Чьих будешь?
— Олег я… — не совсем понял вопроса Середин.
— А с какой земли?
— Ну-у… — попытался прикинуть ведун. — Ну-у, пусть будет с новгородской.
— Наш! — довольно кивнул паренек. — Так, мы сейчас с местными в шапки биться станем. Пойдешь?
— Как это? — продолжал недоумевать Середин.
— Ну, шапки друг с друга срывать.
— А-а-а… А у меня и шапки нет.
— Согласен, да? Валах! — громко закричал парень. — Сам играть не хочешь, тогда шапку давай! Новгородец за нас драться станет.
Слово «драться» Олегу не понравилось, и он сунул руку в карман, нащупывая кистень. Но парень, метнувшийся к какому-то мужику, уже вернулся с низкой суконной папахой, обитой каракулем, напялил Середину на голову.
— Руку левую за спину сунь, — предупредил он. — И за ремень ею удерживайся. Пошли…
Он вытолкал Олега вперед, в шеренгу из десятка молодых ребят, встал рядом. Перед ними точно так же выстроилась череда парней годков по двадцать, плюс-минус лет пять. Все они были в разноцветных шелковых рубахах, в полотняных и шерстяных штанах самых неожиданных расцветок, от ядовито-зеленых до темно-желтых, сапоги на всех были мягкие и, разумеется, тоже разных ярких цветов. Олег ощутил себя среди них этаким черным рыцарем.
— Э-э! — узнали его в рядах противника. — Да это же ведун! Он колдовать станет!
— Мне больше делать нечего! — возмутился Середин. И тут прокатился клич:
— За князя!!!
Ряды кинулись друг на дружку.
В первый миг Олег подумал, что сейчас они все просто сшибутся лбами, но юнец, заподозривший его в возможном колдовстве, в последний перед сшибкой момент притормозил, протянул вперед руку. Середин рефлекторно пригнулся, спасая голову, тут же вырос рядом с противником, быстро сорвал с его вихров шапку-пирожок, выпрямился, соображая, что делать дальше. Юнец, схватившись за голову, театрально взвыл и упал замертво. Первый этап схватки закончился: больше половины «бойцов» изображали покойников, еще несколько прыгали друг вокруг друга, пытаясь сорвать шапку с врага и уберечь свою. Олег, будучи одним из победителей, оказался в глупом положении: он просто не понимал, кто из сверкающих шелком и атласом ребят «свой», а кто «чужой». Он разобрался только тогда, когда на него кинулись сразу двое парней — «свои» так не поступают!
Середин развернулся, отбежал на несколько шагов — туда, где под ногами никто не валялся, встал, сунул добытую шапку под мышку. Враги кинулись на него одновременно. Олег чуть присел, широким взмахом отвел вправо протянутые к нему руки, рывком сдернул шапку с мальчишки, что поближе, — и внезапно почувствовал, как голове стало холодно. Как говорят шахматисты — партия.
Зрители закричали, поздравляя победителей и выражая одобрение храбрым бойцам. Олега кто-то тоже обнял за плечи, пару раз встряхнул, кто-то похлопал по спине. Все вместе снова направились к столам, отрезая себе мясо, расхватывая фрукты, наливая вино. Середин почувствовал, что в косухе, а еще в поддетом под нее свитере упарился изрядно. Это ночью так спать тепло было, а на солнце, да еще занимаясь рукопашным боем, пусть даже шутливым, тепловой удар получить недолго.
Середин торопливо взбежал наверх, в башню, разделся, оставшись в одной футболке с алой эмблемой студенческой парусной регаты на груди, спустился обратно вниз.
— Да где же ты ходишь, Олег! — тут же ухватил его за руку все тот же парень. — Белозерские нас на две фибулы обгоняют!
Он запнулся, разглядывая странное одеяние и треугольный рисунок.
— Так, новгородский я… — осторожно намекнул Олег.
— А-а, парус! — сообразил остроносый. — Пошли!
Он быстро вытащил ведуна на середину двора, где уже стояла какая-то девушка, накинул на глаза платок и начал завязывать.
— Что хоть делать-то, скажи!
— Белозерские ей фибулу на одежду прикололи. Ты найти должен, на ощупь. До ста считать станут.
— Закрутить его!
Олега сразу несколько рук принялись крутить вокруг оси. Потом отпустили. Вот только этого ему после четырех ковшей вина и не хватало! И так в мозгах шумит…
— Один! — послышался возглас толпы. Середин остановился, прислушался.
— Два! — Он услышал чуть в стороне выдох, повернулся туда, сделал пару шагов.
— Нечестно, он колдует! — закричал кто-то, но выкрик тут же перекрыло общее: — Три!
Олег протянул руки и тут же ощутил под ними вполне однозначные округлости. Среди зрителей послышался довольный смех. Девушка задергалась, словно пытаясь избавиться от похотливых ладоней, но не очень сильно.
— Так, здесь нет, — кашлянул Середин, повел руками вниз. Никакой фибулы не нащупывалось, зато он ощутил, как его партнерша втягивает живот. А фигура у нее ничего — Олег невольно задержал руки на бедрах, и мысли у него поползли совсем не в ту сторону. А может, как раз в ту, что нужно, учитывая, что к женщине он не прикасался уже довольно давно. Девушка тоже задышала мельче, а фибула все не находилась, и ему пришлось ощупывать мягкую ткань дальше. Вниз по бедрам, коленям, к голени. Наконец пальцы прикоснулись к голой коже.
— Они снизу, под юбку прицепили! — под общий смех подсказал кто-то из толпы.
Олег полез было под юбку, но вовремя остановился, не поддавшись на провокацию: коли фибула снизу, то все равно должна прощупаться. И стал по второму кругу забираться по ногам наверх, проверил упругую попку, потом с другой стороны, скользнул ладонью по спине, потом опять ощупал тело спереди. Девушка, наверное, реагировала достаточно нервно, поскольку смех в толпе становился все громче и громче.
— Семь десятков! — расслышал Середин среди гогота, торопливо провел ладонями по рукавам. Ничего! Тогда он провел руками под мышками — девица отчаянно взвизгнула — и наконец-то обнаружил злополучную заколку.
— Вот! — воскликнул он и сдернул повязку.
Девушка перед ним имела светло-светло-голубые глаза, острый носик, тонкие, как у берегини, губы и чуть выступающий вперед подбородок с темной ямочкой. Она одновременно и улыбалась, и щеки ее горели жаром. В отличие от общепринятой на Руси толстой косы, темные волосы она собирала на затылке в узел, и над головой высоко выглядывала золотая заколка, украшенная несколькими самоцветами. Сарафан выглядел простеньким льняным изделием, если бы сквозь вышитые на груди и лямках тюльпаны не проскальзывала золотая нить, а на боках, чуть выше бедер, не алели две вшивки мягкого бархата.
— Ну, что уставился, охальник? — Она прикоснулась тонкими пальцами к пунцовым щекам и мотнула головой. — Вина налей, жарко.
Олег спохватился, кивнул, заторопился к столу, нашел свой ковш, налил его до краев бордовым, пахнущим спелым виноградом, вином, вернулся к девушке. Та жадно выпила примерно половину, протянула назад:
— На, выпей тоже. У тебя такой вид, словно ты увидел богиню Мару.
— Просто богиню, — поправил Середин. Не то чтобы хотел поиграть в галантность, а просто… Просто девушка ему понравилась… И очень хотелось прикоснуться к ней еще раз.
Девица улыбнулась, прикусила губу.
— Что дальше? — поинтересовался Олег.
— Жмурки. Если сможешь узнать мой голос, сможешь и поймать…
Жмурки тоже оказались коллективными: парни местные и белозерские с завязанными глазами ловили окликающих их девушек и волокли каждый в свой лагерь — кто больше наберет. Потом качались на качелях кто выше — и Середину опять досталась в напарницы та же девица. Потом были петушиные бои — требовалось выбить врага, скача на одной ноге; потом пятнашки… Все это перемежалось с постоянными перекусами и внушительными возлияниями — слуги только успевали бочки менять. И сами, судя по всему, успевали к ним изрядно приложиться.
Олег и не заметил, как солнце подкатилось к закату. Двор начал постепенно пустеть. Кое-кто не справился с выпитым и благополучно посапывал возле стола, некоторые молодые люди разошлись парочками, кто-то продолжал разговоры с ковшами в руках. Часть гостей шумели где-то за стеной.
— Чего головой крутишь? — поинтересовалась девушка, которая захотела перед сном покачаться с ним на качелях.
— Ослабля, ключник, говорил, что баня будет вечером протоплена. А где, я спросить не догадался.
— Так это за стеной! Останавливай, я покажу.
Разумеется, шум доносился именно из бани. Темный в ночи сруб стоял у одного из причалов, и на глазок в него могло войти одновременно человек пятьдесят. Девушка, взяв его за руку, вошла в низкую дверь. Здесь, в свете трех расставленных по углам свечей, были видны длинные лавки, заваленные одеждой.
— Все сюда перебежали, — хихикнула девица. — Замерзли, наверное.
Она вынула из волос заколку, тряхнула головой, позволяя волосам просыпаться на плечи, а потом так же непринужденно сняла через голову сарафан, оставшись совершенно нагой. Олег невольно сглотнул.
Хлопнула дверь посреди простенка, выпустив клубы пара, сразу несколько человек пересекли предбанник, прогрохотали по причалу, а следом послышался плеск.
— Раздевайся, — кивнула девушка и ушла в парилку.
Середин не меньше минуты боролся с искушением сбежать — но соблазн рассмотреть свою сегодняшнюю напарницу обнаженной оказался сильнее. Он скинул футболку, снял ботинки и джинсы, трусы и, собрав волю в кулак, шагнул в пар.
Тело сразу обняло влажным жаром, пахнуло пряностями и вином. На нового гостя никто особого внимания не обратил — все уже успели собраться в группы по интересам, обнаженные мужчины и женщины сидели бок о бок, не чувствуя никакой ущербности. Середин пробрался дальше в помещение, увидел свою красотку на самой верхней полке, полез туда.
— Разогреться сперва нужно, — сообщила она, положив подбородок на скрещенные руки. — А как пот пойдет, так и грязь сама вся слезет.
В свете доброго десятка прогорающих вдоль стен свечей Олег увидел ее спину — ямки под лопатками, изгиб спины над позвоночником, легкий пушок на пояснице, на котором поблескивали капельки пара, изгиб бедер, гладкая кожа на двух холмах соблазнительной попочки. Середин ощутил страшный жар, причем во вполне конкретном месте.
— Как тут натоплено, — пробормотал он, скатился с полки, выскочил на улицу, пробежался по причалу и с разбегу сиганул в озеро.
Холодная вода приняла измученное тело в себя, подняла, покачивая, отнесла на несколько шагов от берега, остужая эмоции. На душе стало немного легче.
— Интересно, какой идиот от медицины утверждал, что долгое воздержание для мужчин совершенно безопасно? — пробормотал Олег, глядя в сторону бани. Девица, что осталась там, походила на сыр в мышеловке. Мучила и близостью своей, и недоступностью; и терпеть невозможно, и сил уйти не было.
— Ну, как? — с коварной усмешкой поинтересовалась она, когда Олег снова растянулся на полке.
— Хорошо, — ответил Середин, действительно наслаждаясь пробуждающимся в теле после холодного купания теплом. — Скажи, а когда же сама свадьба начнется? Мы ведь на нее приехали?
— Так она уже идет, — тихо хихикнула девушка. — Мы, чай, не простолюдины — за один день все окрутить. Вчера и сегодня гуляли и веселились, завтра плакать будем. Мы — плакать, невесту в саван одевать. Вы — Игоря собирать. Потом спаленку им пшеницей засыплем, курочек пустим, постель раскроем, да и оставим… А сами — за стол. До завтрашнего вечера гулять.
Она внезапно вся вытянулась, выгнулась, словно кошка, перевернулась на спину, продемонстрировав ровный животик, розовые острые соски, темный треугольничек внизу живота.
— Что-то прилипло. Лист, наверное, — обратилась она к Середину. — Посмотри.
— Сейчас… — Олег скатился с полки, пробежался по причалу и с разбега ухнулся в воду.
— Ква, — сделал вывод он. — Еще немного, и я озеро вскипячу. И вообще: кажется, я уже чистый. Надо сматываться. Пойти попрощаться, и удирать, пока дров по половому сумасшествию не наломал. Дернула же меня нелегкая к Олесю Руслановичу сразу пойти, в этот рассадник пьяных князей и бояр. Еще неизвестно, чем кончится, когда узнают, что безродный охранник с ними на равных за одним столом сидел и в игрушки играл.
Приняв твердое и единственно правильное решение, Середин уверенно выбрался на берег, вошел в баню и забрался на свое место, чтобы немного согреться.
— Как вода? — скромно поинтересовалась девушка.
— Хорошая, — кивнув, тяжело выдохнул Олег.
— Ты мне воду не смешаешь помыться? А то бадью таскать тяжело.
— Сейчас, — отказывать в такой просьбе было бы просто невежливо. Середин спустился, зачерпнул кипятка из вмазанного в печь котла, добавил холодной воды, размешал, повернулся к углу.
Леди уже спускалась. Неторопливо ставя босые ножки с полки на полку, поворачиваясь то одним боком, то другим. Замерла перед Олегом. Груди, похожие на фарфоровые пиалы, смотрели сосками точно ему в сердце, капельки воды плавно сбегали от плеч вниз, коварно обтекая места, к которым ему так хотелось прикоснуться. Девушка широким движением подняла руки над головой и попросила:
— Вылей на меня. Не самой же мне поднимать? Постарайся попасть только на плечи, чтобы волосы сильно не мочить.
Середин выполнил и эту просьбу, стараясь не обращать внимания на то, что происходит у него внизу живота.
— И потри немного спину, на ней могут оказаться щепочки.
Она повернулась к Олегу спиной, а потом медленно наклонилась вперед, опершись руками о лавку.
— Не могу… — скрипнул зубами Середин. — Все!
— Не можешь? — Она оглянулась, довольно захохотала. — Совсем? Тогда пошли, узнаем, что можешь…
Девица опять схватила его за руку, выскочила в предбанник, быстрым движением накинула сарафан. Подождала, пока он, прыгая на одной ноге, натянет узкие джинсы, потом опять устремилась вперед, каким-то образом угадывая в темноте дорогу.
Они проскочили в потайную калитку, и девушка повернула налево — туда, где, как казалось Олегу, стояли обширные амбары, — зашла в ворота. Середин больше угадал, чем увидел, стоящие здесь легкие парусиновые шатры. Они повернули ко второму справа, тут же повалились на мягкие ковры и, судя по ощущениям, на шкуры. Зашуршала стягиваемая ткань. Олег тоже торопливо избавился от джинсов, кинулся к девушке и прижался к ней, сливаясь даже не проникновением плоти в сокровенные врата — наслаждаясь всем телом, ощущая ее жар, ее волосы, губы, дыхание, ее кожу, окончательно теряя разум и рыча что-то нечленораздельное. Он уже не верил сегодня в возможность подобного, а потому никак не мог остановиться, словно желая впитать наслаждение с запасом, на будущее. Провести эту ночь так, чтобы ее хватило на много лет вперед. И когда это все закончилось горячечным взрывом, он едва не умер — потому что после этого мига уже не видел смысла в земном существовании.
Однако не умер — а потому спустя несколько минут шевельнулся, сел на коврах. А еще через несколько минут смог даже встать.
— Ты куда? — с тревогой спросила она.
— Пить хочется…
— А-а… — Девушка с легким шорохом опустилась на подушки. — И мне тоже вина принеси.
Безумие еще не отступило, а потому Середин забыл одеться. Впрочем, это не имело значения, поскольку во дворе никого не было. Олег сделал несколько глубоких вдохов, отдавая ночи то, что заставляло так часто биться сердце, прислушался. Судя по звукам, сегодня богиня Лада соберет богатую жертву. Нужно будет поднести ей подарок. Вдруг она и вправду сможет ощутить благодарность одинокого землянина?
Он прошел по двору до стола, нащупал ковш, потом так же на ощупь налил в него вина. Немного отпил сам, а все остальное донес до палатки и протянул девушке.
— Молодец, — шепнула она. — А я боялась, заблудишься.
— Скажи, а как тебя зовут, прекраснейшая из женщин? — наконец-то спросил он.
— Называй меня Верея, — ответила она, отставила ковш и привлекла Олега к себе.

* * *

Спал в эту ночь Середин мало — но, как ни странно, выспался прекрасно. Поутру в шатер заявилась отчаянно пахнущая чесноком, опухшая девка и, обратив на гостя не больше внимания, нежели на сбившиеся в углу бараньи шнуры, принялась прибирать в помещении: сорочку сложила, тапочки хозяйские ко входу переставила, ковры стала поправлять.
— Оставь, Павла, — сладко зевнув, перекатилась с боку на бок Верея. — Ступай, воды студеной принеси, крапивы и ромашки завари. Мне сегодня надобно пахнуть хорошо, но грустно. Иди, иди… И похмелись после вчерашнего, смотреть на тебя страшно.
— Слушаю, боярыня, — кивнула девка и вышла из палатки.
— Тебя-то как зовут, добрый молодец?
— Олег.
— Варяг, что ли? — чуть отстранилась от него девушка.
— Нет, — пожал плечами Середин. — Просто ведун, свободный воин.
— Богатырь?
— Нет, — покачал головой Олег. — Драться я не люблю. Просто иногда приходится.
— И получается?
— Пока жив, как видишь.
— Значит, колдун-победитель… — Она откинула овечью шкуру, которыми во множестве был закидан пол шатра, выпрямилась перед ним, стоя на коленях.
— Я не колдун, — покачал головой Олег, усаживаясь перед ней и начиная целовать бедра, живот; притерся проросшей за время скитаний и ставшей мягкой бородкой к пупку.
Верея, блаженно застонав, закинула голову и запустила пальцы ему в волосы.
— Все-таки ты колдун…
Когда девушка, мурлыкая от удовольствия, снова завернулась в шкуры, Середин решил все-таки уйти. Хотя бы для того, чтобы одеться — с собой из бани он взял только джинсы. В этот раз подруга его не останавливала, и молодой человек спокойно вышел наружу.
Здесь дворовые уже старательно убирали со столов: складывали в общую груду позвякивающие медные и серебряные ковши, допивали вино, уносили фрукты, догрызали мясо. Еще раз оглянувшись на амбар, Олег только теперь смог разглядеть, что в обширном помещении, укрытые от возможной непогоды, стояли не менее десятка шатров разных размеров, причем многие имели атласные и меховые пологи, войлочные стены, золотые и серебряные украшения на шестах. В общем, являлись не самыми дешевыми из возможных мест для отдыха.
— Однако Верея-то, похоже, здесь не на последних ролях ходит, — отметил Середин и, поежившись, побежал к потайной калитке и дальше, к бане.
Одежка его, естественно, лежала на месте — футболка, штаны, ботинки. И намывшийся вечером ведун сразу почуял, что посещал парилку не зря: от футболки четко и определенно пахло долгим-предолгим путешествием по жарким местам.
— Прачечная здесь, как я понимаю, не предусмотрена, — взял в руки футболку Олег. — Ладно, сейчас чего-нибудь придумаем…
Надев пока то, что есть, Середин поднялся на пятый этаж, накинул на плечи косуху, опоясался саблей, открыл сумку, достал кошели, взвесил в руке: на глазок получалось не меньше килограмма. А скорее — и больше.
— Кило серебра за полмесяца работы, — усмехнулся Олег. — Однако же оклад у меня здесь получается куда поболее, чем в кузне. Интересно, с собой добычу уволочь удастся или нет?
Он бодро спустился вниз, завернул к столу, на который подворники уже выносили новые блюда, прихватил пару пирогов, запил их ледяной водой из колодца и вышел за ворота.
Рынок Белоозера мало чем отличался от тех, которые видел Середин у себя дома — разве только лотки были деревянные, а не железные, да навесы крыты дранкой, а не пластиком. А так — те же фрукты-овощи, мед всех мыслимых и немыслимых сортов, груды тканей, готовые плащи, шубы, штаны. Разве только вместо картошки народ предлагал репу, а на месте стеллажей с радиоприемниками, видиками и телевизорами купцы продавали ножи, топоры, щиты, мечи, копейные наконечники, пучки стрел, кистени, кинжалы — да такого вида, что мент из двадцать первого века «брал» бы покупателей на месте. Галантерейщиков заменяли кожевенники, предлагавшие упряжь, ремни, седла, толстые, чуть не полуторасантиметровые, куртки и просто выделанные лосиные, коровьи и воловьи шкуры. Лица купцов тоже оказались знакомыми: изюмом, инжиром, курагой, халвой, сахаром и прочими восточными сластями торговали смуглолицые усатые ребята, в которых Олег сразу заподозрил азербайджанцев.
— Откуда товар, купцы?
— Персия, дорогой! Бери, не пожалеешь! Сладкий, как мед…
Однако Середин уже увидел впереди поблескивающие на солнце шелковые рубашки и заторопился туда. За прилавком сидел плосколицый, раскосый, слегка смуглый человек с тонкими усиками, идущими по верхней губе и спускающимися к подбородку.
— Да ты, никак, татарин будешь? — остановился перед лавкой Олег.
— Ургеном меня зовут, — поднял голову купец. — Обознался ты, мил человек.
— Нет, — покачал головой Середин. — Я про национальность. Ты татарином будешь?
— Не знаю, о чем ты, чужак, — недовольно засопел торговый гость. — Из Болгарии я приехал. Болгарин буду. Проходи мимо, коли дела нет, нечего товар застить.
— Есть дело, — потрогал ближнюю рубашку ведун. — Шелковая? Шелк тоже болгарский?
— Китайский, — перестал хмуриться купец. — По Итилю с Кашгара отец самолично привез.
— И шили там?
— Там…
— Лепездрическая сила, — всплеснул руками Олег, — и здесь все тряпье китайское!
— Хазарские рубахи есть, — пожал плечами купец. — Бумажные. Али шелк продать могу. Сам шей, какую хочешь.
— Готовое все хочу, — покачал головой Середин. — Некогда мне шить. И такое, чтобы к князю прийти не стыдно.
— И что купить хочешь?
— Весь переодеться.
— Ага, — радостно встрепенулся «татарин». — Все есть, все доброе, все дорогое. А мы из Болгарии, мил человек. И дед мой болгаром был, и прадед болгаром, и у прапрадеда улус аккурат по Вятке кочевал… Приезжай к нам, мил человек, дорогим гостем будешь!
— Не знаю, — вздохнул Олег. — Может, и приеду, это как повезет.
После долгих торгов и переговоров за полгривны серебра Середин выбрал темно-вишневую рубаху из шелка, длиной до колен, со странной застежкой от плеча вниз почти до соска, но зато с коралловыми пуговицами, в пару к ней взял атласную косоворотку с высоким стоячим воротником, вышитым зелеными нитями. Вместо джинсов он приобрел иссиня-черные шаровары из мягкого войлока, с сатиновой подкладкой и толстым шелковым шнурком-завязкой вместо резинки. В качестве подарка болгарин дал ему еще и широкий атласный кушак в цвет косоворотки.
Пользуясь случаем, Олег прошелся по рынку и купил также большую медвежью шкуру, похожую на ту, в которой так сладко посапывал по ночам Глеб Микитич, а также соль с перцем — эту приправу так и продавали, уже перемешанную. И кстати, именно она и оказалась самой дорогой из покупок.
Теперь, запасшись всем необходимым, ведун почувствовал себя готовым путешествовать еще хоть целый год.
Вернувшись к детинцу, он искупался с причала перед баней, переоделся во все новое и в таком виде отправился в смотровую башню.
— Это ты ведун будешь? — поднял голову какой-то малец лет десяти, нахально спавший на его месте.
— Я, — скинул вещи поверх седла Середин.
— Тогда пошли, князь тебя сыскать повелел. С самого утра кличет.
— Странно, — удивился ведун. — Отсюда до Меглинского озера не меньше пяти дней пути, и обратно столько же. Рано вроде еще. Впрочем, пошли. Там узнаем.
К удивлению Середина, мальчишка повел его не вниз, в покои, а наверх, на смотровую площадку башни. Олесь Русланович стоял здесь, вглядываясь в озерный горизонт, рядом замер одетый в кольчугу и остроконечный шлем ратник. Слева от люка, прикрытая меховым плащом, сидела в кресле бледная женщина.
— Это ты, ведун? — не оборачиваясь, спросил князь.
— Я, — подтвердил Олег.
— Видел я, как ты у причала дрызгался. Понял, водяных не боишься, мелких мест не держишься… — Князь повел плечами, развернулся. — Значит, ты ведун, сказываешь? Тогда у меня поручение к тебе есть, важное. Супруга моя, Беремира, захворала вдруг от болезни неведомой. Боюсь, отравить ее кто-то попытался али порчу напустил. Весь вечер вчера веселилась, за играми молодыми наблюдая, а сегодня после рассветной еды вдруг от боли сама не своя стала.
Правитель Белоозера прикусил губу.
— Вестимо, свадьбу кто-то расстроить желает. Посему о болезни милой моей никому ни слова!
— А почему я? — не понял Середин. — У вас, что, своих знахарей нет?
— Лечили ужо знахари. И отвары давали от колик в животе, и заговоры читали. Вроде даже легче становилось. Но как только к любой пище Беремира притронется — так сразу от боли страдает. Будто колдун какой ее и вовсе со свету сжить пытается, голодом уморить. Волхв наш, вещий Ругун, уже жертву Сварогу и Хорсу принес, повелел супругу мою на солнце вынести, дабы богам открыть. Но не помогают они пока. Вот про тебя и вспомнил.
Князь подошел к жене, наклонился, поцеловал ей руку:
— Потерпи, милая. Девочку нашу к руке вести пора. А ты, — повернулся он к Середину, — лечи!
Олесь Русланович торопливо побежал вниз по лестнице. Ратник, облегченно вздохнув, слегка расслабился, но продолжал внимательно оглядывать горизонт.
«Это я попал…» — понял Олег. Ведун учил их умению рубиться в строю и поодиночке, учил ставить защитные заговоры и привлекать удачу, учил бороться с нечистой силой и управлять собственной энергетикой. Но он никогда не занимался медициной. Лечить, по слухам, еще лечил — но учиться этому мастерству всегда посылал в медучилище.
— Налей мне вина, ведун, — хрипло попросила женщина. — Хоть не так чувствовать буду.
Середин кивнул, наклонился к расстеленному на полу вышитому полотенцу, на котором стояла небольшая деревянная кружка, глиняный кувшин, лежали на деревянном подносе несколько небольших копченых форелей. Он наполнил кружку, повернулся к княгине.
— Да, благодарю, — протянула она руку. — Давай скорее, а то мочи нет. — Княгиня поморщилась, мотнула головой: — Скажи, ведун, я умру?
— А где болит?
— Живот весь, как углем горящим засыпан.
— Ну-ка, постой… — Олег вернул кружку обратно на полотенце, присел перед женщиной, протянул руку.
— Не смей! — отпихнула ведуна княгиня. — Вон, с девками незамужними балуй, а меня не трожь!
— Как же? — не понял Середин. — Я же как лекарь!
— Вот как знахарь и лечи! А руками чужую жену не лапай!
— Вот те… Ква! — в сердцах высказался ведун. — Как же я болезнь определю, если не осмотрю, не прощупаю?
— Я те дам, посмотрю… — Женщина закрутила головой, что-то ища, но, на серединское счастье, ничего подходящего не обнаружила.
— До руки хоть дотронуться можно?
— До руки ладно… — смилостивилась больная, выложив на подлокотник украшенные перстнями пальцы.
Олег опустился рядом на колени, положил свою ладонь сверху, опустил голову и закрыл глаза…
«Невозможно налить родниковой воды в чашу, полную кваса, — нередко говаривал Ворон. — Чтобы набрать воды, вначале нужно вылить квас. Так и с душой. Если хочешь полноценно ощущать окружающий мир, сперва нужно очистить душу. Ни о чем не вспоминать, не думать, не гадать. Нужно стать ничем — и просто впустить мир в себя».
Именно так он и поступил: перестал гадать о своем будущем, о будущем всех тех, с кем успел познакомиться в этом мире, о способах лечения этой, еще не старой с виду, женщины и о том, сможет ли вещий Аскорун дать ответ на вопрос излишне действенного заклинания. Просто ни о чем не думать — не поддерживать своим вниманием влетающие непонятно откуда в сферу сознания мысли и даже не провожать их взглядом, когда они начинают обиженно таять в тоскливом одиночестве.
Сознание ведуна наполнилось пустотой — и в нее, в эту пустоту, стала вливаться энергетика существа, оказавшегося с ним в плотном контакте, а потому невольно переплетшего с Олегом свою ауру. Он испытал страх, зябкость, острую жалость к себе из-за расставания с дочерью и сильнейшую боль, которая, словно прачка мокрое белье, скручивала внутренности.
Серегин часто задышал от боли, но, вовремя спохватившись, что она чужая, отстранился. Колоть стало меньше. Он отстранился еще, и еще — от источника страданий остался только маленький огонек, который затаился в животе, всего лишь небольшая точка. Нет, не точка — источник болезни чуть вытянут… Он совсем маленький. И это не желудок, это чуть ниже…
— Поджелудочная железа! — Ведун резко отпустил руку женщины, вскочил, прошелся вдоль каменных зубцов, восстанавливая дыхание… Да, еще два-три таких сеанса, и чужие болячки начнут застревать в его энергетике, а потом и в организме…
— Ладно, пустое, — тряхнул головой Олег. Итак, что он знал о поджелудочной железе? Ее иногда удаляют. Значит, болезнь не смертельна. Железа выделяет инсулин, как-то участвует в пищеварении. Выделяет что-то, расщепляющее жиры, и еще что-то… Скорее всего, княгиня просто наугощалась на многодневном пиру всякими вкусностями выше меры. Плюс стресс из-за отъезда дочери, нервы. Вот железа и надорвалась. Скорее всего, железе достаточно просто отдохнуть.
Он поднял с полотенца кружку и выпил до дна. Потом повернулся к Беремире:
— А тебе, княгиня, извини, этого нельзя. Сегодня вообще ничего есть и пить нельзя, кроме кипяченой воды. И завтра, если силы воли хватит, нужно воздержаться. Примерно дней пять есть только черствый хлеб и воду. А еще лучше — сухарики ржаные, и водой запивать. Во-от… А в дальнейшем воздерживаться от жирной пищи. То есть зайчатину можно есть, сколько в живот влезет, а вот всякого рода солонину, гусятину, свинину или, упаси боги, сало — ни в коем случае. И проживешь ты тогда еще лет тридцать, пока совета моего не забудешь. Потерпи пару часиков. Я уверен, что боль отпустит и больше не вернется.
Олег налил еще кружку, выпил, потом собрал полотенце за уголки, взял кувшин:
— А это я от соблазна приберу…
Внизу особого веселья не наблюдалось. Нет, разумеется, гости свадьбу праздновали: рассевшись на лавки за собранными в единое целое столами, они отъедались цаплями и осетриной, гусями и пирогами, персиками и капустой. Играла музыка — какие-то скоморохи в бело-красных домино создавали шумовой фон, играя на свирелях и столь любимых шотландцами волынках. Знаменитых балалаек и гуслей не виднелось и в помине.
Пройдя к дальнему от князя краю стола, Олег втиснулся на свободное место, взял с ближайшего подноса крупную сочную грушу — больше всего ему хотелось пить, а ничего безалкогольного ведун на столе не наблюдал. Минутой спустя появился служка, поставил перед ним полный вина ковш. Середин поймал на себе взгляд здешнего правителя и, смирившись с неизбежным, поднял его, кивнув Олесю Руслановичу:
— За здоровье молодых!
Многие тоже схватились за ковши и кружки, но особого ажиотажа его тост не вызвал. По всей видимости, выкрики «горько» и тосты здешним свадебным обычаем не предусматривались. Молодых, кстати, за столом видно не было. Похоже, что-то важное в празднике уже произошло. Олег мысленно пожал плечами, потянулся за гусем, отрезал себе ножом кусочек грудки, подкрепился. Затем обратил свое внимание на севрюгу. Слуга снова поднес полный ковш. Олег покосился во главу стола — князь куда-то пропал — и пить не стал. С такими праздниками и спиться недолго. А если его начнут дергать с разными просьбами — лучше оставаться трезвым.
Спустя примерно полчаса все тот же слуга положил перед Олегом на стол тяжело звякнувший кошель.
— Это еще что? — приподнял ведун брови.
— Князь велел передать.
— Забери! — потребовал Середин. — Забери немедленно! Отнеси назад.
— Но князь…
— Забери!
Слуга вздохнул, забрал деньги, ушел, но быстро вернулся:
— Олесь Русланович к себе тебя требует, ведун.
— Ох, не дадут поесть спокойно, — поднялся Середин.
Князь встретил его у входа на лестницу, гневно играя скулами:
— Слуга молвил, золотом ты моим брезгуешь, ведун.
— Я не привык брать деньги, не зная, за что они плачены, княже, — твердо ответил Олег.
— Беремиру отпустило, ведун. Она сказала, что ты обещал ей тридцать лет жизни, если она не станет есть свинину.
— Не станет есть жирного, князь, — поправил Олег.
— Вот видишь. Ты ее вылечил, ведун. За то и награда. Или тебе мало?
— Мне много, князь, — покачал головой Середин. — Я не лекарь, я воин. Я не хочу и не должен брать денег за лечение.
— Но ведь ты ее вылечил!
— Это случайность.
— Но вылечил!
— Я не хочу, княже, чтобы кто-то рассчитывал на мое знахарское мастерство, — улыбнулся ведун. — Поэтому не стану брать золота за умение, которого нет, и не стану никого лечить. Я воин. Если тебе станет досаждать оборотень или василиск — зови. А лечат пусть лекари, княже…
— Зело странен ты, ведун, — прищурился князь. — Доселе волхвы токмо просили у меня лишних подарков, но никогда не отказывались от даренного.
— Но я не волхв, княже.
— Я запомню твои слова, ведун. Зла на тебя более не держу. Ступай.
Олесь Русланович кивнул ратникам, которые, как оказалось, маячили чуть в стороне, направился к пиршественному столу.
— Да тебя ныне и не узнать, Олег, — в самое ухо прошептала Верея. — Никак, ты с князем повздорил?
— Да кто я такой, чтобы с правителем Белозерского княжества спорить? — повернулся к ней Середин. — Так, нищий бездомный бродяга. А тебя тоже — не узнать.
На этот раз девушка была в тяжелом парчовом платье, украшенном множеством драгоценных камней. В таком наряде уже не побегаешь, на качелях не покачаешься.
— Сегодня день такой, — пожала она плечами. — Скучный. И завтра такой же будет. А послезавтра и вовсе прощание с плакальщиками. И страшно жарко. Пойдем, ты поможешь мне раздеться.

* * *

В следующий раз Олесь Русланович пригласил к себе Середина только на третий день, незадолго до полудня. Верея, вновь облачившись в парчу, отправилась, как она выразилась, «смотреть на сопли и принимать невесту». Олег, которому с каждой ночью хотелось спать все сильнее и сильнее, зарылся в шкуры, но не успел он сомкнуть глаз, как кто-то затряс его за плечо:
— Вставай, ведун. Князь тебя ищет.
— Зачем? — высунул нос из-под теплого овечьего меха Середин и увидел над собой горбуна. — Это ты, Ослабля?
— Олесь Русланович не сказывает мне, зачем ему кто-либо нужен, ведун. Просто велит разыскать.
Олег раздраженно сплюнул и стал натягивать жаркие войлочные шаровары.
Парадный зал замка больше всего походил на подвал старинного купеческого дома: толстые стены, высокие своды, неизменная прохлада, от которой одетый в одну шелковую рубашку ведун недовольно поежился. В таких местах во времена социализма обычно делали овощные склады, но здесь, в зловещем полумраке, пахло не сухой картошкой и морковной ботвой, а пчелиным воском и горячей копотью факелов. Вдоль стен толпились бородатые бояре в темных шубах, и только молодые придворные позволяли себе обходиться плотно облегающей тело ферязью, едва доходящей до колен. Впрочем, по цене украшенные самоцветами и мехами кафтаны вряд ли сильно уступали шубам.
Троном для Олеся Руслановича служило обычное кресло с резными подлокотниками и невысокой спинкой, поднятое на пьедестал в две ступени. В качестве символа власти по обе стороны трона возвышались ратники, в высоких полковничьих папахах и сплошь шитых золотом кафтанах. Один держал в руках массивную секиру на очень короткой рукояти, второй — шипастую палицу. Оружие украшали жемчуг и изумруды, и для боя оно явно не годилось.
Беремира сидела в точно таком же кресле — но стоящем на полу, без всяких возвышений.
— Здрав будь, ведун Олег, — вскинул подбородок князь и пригладил ухоженную николаевскую бородку.
— И тебе здоровья, княже. — Середин приложил правую руку к груди и слегка поклонился.
Олесь Русланович поднялся, тяжелой поступью сошел к гостю, застыл в шаге перед ним. Потом неожиданно скинул свою шубу, оставшись в зеленой ферязи, накинул ее на плечи Середина. Закинул руки за спину, глядя Олегу прямо в глаза. После короткой паузы тихо поинтересовался:
— Ты благодарить-то будешь, ведун?
— За шубу… — И тут Середин сообразил: — Василиск! Твои ратники сообщили, что он существовал, но исчез! Но как они смогли обернуться так быстро? Прошло всего пять дней…
— Есть разные военные хитрости. — улыбнулся довольный произведенным впечатлением хозяин. — Не все вам, колдунам, секреты хранить.
— Голуби… — прищурился Олег. — Быстрый и надежный способ доставки информации. Пять дней туда, выпустить голубя… Но тогда воины должны были заранее взять его с собой. Зачем такая спешка? Откуда такая честь, князь?
— Дочь у меня в путь отправляется с молодым мужем. Дочь любимая, а дороги ныне стали небезопасными. От татей лесных стража ее убережет, но как быть с колдунами да нечистью странной, что ныне вдоль дорог вертится? — Князь придвинулся ближе, говорил еле слышно, только для гостя. — Волхвы наши на сурков похожи, от святилища ни ногой. Токмо обереги могут с собой передать да жертву богам за благополучие принести. Мало мне сего. Как я твою с купцом историю услышал, так сразу и решил: надобно тебя в охрану нанять, коли ты и вправду с василиском сечу выдюжил. Моему отцовскому сердцу от этого, ох, как спокойнее станет.
— Прости князь, — покачал головой Олег, — но я не пойду. Есть у меня очень важное дело к новгородскому волхву, вещему Аскоруну. Так что, за честь благодарю, но в Ростов не поеду. Это же совсем в другую сторону! Тем более что свита твоей дочери и так без малого армию напоминает. Наверняка половина гостей с ней отправится.
— И ты тоже.
— Нет, князь, не могу, — замотал головой Середин. — Мне действительно нужно в Новгород! От этого зависит… Очень много.
— Поедешь, — усмехнулся Олесь Русланович. — Ты помнишь, как сказывал мне, что от знахарского мастерства отрекаешься? Но тогда же ты молвил, что на дело ратное звать я тебя могу, пусть токмо нужда заставит. Вот я тебя и зову. Не знахарить, на службу воинскую. Али откажешься от своего слова?
— Вот… Ква! — выдохнул Олег. — Язык мой — враг мой.
— Пожалуй, — согласился князь, неспешно вернулся к трону и уже оттуда, с высоты княжеского стола вопросил: — Повелеваю тебе, ведун Олег, завтра отправиться с дочерью моей, ныне супругой сына моего Игоря, князя Ростовского, в дорогу в град Ростов, дабы сберечь ее от лиходеев, чудищ неведомых, колдунов черных и злых помыслов человеческих. Клянешься ли ты исполнить повеление мое в точности и в меру всех сил и способностей своих?
— Чтобы я еще хоть раз, хоть что-нибудь пообещал… — пробормотал себе под нос Олег, а вслух громко и ясно произнес, коротко кивнув головой: — Довести в целости до Ростова — клянусь!

Покой путника

— Так, значит, это тебя Олесь Русланович жену мою охранять отправил? — услышал ведун, уже выводя свою гнедую из ворот, и с огромнейшим изумлением узнал в богато одетом собеседнике того самого азартного остроносого паренька, который вытащил его играть в «шапки».
— А ты тогда — князь Игорь Ростовский, получается? — У Середина от изумления отвисла челюсть.
— Он самый! — Новоявленный муж хлопнул ведуна по плечу и довольно захохотал. — Валах Поганый, воевода мой, забижается. Ты уж реши с ним, как стражу лучше нести, дабы честь и твою, и его не уронить.
Сказал — и оставил Олега наедине с бородатым мужиком в простой кожаной куртке с завязкой на плече и в железной шапке, обитой ко краю густым соболиным мехом.
— Так это твою шапку князь для игры мне давал? — узнал его Середин. — Надеюсь, я ее не помял?
— Шапка — шапка и есть, — пожал плечами воин. — Так, стало быть, тебе князь здешний повелел дочь свою уберегать? Хотя она уже жена наша, и отряд мой ратный службу при поезде нести будет?
— Сколько мечей?
— А хоть бы и сорок, тебе-то что? Мыслишь под руку свою принять?
— Наоборот. Думаю, что и без меня прекрасно обойдетесь, — покачал головой Середин. — Есть у меня, знаешь ли, Валах, один замечательный навык. Я нечистую силу всякую издалека чую. Может, и не за версту, но шагов за сто-двести почувствовать должен. Посему, наверное, мне есть смысл поехать с передовым отрядом. Если я чего нехорошее почувствую, то с темными силами и сглазами управлюсь. А до всего остального мне дела нет. Ты воевода — тебе и решать.
— То верно, — слегка успокоился бородач, кинул взгляд на навьюченную серединскую кобылку. — Велю тебе заводного коня дать. Нехорошо ратнику с сумами на одной спине сидеть.
— Может, и так, — не стал спорить Середин. — Тебе виднее. Ты ведь, Валах Поганый, — воевода. А я всегда одиночкой слоняюсь.
— Поганых я как-то хорошо у Клязьмы подловил, — недовольно набычился воин. — Порубали не менее трех сотен, а своих всего десять полегло. Вот меня с тех пор победителем поганых и кличут. А получается, что просто — Поганым.
Ведун задумчиво кивнул, вспоминая: погаными, кажется, обобщенно звали всех грабителей-степняков, что ходили с набегами на русскую землю.
— Чего молчишь?
— Князь-то ваш какой молодой.
— Да, осиротел наш княжушка, — тяжело вздохнул воевода. — Отец его, Добрыня Святославович, из похода удачного на Муром возвернулся, да чего-то с коликами в животе и слег. За три дня сгорел, что свеча.
— Да, — согласился Олег. — Такого наследства лучше и не получать, коли родительской жизнью за него платить приходится.
— Так уж уложено могучим Сварогом по сотворении мира. Не нам спорить с богами. А ты, ведун, коли с передовым отрядом выехать желаешь, то отправляйся. Велел я ратникам своим отправиться и за стенами у Вологодской дороги нас дожидаться. Тут сейчас дворня приданое грузить начнет, так не повернуться станет, я знаю. Коня тебе опосля пришлю. Поезжай, проверяй дорогу.
Однако заводного коня Олегу воевода так и не прислал. Может, забыл. А может — просто не хватило.
Свадебный обоз выполз из ворот Белоозера только после полудня, когда Середин уже начал подумывать об обеде. Не менее двухсот всадников, причем многие женщины тоже сидели в седле, столько же тяжело нагруженных повозок, десятки вьючных коней — видимо, везущих хрупкие предметы, которые от тряски могли попортиться. Ратники принялись ловить пасшихся под стенами лошадей, подниматься в седло, расхватывать составленные в пирамиду рогатины.
Олег верхом сел первым, потому как не поленился спутать кобылке ноги. Дождался, пока прочие воины соберутся вокруг него. К передовому отряду подъехал Валах:
— Заждались, молодцы? Ну, теперь точно пора. В путь! — И поскакал впереди всех по дороге. Он промчался метров триста и там перевел коня на медленный шаг.
— Мы больше не торопимся? — нагнал его Олег.
— А, ведун, — кивнул воевода. — Нет, мы и так скачем слишком быстро. Обозные повозки завсегда тащатся ленивее калики перехожего. Как бы не отстали.
— Кстати, Валах, — оглянулся на тянущийся позади обоз ведун. — Ты сказывал, у тебя всего сорок мечей.
— Так и есть, — кивнул воевода Поганый. — Два десятка с нами, еще два позади идут. Остальные ратные — то гости да стража их. Посему об обозе особо и не пекусь. Мне главное — засеку вовремя заметить, коли кто воровским образом напасть замыслит. Дабы нежданного налета не получилось. Ну, и ты смотри, ведун. Кабы морока кто не напустил, глаза не отвел.
— Не отведут, — пообещал Середин.
Он ехал первым. Простоволосый, в расстегнутой на груди косухе, открывающей красную переливчатую рубаху; на поясе болталась сабля, у задней луки седла — так, чтобы достать одним движением руки — щит с толстой стальной окантовкой. Чуть поотстав от него, покачивались в седлах ратники — все в кольчугах, в островерхих шлемах, на самых кончиках которых болтались красные кожаные кисточки. Длинные рогатины с тяжелыми наконечниками смотрели остриями в небо, а ветер весело играл с подвязанными под острой сталью разноцветными тряпочными и нитяными кисточками. В эти мгновения трудно было представить, что украшения эти роль имеют сугубо утилитарную: кровь впитывать, дабы по ратовищу не растеклась и скользким его не сделала.
Между тем, на голубом небе сияло теплое летнее солнце, шелестела листва на вытянувшихся вдоль дороги дубах, мягко опускались в утоптанную глину копыта.
Вологодский тракт был широким, хорошо накатанным — не то что устюжский путь. Да оно и не удивительно. Ведь воды Белого озера, лежащего почти рядом с Онегой, текли в далекое Каспийское море. А Вологда-река, находящаяся всего в полусотне верст от столицы Белозерского княжества, — она текла в море Белое, на север. Чтобы попасть из одного близкого города в другой по воде, ладьи нужно тащить через волок. А при таком расстоянии уж проще товар сразу на подводу уложить и посуху довести. Что удивляло Середина — так это то, что в сам Ростов молодые на ладье не поплыли. Вроде Ростов где-то рядом с Волгой стоит — наверняка, и протока есть до самого города. Может, из-за коней? На Руси, как известно, воины пешими не ходят. И, учитывая количество приезжавших в Белоозеро ратников, всех нужных им лошадей ни на какую ладью не погрузить. Ни трюмов, ни палуб не хватит.
— Давай-ка ходу наддадим, ведун, — неожиданно предложил воевода, подъехав к Середину. Под легким бирюзово-синим плащом зловеще зашелестела кольчуга.
— Зачем?
— Место для ночлега выберем. Поезд у нас большой, места ему много надо. Просто так, где сумерки застанут, не остановишься. Мыслю я, верст десять обоз еще пройдет.
— Поехали, — согласился Олег, пнул пятками гнедую.
Малый отряд закованной в железо ростовской рати перешел на рысь.
Что было сказочно приятно на Вологодском тракте, так это густой ельник, вскоре обступивший путников по сторонам. Никаких тебе оврагов, никаких болот. Воздух сухой и свежий, пахнущий лечебной зубной пастой; дорога прочная, не чавкает водой, не покачивается под копытами, норовя утонуть в бездонных топях. Если и встречались ручьи — то чистые, прозрачные, весело струящиеся по песчаному дну. Единственную встреченную речку всадники преодолели с ходу, проскакав на рысях через брод и оставив висеть в воздухе радужное облако из поднятых копытами брызг. Потом, миновав сосновый бор, дорога вывернула к широкому лугу, раскинувшемуся на берегу озера.
— Пеньковское, — представил водоем воевода. — Хорошее место. Что скажешь, ведун?
— Хорошее… — Олег проехался по густой траве, остановился над застарелым кострищем. Все вокруг выглядело тихо и спокойно, крест оставался холодным, никаких признаков неестественности. Все было прекрасно… Слишком прекрасно. Даже как-то приторно прекрасно. — …но мне не нравится, Валах.
— Почему? — подъехал к нему ближе ростовский воевода.
— Не то здесь что-то…
— Может, лешаки собрались? Колдун окрест поселился? Берегини ушли? Русалки в озере заскучали? Болотник завелся? — принялся требовательно расспрашивать Поганый.
— Да нету тут никого из злых сил, воевода, — мотнул головой Олег.
— Тогда почему?
— Не знаю, — пожал плечами Середин. — Предчувствие у меня нехорошее…
— Здесь, ведун, на три версты окрест более ни единой прогалины не найти, — нахмурился Валах. — Чтобы такое удобное место бросить, надобно повесомее опасность назвать.
— Слушай, воевода, — повысил голос Олег. — Ты моего мнения спросил? Я тебе ответил! Что ты теперь хочешь — врать меня заставить. Не нравится мне это место! А дальше сам думай. Хочешь — дальше поезжай, хочешь — стражу усиливай.
— Ладно, темная душа, — спрыгнул на землю ростовчанин. — Будем считать, ты меня упредил, я тебя не послушал. — Он повернулся к ратникам: — Слезай, ребята. Берите топоры, бегите в лес, дрова для костров готовьте. А коней мы с ведуном напоим.
К тому времени, когда на дороге показались первые повозки, вдоль берега было выложено несколько десятков длинных сухостоин — пилить, видимо, желающим предлагалось самим — и три высокие, в рост, кучи валежника. Обоз, выкатившись на поле, выстроился большой двойной подковой, открытой стороной прижатой к озеру. Слуги и стражники — поди разбери, все одеты почти одинаково — привычно стали распрягать повозки, ставить палатки, отгонять лошадей к лесу. Копытные, как известно, имеют дурную привычку ходить прямо под себя и ступать копытами куда придется — потому, хочешь не хочешь, а пасти их приходится в стороне от основного лагеря.
Впрочем, кони были не в обиде. Застоявшиеся в конюшнях, они вырывались в поле, словно пленники фашистских застенков на свободу — громко ржали, носились наперегонки, падали на землю и кувыркались в траве, помахивая в воздухе тонкими ногами. Насмотревшись на это зрелище, Середин, привычно спутавший ноги своей гнедой, решил было тоже отпустить ее порезвиться, но не успел:
— Я тебя, что, каждый раз искать должна? — остановилась рядом Верея, одетая теперь на татарский манер: тонкие шерстяные шаровары, полупрозрачная рубашка, войлочная, шитая серебряной нитью, курточка, платок из светлого шелка, который удерживался на голове темным ободком, украшенным тремя изумрудами, и закрывал лицо до самых глаз. — Али забыл, как палатка моя выглядит? И чего это ты тут шкуру расстелил? Скажи еще, тут спать собрался, меня мерзнуть в одиночестве решил бросить?
— А ты мне говорила, что тоже из Белоозера уезжаешь?! — попытался парировать Середин.
— Значит, — чуть не зашипела красавица, — ты думал, я остаюсь? Собрался уехать, даже не попрощавшись?
Она оглянулась по сторонам:
— Ну-ка, пойдем в палатку, там поговорим.
«В жизни не женюсь!» — подумал Олег, однако подчинился нахрапистой захватчице. Все-таки спать одному ему тоже не очень-то хотелось.

* * *

Испуганное конское ржание заставило Середина открыть глаза и приподняться на локтях. Рядом шевельнулась, подтянув на себя овечью шкуру, Верея, открыла глаза, и в глубине ее зрачков заплясали кроваво-красные язычки. Разумеется, это еще не значило, что ночной порой прекрасная любовница превращалась в порождение тьмы. Просто рядом с палаткой пылало сразу несколько костров; их жутковатый свет легко проходил сквозь парусину стен, наполняя помещение розовым полумраком, не дающим теней.
Лошади снова заржали, послышались тревожные крики. Олег рывком вскочил, откатился ко входу, лихорадочно натянул рубашку, штаны, опоясался саблей, сунул ноги в ботинки.
— Что происходит? — Огонь окрасил кожу усевшейся Вереи в красный цвет, отчего она стала походить на человека-саламандру.
— Никуда не ввязывайся, — потребовал Олег и выскочил наружу.
Люди поднимались от костров, выскакивали из палаток, непонимающе крутили головами. Света костров хватало только на то, чтобы дотянуться до выставленного оборонительной стеной обоза — дальше царила темнота.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, — на бегу начал читать заговор ведун, — выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят… — Середин нырнул под колеса, прокатился под телегой первого ряда, прополз под второй. — Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…
Он вскочил, закрыл и открыл глаза. Впереди стали различимы человеческие фигуры, нагло седлающие его гнедую.
— Оставь лошадь! — рванул он саблю, подбегая ближе.
— Ты кто? Гнаться нужно! Не мешай! Не мешкай! — вразнобой ответило сразу несколько голосов.
— Прочь от моей гнедой! Прокляну! — Олег, подбежав, огрел кого-то рукоятью сабли. — Вон пошли!
— Ведун, там тати… Коней угнали… Табун весь…
— Понял уже! — рыкнул Олег. — Путы на ногах размотайте!
Он быстро проверил, как натянуты подпруги, поднялся в седло, встал в стременах. Последние из ростовских коней еще скрывались на дороге, подгоняемые всадниками в темных халатах, — у исходящих паром сторожевых костров, на которых виднелись только слабые угасающие огоньки, метались в растерянности ратники, лежало несколько темных тел.
— Зараза! — сплюнул Середин. — Что, вообще лошадей не осталось?!
Похоже было, оставленные накануне на ногах гнедой путы не дали умчаться с угонщиками только ей.
— У воеводы есть… — вспомнил кто-то. — Воевода велел при нем коня оседланного оставить и дозор малый. На случай…
— Вижу! — Олег хлопнул ладонью по крупу гнедой, пнул ее пятками, посылая в сторону небольшого отряда, двигающегося вдоль леса. — Ей, Валах! Поганый! Чего ждете? Гнать угонщиков надо!
— Они сторожей оглушили, ведун. Костры залили, — послышался знакомый голос. — Куда ты торопишься? Выхлестаем все глаза в лесу в темноте-то. Поутру выслеживать поскачем…
— Какое поутру?! — возмутился Середин. — Рядом они еще. За мной! Вчера слушать не стали, так хоть сейчас мне поверьте!
— Темно…
— Кто не трус, за мной! — крикнул Олег, потянул левый повод, разворачивая гнедую к дороге, и погнал ее во весь опор. Вскоре тяжелый топот позади подсказал, что ростовские ратники решились-таки последовать его призыву. — За спиной у меня держитесь! И все путем будет…
Кошачье зрение куда бледнее человеческого. И цветов никаких не разобрать, и предметы как бы не в резкости, но его вполне хватает, чтобы углядеть впереди яму или колдобину, низкую ветку или поворот тропы. Буквально через несколько минут впереди стали различимы и скачущие всадники, с посвистом подгоняющие чужих лошадей. Как ни торопились ночные тати, а кони нестись в темноте со всех ног не хотели. Они тоже берегли свои ноги и глаза.
Угонщики услышали топот, заметались — перекрывавший единственный проезжий путь табун не давал им возможности скрыться. Один из них, понадеявшись на темноту, спрыгнул с седла, шарахнулся в сторону, прижался к дереву. Середин, выдернув саблю, принял чуть вправо, на всем ходу рубанул его поперек спины и помчался дальше. В этот раз у него не дрогнуло ничего, даже в самой глубине души. Сказалась извечная ненависть честного человека к захребетникам, готовность любого нормального работяги без колебаний придавить мразь, едва только ее перестанет прикрывать теплое крыло Уголовного кодекса.
Внезапно конная масса резко замедлила ход и слегка расползлась в стороны. Несчастный конокрад жалобно взвыл, оглянулся, слепо щурясь на дорогу, потом вспрыгнул в седле на ноги, шагнул вперед, словно надеясь перебежать живое препятствие по спинам, но уже на третьем коне потерял равновесие и ухнулся под копыта.
— Тпру!!! — предупреждающе крикнул для ратников Середин, придержал скакуна, поднялся на стременах, вглядываясь вдаль. — Воевода, они большую часть коней бросили, а десятка два угнать пытаются, пока мы тут застряли.
— Ну, так веди, коли видишь! — скомандовал Поганый и добавил уже для своих: — Лихай, Светозар, останьтесь. Отгоните табун обратно.
— И пусть конокрада подберут, — добавил Олег. — Он где-то здесь, под лошадьми валяется.
Ведун послал гнедую вперед, и та принялась послушно проталкиваться вперед. Медленно, слишком медленно.
— Уйдут… — скрипнул зубами Середин.
— Рассвет скоро, — отозвался Валах. — Ты их токмо сейчас далеко не упусти. А как солнышко выглянет, мы их враз переловим.
Они проталкивались через табун не менее получаса — но зато потом Середин вновь перешел в стремительный галоп, прижавшись к конской шее и внимательно вглядываясь в дорогу. Не могли конокрады черной ночью так же быстро скакать! И табун, пусть небольшой, гнать — работа не самая легкая.
Внезапно что-то изменилось… Олег остановил отряд, закрутил головой.
— Ты чего, ведун? — не понял воевода.
— Предчувствие у меня нехорошее, Валах, — пробормотал Середин.
— Пока ты тут чувствуешь, конокрады уйдут!
— Опять тебе мои предчувствуя не нравятся, Поганый? — огрызнулся ведун. — Помолчи, дай разобраться…
Итак, что-то изменилось на дороге. Что-то важное, но не сильно бросающееся в глаза… Он развернул гнедую, медленно поехал назад и спустя сотню шагов увидел то, что искал:
— Смотрите: здесь трава вдоль тракта вытоптана, ветки у кустов и деревьев поломаны. А дальше — уже нет. Значит, повернули здесь тати куда-то… Ну-ка, тихо…
Коли конокрады повернули куда-то к тайному схрону, то затаиться должны были, чтобы убежище топотом и говором не выдать. Вот только не могут кони целым табуном бесшумно стоять…
— Ага… — Ведун услышал по правую сторону недовольное всхрапывание, спешился, прошел вдоль зарослей, подергивая ветки. И действительно — после одного из рывков молодая осинка повалилась на дорогу. Олег принялся торопливо расчищать поворот, замаскированный недавно срубленными деревцами, потом вернулся в седло.
— Погодь, — остановил его Валах. — Ужо светлеет небо-то. Сейчас рассветет, так сразу и вдарим.
— Тогда без меня, — покачал головой Середин. — После ночного зрения я поутру просто слепну минут на двадцать. Только мешаться стану.
— Ну и ладно, ведун, — кивнул Поганый. — Ты свое дело сделал, теперича не беспокойся. Мы тоже кое-что умеем…
Небо и вправду стало наливаться светом. Олег отъехал в сторону, закрыл глаза, дожидаясь неизбежного. Еще немного — и даже сквозь веки прямо в сердцевину мозга ударило ослепляющей болью.
— Ква, — пробормотал он, различив сквозь острую резь в голове лихой посвист, грозные крики: «Ростов!!!», лязг железа, крики боли.
Пара минут — и все стихло. Середин ждал. Ждал, борясь с любопытством и слыша, как рядом стучат по дороге копыта, похваляются славными ударами ратники, как кто-то громко и жалобно плачет. Наконец, веки из просто темных стали слегка розовыми. Это означало, что глаза снова научились различать цвета, и ведун рискнул, прищурясь, оглядеться вокруг.
Дело, разумеется, было уже закончено. Пара довольных собой всадников, бодро подпрыгивая в седлах, отгоняла освобожденных коней назад по дороге; возле ведуна, тыкаясь мордой ему в коленку, топталась незнакомая оседланная лошадь, а у ближайшей сосны два других ратника деловито пытались перебросить веревку через толстый высокий сук. Плакал шкет лет пятнадцати, в драной полотняной рубахе, темно-синих шароварах, с босыми окровавленными ногами и связанными за спиной руками.
— Не буду я больше, дяденьки… Не надо… Не убили ведь мы никого… Не надо, миленькие… Именем Сварога-деда прошу…
— Деда не позорь, — огрел его плетью Валах. Мальчишка вздрогнул и заплакал еще горше.
— Чего вы собираетесь сделать? — подъехал к ратникам Олег.
— А-а, оклемался, ведун, — обрадовался Поганый. — Однако же ты молодец. Кабы не ты, хоть тридцать коней, а увели бы тати. Ты, помнится, коня заводного просил? Так ты вот этого возьми, мы у конокрадов забрали. Ну, служивые, шевелись! Надоел он мне уже.
— Не надо, дяденьки… — Мальчишка шмыгал носом, из которого текли жидкие сопли. — Я больше не буду-у-у-у…
— Так чего ты сделать с ним хочешь, Валах? — Глупого щенка Середину было жалко.
— Да как обычно, — пожал плечами воевода. — Во-он, на сосне, хорошее место. Издалека видать. Его ведь, отродье кощеево, даже в неволю не продать. Враз хозяина обкрадет, а с купца спрос за обман. А коли сказать, где взяли, никто и не купит. Хоть ты кривич, хоть хазарин, хоть болгарин — а с татем плененным никто связываться не захочет.
— Я честным стану, дяденьки… Ничего чужого… Макошей клянусь, никогда.
— Это точно, никогда, — подтвердил воевода. — Потому, как честную жизнь сызмальства начинать надобно. А коли не вышло, так веревка подправит.
Ратные наконец смогли перебросить аркан, развернули на конце петлю; один из воинов деловито набросил ее конокраду на шею, другой поехал вдоль дороги, зацепив свободный конец за луку седла. В считанные секунды невезучий сопляк взмыл на высоту метров семи над дорогой, размахивая ногами, словно куда-то торопливо бежал. Конный замотал конец за толстую березу, затянул узел потуже.
— Поехали, — удовлетворенно кивнул Валах.
— А этого, — кивнул на все еще дергающегося конокрада Середин. — Может, хоть веревку забрать? Хорошая ведь.
— Пусть висит, — махнул рукой Поганый, трогая коня. — Коли тати вдоль дороги висят, так и путнику покойнее. Видит, что догляд за путями есть. А как погниет да рассыплется — зверь лесной косточки растащит, и душа в лесу неприкаянной бродить останется, к жилью не пойдет.
— Так ведь вонять станет, — предпринял последнее усилие отдать хоть какое-то уважение казненному преступнику Олег. — Может, как помрет, снять да спалить его в сторонке?
— Как можно?! — даже возмутился воевода. — Чтобы душу его шкодливую жаворонки в царство Мары отнесли? Ужель ты предков наших так не уважаешь, что хочешь татя вместе с ними навечно поселить. Не-ет, пусть тут мается. А мы уж как-нибудь потерпим. Наш срок маленький, управимся как-нибудь.
— А почему мается? — вздохнул Середин, поняв, что дело маленького конокрада окончательно проиграно. К тому же, неспешной рысью они успели отъехать довольно далеко, и возвращаться было лениво. В конце концов, маленький тать крал по-взрослому, по-взрослому и ответил. Уж коли его растили и воспитывали как будущего вора, то уж лучше позаботиться о других. О тех, кого всего одна крепкая веревка уберегла от будущих грабежей, а может быть, и от смерти. — Чего ему маяться? Ему уже все равно…
— Как-то странно ты говоришь, ведун, — с немалым удивлением почесал железную шапку Валах. — Всем ведь известно: коли тризну достойную воину не справить, на огне душу к небесам не вознести, то в царство Мары ему не попасть, родителей и друзей никогда более не увидеть. А посему забытые в краях далеких али в землю закопанные мертвецы долго лежать не могут. Души их от одиночества и тоски звереют, даже самые добрые на людей живых, что достойно не упокоили, злобу начинают копить. А после и мстить, коли кто из роду человеческого вблизи окажется. И упаси Стрибог нас на место путников этих попасть.
— Вот оно, значит, как… — пробормотал Середин. Про такие подробности он никогда не слышал. Теперь ему становилось понятно, почему в христианской церкви умерших положено хоронить только в освященной земле и обязательно много и долго молиться за упокой их душ. Коли слова воеводы верны, достаточно чуть-чуть не доглядеть, и станут бродить по земле зловещие мертвецы, полные злобы и ненависти.
На поляне у озера вернувшихся победителей встретили приветственными криками. Юный князь даже счел возможным подойти и лично обнять сперва Валаха Поганого, а потом и Середина.
— Молодец, ведун, — похлопал Игорь Ростовский его по плечам. — Не хватает у меня в дружине таких богатырей, ох не хватает! А, Олег? Ты подумай, ведун. Я правитель пока еще юный, а потому щедрый и умею слушать советы доверенных людей… Подумай.
Князь отступил, запахнулся в байковый шерстяной плащ, взмахнул рукой:
— По коням, бояре!
Пока небольшой отряд преследовал конокрадов, слуги успели запрячь освобожденных коней, собрать лагерь, и свадебному поезду оставалось только тронуться в путь. Это означало, что расхваленные победители остались без завтрака.
— Что грустишь, Олег? — подъехала Верея, по-прежнему облаченная в татарский наряд, но ради прохлады раннего утра накинувшая на плечи подбитую мехом епанчу. — За добро свое беспокоишься? Так я велела его вместе со своим навьючить.
— Спасибо, прекраснейшая из женщин.
— Ты становишься слишком известен, Олег, — рассмеялась девушка, положив свою ладонь ему на руку. — Пожалуй, отныне я поеду с тобой рядом. Как бы не увели…
Впрочем, на протяжении всего двенадцатидневного пути более никаких неожиданностей не случилось. Если, конечно, не считать таковой двухдневную пьянку в обнесенной деревянной стеной Вологде, где осталась часть гостей, потом праздник в Ярославле — сперва перед переправой через Волгу, потом после переправы. С каждым встреченным крупным селением, с каждым наезженным перекрестком число гостей становилось все меньше, и к Ростову добралось не более половины выехавшего из Белоозера поезда. Забылся к тому времени и подвиг ведуна Олега. Во всяком случае, князь Игорь после праздника по случаю возвращения с молодой женой, тепло поблагодарив Середина и отдарившись охапкой соболей, разговора о службе более не заводил.
Впрочем, Олег от подобного пренебрежения сильно не загоревал. Он слишком привык видеть каждый вечер и каждое утро светло-светло-голубые глаза; ощущать, просыпаясь, на своей груди совсем не тяжелую голову Вереи, вдыхать можжевелово-солоноватый аромат ее волос, чувствовать перед сном прикосновение ее губ.
— Мне нужно скакать дальше, — с коварной улыбкой сказала она. — Без хозяйского догляда хозяйство — сирота. Жатва скоро, а я, почитай, месяц в отлучке… Неужели ты бросишь в одиночестве слабую женщину на наших темных дорогах?
И Середин, отложив Аскоруна на потом, снова поднялся в седло.

Семя дракона

— А странно все-таки, — усмехнулся Середин, вытянувшись на овечьих шкурах во весь рост. — Сколько я?.. Пять дней на свадьбе гулял, потом еще полмесяца катал молодых, потом у них в Ростове приезд праздновал. А невесту так ни разу и не увидел. Даже имени не знаю.
— Ну, ты дерзок, ведун… — Верея склонилась над ним, почти касаясь его груди обнаженными сосками. — Как ты смеешь при мне спрашивать о других женщинах?
— Виноват, чудесная моя, — закинул Олег руки ей за шею и с силой привлек к себе, перекатился, подмяв подругу под себя. — Тебе доказать, что я не думаю ни о ком другом?
— Да, и немедленно. — Верея прикрыла глаза и подставила губы для поцелуя…
Вот уже второй день они стояли на поляне возле дороги, чуть в стороне от небольшой деревеньки Бахтине, у излучины какой-то безымянной лесной речушки. Или, точнее, вторую ночь — поскольку день прошел пока еще только один. Пятеро ратников и две девицы, составлявшие свиту боярыни, сносили ее каприз безропотно, наливая вино, готовя еду, разводя по ночам горячие костры. На Верею словно нашел приступ ненасытности, она почти не давала Олегу спать ночью и не выпускала из палатки днем. И в этот раз тоже, едва Середин расслабился, доказав еще раз свои чувства, едва провалился в сон — как нежные поцелуи снова вернули его обратно в этот земной, но необычайно приятный мир, побудили унестись вместе с Вереей в сказочный рай. А когда он попытался укрыться в царство шишиморы — хозяйки беспокойных снов и всяких постельных странностей — его снова вытянули назад и снова потребовали доказательств.
— Откуда ты такой взялся? — спросила она, когда стенок палатки коснулись первые утренние лучи.
— Ты не поверишь, — закинул Олег руки за голову, — но я сам толком не понял.
— Как же хорошо с тобой… — покачала Верея головой. — Удивительно хорошо. Одеваться не хочется, вставать, куда-то ехать… Так бы всю жизнь в твоих объятиях и провела…
Она уселась, громко хлопнула в ладоши:
— Павла! Одеваться неси! И вели мужикам, чтобы в дорогу сбирались.
— Пора, значит, — перекатился к своей одежде Олег и торопливо натянул штаны. Шастать голым перед служанками ему все-таки не нравилось.
Потом спустился к реке, ополоснулся холодной водой, избавляясь от ощущения ирреальности происходящего.
— Ква-ква три раза. Мне нужно выспаться. Выспаться хоть одну ночь.
Он встал на колени, опустил голову в воду, немного ею покрутил, потом хорошенько тряхнул, разбрызгивая воду, и поднялся обратно на берег.
Боярская свита уже успела собрать палатку. Хмурый ратник запихивал в объемную суму мятые овечьи шкуры, девки крутились вокруг Вереи, что-то поправляя в ее прическе. На этот раз девушка снова облачилась в парчу, опоясалась наборным поясом из янтаря и яшмы со свисающим с него небольшим ножом и мягкой сумкой.
Олег еще раз тряхнул головой, потом натянул рубашку, подобрал свой ремень.
— Поезжайте, — распорядилась Верея, взмахнув рукой. — Я вас догоню.
Молчаливые, как призраки, ее слуги поднялись в седла, прихватили заводных лошадей, неторопливой рысью поскакали в сторону дороги. Середин проводил их взглядом, потом посмотрел на своих лошадей. Они так и стояли неоседланными и ненавыоченными.
— Слуги совсем обленились, — усмехнулась девушка. — Помоги мне сесть.
Середин подошел в упор, положил ладони ей на пояс, чуть наклонился вперед. Их губы слегка соприкоснулись — Олег ощутил горячее дыхание. Потом он напрягся и подсадил боярыню в седло. Боком — только так она и могла сидеть в своем драгоценном наряде.
— Моя усадьба совсем рядом, Олег, — подобрала поводья Верея и легонько хлопнула своего коня по крупу, посылая его вперед. — Она в Колпи, стоит над самым родником. Очень удобно, когда оказываешься в осаде.
Скакун пошел широким шагом, но девушка легким прикосновением направила его по кругу, кружась около Середина, словно акула перед броском.
— Ты очень хорош, Олег. Даже больше чем хорош, — с легкой улыбкой сказала она. — И я очень рада буду увидеть тебя на праздниках, на которые меня будут приглашать. Даже больше, чем увидеть. Но только в усадьбе моей тебя заметить не должны. Ты сам обязан понимать, Олег. Я — боярыня, хозяйка полновластная земель многих, дочь бояр именитых, из рода Словеновского. А ты — обычный ведун, бродяга бездомный. Негоже нам вместе быть. Одно дело — на веселье побаловать по-молодому. Другое — в дом мужчину привести. И запомни, коли сын у меня родится, то не твой он будет, а мой и токмо мой, у Сварога и Дидилии вымоленный. И думать о чем-либо забудь! Прощай, Олег. Я благодарна за тебя веселому Лелю… Но прощай. Моя усадьба называется Колпь, и даже случайно ты не должен забредать в ее окрестности. Прощай!
Она снова огрела ладонью своего коня, но на этот раз со всей силы, и стремительным галопом унеслась за излучину реки.
— Вот, зараза, — не без восхищения сказал ей вслед Олег. — Не женщина, а удав. Выдавила до капли — и даже спасибо не сказала! Нет, не хотел бы я оказаться среди ее дворни…
Пожалуй, что-то вроде обиды он все-таки испытал. Но ее внезапная выходка самодовольной боярыни чудесным образом развязала ему руки. Он обладал двумя лошадьми, небольшим припасом, деньгами для дороги. Но самое главное — не имел никаких обязательств. В этот раз болтливый язычок оказался диво как на замке.
— И все равно зараза, — так же беззлобно повторил Олег, разделся, сбежал по берегу и ухнулся в воду. Немного освежившись, он собрал в дорогу лошадей, оделся сам, поднялся верхом и повернул в противоположную от усадьбы Колпь сторону.
Для человека, привыкшего ежедневно принимать душ с утра и после работы, довольно трудно находиться в пути куда как больше полумесяца. Особенно, когда даже искупаться удается только через три дня на третий, а переодеться и вовсе невозможно. Но теперь он был свободен, как весенняя птица, и мог делать то, что заблагорассудится, не подчиняясь нуждам пути или потребностям всякого рода бояр, воевод и князей.
Миновав Бахтине на рысях, на ближайшем распутье он повернул направо и часа за два добрался до очередной деревеньки. Причем достаточно большой — дворов десять, не менее. Решив, что от усадьбы вероломной любовницы он уехал уже достаточно далеко, Середин выбрал двор побогаче — с забранными слюдой окнами, резным крыльцом, тремя сараями, с высоким, прикрытым деревянной крышкой, стогом за изгоролью и новеньким овином на огороде, — спешился, постучал, зажав кистень в кулаке, в ворота. Вскоре скрипнула дверь, на крыльцо вышел морщинистый, но еще крепкий с виду старик с тоненькой седой бородой, одетый, как и положено простому мужику, в полотняные рубаху и штаны.
— Чего надобно, калика перехожий? — с хрипотцой спросил он. — У нас ныне не до песен.
— Я калика? — изумленно приподнял брови Середин. — Ты чего, отец? Шутишь так хитро?
Старик перевел взгляд с гостя на коней за его спиной, испуганно вздрогнул:
— Ой, прости, богатырь. Годы мои не те, и глаза не те стали.
— Чего там, деда Буня? — следом за ним выглянула женщина лет тридцати, вся распаренная, в кожаном фартуке и с засученными на рубашке рукавами. Заметила Олега, кивнула: — Здрав будь, мил человек.
— И вам всего доброго, — кивнул Середин. — Что это за селение такое?
— Клюшниково соседи кличут. Никак, ищешь кого?
— Да вот хотел бы поесть сытно. Мясца жареного, хлебушка свежего. Капустки там, грибков соленых. В баньку бы сходить хотел, да чтобы тряпье мое кто-нибудь постирал. Поспать бы хотел. От души поспать, дня три.
— Тебе тут, что, мил человек, — опешила от подобной наглости женщина, — постоялый двор, что ли?
— А я думал, серебро не только на постоялых дворах любят, — усмехнулся Середин и выложил на перила крыльца приготовленную монету.
— Мало, — моментально отреагировал старик. — За три дня три деньги с тебя спрошу.
— Деда! — укоризненно воскликнула женщина.
— Ты, хозяин, — наклонился вперед Олег, — гостя-то сперва напои, накорми, баньку стопи да спать уложи. А уж потом остатки и спрашивай. И он подвинул монету к старику.
— Ты ворота-то отвори, Любава, — сказал дед Буня, сграбастывая серебро. — Коней прими у человека. В погреб сбегай да за водой для бани. Горницу освободи.
Женщина, оправив платок, спустилась с крыльца, чем-то загрохотала. Одна из створок поползла в сторону.
— Мяса я могу токмо тушеного из погреба принесть, — со вздохом сообщила она, забирая поводья. — Но есть щи, горячие, сегодняшние. В печи еще. А баня…
— Не все сразу, Любавушка, — остановил ее Олег. — Я сейчас переоденусь, одежду старую отдам, а сам на сеновал пойду. Забыл уже, когда в последний раз высыпался. Как проснусь, так об остальном и поговорим. Сеновал-то есть у вас?
— Знамо есть, мил человек, — кивнула женщина. — За домом, над хлевом мы его сделали.
— А зовут меня Олегом, — добавил Середин. — Впрочем, неважно.
Он отошел за угол, скинул грязную одежду и, развязав суму с последней чистой рубашкой, накинул ее сразу и вместо верха, и вместо низа — благо она была до колен. Снятое отдал Любаве, а потом, найдя хлев, забрался по приставной лестнице под крышу и глубоко зарылся в ароматное сено.

* * *

Проснулся ведун от плавного нагревания привязанного к запястью креста. Рука привычно скользнула к рукояти сабли — но тут что-то зашевелилось в носу, Олег чихнул и открыл глаза. Прямо перед ним стоял очень низенький, мохнатый человечек в полотняной курточке, но без штанов, с остроконечными ушами и большими круглыми глазами.
— Вставай, надоел, — сказал человечек и юркнул в сено, растворившись, как и не было.
Середин сладко потянулся, передернул плечами, выглянул наружу. Солнце, похоже, только-только перевалило зенит. По двору под лестницей бродили курицы, на натянутой к ближнему сараю веревке болталась его одежда, начиная с джинсов и заканчивая трусами. Хлопнула дверь. Любава, с подоткнутой юбкой, торопливо пересекла двор, взяла бадью с водой, повернула обратно.
— Хозяйка, — окликнул се Олег, выбираясь на лестницу. — Что-то я смотрю, и пары часов не проспал, а живот подвело — сил нет.
Женщина уронила бадью на землю и принялась хохотать. Да так заливисто, что ведун и сам невольно улыбнулся.
— Ой, уморил, мил человек, два часа… Как тебя, Олегом кличут? Ровно день и ночь ты проспал, да еще с избытком.
— Зато хорошо выспался, — суровым тоном отрезал Середин.
— И то верно, — утерла слезы хозяйка. — И одежа твоя, почитай, высохла. И баня готова. Токмо затопить осталось… Ой, уморил. Дед как в воду глядел. Погодь, говорил, не затапливай. Пущай поперва проснется. Так и не дождались, спать пошли все.
— Кормить будут? — остановил ее излияния Олег.
— А как же, гость дорогой. — Любава, окончательно успокоившись, вновь взялась за бадью. — Каша есть с кабанчиком тушеным, мясная. Репа пареная, вестимо. Щи остались. А насчет мяса жареного муж спросить велел. Можно курочку ощипать, можно баранчика зарезать. Чего лучше?
— Курицу, — стал решительно спускаться Середин. — А пиво есть?
— Мед хмельной. Сейчас, огонь в бане разведу и принесу…
Спустя четыре часа Олег, распаренный после бани, сытый и слегка пьяный, блаженно сидел на лавочке, подставляя свое розовое чистое тело вечернему солнцу. Рядом стояла кадка с жидковатым хмельным медом и плавающим внутри ковшом. Только человек двадцатого века способен понять, какое это наслаждение: протопленная березовыми дровами банька, влажный квасной пар, а потом — полный покой, чистый воздух, легкий ветерок, никаких звуков, кроме пения птиц и целое ведро пива, которое можно черпать ковшом, как нефть из моря после аварии супертанкера.
— Эй, мил человек! — услышал он голос Любавы. — Курица твоя поспела. Ты в горницу пойдешь, али туда отнесть?
Середин, блаженно улыбнувшись, ткнул пальцем в лавку рядом с собой.
Сегодня он парился в бане один, один пил пиво и один собирался ужинать. Но и в этом, оказывается, тоже имелось свое особое удовольствие.

* * *

Новый день начался с пения петухов. На этот раз ведун не только услышал этих голосистых птиц, но и подпрыгнул от неожиданности, мгновенно растеряв сон.
— Вот ведь где нечистая сила! — пробормотал он, выбираясь с сеновала. — И почему его мой крест не чует?
Солнце еще только поднималось, а из трубы дома уже вовсю валил дым, на дворе незнакомый мужчина запрягал лошадь, из сарая опять же незнакомая девица выгоняла пухлых, как воздушные шарики, овец. Следом вышли две коровы, пара коз с целым выводком белых с черными отметинами малышей.
— А, постоялец наш, — кивнул мужчина. — А я уж думал, что и не свидимся с тобой ни разу.
— У вас, что, василиски в округе завелись? — сонно тряхнул головой Олег.
— Нет, откуда? — не понял крестьянин.
— Тогда почему вы всех петухов не расстреливаете при рождении?!
— Как скажешь, гость дорогой, — рассмеялся мужик. — Скажу Любаве, чтобы сегодня петушка для тебя зажарила. Супружница она моя. А я — Мирослав Рыжий.
— А почему Рыжий? — Волосы мужика были совершенно русые.
— Не знаю, — пожал плечами тот. — В детстве, сказывали, сотворил с головою что-то.
— Значит, это ты здесь за хозяина? — стал спускаться во двор Олег.
— Да как же… — запнулся крестьянин. — Деда Буня за хозяина. Как я могу при живом отце?
Из дома вышли двое ребят, лет этак двенадцати и четырнадцати, с деревянными вилами в руках — обычная палка, только расщеплена на конце на пять зубцов, разведенных в стороны. Они чинно поклонились ведуну, покидали вилы в телегу:
— Поехали, батя?
— Вот, — словно оправдываясь, указал на сыновей Мирослав, — мыслю я до полудня пару стожков с залужья привезти, пока дождей нет. Аккурат до зажинок обернемся.
— До чего?
— Праздник у нас сегодня, гость дорогой. Зажинки. Волхв картамазовский сказывал: Семаргла спрашивал, Триглаву спрашивал, Марцану спрашивал, луговых и полевых спрашивал. Семь хлебов искрошил, семь платков раздарил. Все молвили: сегодня зажинать надобно. Пора.
Мужики попрыгали в телегу. Девица скинула длинную жердь затвора, отворила ворота. Телега выехала, и следом она погнала скотину.
Тем временем в деревне начиналась веселая работа — со всех дворов хозяева вытаскивали столы, выставляя их прямо на дороге, накрывали скатертями, выносили деревянные блюда с пирогами, миски с медом, глиняные горшочки с соленьями, кувшины, крынки.
— Тебя сейчас потчевать, гостюшка, али зажинок подождешь? — окликнула Олега Любава.
— Подожду, — кивнул Середин, заинтересовавшись происходящим.
Стол наполнялся угощениями, ребята в расшитых красными нитями косоворотках начали выносить скамьи.
Наконец к дому деда Буни с грохотом подкатилась телега, нагруженная сеном так, что торчащие наверху вилы сравнялись с печной трубой. Ребята принялись разгружать повозку, а Мирослав, переодевшись в синюю с красным шитьем рубаху, выбежал на улицу и помчался вдоль дороги, на ходу опоясываясь украшенным бляшками ремнем.
Прошло еще немного времени, и наконец со стороны поля показалась торжественная процессия: двое могучих мужиков несли на плечах носилки, еще несколько суетились вокруг, обмахивая их длинными кленовыми ветками, прикрывая от солнца, отгоняя мух и комаров и вообще совершая множество ненужных и непонятных суетливых движений. Те мужики, что шли позади, постоянно кланялись, молитвенно складывали руки перед собой.
Ведун, старательно вглядываясь, все никак не мог понять, что же это за личность, к которой относятся с таким пиететом? До тех пор, пока процессия не вошла в деревню. И только здесь Середин разглядел:
— Да это же сноп хлеба! Ну, да, естественно. Зажинки — первый сноп.
Вся деревня высыпала навстречу носилкам, низко кланяясь, толпясь вокруг. Седобородый старик с высокой клюкой громко провозгласил:
— Добро пожаловать, гость дорогой, гость долгожданный. Садись к столу, отведай угощения нашего.
Сноп торжественно сняли с носилок, усадили в самое настоящее кресло во главе стола. Девушки в расшитых сарафанах, с цветастыми платками на плечах, с длинными косами, в которые были вплетены яркие ленты, стали, низко кланяясь, выкладывать на серебряную тарелку перед виновником торжества всякую снедь, в высокий оловянный кубок налили вина. Прочие крестьяне кланялись на все стороны и громко провозглашали:
— Радуйтесь, люди добрые, радуйтесь травы и деревья, лешие и берегини, боги и колдуны, радуйтесь! Счастье для нас общее, радость великая! Хлебушек добрый в гости к нам пожаловал, за стол с нами поместился.
Крест у запястья стал потихоньку нагреваться, да и понятно почему: трава по сторонам у дороги начала шевелиться. То тут, то там глаз ведуна замечал торчащие во все стороны лохмы, круглые глаза, мохнатые плечи. Племя низкоросликов ждали расставленные вдоль дороги миски с молоком, кусочки пирогов, блинов, капуста, а кое-где — и ковши с хмельным медом. Похоже, праздник первого снопа, первого хлеба был воистину общим: и для людей, и для нелюди, и для помощников по хозяйству, и для любителей повредничать.
Люди начали рассаживаться за столы. Олег тоже нашел себе место средь мужиков, снял с пояса ложку и зачерпнул из ближнего горшка немного симпатичных маленьких грибков.
— Пусть будет хлебушку тепло и уютно в амбарах наших, пусть не оставляет он наши столы ни зимой студеной, ни летом жарким, ни осенью богатой, ни весной-красой!
Это больше походило на тост, поэтому Середин, следуя общему примеру, налил себе вина в деревянный корец, выпил. Закусил грибками, налил еще.
— Ты откель будешь, путник? — негромко поинтересовался у него сосед.
— Ну-у… — прикинул Олег. — Коли с самого начала брать, то, допустим, из Новгорода.
— Как же тебя к нам занесло? — поразились ближайшие крестьяне.
— Долгая история, — пожал Середин плечами. — Сперва в Белоозеро купца одного проводил, оттуда в Ростов с князем тамошним съездил, а сюда и вовсе из-за головной боли попал.
— А правду сказывали, что летом нынешним князья в Царьград за данью ходили?
— Вряд ли, — Олег выпил вина. — Свадьба была у дочери князя Белозерского с ростовским князем.
— Так ведь женат Ольгердович!
— Нет больше Ольгердовича, — вздохнул Середин. — Умер от чего-то, на аппендицит похожего. Князь Игорь ныне в Ростове на столе.
— А ратников Булислава и Вамуна не видал? Тут три года назад четверо парней наших за легким серебром подались. Двое к колдунье здешней, боярыне Колпьской, а двое — в Ростов к князю ушли.
— Нет, имен таких не помню.
— Про сечу под Муромом не слыхал? Слух дошел, муромские с хазарами о прошлый год схлестнулись…
Неожиданно для себя Середин оказался в центре внимания, став неожиданной связью деревни с «большим» миром. Он время от времени промачивал горло вином и пытался отвечать на вопросы о том, про что слышал на свадьбе и в дороге, отмалчивался по поводу того, о чем не слыхал, перечислял новых правителей разных княжеств, чьи имена звучали в Белоозере, развеивал странные слухи про якобы бродящую по Руси темень, про черный мор в Ярославле и Вологде, а заодно и в Коростеле — наверняка ведь вранье, как и про все остальное. Мужики отстали от него только тогда, когда бабы вынесли на стол блюда с горячим мясом, и снова подняли ковши.
Олег взялся за один из истекающих густым соусом ломтей, надкусил…
— От, елки зеленые, какое пресное… — Он оглядел стол: — Любава! Пойдем в дом, дай мне несколько плошек.
В деревянные мисочки ведун щедрой рукой отсыпал соль с перцем — когда еще крестьяне такое дорогое угощение попробуют?
— На стол отнеси. Только гляди, одну рядом со мной поставь!
Сам пошел следом, уселся на свое место, густо посолил мясо, впился в него зубами.
— Ну вот, теперь другое дело!
Во главе стола новым угощением тут же посыпали капусту для хлебного снопа, мгновение спустя мохнатая ручка стащила блюдо куда-то вниз. Ведун усмехнулся: судя по тому, что нелюдь совершенно не опасалась собравшихся крестьян, она была местной: всякого рода баечники, овинники, домовые, кутные, спорыньи и спехи, дремы и отети, окоемы, прокураты, шишиги, кикиморы и шишиморы. Местные и хорошо прикормленные. Да оно и понятно, в большом хозяйстве далеко не всегда со всем управиться успеваешь. Тут, глядишь, маленькие ручки и пригодятся. Где пошалят, а где и помогут — с детьми побалуются, о беде упредят.
— Ты сам-то кем будешь? — опять подсели к Олегу мужики. — На купца не похож, больно товару мало при тебе, да и расторговаться не пытаешься. На богатыря — тоже. Нет при тебе ни рогатины, ни брони, ни шлема крепкого. Для варяга речь больно гладкая. А уж за калику перехожего тебя токмо дед Буня сослепу принять мог.
— Можно сказать, и варяг, — пожал плечами Середин. — Тоже за серебро нанимаюсь работой ратной заниматься. Да только вороги мои таковы, что за броней от них не спрячешься. Ведун я. Знаю понемногу и дело воинское, и колдовское. А занимаюсь тем, что нечисть всякую истребляю, коли досаждать сильно начинает. Ночницы, оборотни, водяные, рохли, болотники не балуют? А то могу и проредить за малую плату.
— Да балуют, конечно, — переглянулись мужики. — Да токмо не так чтобы сильно. Им где хлебушка положишь, где косточку закопаешь — особо и не шалят. Не надобно их трогать, пусть живут.
— Знаю, — неожиданно наклонился вперед крестьянин с курчавой рыжей бородой, в которой запуталось множество мелких крошек и блестели капельки мясного сока. — В Юромку ему идти надобно. Там, сказывают, твари неведомые прямо по улицам шастают. Мужики в темноте со двора вовсе выходить боятся, бани топить перестали, хлеб в овинах не кладут. Точно говорю, ведун, туда тебе надобно идти! Коли избавишь их от напасти, скинутся тебе на серебро, сколько хочешь дадут.
— А ты давно там был, Ядвига? — осадил его Мирослав. — Что баешь не знамо что!
— Да точно сказываю! Намедни офеня из Мурома уходил, он тама ночевал, в Юромке. Страху, сказывал, натерпелся, с первым светом убег. Лица на нем не было, утек дальше, даже водицы не испил.
— Да, может, ему просто парни тамошние по шеям наклали, дабы девок не лапал, а ты и уши развесил!
— А ты…
Спор разгорался сам по себе, уже не имея к Олегу никакого отношения. Ведун поднялся из-за стола, отошел к околице, за которой, на свежескошенном лугу, девки уже завели хоровод. Трое ребят подыгрывали им на свирелях и свистульках, остальные стояли поодаль, приглядываясь к красавицам. В кустах можжевельника, выросших прямо у изгороди, слышалось активное шевеление, сопровождаемое теплым пульсированием на запястье. Середин понял, что птичье пение, удивительным образом совпадающее с мелодией, получается не просто так, не само по себе. Похоже, общий праздник продолжался.
— Интересно, как собираются участвовать все эти шишиги, когда ребята разойдутся парочками? — пробормотал он. Но проверять не стал: после разлуки с Вереей встречаться с кем-нибудь еще ему больше не хотелось.
Олег вернулся к столу, уселся на свободное место рядом со снопом, налил вина и кивнул хлебным колосьям:
— Будь здоров, расти большой.
Потом потянулся за мясом. В конце концов, единственное, чего он хотел в этой деревне — так это хоть пару дней спокойно отъесться, да выспаться с запасом. Потому как в последние три недели ему всего этого сильно недоставало.

* * *

Новый день встретил ведуна пустым и молчаливым двором. Даже куры почему-то предпочли гулять за воротами, на пыльной дороге, выклевывая что-то из потоптанной травы. Ополоснувшись у колодца, он вошел в дом, кивнул Любаве:
— День добрый.
— Здрав будь, ведун Олег. Курица твоя ужо запеклась, можешь за стол садиться. А мне, прости, в поле надобно собираться, мужиков кормить. Жатва. Теперича до самых дожинок роздыха никому не станет.
— С собой заверни. — Середин выложил на стол две монеты: — Вот деньги по уговору, а мне пора. Засиделся я тут у вас, заотдыхался.
— Да, слыхала. — Женщина выставила на стол большую кубышку, оплетенную лыком, добавила сухо зашелестевший мешочек. — Вот, гостинец для сестры моей, Милославы. Мед, орехи лесные да горшок телятины тушеной. Ты, сказывали, в Юромку собираешься? Так у меня там сестра замужем. За Оскаром Тихоней. Передай, сделай милость.
— В Юромку? — изумился Олег. — С чего ты взяла?
— Дык, все мужики вчерась толковали, что ты в Юромку отправляешься, нечисть тамошнюю изводить. Сделай милость, гостинец прихвати.
— Вот это ква, — дернул головой ведун. — Сам молчал, так добры люди постарались. Не собирался я ни в какую Юромку ехать, Любава. Мне в Новгород надобно, к вещему Аскоруну с вопросом важным.
— Не поедешь? — В голосе хозяйки прозвучало такое разочарование, что Олег чуть зубами не заскрипел.
— А далеко хоть до Юромки вашей?
— Верст двадцать по дороге далее.
— То есть километров сорок, — сделал простенький перевод ведун. — А до Новгорода тысячи полторы, если со всеми поворотами. Ладно, хозяйка, для бешеной собаки сто верст не крюк. Давай свои гостинцы.
Обрадованная женщина не только подарила гостю лишний холщовый мешок, в который уложила свою передачу, но и помогла взнуздать и навьючить коней.
— Вестей от Милославы, почитай, года полтора нет никаких, — торопливо говорила она. — Передай, беспокоюсь я. Сестра, дескать, беспокоится. Пусть хоть какую весточку через прохожих передает. Али отпишет, как живет. А лучше, пусть с детишками да мужем в гости приезжает. Недалече живем ведь. Так и передай. А я за тебя вечор Стрибогу жертву принесу, дабы путь был легким. Прощевай, путник.
Хозяйка пошла открывать ворота.
— И ты прощай, Любава. Пусть годы твои будут длинными, а смерть легкой… — Олег и сам не уразумел, как вырвались у него эти слова, но, произнеся, понял: так и будет. Он закинул повод заводного коня на луку седла и пнул пятками свою гнедую, указывая ей выезжать на дорогу. — Мир этому дому до скончания века…

Дороги в здешних местах были просто прелесть: вроде и проселок еле накатанный, а ни луж, ни болот, ни низин влажных, ни оврагов темных. Скачи и скачи, оставляя за собой частую цепочку из пыльных облачков. Леса вокруг стояли большей частью березовые. Видать, пожар лесной когда-то прошелся, огромные просторы опустошил. Но иногда воздух начинал пахнуть смолой, приторной сухой чистотой — и по сторонам вырастали стройные сосновые стволы.
Озер, правда, Олег так и не встретил, да и ручьев проточных здесь почти не имелось. Видать, и те, и другие жить без вязей не хотели. Иначе говоря, любишь в озерах купаться — люби и комаров болотных кормить.
Отчаявшись найти красивое местечко, часа через три пути Середин остановился на солнечной опушке, ослабил скакунам подпруги, пустил их немного попастись на сочной зеленой траве, сам достал еще теплую курицу, развернул пропитавшиеся жиром лопухи, подкрепился, запивая угощение обнаруженным рядом с ним едким квасом из столь любимой на Руси репы. Потом собрался и двинулся дальше.
Лес постепенно менялся. Все так же светило солнце, все так же шелестели на ветру серебристые березовые листочки. Однако ведун никак не мог отделаться от ощущения, что мир вокруг становится иным. Не таким привычным, как раньше. Темнее, что ли… Середин, чувствуя, как в душе нарастает неприятное предчувствие, невольно проверил, на месте ли кистень, легко ли сдергивается притороченный сзади щит и вынимается сабля.
Дорога сузилась, березняк сменился густым, как стена, ельником, который тут же разошелся в стороны, открывая взору желтые от спелого хлеба поля. Стала видна и деревня впереди: крытые ярко-желтой соломой избы, длинные изгороди в три жерди, пасущиеся чуть в стороне коровы и церковь. Самая настоящая церковь: два крытых дранкой шатра, один над средней частью, другой чуть далее, поднятые над ними желтые кресты, выпирающее вперед крыльцо с двускатным навесом, одетый в черную рясу поп на нем и стоящие в пыли на коленях крестьяне, которые низко кланялись по команде священника.
— Понятно… — придержал коней Олег. — Похоже, здесь тоже празднуют зажинки. С весельем мне в последнее время везет.
К тому времени, когда он неспешным шагом въехал в селение, молящиеся уже разошлись. Со дворов стали слышны стуки, позвякивание железа.
— Можно подумать, туземцы собираются на войну, — пробормотал Середин, постучал в ворота крайнего дома: — Эй, хозяева! Не подскажете, Оскар Тихоня и жена его Милослава где живут?
— Не Оскар, язычник, и не Милослава, — недружелюбно отозвались со двора, — а Георгий во Христе и супруга его София. Второй дом по этой же стороне.
— Приятно было перемолвиться, — кивнул воротам Олег. — Однако же, как все запущено…
Он доехал до следующего дома, снова постучал:
— Не здесь ли обитает некая София, у которой есть сестра Любава в деревне Клюшниково?
Спустя минуту калитка отворилась, на улицу выглянула женщина в темно-сером, словно выцветшем, платье, таком же переднике, темном, завязанном узлом под подбородком платке:
— Кого ищешь, путник?
— Женщину ищу, — спешился Середин. — Ту, что когда-то вышла замуж за некоего Оскара Тихоню и которая оставила в ближней деревне сестру Любаву, что замужем за добрым мужиком Мирославом.
— Так это я, мил человек. А мужа моего ныне Георгием зовут, так пред Богом крестился.
— Хочу я гостинец тебе от сестры передать. Беспокоится она за тебя. Вестей давно нет. Хочет знать, как живешь, все ли в порядке. Просит весточку с оказией передать. Письмо. Ты ведь грамотная?
— А как же, — пожала плечами женщина. — Волхв нас всех учил…
Она запнулась, испуганно закрыла рот ладонью. Потом торопливо перекрестилась.
— Сейчас, суму сниму, — сказал Середин, но тут, отодвигая женщину, на улицу высунулся крестьянин со впалыми щеками и длинной, черной, узкой бородой.
— Чего тебе надо, бродяга? На нашей земле язычникам бродить не след! Ступай, откуда пришел, пока цел.
Олег, глядя в его горящие глаза, вздохнул, согнул левую руку в локте и принялся неспешно отвязывать эластичный бинт. Затем протянул вперед руку с лежащим на запястье серебряным крестом.
— Никак, христианин? — изумился мужик. — А ну, перекрестись!
— Креститься я не стану, — принялся привязывать крест обратно Олег, — потому как веру свою ношу в своем сердце и выставлять ее напоказ не привык…
«И самое смешное, — мысленно добавил ведун, — что каждое из произнесенных слов — истинная правда».
Мужик немного поколебался, потом кивнул жене:
— Отвори ворота. Пусть путник отдохнет с дороги, перекусит, чем бог послал.
Двор дома походил на маленькую крепость: со всех сторон огороженный сараями, он начисто закрывал происходящее внутри от посторонних глаз. Между строениями имелись только две узкие щели, закрытые короткой жердяной изгородью и калиткой, и две широкие, перекрываемые воротами на обе стороны. Вообще-то, в Клюшниково дворы выглядели точно так же, но вот там ощущения враждебности окружающему миру почему-то не возникало.
«Сваливать надо», — подумал Олег, привыкший доверять своим предчувствиям. Тем более — нехорошим. Он торопливо отвязал мешок с передачей, протянул Софье:
— Вот, возьми. Это тебе.
— Спасибо. Как она?
— Двое сыновей уже большие, дочку видел, тоже уже взрослую. Мирослав выглядит бодро, сама она тоже здорова.
— Ты не стой на дворе, мил человек. В дом проходи.
— Благодарю, хозяюшка, но ехать мне нужно.
— И думать не смей! — Женщина, отодвинув гостя в сторону, принялась расстегивать подпруги. — Куда ехать? Стемнеет уже скоро. А в темноте у нас, бесовским побуждением, нехорошее творится…
Она широко перекрестилась, поклонилась в сторону церкви, после чего решительно стащила седло. Середин, покорно разведя руками, принялся снимать с заводного скакуна вьюки.
В доме, в правом дальнем углу, висела небольшая иконка в медном окладе, перед ней горела лампада. Вдоль стен тянулись узкие скамьи, стол стоял перед ними. В общем, все как всегда. Почти. Олег медленно провел взглядом по помещению и наконец понял, что вызывает у него ощущение странности: дети! Шести-семилетние малыши не бегали, не визжали и не играли, а просто сидели рядком на скамейке, ожидающе глядя на собранную из нескольких досок столешницу.
— Значит, сказываешь, — вышел откуда-то из-за спины хозяин, — ты видел эту несчастную язычницу, ее сестру? Как ты смог-то войти в этот нечестивый дом, христианин?
— Через дверь, — сухо ответил Середин. — А что?
— Но ведь они язычники! Они поклоняются идолам!
— Я вижу тут у тебя одну странную картинку, — повернулся к иконе ведун. — Разве ты молишься не ей?
— Я молюсь не ей, я молюсь Господу, которого она олицетворяет!
— Так ведь они тоже молятся богам, которых олицетворяют истуканы.
— Но не Господу! Они молятся языческим богам!
— Разве тебе не говорили, что Бог един, Георгий? — с деланным удивлением приподнял брови Олег.
— Бог един, — перекрестился крестьянин, — и имя ему Иисус Христос. А они молятся языческим богам.
— Если Бог един, — вздохнул ведун, — то молиться другим богам невозможно. Можно молиться тому же Богу, но под другим именем. Если ты считаешь, что язычники молятся другим богам, то это значит, что Бог не один. Ты уж выбери что-нибудь одно. Или ты молишься сразу всем — или поклоняешься единственному всеобъемлющему духу.
Крестьянин замолк надолго, переваривая услышанное, но вывод сделал совершенно неожиданный:
— Тебе нужно поговорить с отцом Никоном, путник. Он объяснит тебе, в чем ты не прав.
По счастью, Софья внесла в комнату отчаянно пыхавший паром горшок, и спор утих сам собой. На первое у хозяев была распаренная репа, на второе — рубленая капуста с солеными грибами, на третье — уже знакомый Олегу квас из все той же репы. Набив брюхо травой, дети чинно вышли, стали забираться на печь. Отец их опустился на колени перед иконой, благодаря бога за милость и сытный ужин. Софья, отнеся посуду, опустилась рядом.
— Пойду-ка я на сеновал, — задумчиво произнес Олег. — Не хочу вас здесь стеснять.
— Ты не хочешь помолиться с нами, путник? — оглянулся на него Георгий.
— Нет, — покачал головой Середин. — Бог в моем сердце. Я не нуждаюсь в картинках, домах и прочих идолах.
— Но сеновал на улице… — попыталась встать Софья, однако муж положил руку ей на плечо:
— Все в руках Божьих…
Сеновал в хозяйстве сих ревностных христиан находился тоже в хлеву. Под самой крышей, поверх жердей, что составляли потолок над чавкающей внизу скотиной — какой именно, в темноте было не разглядеть. Ворота хлева выходили во двор, поскольку к нему примыкала торцевая стена. Но вот само строение выпирало далеко в огород, и, чтобы забраться наверх, пришлось выйти через калитку к приставной лестнице.
Впрочем, ведуна это особо не смутило. Он зарылся поглубже в сено, поднял воротник косухи, чтобы стебли не лезли за шиворот, и расстегнул ремень, положив поясной набор рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки. Закрыл глаза.
Увы, сон не шел. Похоже, отсыпаясь в гостеприимном доме Любавы, Олег все-таки изрядно переборщил, отдохнув не только за прошлое, но и на несколько дней вперед. Где-то далеко, наполняя ночь мерным однообразным звуком, орали лягушки; совсем рядом шуршали мыши, внизу шумно посапывали коровы. И звук этот для Середина, обычно мгновенно отключавшегося, едва голова касалась подушки, ныне казался оглушительно громким.
Внезапно скотина шарахнулась из стороны в сторону, тревожно замычала. Послышались чьи-то мелкие торопливые шажки, неожиданно затихли мыши. Затем кто-то скребнулся в наружную стену сарая, протяжно зашуршал, громко грохнулся о запертую калитку, заковылял в обратном направлении. Скрипнула приставная лестница, пару раз дернулась, стуча о дверцу, затихла. Тук-тук-тук-тук-тук — отозвались жерди короткой загородки.
— Да что это за ква? — Нащупав ремень, Олег застегнул его у себя на поясе, поднялся, на четвереньках подполз к чердачному окну, выглянул наружу.
В свете яркого полумесяца он увидел человеческую фигуру, медленно пробиравшуюся вдоль стены дома к углу.
— Эй, мужик, ты кто? — окликнул его ведун. Фигура замерла, потом медленно повернулась. Желтый свет луны старательно обрисовал темные провалы глаз, блестящие зубы безгубого рта, лохмотья на неправдоподобно тощем теле, белые костяшки вместо сапог.
— Ква, — сглотнул Олег. — Мужик, давай считать, что я тебя не окликал?
Фигура, оттолкнувшись от дома, торопливо заковыляла к хлеву, вцепилась в лестницу, полезла наверх. Середин, упершись ногой в верхнюю ступеньку, с силой ее оттолкнул — и лестница вместе с уродом ухнулась на землю. Монстр, недовольно похрюкивая, вылез из-под нее и вместо того, чтобы поставить обратно, побрел к дому, принялся шкрябать ногтями по стене, словно пытаясь забраться.
Олег торопливо отполз от края, потряс левой рукой, поднес запястье к уху. Ничего. Проклятый крест не нагревался ни на градус!
— Что, боярин тебе, техника святая! — полушепотом выругался он, снова выглянул наружу.
Странная тварь все еще ковыляла туда-сюда под лазом на сеновал.
— Да-а, туповат ты, братец, изрядно, коли даже лестницами пользоваться не умеешь, — сделал вывод ведун. — Неужели это ты наводишь столько страху на богомольных туземцев? Не стыдно?
Монстр недовольно заурчал. И тут Середин увидел, как через огород ковыляет к хлеву еще одно чудище. Впрочем, какая разница? Если они все равно не способны забраться наверх, то почему бы просто не пойти и не лечь спать?
— Поспишь тут с вами, уродами, — уже вслух пробормотал Олег.
Просто лечь спать он не мог. И не столько потому, что твари всю ночь станут бродить вокруг, шаркая по стенам, сколько потому, что он был ведуном. И старый Ворон целых шесть лет учил его истреблять нечисть, а не прятаться от нее.
— Ладно, — повел плечами Середин. — Коли они не нагревают крест и являются тварями естественными, то на них хватит обычной сабли. А если нечисть — то против серебряного кистеня им никак не устоять. И-эх, где наша не пропадала!
Со всей силы оттолкнувшись от края сеновала, он прыгнул чудищу за спину, сгруппировался и, чтобы не гасить удар силой ног, а заодно выиграть лишнее расстояние перед схваткой, пару раз перекувыркнулся, тут же вскочил на ноги и выхватил клинок.
— «Аз есмь», уродина. Иди сюда!
Чудовище, широко расставив руки, зашагало к нему, странно ухая на ходу. Олег, разминая руку, пару раз разрезал саблей воздух, потом сделал шаг навстречу, сливая взмах руки с поворотом тела, рубанул странного противника по шее. Голова чуть подскочила, откинулась влево — однако монстр продолжал двигаться вперед.
— Ну, какой же ты неугомонный!
Два быстрых взмаха — руки поотлетали в стороны, еще два сильных удара — у монстра подломились ноги. Туловище упало и затихло, однако отсеченные конечности продолжали судорожно подергиваться. К счастью, никакого вреда они теперь причинить не могли.
— Эй, приятель, иди сюда! — уже более спокойно позвал Середин второго монстра, быстро расчленил его на составляющие, вытер саблю о траву, вернул в ножны. Огляделся. Если не считать скребущихся по земле пальцев и сгибающихся и разгибающихся ног, то все вокруг стало тихо и спокойно. — Вот теперь можно и поспать с чистой совестью.
Олег приставил лестницу к окошку, забрался на сеновал. Немного подумал, а потом затащил ее за собой следом.

* * *

— А-а-а-а!!!
От истошного женского вопля Олег вскочил на ноги, ударившись головой о стропила сарая, и заметался из стороны в сторону, ища выход. Далеко не сразу он разглядел светлый прямоугольник лаза и спрыгнул вниз.
— Что случилось?
Хозяйка дома замолчала. Но не потому, что успокоилась, — просто у нее в легких кончился воздух, и теперь она могла лишь мелко икать. Женщина странно подергивалась и тыкала пальцем себе под ноги.
При свете дня останки ночных монстров выглядели еще мерзопакостнее, нежели в сумерках. Полуразложившаяся плоть, выпирающие наружу костяшки, истекающие какой-то жижей черепа. Олег обнял Софью за плечи, увел ее во двор и плеснул в лицо водой из первой попавшейся бадьи. Она всхлипнула и начала дышать.
— Что случилось? — выскочил из дома ее муж.
— У вас по ночам такие твари шляются, друг мой, — криво усмехнулся Середин, — что никто и не поверит. Поэтому, наверное, никого и не принято о них предупреждать. Верно, Георгий?
Вместо ответа мужик ушел за хлев, а когда вернулся, лицо его стало заметно белее.
— Это нужно поскорее убрать!
— Согласен, — кивнул Олег. — Но если ты думаешь, что этим стану заниматься я, то глубоко ошибаешься.
— У нас жатва! Я должен ехать в поле.
— А меня здесь и вовсе нет, — отрезал Середин. — Я тут вообще ночевать не собирался. Так что всем до свидания. И передавайте от меня привет прочим ночным гулякам.
Он отворил двери сарая, вывел свою гнедую и заводного коня, принялся сперва навьючивать второго.
— Я туда не пойду… — тихо заскулила Софья. Хозяин сплюнул, ушел в дом и, вернувшись с лопатой, отправился за хлев.
Олег, управившись с конем, начал седлать гнедую. А в голове все продолжало крутиться воспоминание о быстротечной ночной схватке. Ожившие полусгнившие мертвецы… Откуда они могли тут взяться?
— А где вы справляете тризну по умершим? — поднял он глаза на женщину.
— Мы не… — замотала та головой. — Мы хороним… По христианскому обычаю…
— Где?
— З-за храмом… Н-на кладбище…
— Ну-ка, последи за конями. — Надев гнедой удила, Олег кинул поводья Софье и быстрым шагом вышел на улицу.
Несмотря на ранний час, ворота церкви были открыты. Но Середин предпочел обойти дом чуждой ему религии стороной и ступил на поросший высокой травой луг, на котором то тут, то там возвышались деревянные кресты. Пока еще немного — византийская вера еще совсем недавно смогла закрепиться на этой земле. Середин наугад направился к первому попавшемуся захоронению, опустился на колени, ткнул рукой в землю. Рыхлая. Он отбежал к другому, воткнул палец. Тот не встретив никакого сопротивления, погрузился в грунт. К третьему — и там тоже земля оказалась рыхлой.
— Да что же такое? — недоуменно закрутился он. — Тут, что, эпидемия среди покойников?
Ведун прикрыл глаза, пытаясь осмыслить увиденное. Итак, в деревне, похоже, оживают мертвецы. Причем все! Ну, днем они ходить не могут, Белбог и Сварог такого не допустят никогда. Но вот богиня ночи Среча с Чернобогом дружна, и при них этакие «шалости» только приветствуются. И все же, все же… Мертвецы не должны вставать из могил. Никак не должны. Что же здесь не так?
Олег покрутил левой рукой, поднес запястье к уху. Крестик холодный. По его мнению, все вокруг нормально. Ведун присел, еще раз опустил руку на землю. Ничего особенного, земля как земля. И тут его осенило: земля! Она обычная! Освященная земля всегда противится прикосновению колдуна, становится горячей, теплой, колючей — но только не остается никакой!
— Ах ты, сволочь! — вскочил он и кинулся в церковь.
Священник зажигал иконы перед большим распятием, установленным перед самым алтарем. Иконостас в храме был бедненький — всего две иконы, да и те блеклые. Еще какой-то образ висел на стене, справа от алтаря.
— Чего тебе, сын мой? — обернулся служитель Божий. Попик был молодой, лет двадцати, гладко выбритый, что в последние дни Середин встречал довольно редко. — Чего тебе с-сы…
Подойдя вплотную, Олег резко наклонил голову, и его лоб врезался попу в переносицу. Тот хрюкнул, отпрянул назад, но тут же сложился в обратную сторону от сильного удара в солнечное сплетение.
— Ты чего же, гад, делаешь? — От удара по голове клобук слетел на пол. — Ты чего творишь, сволочь?!
Поп, полусогнувшись и петляя, кинулся к выходу, вывалился в уличную пыль, жалобно прохрипел:
— Помогите…
— Помогите? — Ведун присел рядом и еще раз впечатал свой кулак в ненавистную харю. — Ты почему, сволочь, умерших в неосвященную землю кладешь?! А?
— Пути Господни… Воля Его…
— Что-о? Это Бог тебе велел людей в землю зарывать? Это Бог тебе велел души их неупокоенными оставлять? Ах ты, говнюк мерзкий…
От нового удара поп ткнулся лицом в землю и с неожиданной силой закричал:
— На помощь, люди! Язычники на храм Господний руку поднимают!
— На храм?! — Середин рванул попика вверх, да так что ноги его заболтались в воздухе. — Это в храме ты паскудство такое творишь?
— Ты чего делаешь, язычник? А ну, оставь отца Никона! Оставь говорю!
Олег увидел краем глаза подбегающего крупного мужика, отшвырнул в сторону свою жертву, вырвал саблю из ножен. Крестьянин резко затормозил, попятился, закрутил головой, отбежал к ближней изгороди, принялся торопливо раскачивать кол. Между тем уже и из других дворов появились люди, причем многие прихватили с собой косы, топоры, лопаты.
— Ну, что, собрались, защитники? — окинул их взглядом ведун. — Торопитесь к мертвецам бродячим присоединиться? Нравится так жить? Нравится жить с упырями на улице? Вы хоть подумали, чему молитесь, люди?! Вы хоть знаете, что это такое? — указал он на крест, поднимающийся в небо с шатра церкви. — Символу смерти вы молитесь. Символу смерти и страданий. Потому и живете так, со смертью в одной деревне. Счастья захотели с новым богом обрести? А ну, — пнул он ногой лежащего попа, — кто сказал: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч»?
— Это Матфей, — ошарашенно распахнул свои голубые глаза священник. — Глава десятая, стих тридцать четвертый. Ты знаешь Священное писание, дикарь?
— Вот такая вас жизнь и ждет, смерды. В вечной войне, а не в покое и радости. А ну, поп, кто сказал: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную»?
— Матфей, девятнадцать, двадцать девять, — прошептал священник разбитыми губами, поднимаясь с земли.
— Вот это вы, мужики, уже сделали. Отцов и матерей своих забыли, предков опозорили. Предали землю родную, деда своего Сварога на символ смерти променяли. По делам и награда!
— Ты будешь проклят, дикарь, — обретя равновесие, попик ощутил и уверенность в себе. — Ты будешь горсть в геенне огненной. Ибо «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них!».
— Я знаю Откровение, — кивнул Олег. — Знаю, что уж в мастерстве пыток, убийств, истязаний и угроз вы всех прочих на две головы переросли. Но уж коли так, то и я тебе подарок свой оставлю…
Ведун отошел к крыльцу церкви, несколькими ударами сабли оттесал от опорного столба горсть щепок. Потом, отойдя к могилам, срезал с вытянувшегося там побега осины ветку, ножом отсек от нее пять палочек. Вернулся на дорогу, одной из сухих щепок сгреб с дороги впитавшую кровь священника пыль. Посмотрел византийцу в глаза, улыбнулся. Потом чиркнул зажигалкой и поднес огонь к сложенным в кучку щепкам. Они полыхнули мгновенно, словно только и дожидались такого случая. Олег выбрал одну из осиновых палочек, внес ее в огонь, четко и разборчиво зашептал:
— Я мщу за причинённое людям зло, насылаю разлад, неудачу и проклятие на головы врагов, да будут они прокляты и наказаны.
Когда кора на веточке стала заметно обугливаться, Олег вынул ее из огня, зажал в левом кулаке, сунул в пламя другую.
— Как смеешь ты чародействовать в присутствии слуги Божьего?! — хрипло воскликнул священник, оглянулся на крестьян.
Те молчали, зачарованно смотря на творимое колдовство.
Опалив кровавым огнем все пять палочек, Олег отошел к церкви, захлопнул ее дверь, а потом воткнул первую веточку между дверью и косяком:
— Да будет проклят живущий здесь, — вторую с другой стороны: — Да будет проклят враг человеческий. — Третью: — Да будет проклят несущий зло…
Последнюю, пятую палочку ведун приткнул сверху, намертво запечатав проход своим заклятием. Потом отошел к попу:
— Ты уж прости меня, парень, за горячность, — похлопал Олег его по плечу. — Возможно, ты всего лишь баран и клинический идиот и оставлял людей без упокоения и отпевания без всякого злого умысла. Если не было злобы, проклятие, возможно, не станет причинять тебе ответного зла.
— Они были язычниками… — сухим голосом прошептал византиец.
— Значит, все-таки специально, — кивнул ведун. — Ты посеял семя дракона, священник. Брошенные без упокоения люди, кем бы они ни были, постепенно начинают пропитываться злом и несут это зло во все стороны. А по нашим, русским законам зло имеет привычку всегда, ты слышишь, — всегда возвращаться к тому, кто его сотворил. Ты молись, молись своему Богу смерти, византиец. А вдруг ему удастся тебя спасти?
Середин двинулся вперед, прямо на толпу все еще сжимающих косы и топоры мужиков, но те торопливо раздались в стороны.
— Мое проклятие падет на того, — вскинул руки Олег, — на того, кто первым войдет в эту дверь!
Не оборачиваясь, он дошел до двора крестьянина Георгия, вывел своих лошадей, сел верхом и устремился прочь.
Это называлось мчаться куда глаза глядят. Возвращаться на прежнюю дорогу, проезжая при этом мимо церкви, Середину не хотелось, а потому он поскакал вперед, надеясь, что «кривая вывезет». До Новгорода далеко, а на Руси все дороги ведут именно к нему. Отвернет влево на ближнем россохе, да и поскачет наконец к вещему Аскоруну. К дому родному, к телевизору, водке и горячему душу, прочь от бань, пирогов с вязигой, бродячих зомби и хороводов.
Дорога по-прежнему шла сухая, чистая, через опрятные лиственные леса. Ехать через такие — одно удовольствие. Около полудня Олег наткнулся на брод с широкой поляной перед ним и, пользуясь случаем, сделал привал. Пустил коней пощипать травку, сам развел огонь на месте усыпанного углями кострища, сварил немного гречневой каши с сушеным мясом и изрядным количеством перченой соли. Отдых вылился в двухчасовую остановку — но зато далее Середин двинулся с плотно набитым животиком. Примерно через час ведун проехал через крупную, дворов пятнадцати, деревню. Над нею, на холме, возвышалась свежесрубленная часовня, а потому Олег, поморщившись, проехал селение насквозь, пустив коней широкой рысью, затем промчался мимо полей, на которых люди целыми семьями торопливо жали хлеб.
Снова начался лес, красный от огромного количества рябины. Буйство красок навело Середина на нехорошие размышления, намекая на близкую осень.
— А там, глядишь, и снег пойдет, — вслух пробормотал он. — Зимой бездомному хреново. Закругляться нужно с этой историей.
Словно насмехаясь, дорога резко повернула вправо, прочь от далекого северного города, поднявшегося на перепутье всех дорог, начала петлять вдоль неширокой речушки и уже перед самыми сумерками опять вышла в поля. Ведун поторопил лошадей и вскоре подъехал к небольшой, в три дома, деревеньке. Чуть поодаль стояла маленькая, немногим выше человеческого роста, часовенка, за ней — полдесятка вкопанных в землю деревянных крестов. Олег сразу повернул туда, спешился, приложил руку к земле. Она с готовностью впилась в ладонь множеством крохотных иголочек, и Середин облегченно вздохнул: земля освящена. Значит, здесь никаких бед ждать не стоит.
Заходящее солнце, выглянув из-за облаков, осветило часовню, и две темные скрещенные тени упали на ведуна, отчего тот, вздрогнув, отошел в сторонку. Кресты, кресты, кресты. Кресты пришли на землю русскую. Да и только ли на русскую? Может быть, вестники гибели и страданий, закованные в железо, с крестами на белых плащах, уже скачут куда-то, сжимая в руках завещанный им Господом длинный прямой меч? Уже несут новую веру тем, кто не привык убивать своих соседей; тем, кто не привык доказывать собственную правоту чужой кровью. Как там, в откровении от Иоанна? «Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела. Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла. Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде „полынь“; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки. Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была — так, как и ночи. И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле…».
— Ангелы хреновы, — сплюнул Олег. — Ничего, будут вам и Чудское озеро, и османские ятаганы под Веной и Венецией. Порождающему зло — зло же сторицей и возвернется.
Впрочем, нужно признать, на кладбище символ смерти смотрелся вполне естественно и гармонично. Здесь несчастные, лишенные права на тризну, нашли свой покой. Стоит ли тревожить их и без того страдающие души? Земля освящена, заупокойные службы отслужены. Они уверовали в крест и заслужили право лежать под его сенью. Кладбище — не место для выяснения каких-либо споров.
— Эй, проезжий, — окликнули его с ближнего двора. — Что тебе там нужно?
— Спешился перед часовней, — оглянулся ведун. — Это называется: проявить уважение.
— Никак, христианин? — вышел за калитку хозяин и знакомо попросил: — Перекрестись!
— Бог в моем сердце… — так же привычно пробормотал Середин, глядя мужику на ноги. Крестьянин был в лаптях! Это оказался первый русский человек в лаптях, которого увидел Олег за все время своих похождений.
— Ты чего? — опустил взгляд себе на ноги мужик.
— Лапти… — произнес Середин.
— Дык, жарко, — замялся крестьянин. — Ноги в поршнях-то преют. В жару в сапогах токмо в лес сподручно ходить, дабы не промокнуть в лужах-то, да чтобы змеи не покусали. А шо? — внезапно спохватился он. — Лапти как лапти.
— Да просто так пить хочется, что переночевать негде, — усмехнулся ведун. — Пустите на сеновал? Я бы еще и овса для лошадей в дорогу купил. Али ячменя, или еще чего они там жрут?
— Ну, проходи, коли не шутишь, — разрешил мужик. — Мы ужо откушали, но рыбки могу дать. Окуньков на пару Матрена наготовила.
Рыбешка оказалась мелкая, самая крупная — в ладонь. Создавалось ощущение, что ее черпали сачком из какой-то мелководной старицы. Остаются такие иногда после половодья. Устав выщипывать из тушек мелкие косточки, Олег быстро предпочел перейти на хлеб с салом и горячий, чуть сладковатый сбитень. Потом, сложив в уголке вещи, отправился на сеновал, на этот раз оказавшийся над домом, на чердаке. Рядом, прижавшись к боку, вытянулась хозяйская бело-рыже-черно-серая кошка — под ее мурлыканье ведун и заснул.

* * *

— Хазары-ы!!!
— Ну, кто там орет по ночам? — сонно забормотал Середин, поворачиваясь на другой бок, и только женский жалобный вой заставил его открыть глаза и рывком сесть.
С улицы доносились гортанные выкрики, крики боли, жалобный скулеж, мычание скота, возмущенное хрюканье. Ведун торопливо схватил пояс, застегнул, на четвереньках подбежал к окошку. Внизу в предрассветных сумерках лежала у распахнутых ворот распластанная фигура в белой рубахе. Какой-то тип, в длинном стеганом халате и с щитом за спиной, выводил из хлева двух мотающих головами буренок.
— Это неправильно… — Олег сунул руку в петлю кистеня, зажал грузик в кулак и, оттолкнувшись от верхней ступени лестницы, прыгнул вниз.
Грабитель обернулся на звук, мгновенно оценил наличие у появившегося врага сабли на поясе, бросил коров, выхватил меч, дернул щит из-за спины. Середин, не поднимаясь, взмахнул рукой, расслабляя пальцы и, прежде чем хазарин успел что-то понять, тяжелый шипастый грузик ударил его в колено. Нога подломилась, воин начал падать, а ведун, распрямляясь ему навстречу, вторым ударом, со всего замаха, опустил кистень промеж лопаток — только позвонки хрустнули.
За воротами проскакал всадник, волоча за собой на веревке отчаянно визжащего мальчишку лет пяти, следом трусцой пробежала корова.
— Да что же это творится? — Олег подобрал у убитого грабителя щит, спрятал кистень, обнажил саблю и через распахнутую дверь вошел в дом.
Справа от двери на лавке лежала женщина в разорванной рубахе, над ней дергался полуголый, но в шапке, усатый мужик, слева бился на полу связанный хозяин, вдоль тела которого другой незваный гость водил горящей лучиной, чуть дальше рылись в Олеговых вещах еще двое хазар. На вошедшего внимания никто не обратил — видать, не ожидали более опасности. Ведун, пользуясь возможностью, тут же опустил обнаженный клинок на голую спину, потом махнул им влево, чиркнув увлекшемуся пыткой врагу чуть ниже загривка. Грабители, ворошившие его сумки, заметили опасность, повернулись навстречу. Один потянул из-за спины щит, другой сразу ринулся навстречу, размахивая длинным мечом.
Олег, облегченно вздохнув, саблей отвел меч вверх и, перенеся вес вперед, ударил противника в грудь краем щита. Хазарин поперхнулся, выпучив глаза, и ведун, взмахнув саблей в обратном направлении, провел острием по его горлу.
— Муром хала, ш-шо! — грозно закричал последний из бандитов, прикрываясь щитом, над которым выглядывал самый кончик стального клинка. — Уруе, рокто!
— От такого слышу, — усмехнулся Олег, мелкими шажками подступая к нему.
— Твари!!! — неожиданно писклявым голосом закричала женщина, вскочила с лавки, кинулась на хазарина. Грабитель стрельнул глазами в ее сторону — ведун тут же ударил ему ногой в низ щита. Верхний край ответно качнулся вперед, и Олег тут же кольнул саблей в образовавшуюся брешь:
— Ква!
Хазарин, вскинув глаза к потолку, начал оседать, а подбежавшая женщина, схватив с печи чугунок, принялась мутузить его по голове.
Середин бросил трофейный щит, взял свой, оглянулся на хозяина, опустил саблю и аккуратно провел ею по веревкам. Те стали расползаться.
— Что тут у вас творится?
— Хазары… — Мужик заплакал. — Хазары…
— Да-а, поспишь тут у вас спокойно, как же, — сделал вывод ведун, подобрал с убитого насильника лисий малахай, нахлобучил себе на голову, вышел на крыльцо, оглядывая селение. Хотя, чего там оглядывать? Три двора, один проулок. Два десятка коней топчутся возле часовни, еще несколько оседланных скакунов бродят по другую сторону поселка. На улице стоят четыре подводы, на которые с других дворов грабители сносят утварь. К телегам же привязаны шестеро детей и одна совершенно голая деваха. Впрочем, судя по звукам, пострадала не только она одна. За обозом и пленниками приглядывали двое. Судя по количеству коней, нападающих было десятка полтора, не больше. Да, в общем-то, чего большой армии в маленькой деревеньке делать? Тут и полтора-два десятка не особо обогатятся. Пятеро, кстати, уже лежат, а все остальные опасности еще не заметили.
— Эй, как тебя зовут? — оглянулся на женщину ведун. — Марьяна? Матрена? Иди сюда. Только не одевайся. Хочешь с хазарами расквитаться?
Солнце уже поднималось, но все равно — чего там разглядишь за щитом? Сверху малахай знакомый торчит, снизу темные ноги мелькают. А уж если воин еще и полуголую заплаканную женщину перед собой толкает, сразу понятно — свой. Хазарин двинулся навстречу, оглядывая новую невольницу с ног до головы, и, наверное, даже понять не успел, откуда взялась сабля и почему ударила его в горло.
Олег, толкнув Матрену в сторону, рывком кинулся вперед, ко второму обознику. Тот, вместо того, чтобы схватиться за оружие, с воплями кинулся бежать.
— Вот, электрическая сила! — погнался за ним ведун, но у ближайшего дома притормозил. Пусть орет сколько влезет — все едино на это никто внимания не обращает. Лишь бы не мешался.
Середин повернул в ворота, наткнулся на несущих тяжелый сундук хазар, без задержки рубанул влево поперек лица, обратным движением вправо, уже по туловищу — на случай, если увернуться попытается. Сундук тяжело грохнулся оземь, грабитель с перерубленной рукой взвыл, глядя на хлещущую из культяпки кровь. Олег, не обращая больше внимания на небоеспособного противника, кинулся в дом, пырнул в живот довольно улыбающегося бородача, скользнул мимо него, огрел по спине склонившегося над подполом воина, а когда тот кувыркнулся вниз, захлопнул лаз, надвинул на крышку стол, кинул сверху обе скамьи, подкатил кадушку с водой. Кажется, нормально. Снизу особо не поднимешь.
Ведун снова выбежал на улицу, прикрываясь щитом. Здесь Матрена уже освободила детей, и все они убегали через поле. За добычей гнались двое воинов, а еще один, стоя на дороге с мечом в руках, глядел им вслед. За спину у хазарина был перекинут щит, поэтому ведун, подойдя сзади, рубанул его по ногам и побежал вслед за двумя другими.
Разумеется, взрослые мужчины быстро догнали малолеток и, сбив их на землю, принялись крутить им руки. И разумеется, глаз на затылке у них не имелось…
По прикидкам Середина, уйти удалось только одному налетчику — тому самому трусу, что предпочел схватке быстрые ноги. Раненых хазар селяне забили палками.
В того бедолагу, что оказался заперт в подполе, долго плескались кипятком, смеясь над его вскрикиваниями, а когда пленник затих, выволокли наружу, повесили на дереве вниз головой и гуманно зарезали, собрав кровь в корыто.
Олег крестьянам не мешал. Они достаточно натерпелись и имели полное право «выпустить пар». Сам ведун собрал разбросанные по дому вещи, затопил печь, отрубил у заколотой кем-то свиньи ногу, ополоснул, сунул ее в горшок и подпихнул ближе к огню — готовиться. Сам вышел на улицу и уселся на лавочке у залитой солнцем стены — греться и отдыхать после тяжелой работы. На свежем воздухе Середин сомлел, а когда проснулся и заторопился в дом, оказалось, что печь уже прогорела, а плавающий в топленом сале окорок запекся до состояния деликатесной ветчины. Получившееся угощение Олег вынес к скамейке прямо в горшке и принялся подкрепляться, обильно присыпая мясо солью с перцем. Вскоре к нему подошли трое мужиков с мешочком в руках.
— Благодарим тебя, путник, за спасение. Промысел Господа привел тебя в нашу деревню в этот печальный день. Вот, прими благодарность нашу. Собрали, что у кого есть. Серебро, кубок ригиновский, кувшины персидские, блюдо древнее. Чем можем, тем и кланяемся. Коней и добро хазарское мы собрали, у кладбища привязаны.
— Как обошлось-то все это вам, христиане? — поинтересовался ведун.
— Алексея Низкорукого зарубили, — пожаловались селяне. — Павлика, сына Владимирского, тоже убили. Девок опозорили, почитай, всех — хорошо хоть, целы остались. Скотину напугали, трех свиней зарезали, кур затоптали. Кабы не ты, вовсе беда бы случилась.
— Это понятно… — поднялся Середин, посмотрел в сторону кладбища, на навьюченных коней. — Вы мечи-то себе оставить не хотите? На случай, если хазары опять налетят?
— Мы, путник, к оружию непривычные. Кабы хотели бы, давно бы в дружину княжескую подались али к боярам каким богатым, — перекрестился старший из крестьян. — Наше дело землю пахать, хлеб да репу сажать. А с ворогом биться — дело княжеское. Мы ему за то оброк платим. Токмо не управляется ноне с делом своим князь. Который раз хазары окрест города шастают. Мы об этом годе дважды ужо в лесных схронах отсиживались. Да токмо, сам видишь, не убереглись. Все в руке Божьей. Мыслим с мужиками, не станем более на поругание поганым оставаться. Как хлеб сожнем, уйдем на север, к Ростову. Туда, сказывают, степняки не захаживали.
— Если все в руке Божьей, — не удержался ведун, — зачем уходить? Бог захочет — и здесь спасет. Не захочет — хоть на полюсе дотянется.
— Береженого Бог бережет, путник, — покачал головой крестьянин. — Мы лучше уйдем…
«Ну, вот, — подумал Середин. — И поедет к сердцу Руси христианская отрава. Правда, эти покорные телята хотя бы капища рушить не станут и чужих идолов рубить. А может, и сами образумятся, вернутся к вере истинной. Землю-мать свою любить станут, а не бога чужого, небесного».
— Вот что я вам скажу, — вздохнул Олег. — Давайте-ка, мешок свой заберите, вам он нужнее будет. Коней половину от вьюков освободите да себе оставьте. А оружие и упряжь хазарскую на остальных перекиньте. Уж придумаю я чего-нибудь с этим барахлом.
Ведун вернулся к свинине, не торопясь доел окорок, ощутив в желудке приятную сытость, потом направился к возящимся со скакунами крестьянам:
— Ну, что тут у вас?
Стараниями селян в распоряжении Середина осталось одиннадцать коней, увешанных оружием так, словно ведун намеревался снарядить для личных целей целую армию. Наиболее комично смотрелись седла, коих на каждой лошадиной спине имелось целых два. Плюс мешки, торбы, ремни, веревки…
Олег понял, что влип. Разбираться со всем добром, разгружать и нагружать эту кавалькаду на привалах, пасти лошадей, задавать им овса — никаких рук не хватит! Избавляться требовалось от столь громоздкого и хлопотливого груза, и чем скорее — тем лучше.
— А скажите, мужики, — поинтересовался он. — Город какой торговый тут поблизости есть?
— А как же, — удивились крестьяне. — Знамо, есть. До Мурома, почитай, всего двадцать верст!
«Сорок километров, — щелкнуло у Середина в голове. — За день можно успеть, если нигде не задерживаться».
— Коли так, — сказал он вслух, — то спасибо вам всем за доброту и ласку, хорошего вам урожая и доброго пути. А мне пора.

Погань

Предместья Мурома радости подъезжающему путнику не внушали. Дважды на своем пути Олег встречал опустевшие поселки, в которых не лаяли собаки, не мычали коровы, не смеялись дети. Только пустые срубы с дверьми, печально свисающими на ременных петлях, темные глазницы окон, безвольно просевшие сараи и хлева, покосившиеся изгороди и плетни, заплесневелые крыши. Возвышались огромными кипами никому более не нужные стога, покачивались одноногие деревянные журавли у колодцев. Только черные вороны рассиживались на печных трубах, с жадным интересом поглядывая на странника: а ну, и он сейчас завалится набок, истекая кровью? И можно будет снова вдосталь набить брюхо свежим мясом, покружиться, каркая, в небесной вышине, подкопить жирок в преддверии близких заморозков.
— Не дождетесь, — буркнул Олег, без всякой телепатии читая их мысли.
Вокруг деревень стояли хлеба. Точнее, уже осыпались. Колосья роняли в сухую землю никем не востребованный урожай, готовясь укрыть его на зиму своими стеблями, вдоль леса сворачивалась в огромные кочаны капуста, поникали листьями свекла и репа. Не будет никому из них ныне теплых погребов и прощальной бани в жаркой русской печи, прежде чем попасть на семейный стол.
Постройки вдоль дороги встречались все чаще, но многие из них обозначали свое недавнее существование лишь черными прямоугольниками пожарищ. Впечатление от увиденного складывалось у ведуна вполне определенное, а потому он, настороженно поглядывая по сторонам, не снимал руки с сабельной рукояти. Щит Середин перевесил вперед, прикрыв окованным деревянным диском левую ногу. На всякий случай.
По царящей вокруг разрухе возникало нехорошее впечатление, что города Мурома уже давно нет и в помине, что на его месте осталось только мертвое пепелище — пиршественный стол для кощеева воронья. А потому, увидев наконец после очередного поворота окруженные широким рвом городские стены, Олег испытал огромное облегчение.
Столица местного княжества огородилась от ворогов стеной более высокой, нежели далекое отсюда Белоозеро, но не цельнокаменной, а двойной. Крупные валуны, в щелях между которыми уже успел нарасти мох, доходили по высоте примерно до третьего этажа, а выше, еще на столько же, поднималась стена бревенчатая, с зубцами и жердяным навесом наверху. Башни тоже были деревянные, широкие и оттого казались приземистыми, несмотря на высоту. Бревенчатым оказался и терем над воротами — в узких бойницах его поблескивало множество глаз.
— Кто ты таков, путник, и куда путь держишь? — спросили сверху, когда ведун остановился на подвесном мосту перед запертыми воротами.
— Ведун Олег, из Новгорода, — ответил Середин. — Хочу на торг пройти, добычу ратную продать, что от хазар дохлых осталась. Несподручно мне с этаким караваном домой возвращаться.
— Где хазар мертвых нашел? — заинтересовались наверху.
— Нашел-то я их живыми, — усмехнулся ведун. — Да только ненадолго.
— А дружина твоя где?
— А зачем мне дружина? — удивился в ответ Середин. — Хазар и было-то полтора десятка. Один управился.
На некоторое время у ворот повисла тишина, потом послышался грохот, одна из створок слегка приоткрылась наружу.
— Проходи, путник.
Олег спешился, взял свою гнедую под уздцы, вошел в прохладный полумрак. Следом безропотно потянулась вереница хазарских коней. Под надвратным теремом гостя встретил один-единственный воин — бородатый витязь в кольчуге, из-под которой выступал наружу подол красной рубахи; на плечах его лежал подбитый мехом голубой плащ, из-под шлема выбивались соломенные кудри. Впрочем, всякое движение ведуна немедленно отзывалось шорохом наверху, а в десятках отверстий в потолке холодно поблескивали наконечники стрел. Середин понял, что руку к сабле лучше не подносить.
— Помоги… — указал витязь на толстый, влажно поблескивающий, дубовый засов.
Олег кивнул, вместе они затворили ворота, потом, упершись в специальные рукояти, задвинули густо обмазанную салом перекладину, легко скользнувшую в специальный паз в стене.
— Та-ак. — Воин привычным движением руки закинул полу плаща себе за спину. — Та-ак…
Он прошел вдоль навьюченных коней, ощупывая висящие щиты, мечи, ножи, упряжь.
— Однако же потерто все. Оружие с зазубринами, кожа прелая.
— Я же и говорю, — пожал плечами Сеередин. — Это все не из универсама. Добыл в бою, выбросить жалко показалось. Может, и возьмет кто за полцены. Не всем же заказные клинки по карману.
— Какие? — не понял витязь.
— Ну, кузнецом на заказ откованные.
— А-а… — кивнул воин. — Многовато тут у тебя… Откуда?
— Вот… Ква! — с трудом сдержался Олег и повторил: — С хазарами на дороге столкнулся. Побил их маленько, а добро прибрал, дабы не валялось.
— Один?
— Слушай, брат! — чуть не зашипел ведун. — Коли такой любопытный, то садись на коня, поезжай вот по этой дороге, верстах в двадцати деревня в три двора будет. Спроси у местных, они все видели.
— Ушна, что ли?
— Не знаю, не спрашивал.
— Ну, язычники там живут. Требище у них еще у ключа лесного.
— Не похожи они на нормальных, — покачал головой ведун. — Часовенка маленькая у деревни стоит, кладбище за ним опять же по византийскому образцу устроено. Явно иудейским богам молятся.
— Греческим, — поправил воин.
— Распятому на кресте еврею, — уточнил Олег.
— Язычник?
— Кто?
— Понятно… — продолжил обход коней витязь. — Не похож ты, однако, на богатыря — один супротив полутора десятка биться.
— С грабителями не бьются, мил человек, — покачал головой Середин. — Их режут. Или вешают. Так что хвалиться мне нечем. И все, чего я хочу, так это сбагрить свалившееся на голову добро побыстрее. Пусть даже и не дорого.
— Любо, — наконец решился витязь. — Эй, Гостомысл, открывай ворота.
Внутренние, ведущие уже в сам город, ворота заскрипели, открылись одной створкой.
— Пошлину за въезд кому платить? — поинтересовался Середин.
— Олег проводит тебя на постоялый двор Лишайский. Там пока обожди. На торг сегодня не ходи. Коли до завтрашнего полудня не приду, можешь все продавать невозбранно.
Витязь жестом подозвал к себе ратника, на плечи которого было накинуто, на манер мексиканского пончо, прямоугольное кожаное полотнище. Разница заключалась в том, что поверх кожи было нашито множество железных чешуек, каждая размером с пятикопеечную монету. К телу одеяние прижималось широким ремнем, на котором, как и положено русскому человеку, висели три самых важных предмета: меч, нож и большая серебряная ложка. Впрочем, скуластое лицо с густыми усами и гладко выбритым подбородком выдавало в воине явного скандинава.
— Олег, — кивнул варягу витязь. — Проводи торгового гостя до постоялого двора. Сам потом к Дубовею ступай. Повторишь, что слышал.
Постоялый двор в городе отличался от тех, что стояли просто у дороги, весьма заметно. Прежде всего, экономя место, хозяин поставил не «ангар», а «высотку» — темный сруб поднимался на высоту трех этажей, не считая чердака. Хлев отсутствовал — видимо, постояльцев кормили либо парным покупным мясом, либо прибереженным на леднике где-нибудь в подвале. Без конюшни на пару сотен лошадей обойтись такое заведение не могло — но и та использовалась с предельной отдачей. Из нескольких растворенных сверху окошек виднелись изрядные запасы сена, мешки с зерном, какие-то тюки, бочонки, сундуки. Впрочем, высокий стог рядом с забором все-таки стоял — без лишнего запаса этого ценнейшего на Руси материала никто не обходился.
— Принимай постояльца, хозяин! — Ратник громко постучал рукоятью меча в распахнутую створку ворот, подошел к выглянувшему на крыльцо дома лысеющему толстяку с короткой, ровно подстриженной бородой, в черных шароварах, выпущенной поверх них рубашкой и куцей овчинной душегрейке, что-то зашептал на ухо.
Хозяин кивнул.
— Эй, любезный, — поманил его к себе Олег. — Вели людям коней моих расседлать, развьючить, напоить да отборного овса им задать. И вычистить хорошенько. Думаю на продажу завтра лошаденок выставить. А мне вина принеси. А то забыл я уже за последние дни, каково оно на вкус.
— Снеди какой сготовить? — подобострастно поинтересовался толстяк.
Середин небрежно отмахнулся. После съеденного утром окорока особого голода он пока не испытывал. Хороший кусок мяса — это не репку-травку жевать. И для здоровья полезно, и сил надолго прибавляет. Олег достал монетку, кинул ее хозяину — тот на диво ловко поймал, скрылся в доме.
Ратник, завистливо покосившись на ведуна, ушел со двора, а Середин, откинувшись спиной на стог, стал наблюдать, как несколько молодых ребят освобождают от поклажи усталых после перехода скакунов.
Подошел толстяк, протянул почти литровую кружку, полную светло-желтым, прозрачным, вкусно пахнущим антоновкой, вином, сам остановился недалече, поглядывая на гостя.
— Ну, чего тебе хочется, мил человек? — отпив несколько глотков, поинтересовался Олег.
— Так, стою…
— Голову лопухом моешь?
— Зачем?
— Чтобы волосы не выпадали, — прихлебнул еще вина ведун. — Отвар из корней лопухов и цветков ноготков. Знаешь, такие, со скрюченными семенами? Две ложки корня на ложку цветков, мыть голову раз в десять дней. Можно еще полторы ложки шишечек хмеля добавлять, но это уже чистая вкусовщина. Лопух лечит, ноготки дезинфицируют. Все, что нужно для лечения.
— Так ты знахарь или богатырь, гостюшка?
— А кто тебе нужен? — усмехнулся Олег.
— Припаса бы мне с деревень окрестных прилезть, гость дорогой. Не едут в город смерды, хазар боятся. Скоро совсем погреба опустеют. Как купцов принимать, чем кормить? Я уж не постою за ценой, крохоборничать не стану. Коли возов пять убоины и репы подвезешь, двойную цену за них отдам.
— А чего это ты ко мне обратиться решил? — поинтересовался Середин.
— Дык… — красноречиво кивнул хозяин в сторону сваленного в кучу хазарского оружия.
— Нет, мил человек, — покачал головой Олег. — Коли уж я отсюда уеду, то назад не вернусь. Дело у меня есть в Новгороде. Важное доброе дело.
— Для кого доброе? — хмуро поинтересовался хозяин.
— Для меня, — рассмеялся Середин и большими глотками допил вино.
— Втрое заплачу. Персидским золотом.
— Не ищу я серебра и злата, купец, — тяжко вздохнул Олег. — Слово я ищу, заветное. За него любую службу сослужить готов. Да только тебе, хозяин, слово это не ведомо. У вещих волхвов его надобно искать, у мудрецов тайных, неведомых…
Внезапно ведуна осенила страшная догадка: а ведь верно! Про тайные великие знания народная изустная молва вспоминает только в отношении волхвов. После того, как над Русью нависла черная тень креста, про мудрость древности пришлось забыть. Может быть, именно поэтому заклятие закинуло его именно сюда, на острый терминатор столь разных прошлого и будущего?..
Размышления Середина прервала пятерка всадников, стремительно ворвавшихся во двор и сумевших непостижимым образом наполнить его до краев. Они гарцевали, описывали круги, заглядывали во все двери сразу, словно были полноценной полусотней, а не крохотным дозором.
— Гость неведомый у тебя остановился, хозяин? Который хазар побил? Князь его к себе требует, немедля. Со всем добром.
— Ну, извини, мил человек, — развел руками ведун и вернул опустевшую кружку толстяку. — Вертай вьюки обратно на спину. Куда деваться?
— На повозки велю покидать, быстрее будет, — хмуро ответил хозяин и пошел обратно в дом.

Детинец муромского князя мало отличался от белозерского: тот же каменный прямоугольник примерно пятьдесят на сто метров, тоже возвышался над городом раза в полтора выше стены. Правда, как и городские стены, он имел каменный низ и бревенчатый верх, а также высокую, похожую на донжон каменную башню на одном углу. Две с верхом груженные телеги с мягким поскрипыванием вкатились в дубовые ворота, следом въехали ведун, пригнавший с горем пополам свой небольшой табун, и настороженные ратники. Спешились у конюшни. Возчики принялись торопливо сгружать поклажу, после чего спешно въехали в город.
— Все твое? — хмуро поинтересовался один из конвойных, доставивших ведуна в детинец. Олег молча кивнул.
— Ну, тогда пошли…
Он направился к находившейся в углу двора, как раз под башней, каменной арке, сразу за ней повернул направо, вошел в простенькую, без всяких украшений, дощатую дверь, стал бодро подниматься по круто закрученной лестнице.
Середин почувствовал, как, несмотря на надетую косуху, свитер и рубашку, по коже пополз сырой холодок. Полумрак лестничного колодца пытались рассеять только редкие узкие окна, больше похожие на бойницы. Изредка то справа, то слева возникали двери, но все они были заперты, причем на совесть: задвижки внизу и вверху, толстые поперечные брусы на вбитых в стену крюках.
Наконец сверху пролился свет, пахнуло смолой, свежесрубленным деревом, сделалось заметно теплее. Окна тут стали самыми обычными — забранные тонкой слюдой, они давали столько света, что даже глаза заболели от неожиданности.
Ратник снова повернул направо, толкнул двустворчатые двери, вошел в обширное светлое помещение:
— Купец доставлен, княже!
— Так зови его, Лихай, где прячешь?
Середин, раздвинув остальных воинов, твердым шагом направился в горницу. Особо он не беспокоился: если никто даже не попытался забрать у него оружия, значит, в поруб сажать не собираются.
В залитом солнцем зале с бревенчатыми стенами, с демонстративно простым, сбитым из досок, полом и таким же потолком находилось человек семь. В дальнем от входа углу — там, где оставалось пятно полумрака — восседал в кресле мрачный, худощавый, гололицый субъект в черной рясе, с тяжелым бронзовым крестом на груди. Рядом торчали два сереньких молодых послушника. Еще двое мужчин стояли у распахнутого окна, глядя вдаль. Ростом не выше Середина, в плечах каждый имел не менее метра, а толщина бицепсов превышала диаметр человеческой ноги. Холода они, по всей вероятности, не испытывали, поскольку носили рубахи с коротким рукавом, с отделкой из тонкой вышитой тесьмы. Короткие волосы, длинные курчавые бороды, темные свободные шаровары, сафьяновые полусапожки. Вместо мечей на поясах тяжелые палицы, которыми впору бетонные сваи заколачивать.
Пара, что переминалась в центре горницы, выглядела менее пугающе. Вооруженные обычными мечами, плечистые, но в пределах разумного, ростом чуть ниже гостя. Один, русый, с черной бородкой, был одет в толстую войлочную куртку с какими-то ремешками на плечах и по бокам; второй, в темных волосах которого блестела проседь, красовался бордовым, шитым золотом кафтаном до колен с яхонтовыми пуговицами. На груди его, на тонкой цепочке, свисал овальный медальон, украшенный четырьмя разноцветными драгоценными камнями.
— Здрав будь, княже, — поклонился ему Олег.
— И ты здрав будь, гость дорогой, — склонил набок голову правитель княжества. — Однако же не похож ты на богатыря.
— А я и не претендую, — пожал плечами ведун.
— Разве не ты, сказывали, в одиночку десяток хазар и еще половину на тракте Ростовском положил?
— Я.
— Поверить зело трудно, — покачал головой князь. — Что скажешь, Дубовей?
— Милостью богов отважный воин может поганых и поболее сокрушить.
— Ох, воевода, — вздохнул князь. — Милость богов редко обращается к тем, в ком нет доблести и силы богатырской.
— Не иначе как темным бесовским попущением случилось деяние сие, — скрипучим голосом вмешался в разговор худощавый монах. — Колдовством черным разит от неестественного события.
— Уж кто бы говорил, — не удержавшись, буркнул себе под нос Олег.
— А хоть бы и так, уважаемый Кариманид, — скривился воевода. — Все, что на гибель поганых нацелено, для людей благость.
— Спасая тело земное, душу бессмертную сгубить легко за мгновение, — возразил монах. — А ты, князь Гавриил, не приближался бы к чародею сему, дабы бесы его на тебя перенестись не смогли.
— Ты преувеличиваешь, отче, — оглянулся на монаха князь. — Не всякая доблесть есть колдовство. Бывают и просто богатыри на земле русской. Все тебе дьявольские силы везде мерещатся…
Спохватившись, князь раздраженно сплюнул и перекрестился.
«Гавриил — имя из святцев, еврейское, — мысленно отметил Олег. — Да еще это „отче“… Похоже, византийские проповедники уже успели устроить здесь себе основательное логово».
Ему сразу остро захотелось в Новгород.
— О душе нужно в первую очередь думать, князь, — проскрипел Кариманид. — Все преходяще, лишь душа вечна.
— Добыча купца во дворе сложена, княже, — неожиданно встрял в разговор приведший Олега ратник.
— Во дворе? — встрепенулся правитель. — Ну-ка. Дубовей, пойдем, посмотрим, о чем спор идет.
Оставив в горнице, к великому облегчению ведуна, всех трех монахов, мужчины спустились вниз, обступили сваленную на земле груду оружия.
— Ну, ты смотри! — восхитился воевода, наугад вытаскивая из кучи тяжелый меч. — И вправду хазарам досталось. Так просто добрые клинки не отдают.
— Коней, похоже, подворники увели, — не удержался от хвастовства Середин. — Половину я крестьянам местным подарил, а половину с собой пригнал.
— Были кони, княже, — немедленно подтвердил ратник. — Мы гнать помогали. Почитай, полтора десятка будет.
— Да что там полтора десятка, — подойдя ближе, высказался один из плечистых воинов. — Вот, помню, пошел я с Любавой своей на закат у реки полюбоваться. А тут, откуда ни возьмись, половцы. Воев тридцать, не менее. А у меня, как назло, ни меча, ни ножа, ни палицы любимой с собой нет. Ну, огляделся я по сторонам, березку увидел молоденькую. Хвать ее у комелька, из земли выдернул, за макушку перехватил, и ну поганых махать. По коню попаду — конь долой, по всаднику попаду — всадник долой.
— Помню-помню, Святослав, — кивнул ратник. — А потом подъехал воевода Дубовей с полусотней варягов и вырезал их всех до последнего.
Все дружно захохотали.
— Да я и сам бы их всех! — попытался оправдаться богатырь, но его выступление было безнадежно испорчено.
— Ничего, — скромно пожал плечами Олег. — От меня тоже один ушел.
Мужчины засмеялись снова, но куда более обидно для Святослава.
— Вот как? — насупился тот. — А ну, давай биться тогда. Прямо сейчас, здесь. На кулаках. Биться станем, расходись!
— На ложках давай, — покачал головой Олег. — На ложках согласен.
— Это как?
— Мелок у меня есть, заговоренный. До кого им дотронешься, у того сразу живот слабит. На целый день. Я им кончики ложек мазну, и мы биться станем, кто до кого раньше дотронется.
— То нечестный бой, — замотал головой богатырь. — Не по правде это!
— Не по правде таким кулаком, как у тебя, по голове получать, — ответил Олег. — У меня голова для другого….
— Хазары!!! — закричали с крыши детинца.
Все разговоры мгновенно оборвались, люди подняли глаза к небу, словно ожидали увидеть врагов именно там. Князь спохватился первым:
— Коня мне!
— Коня! — хором повторил воевода.
Середин побежал в конюшню, пробежал по среднему проходу и быстро нашел свою гнедую, лениво пережевывающую сено. Расседлывать ее никто не стал, поэтому ведун просто натянул подпруги и запрыгнул на спину.
Во дворе слуги подвели скакунов правителю и Дубовею — ратники уже гарцевали верхом. Маленький отряд вылетел на улицу, стремительно пронесся по узкому проходу меж бревенчатых домов и прочных частоколов, остановился возле угловой башни. Воины поднялись наверх.
С высоты шестого этажа обзор открывался великолепный. Вот только смотреть оказалось не на что. Ближние к городу слободы стояли разрушенные и частью спаленные — никаких людей, никаких зверей. Разве только одинокая кошка шастала среди покосившихся столбов в поисках осмелевших на безлюдье мышей. На расстоянии выстрела — где-то метров за восемьсот — поднималась стена лиственного леса. Именно там, у самых деревьев, и мчалась хазарская сотня. С виду — люди как люди. Меховые шапки, теплые стеганые халаты. Ну, копья у стремени, щиты на крупах коней — однако же в этом мире без оружия мало кто ездит. Даже женщины — и те без ножа на поясе из дома не выйдут.
Караульные на башнях пустили в сторону степняков несколько стрел. Не то что бы рассчитывали попасть, но хотя бы пугнуть поганых. В ответ зловеще прошелестели и впились в бревна чуть выше кладки две ответные стрелы.
— Им до нас не дострельнуть, — покачал головой Дубовей. — Слабаки.
— Чего они вообще тут делают? — подал голос Середин. — Догнать их и вырубить всех!
— Уйдут, — поморщился воевода. — Кони у них быстрые, пока мы ратников за ворота выведем — уже ускачут.
— Почему они вообще тут, как у себя дома, шляются?! — все равно не понял Олег.
— Дык, мы уже, почитай, год в осаде, купец, — вздохнул князь. — Совсем задавили поганые. Ни продыха, ни отдыха от них нет. Что ни день, такие вот сотни окрест города носятся, всех, кого встретят, либо рубят, либо в полон угоняют. Из обозов мужицких из трех один до города проскакивает, все хазары разоряют. Коли на глазах случается, мы дружиной еще отбиваем, а коли в лесах ближних — так и не знаем, сколько сгинуло.
— Разъезды нужно вывести, повылавливать эти шайки-лейки!
— Пробовали, купец, все пробовали. Коли гнать их — уходят. Коли дозоры большие пускать — так хазары всей ордой налетают, не устоять одной сотней. Дружину выводил — в одну сторону веду, они с другой разбойничают. Смешно сказать, дани собрать не смог! Малым отрядом выходил — налетели поганые, еле отбились, в город ушли. Рать всю поднимать — так кто город, коли что, защитит? И постоянно здесь сотнями носятся, то в одну сторону, то в другую. Это дабы к городу никого не пропустить, голодом всех задушить. Хлеб уже, почитай, в пять раз подорожал!
— Вот сволочь! — вырвалось у Олега.
— Ты чего, купец? — не понял воевода.
— Да хозяин, с двора постоялого, двойную цену за все предлагал. Ну, да неважно. А чего вы не ударите по главным силам? Жахнуть хорошенько, чтобы кровушкой умылись. А не поймут — еще раз жахнуть. Пока не уйдут.
— Куда ударить? — Князь вздохнул снова. — Ужо год они окрест кружатся, а где лагерь их воинский, где сила стоит — неведомо. Никак найти не можем. Сколько витязей, сколько варягов головы сложили, в дозоры уходя! Нет толку… Как спрятались, не понять. Хазар ведь, вестимо, для такой осады тысяч десять быть должно, не менее. У такой орды одних коней тысяч пятьдесят получается. Их всех поить надобно, пасти. И ведь людей поить-кормить мало, им костры разводить потребно. Похлебки варить, мясо жарить. А окрест города на три дня пути ни костра не видать, дымка ни единого!!! Куда они скрыться исхитрились? Не иначе как Мара их при себе укрывает и токмо в набеги пускает на Муром… Тьфу, прости Господи, вырвалось! — Князь торопливо перекрестился.
— Где ты, говоришь, с хазарами столкнулся, купец? — поинтересовался Дубовей.
— Да их была-то маленькая кучка, — повел плечами Середин. — Не похоже даже на здешние отряды.
— Это потому, что не боятся они никого в малых селениях. Дозоры наши редки ужо стали, дружина за стены не выходит. Вот и веселятся, ходят малыми отрядами, да разоряют все, чего ранее не успели.
— Вообще, — подошел к зубцу Олег и оперся на шершавое теплое дерево. — Вообще, я вон по той дороге приехал. Деревенька отсюда по ней верст двадцать будет. Кажется, Ушна называется. Причем приехал я к ней с той стороны, от Ростова. Ночевал в последний раз в сорока верстах далее — так там про хазар и слыхом не слыхивали. Слова никто не сказал.
— Странно сие зело, — переглянулись князь с воеводой.
— Стало быть, не в ростовской стороне лагерь стоит, — сделал вывод Дубовей. — Далеко им в ту сторону в набеги ходить. Может, вверх по Оке обосновались? Караульные докладывают, сотни чаще всего с той стороны скачут. И уходят нередко туда же. Может, внезапно налететь? Авось, попрятаться не успеют?
— Куда налететь? — поморщился князь Гавриил. — По какому месту бить?
— Дык, княже, сам говоришь: много их больно. Воды много ораве такой надобно. Не иначе, на Оке стоят. Вот вдоль нее и ударить…
Правитель Муромского княжества недовольно покачал головой.
— Пустое… Искали там ужо.
— Застоялись кони, княже! Дружина застоялась. Не найти — так хоть душу отвести позволь, княже. Коли пару сотен поганых по дороге встретим, стопчем — и то польза. Дозволь, князь! Дело-то доброе…
— Ду-ушу отвести… — поморщился князь. — Токмо ратниками без пользы рисковать. А ну, еще какую гадость хазары сотворят?
— Могли бы, ужо сотворили б! Дозволь, княже…
— Сам не ходи, — отвернулся от разоренного предместья князь и направился к лестнице. — Нила Кривого отправь. Он старик опытный, с дружиной управится, на мякине его не проведешь. Вот пусть он ратников и разомнет, коли застоялись. Завтра поутру пусть идут, пока кто из доносчиков не проведал. Больше чем на день пути не отпускай. Не могут хазары далее стоять, не сподручно им будет. Чего встали-то? В детинец поехали. Здесь от нас пользы нет. Ты, купец, сказывали, оружие все продавать собирался? Сколько хочешь?
— За полцены отдам, — встрепенулся Олег. — Я на этом деле корысти не ищу. И коней у хазар взятых продам. Мне моей гнедой и одного заводного хватит.
— Дубовей, — все так же, не оглядываясь, распорядился князь. — Справу воинскую осмотри, оцени и полцены купцу отдай. Нашей дружине лишние клинки пригодятся. И коней за полцены возьми. У нас, купец, кроме как на мясо, их все едино никто не возьмет. Их ведь кормить надобно, а ездить, стараниями поганых, некуда. Да и не уведешь ты из города такой табун. Заметят.
— Княже! — взмолился воевода. — Ну, когда мне с добром этим разбираться? Дружину ведь завтра выводить надобно. До рассвета хлопот хватит. Кого проверить, кому чего заменить, у кого лошадь ремонта требует. Колчаны, тетивы, ратовища сохнут, варяги серебра запросят.
— Ладно, — согласился правитель. — Завтра купишь. Подождешь до завтра, купец?
— Я не купец! — наконец-то высказался Середин. — Олегом меня зовут. Ведун я, вольный воин. С нечистью борюсь, иногда с людьми тоже подраться приходится.
— А-а, — ничуть не удивился князь. — Службу ищешь?
— В Новгород хочу.
— Смотри, Олег-воин. Мне ныне ратники нужны. А казна пока не оскудела, платить доброму витязю могу хорошо. А то одни варяги кругом…
Они наконец-то вышли из башни на улицу, вдохнули свежий воздух, и разговор затих сам собой. Мужчины поднялись в седла и поскакали к детинцу.
Как-то само собой выяснилось, что Середин оказался у князя Муромского Гавриила в гостях. Остаток дня ведун потратил на разбирание собственной добычи — отделял вооружение, которое нацелился купить здешний правитель, от всего прочего добра. «Прочее добро», награбленное где-то хазарами, оказалось весьма разнообразным. Несколько отрезов шелка, сатина и холста. Целых три мешка аккуратно скрученных в бухты веревок, несколько медных тонкогорлых кувшинов, покрытых тончайшей чеканкой, маленький кувшинчик из серебра, несколько блюд, укутанные в вату тончайшей работы фарфоровые чашечки и блюдечки, грубоватая отливка длиннорогого быка с каким-то тазиком на лбу, больше двадцати штук самых разнообразных пиал — фарфоровых, фаянсовых, оловянных, медных, серебряных и просто глиняных. Но самое огромное впечатление Олег испытал, когда, сунувшись в очередной баул, достал вначале щипцы с кольцеобразным захватом, потом пару молоточков на длинных ручках, несколько штырей, плоских и овальных пластин, пяток зубил и, наконец, обнаружил небольшую наковаленку и мех с длинным носиком из полого рога — это была походная кузнечная мастерская!
— Ну, теперь я точно не пропаду, — понял он.

Незадолго до сумерек его пригласили к князю на ужин. Правда, он оказался в числе еще почти сотни прочих гостей, рассевшихся за четырьмя длинными столами, а потому особо не возгордился. В Муроме, по всей видимости, был четверг — рыбный день. Зато рыбка предлагалась — не минтай морожено-вареный, а форелька копченая, стрелядка на пару, белужка запеченная целиком, уха окуневая, филе лещовое, щучка заливная… Для ночлега Олегу так же предложили остаться в общей казарме. Середин вставать в позу не стал, а просто принес свою мягкую и теплую медвежью шкуру, завернулся в нее и благополучно заснул.

* * *

Торговаться с Дубовеем оказалось непросто. Проводив дружину из примерно двух тысяч всадников до ворот, тот вернулся и принялся быстро пересчитывать приготовленный Олегом товар.
— Та-ак, щиты ужо пощипанные изрядно, по деньге за стопку токмо сосчитать можно. Дерева вокруг для новых изрядно, разве пилить лениво. Упряжь прелая, не следили за ней, в поту конском завсегда была. Порваться в любой миг может. Ну, коли на всякий случай, да отмочить, да просушить снова — да и то не вся выдержит. Ну, деньгу за всю кучу дам. Наборы поясные…
— Задаром не дам! — не выдержал Олег. — На каждом одна пряха дороже стоит!
— Пряхи есть, — признал воевода, кивнув головой. — Но токмо деньгу-то новые стоят…
— А ремень? А кольца под снаряжение?
— Ладно, деньга, — вздохнул воин. — Ножи по гривне кун каждый, мечи… Мечи тяжеловаты, перековывать придется…
— А вы их для ратников покрепче приберегите, — посоветовал Олег. — И металл лишний не угорит, и закалка не уйдет. Да и проковка у доброго меча внутри вязкой сталью идет, а снаружи высокоуглеродистой. Чтобы и пружинил при ударе хорошо, и прочность на лезвии имел.
— Так сталь-то дрянь, — махнул рукой воевода. — Откуда у хазар-то железо нормальное?
— А мы проверим… — Уж в чем-чем, а в качестве и обработке стали Середину лапшу на уши можно было не вешать. Он прошелся по двору, подобрал камушек граммов на сто, взял из рук Дубовея хазарский клинок, с силой ударил по краю лезвия. Потом еще и еще, в разных местах: — Видишь, воевода, какая искра летит? Искра желтая, высекается всего две-три штуки, летят далеко. А у низкоуглеродистой, плохой стали искры красные, высекаются сразу снопами, гаснут почти сразу. Хочешь попробовать?
— Ладно, — смирился Дубовей, — не самые плохие мечи. По две гривны кун согласен взять.
— Ты чего, воевода? — даже рассмеялся Середин. — Меч всего вдвое дороже ножа ценишь? Гривну давай!
— Гривну за новый платить можно, — покачал головой воевода, честно защищая хозяйские интересы. — А эти, сам понимаешь, уже не одну сечу прошли, выщербленные все, с пятнами. Три гривны кун дам, а более смысла нет. По рукам?
— По рукам, — согласился Олег, мысленно напомнив себе, что собирался не разбогатеть на добыче, а всего лишь избавиться от нее.
— Луки, стрелы… Гривну за все. Луки дрянь, из сердцевины клена, более, нежели на сто саженей, бить не способные. Можешь и не говорить ничего.
— По лукам я не мастак, — пожал плечами Середин.
— Та-ак, деньга, деньга, пять гривен кун, — принялся, тыкая пальцем, пересчитывать покупки Дубовей, — еще пятнадцать на три, еще гривна… Шесть, семь. Получаем семь гривен. Кони по полгривны, это уже двенадцать, все идет за полцены. Всего шесть гривен на круг. Согласен?
— Нормально… — кивнул Олег, с трудом скрывая довольную улыбку. Со здешними деньгами он немного познакомиться уже успел и прекрасно представлял, что шесть гривен — это заметно больше килограмма серебра. Притом, горсти монет граммов на двести вполне хватит, чтобы купить дом с печкой и припасы на зиму, если ему не удастся разобраться с заклинанием до морозов.
Ведун вслед за Дубовеем поднялся на второй этаж, где в одной из комнат каменного низа детинца хранилась за двумя дверьми и под охраной двух ратников княжеская казна. Воевода, отперев один из сундуков, достал маленький мешочек, потом точно такой же из другого.
— Пять гривен золотом, одна серебром, — пояснил он. — Ну что, купец, пойдем, выпьем во имя Макоши?
— Я не купец, — буркнул Олег, пряча в поясную сумку кошельки.
— Стало быть, пить не станешь? — широко улыбнулся воин.
— Стану! — на этот раз голос ведуна прозвучал уже не так недовольно.
Мужчины поднялись во вчерашнюю горницу на самом верху. Помещение на этот раз оказалось совершенно пустым.
— Знал бы жрец византийский, на чем так сиживать любит, — подошел к креслу в углу воевода, поднял повыше сиденье, достал оттуда кувшин, две широкие чаши из толстого розового стекла.
— Ого! — принял Середин в руки тяжелое полупрозрачное изделие. — Откуда такая штука?
— Египетские! — с гордостью сообщил Дубовей, наливая темно-красное тягучее вино. — Еще прадед князя девять штук из похода привез. Правда, три ужо раскололись по неосторожности.
— А тварь эта с крестом на брюхе откуда в вашем городе взялась?
— Тоже прадед постарался, — вздохнул воевода. — За год до смерти своей Ратослав с князьями Ростовским и Киевским на Царьград ходили с удачею и помимо добычи славной невольников много привели. Аккурат тогда князь стены новые поднимать решил и каменщиков со всех сторон земли нашей к себе созвал. Вот и царьградцев тоже на работы поставил. Они все богу недужному молились, что сам себя защитить не смог и других к тому же призывает. Хотели даже храм в его честь срубить, однако князь позор такой запретил. Как работу невольники сделали, так уходить от здешней сытой жизни не захотели, осели здесь же, ремеслами разными занялись. А коли звал кто — так и делом каменным промышляли. Покорность и благочиние подданных новых князю новому, Оскару Ратославичу, зело понравились, а посему дозволил он им жреца ученого себе из Царьграда выписать. Тот приехал, да не един, с послушниками многими. Стали по селениям окрестным ходить, к вере своей позорной смердов склонять. Князь не препятствовал, потому как бунтарский дух в мужиках утихомирить хотел. Вот и утихомирил до того, что сам без тризны остался. Сынок его, ако собаку дохлую, в землю позорно закопал, расставание справить по чести не дозволил. Уболтал царьградец князя нашего. Обычаи предков отринуть уговорил, от имени честного отказаться заставил. Новое дал, Гавриил… Тьфу, вымолвить противно. Давай, Олег, за деда нашего могучего, сотворившего небо, и землю, и богов, и предков наших, за Сварога великого выпьем. Пусть множится слава его и сила делами нашими и победами.
Воевода отошел к приоткрытому окну, выплеснул наружу чуток вина, выпил. Середин тоже подступил к окну и ахнул от открывшегося вида, ранее размытого неровными слюдяными пластинами. Чуть ли не от самого подножия детинца начиналась широкая водная гладь, уходящая в обе стороны далеко за горизонт. Напротив, на том берегу, шелестела листвой огромная дубрава, за которой, на удалении нескольких километров, выглядывали остроконечные макушки елей. На реке покачивалось немалое количество рыбацких лодок, к причалам подходили глубоко сидящие ладьи.
Олег понял, что при таких условиях хазарскую осаду город сможет держать не то что годами — столетиями. Разве только с казной князь сильно попадет, потому как дани собирать степняки ему не дадут. Впрочем, крестьяне его все едино от разорения разбегутся — лишь бы в неволю не попали. Ну, и хлеб с мясом дорогие будут. Своего-то, с крестьянских полей, толком не доставить. А тот, что издалека привезен, — совсем других денег стоит.
— Что же ты, воевода, — чинно отлив на долю богов немного вина, спросил Олег: — про князя не самые добрые слова говоришь, а служить продолжаешь?
— А как иначе? Здесь я родился, здесь вырос. За родные стены, крады и требища отцовские и погибнуть не жалко. Я ведь не варяг какой-нибудь, за золото кровь свою продавать. Опять же, отцу князя у одра смертного я верность сыну поклялся сохранить. А слово даденное, сам понимаешь, назад уже не возвернуть.
— Это да, — вздохнул Середин и в несколько глотков допил терпкий, сдобренный пряностями, напиток. — Слово не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Как сказываешь? — оживился воевода. — Не воробей? Хорошо заметил. Запомнить присказку надобно.
— Язык мой — враг мой, — усмехнулся Олег. — Тоже запомнить можешь.
— Иное слово пуще дубины, — в свою очередь высказался Дубовей. — Мал язык, да человеком ворочает.
— Блудлив язык, что кошка. Он ляпнет, а добру молодцу расхлебывать.
— Ешь пирог с грибами, держи язык за зубами, — парировал воевода. — Еще вина налить?
— Давай, — согласился Середин. — Мне за руль теперь ох как не скоро…
— Про дело странное хочу тебе сказывать, гость дорогой, — облокотился на подоконник Дубовей. — Почитай ужо год мы в осаде сидим. Однако же ни купцы не торопятся хлеб да справу воинскую нам везти, ни варяги не тянутся за серебром княжеским да добычей, что в сече на меч завсегда взять можно. Князья-соседушки ни разу ни слова доброго, ни злого не отписали. Как бы и нет ничего. То ли неведомо никому про войну нашу, то ли про нас самих забыли начисто.
— Приглашение в Белоозеро получали? — спросил Олег.
— Нет… А с чего бы оно?
— Князь Олесь Русланович дочку свою за ростовского князя Игоря отдал, — облокотился рядом с воином ведун. — Созывал гостей со всех сторон. И князей, и бояр. Коли про боярыню Верею слышал, так она там тоже была. А усадьба у нее где-то здесь, неподалеку.
— Ужели всех?
— И я там был, мед-пиво пил… — тихо пропел Олег. — А про хазар Верея за все дни ни разу не помянула…
— Вот и я говорю, зело странно сие, — покачал головой Дубовей. — Не мог белозерский князь нашего не пригласить. Это же позор получается… Оскорбление прямое пренебрежением, ссора, обиды великие. Недолго и кровь пролить.
— Тогда будем считать, что я ничего не говорил, — отпил вина ведун. — Только ссоры княжеской мне на совести не хватает. И так перепачкал всю в последнее время.
— Я про другое речь веду, странник. Ты ведь уходить от нас собирался? В Новгород? Ну, так говори всем на своем пути, что Муром с хазарами насмерть бьется! В городах во всех, в селениях, купцам говори, волхвам. А как до севера доберешься — так и далее, норманнам весть попытайся отправить, что князь Муромский ратников ищет и монетою звонкой платить готов.
— Хазары! — послышались выкрики откуда-то с обратной стороны детинца. — Хазары!!!
— Ну вот, легки на помине, — вздохнул воевода. — Вот скажи, мил человек, откуда они взяться могли, коли дружина им навстречу пошла? К лагерю ихнему?
— Может, лагерь с другой стороны?
— Да ужо со всех сторон смотрели! — Дубовей плеснул вином за окно, остальное допил. — Прав князь: не иначе, сам Чернобог с Марой и Кощеем зловредным их покрывает! Ладно, поскакали, посмотрим на поганых.

* * *

В этот раз дело шло отнюдь не о проносящейся где-то вдалеке конной сотне, а о самой настоящей атаке на город. Тысячи черных и серых всадников, подобно бестолково суетящимся муравьям, заполонили развалины муромских предместий, добравшись почти до самого рва. Многие из них пускали стрелы, большей частью обычные, но временами и горящие — обмотанные просмоленной паклей и запаленные от факелов.
— Совсем обезумели поганые, — покачал головой Дубовей, — видишь, что творят?
— Поджечь хотят, я так понимаю, — пожал плечами Олег. — Сволочи, конечно, но желание понятное.
— Какое оно понятное?! — взорвался воевода. — Какого лешего они пришли к нам за сотни верст, коли город запалить хотят? На что им пепелище надобно? С него ни добычи, ни невольников не взять. Данью не обложишь, меч на верность целовать не заставишь. Пепелище — оно пепелище и есть. Точно, Мара у них весь разум сожрала!
— Так не загорится город-то? Может, людей предупреждать нужно? Ну, в набат ударить, дабы готовы были?
— Ни к чему, — отмахнулся, несколько успокаиваясь, воин. — Не первый раз они дурь эту творят. Князь повелел каженный день хозяевам в городе крыши и стены домов и сараев своих поливать. Сырое все, не запалится. Оброк на ремесленников возложил стены поливать. Устают горожане, недовольство зреет от хлопот таких каждодневных. Тягость лишняя… Постой, а это там что?
В конце стены, напротив смотрящей на запад башни, степняки спешно мастерили какое-то сооружение. Дубовей, сорвавшись с места, со всех ног побежал туда. Ведун помчался следом.
Вообще, оборона города оставляла желать лучшего. На стенах не имелось ни единого воина, караульные на башнях больше наблюдали за гарцующими далеко внизу погаными, лишь изредка выпуская по стреле в ответ на целый ливень шелестящих в воздухе хазарских вестниц смерти. Правда, следовало заметить и то, что по нескольку мертвых тел у каждой башни все-таки валялось, а вот среди защитников города не было пока даже и раненых. Большинство вражеских стрел застревали либо в навесе над стеной, либо в бревнах ниже караульной площадки. Много улетало в сам город, но и оттуда никаких гневных выкриков или воплей боли не доносилось.
Добежав до башни, они влетели в черную темень, почти на ощупь поднялись на верхнюю площадку. Князь Гавриил находился уже здесь, вместе со всеми тремя чернорясниками. Пятеро ратников, стараясь отличиться, стреляли вниз с похвальной частотой, но без особого успеха.
— Молитва, молитва, князь, — отчетливо проскрипел монах. — Только молитва, вера и упование на милость Божью способны принести избавление от язычников.
Копошащиеся возле длинных бревен степняки были видны отсюда, как на ладони. Они уже успели скрутить высокие, в два человеческих роста, козлы, поставили их на расстоянии метров трехсот от стены, теперь начали крепить сверху бревно. Одна за другой, раскачиваясь на обгорелых кольях, бывших когда-то забором, и едва не переворачиваясь на выбоинах, к сооружению подъехали пять телег.
— Туда! — хлопнул Дубовей ратников по плечам, — туда стреляйте!
Караульные дружно натянули луки, пустили залпом пять стрел — возле козлов упал один человек, лошадь завалилась набок, опрокинув телегу, забила ногами. Один из степняков обошел ее, деловито перерезал горло. Снова мелькнули стрелы, наземь осел еще один человек. Хазары, выковыривая из земли старые доски, обгорелые колья, темные от грязи стропила, принялись устраивать загородку от стрел. Мастеров, копошащихся на козлах, они защитить смогли, а вот лошадей — нет, и еще четыре телеги одна за другой лишились своей тягловой силы. Тем не менее, бревно поганые закрепили благополучно, соорудив нечто, похожее на кривые качели — к Мурому был обращен короткий конец бревна, к лесу смотрел длинный. На короткий локоть строители повесили огромные корзины, принялись торопливо нагружать их камнями.
— Всемогущий Господь наш, Иисус Христос не оставит вниманием своим молящих Ему о помощи, — продолжал скрипеть византиец.
Хазары тем временем закончили загрузку, прянули в стороны.
— Да что там происходит?.. — пробормотал Середин.
Корзины ухнулись куда-то вниз, длинный локоть катапульты вскинулся кверху, от его конца отделился маленький шарик, описал высокую дугу и с сухим треском разлетелся в каменную крошку, врезавшись в стену.
— Похвист с Черногором, плясуны Кощеевы! — выругался Дубовей. — Стреляйте же, стреляйте!
Лучники старались вовсю, засыпая катапульту стрелами, но толстые бревна относились к десяткам впивающихся в них наконечникам с полной невозмутимостью. Длинный конец медленно оттянули в первоначальное положение, послышались частые стуки. Потом произошел новый выстрел. Камень врезался над створками ворот, заставив содрогнуться всю башню.
— Торопись, князь, торопись! — повысил голос монах.
Татарские конные сотни отпрянули к лесу, потом помчались к обстреливаемой башне широким потоком по трое в ряду. Проносясь перед воротами мимо рва, они швыряли в воду туго связанные охапки хвороста. Поначалу эти кипы расплывались в стороны, но очень скоро их стало так много, что они начали сцепляться, ложиться друг на друга. В два ряда, затем в три…
Опять хлопнула катапульта, и на этот раз промелькнувший в воздухе камень смачно врезался в ворота. Послышался смачный сухой хруст.
— Перун, громовержец, — забормотал воевода, — тебя призываю нам в помощь. Одари нас своим могуществом, прикрой нас своею дланью…
— Что происходит?! — требовательно рявкнул Олег.
— Ворота ломают, ров заваливают, не видишь?! — зарычал Дубовей — У нас в городе всего полсотни варягов стражи осталось, все остальные ратники в поход ушли. Коли хазары в ворота ворвутся, их ужо ничем не остановить! Возьмут Муром, разорят вчистую, горожан в рабство продадут!
— Ква, — снова повернулся к катапульте Середин. — Тройное ква в одном флаконе. Хороший зверь песец подкрадывается.
Бум-м! — камень мелькнул в воздухе, с хрустом врезался в ворота. Трещали, разумеется, доски. Хазары пристрелялись. Черная лента, текущая ко рву, несла в руках тысячи и тысячи фашин. И противопоставить многочисленным конным сотням пятеро русских лучников не могли совершенно ничего.
— Хватит дурью маяться, — остановил одного из караульных Дубовей. — Бери внизу моего коня, скачи в детинец. Вели моим именем две бочки сала и бочку дегтя привезти. И факелов поболее…
— Значит, еще поборемся? — кивнул ведун.
— Милость Сварога…
— Ты слышишь, князь?! — возвысил голос монах. — Ты слышишь, как они обращаются к бесам и идолам?! Как может устоять град, обитатели коего столь нечестивые думы лелеют, столь богохульные слова рекут? Только одна сила опрокинуть безбожников сможет! Это вера святая, хоругви Господни, молитва общая! Словом Господним зарекаю тебя: укажи, укажи язычникам путь истинный! Опрокинь неверных, стены града твоего осадивших, словом Господним их сокруши!
— Зря ты богохульствуешь, Дубовей, — неуверенно попенял воеводе князь. — Тут без помощи Господа нас и вправду ничего не спасет.
Словно в подтверждение этому постулату за рвом опять хлопнула катапульта, и камень хряснулся в запертые подвесным мостом ворота.
— К Господу, к Господней воле прислушайся, — загрозил пальцем монах, снял с груди крест, протянул его перед собой: — Вот она — вера твоя. Ей отдайся, и промысел Божий защитит тебя, ако агнца! Отвори ворота, и пусть выйдет навстречу неверным крестный ход. Молитвой Господней, образами святыми опрокинем мы неверных. Побегут они от гнева Господнего подобно собакам шелудивым, встанут на колени пред тобою, о милости молить. Склонят выю свою в покорности вечной! Целуй, целуй крест, раб Божий Гавриил.
Монах шагнул вперед, поднеся крест почти к самому лицу князя. Тот перекрестился, наклонился вперед, поцеловал.
— Вели отворить ворота, князь, — уже не попросил, приказал византиец. — Мы выйдем неверным навстречу крестным ходом, который обратит их вспять и освободят сей град от всякой нечисти. Верные слуги Господа уже собрались у ворот с хоругвями и образами, кои устрашат ворога своим видом.
— Да, отче, — перекрестился князь, покорно склонив голову, после чего повернулся к Дубовею: — Воевода, прикажи отворить ворота для крестного хода.
— Как можно, княже?! — задохнулся воин. — Хазары внизу! Тыщщи! А у нас ратников всего ничего. Стопчут в момент, вырубят, истребят.
— Господь не допустит такого надругательства! — гневно проскрипел монах. — Нет силы, способной сломить волю Его! Смертные Мурома воочию убедятся в праве Господа повелевать и карать неверных. Вы увидите, как разит безбожников один вид святых образов!
— Княже, они ворвутся в город! Стопчут придурков этих царьградских, на их плечах в ворота прорвутся, не остановишь ничем! Они истребят все, что шевелится, они не оставят здесь ничего, кроме ям и смерти!
— Вот оно, неверие языческое! Противление бесовское! Вот как демоны наружу выпирают!
— Отвори ворота, Дубовей! — покраснев от гнева, потребовал Гавриил. — Я приказываю тебе. Твой князь тебе приказывает!
— Не стану! — расправил плечи воевода.
— Да как ты смеешь?! Да ты… Ты же жизнью клялся отцу моему, мне клялся служить, живота не жалеючи!
— Служить клялся, княже, а не предавать! Не отворю ворота. Не дозволю поганым город отчий осквернить!
— Ты кому перечишь? Князю своему перечишь?
Бум-м! — очередной камень взметнулся к зениту, после чего разогнался по крутой траектории, стукнулся в ворота и отскочил в ров, подняв кучу брызг. И снова люди услышали зловещий треск ломающегося дерева.
— Торопись, князь! — проскрипел византиец.
— Не воевода ты отныне в Муроме! — решительно махнул рукой правитель. — Не надобно мне такого воеводы. Вот ты, ты отныне воеводой станешь. Тебя, истребителя поганых, воеводой города назначаю!
Середин с огромным изумлением увидел направленный ему в грудь указательный палец, украшенный перстнем с крупным изумрудом.
— Я? — удивился Олег. — Какой из меня воевода? Не занимался я никогда таким делом.
— Прикажи отворить ворота, воин, — зловеще проскрипел монах. — Отвори ворота, дабы вышел навстречу неверным крестный ход с именем Христовым на устах.
— Ворота… — Ведун повернулся к катапульте, облизнул мгновенно пересохшие губы. — Ворота… Вон те ворота, с деревянным теремом, через которые я в город вошел, как называются?
— Ростовскими.
— Иди туда со своими монахами, священник. Готовь иконы и знамена свои. Я пошлю гонца, чтобы привратники открыли ворота и опустили мост, как только вы будете готовы.
— Что? — странным, осипшим голосом проговорил Дубовей. — Как? Ты, ты город хазарам отдаешь? Ты, змея подколодная, крыса вонючая, ты… Ты, выродок собачьего племени! Как ты можешь, купец? Как ты можешь свершить подобное, тварь безродная? Ты…
Воин стиснул кулаки с такой силой, что даже костяшки побелели.
— Все сказал? — сухо поинтересовался ведун. — Тогда собирай всех своих варягов, сажай на коней и подводи сюда. Когда через Ростовские ворота выйдет крестный ход, хазары со всех сторон ринутся его рубить. Соответственно, отсюда отхлынут. В этот момент мы опустим мост, ты со своей полусотней вылетишь вперед, прорвешься к катапульте, вырубишь охрану, мастеров, вообще всех двуногих. Веревки все порубай, корзины. В общем, развали ее к лешему. Главное — мастеров всех перебить. Без них ее не восстановят.
— Да! — на глазах расцвел Дубовей. — Да! Я знал, знал, что ты наш, свой. Сделаю, все сделаю, брат!
Воин хлопнул его со всей силы по плечам, помчался вниз по лестнице.
— Ты думаешь, им удастся прорваться, купец? — подошел ближе князь, взглянул вниз. — Поганых слишком много.
— Если крестный ход оттянет на себя силы, вполне может получиться, — пожал плечами Олег. — Главное — успеть закрыть за ними ворота.
— Как смеешь ты, язычник, деянием и именем Господним пользоваться для своих грязных целей?! Детей Христовых под мечи неверных посылать, на кровь и муку, и планы свои темные на их костях строить?!
Скрипучий голос заставил Олега болезненно поморщиться. Вздохнув, он повернулся к Кариманиду, выхватил саблю. Монах мгновенно замолк.
— Спокойнее, папаша. — Середин поцеловал саблю и вогнал ее обратно в ножны. — Насколько я помню, никакого кровопролития не предполагалось? Хазары должны были разбежаться от одного вашего вида. Так идите и побеждайте! Я не собираюсь отнимать ваши лавры, мне вполне хватит одной уничтоженной катапульты.
Камнеметалка, легка на помине, снова хлопнула отбойником — серый валун прошелестел в воздухе и врезался в стену рядом с воротами, застучав каменными осколками по воде и растущим во рву камышам.
— А ты, ты, сын мой, — укоризненно покачал головой монах, глядя на князя. — Как ты мог допустить позорище такое.
— Что за наезды, папаша? — не утерпев, вмешался ведун. — Князь тебе поверил, он знал, что никто не пострадает. В чем ты хочешь его попрекнуть?
— Не изрекай слов нечестивых языком своим поганым, гнусный язычник! — Ткнул в Олега пальцем византиец. — Не тебе вмешиваться в разговор истинно верующих христиан.
У Середина появилось чисто мальчишеское желание укусить монаха за тощий палец, и он, от греха, отвернулся.
— Сын мой, князь. У тебя есть право доказать искренность веры своей, доверие в промысел Божий. Иди с нами, отвори ворота…
На башню, тяжело пыхтя, поднялись трое ратников, волокущих бочонок ведер на десять. За ними еще трое притащили второй бочонок, четверо приволокли большие охапки факелов, каких-то странных деревянных лопат, один держал горящий факел. Не дожидаясь команды, воины выбили дно одного из бочонков, лопатами принялись вычерпывать черную жижу, с размахом плескать вниз — так, чтобы она перелетела ров и попала на вязанки хвороста. Со второй бочки вниз швыряли белый крупитчатый состав, принадлежность которого ведун определить не смог. Одновременно остальные ратники разжигали факелы, тоже скидывали на фашины. Хазары прекратили возить вязанки, защелкали луками, забрасывая площадку таким шквалом стрел, что вокруг поднялся дробный стук, словно над барабаном опрокинули кастрюлю гаек — и все сыпали, сыпали… Ведун, который все равно ничего не делал, прижался к одному из зубцов, а вот среди ратников тут же появились раненые, один защитник города рухнул на пол со стрелой во лбу.
Внизу же пока ничего не получалось. Упавшие факелы просто горели среди хвороста, который упрямо не желал заниматься — наверняка, фашины тоже долго и старательно вымачивали. Но вот один из черных «плевков» угодил точно на огонь — тот радостно затрещал, начал расползаться в стороны, коснулся другого черного пятна, заплясал на белом комке, стал опускаться вниз, в глубину, куда тоже стекал деготь и тающее от жара сало.
Ратники работали лопатами изо всех сил, а когда бочки опустели — швырнули вниз и их.
Пламя разгоралось. Тонкие ветки фашин быстро высыхали, вспыхивали, зажигали соседние связки. Огонь уже не просто горел — он ревел от восторга, поднимаясь на высоту трехэтажного дома, он выплескивал к небу пятиметровые языки, он возносил в жарком потоке целые связки веток, разбрасывая их ослепительными полосками.
Хазары прекратили стрелять — теперь это не имело никакого смысла. Всем было понятно, что до темноты груда фашин вряд ли успеет прогореть и атаки здесь, на западную башню, уже точно не будет.
— Начинать все с начала в другом месте тоже поздно, — вслух добавил Середин. — Пока катапульту разберешь, пока соберешь, уже утро настанет. Вязанки для повторной атаки хазары наверняка не заготовили. Да и не успеют они: завтра дружина вернется, так просто уже не развернешься. Однако, княже, — повернулся Олег к правителю, — кто-то тут у тебя «стучит». Поганые появились именно тогда, когда главные силы ушли на облаву, когда появился шанс прорваться в незащищенный город.
— Этого не может быть, воевода, — вскинул подбородок князь. — При мне предателей нет, а более о выходе дружины никто не знал. Да и не мог никто так быстро весть хазарам передать, где бы они ни стояли. Это ведь и добежать надо, и поганым рать свою поднять и сюда привезти. Видать, случайность. Ладно, — широко перекрестился он. — На сегодня, с Божьей помощью, управились. Пора и о себе подумать. На обед приглашаю всех, подкрепить нужно силушку. Оскар, найди Дубовея, пусть плотников зовет. Пусть оценят, каковая воротам починка потребна, да и сделают немедля.
После обеда Середин, нежданно-негаданно оказавшийся воеводой города Мурома, отправился в обход, пытаясь разобраться с организацией обороны, а заодно прикидывая, какие усовершенствования можно внести, исходя из своего опыта человека двадцать первого века. И очень быстро понял, что никаких. Нет, можно было посоветовать поставить в башнях пулеметы, а подступы к воротам заминировать — но ни пулеметов, ни мин в городе не имелось и в ближайшие несколько веков не предвиделось. А учитывая то, что есть — ни прибавить, ни убавить.
От десятитысячной армии город защищало — кто бы поверил! — сорок человек. Разбившись на тройки, они дежурили на башнях, присматривая за внешними участками стен. При возникновении опасности кто-то из них шел в детинец, возвещал о происходящем — свободные ратники седлали коней, ехали к указанному месту, смотрели, обсуждали, решали, как поступить… Именно так — вальяжно и никуда не торопясь. Хотя бы потому, что даже на самых стремительных конях невозможно молниеносно преодолеть десятиметровый водяной ров, высадить ворота и прорваться в город. Ров надо сперва засыпать, ворота чем-то разбить. Если хочешь прорываться через стену — ее тоже надо разломать. Не по лестнице же приставной на высоту шестого этажа карабкаться! На все это нужно много времени, нужны осадные приспособления, нужны мастера. А если еще осажденные вздумают обороняться: совершать вылазки, ломать приспособления, вырезать мастеров… Становится понятным, почему осады городов зачастую затягивались лет на десять-пятнадцать. Да и то с непредсказуемым результатом.
Похоже, понимали это и хазары, которые отошли от стен на безопасное расстояние и спешились. Незадолго до сумерек они дружно поднялись на коней и ушли в лес по Ростовской дороге, оставив вокруг города около полусотни лошадиных туш и запалив столь удачно повоевавшую катапульту.

* * *

Княжеская дружина вернулась утром, вскоре после рассвета. Как потом выяснилось, воины заметили поднимающийся со стороны города дым и повернули назад, поняв, что творится неладное. А затем жизнь Мурома вошла в привычное русло. Стражники скучали над запертыми городскими воротами, хазары два-три раза в день проносились по границе предместий, пуская редкие стрелы и распугивая возможных путников, что хотели бы попасть в осажденную крепость. Три сотни дружинников ушли по Ростовской дороге искать лагерь, в котором могла скрыться конница поганых, но вернулась всего лишь с тремя татарскими пленниками и десятком своих раненых — разгромили-таки один из разбойничьих разъездов. Но допросить хазар не удалось: услышав первые же вопросы, степняки начали биться в судорогах, изо рта у них потекла желтая пена, глаза остекленели, и вскоре на руках у катов остались только мертвые тела.
Наблюдая за гикающими вдалеке погаными, Олег только сейчас начал понимать, как ему повезло, что удалось проскочить между подобными хазарскими облавами. Против лихой конной сотни никакая сабля и никакое заклинание не помогут — лежал бы сейчас на сырой земле с раскроенной головой али бежал с арканом на шее на ближайший невольничий рынок. Объезды свои степняки устраивали не в определенное время, а как Кощей на душу положит — то их нет по полдня, то вдруг каждые полчаса проскакивают, а потому угадать безопасное время для выезда было совершенно невозможно. Середин начал подумывать о том, чтобы уехать из Мурома на ладье — но оставлять на произвол судьбы гнедую, с которой он успел сжиться-сдружиться, не хотелось. И заводной коняга оказался тоже ничего. Будет жалко, коли на мясо пустят.
Надежный выход из сложившейся ситуации видел только тощий, как каспийская вобла, и скрипучий, как несмазанная дверная петля, византиец Кариманид.
— Храмов Господних нет в городе ни единого, — занудно вещал он, — оттого и не внушает он страх еретикам. Церковь надобно строить, князь, церковь. Дабы видом своим, звоном колокольным страх она внушала поганым, а народу христианскому — радость великую.
Князь, скрепя сердце, на требование монаха поддался, открыв ему свою, и без того безнадежно похудевшую, казну.
Впрочем, произошло и кое-что хорошее. После того, как здешний правитель объявил Олега воеводой, местный ключник перевел его из общей казармы в небольшую светелку, больше похожую на монашескую келью, под самым бревенчатым теремом. Комната представляла собой каменную конуру метра три на четыре, но зато имела топчан с матрацем, набитым сеном, пустой сундук и затянутое чем-то, похожим на пергамент, окно, выходящее на Оку. Створка легко открывалась, так что полюбоваться видом Середин при желании все-таки мог.
В тот день они опять обсуждали возможные планы продолжения войны. Плечистый Святослав, поигрывая палицей, предлагал рискнуть, оставить на время город под защитой малых сил, дружиной на ладьях и лодках спуститься до Итиля и устроить разгром хазарским селениям — чтобы осаждающее Муром войско помчалось спасать родные стойбища.
Дубовей соглашался с этим планом почти полностью, но советовал князю сперва разослать во все стороны гонцов — особенно к норманнам — с призывом идти городу в помощь за щедрую оплату и начать карательную экспедицию, когда на стенах соберутся достаточные для самой напряженной обороны силы.
Свое мнение имелось и у Олега. Однако, как только он начал излагать принципы минирования и методы изготовления огненного зелья, с Кариманидом случилась такая истерика, он разразился такой гневной проповедью против всякого бесовского колдовства, что Середин предпочел замолчать. Можно было подумать, что греческим огнем пользовались в полный рост не византийцы, а какие-нибудь людоеды из племени тумба-юмба.
— Хорошо, — подвел итог совету князь Гавриил. — Тебе, Дубовей, поручаю я выбрать девять честных и преданных воинов из семей муромских. Серебра им дай в дорогу, грамотами на право говорить от моего имени снабди. Ужо год супротив поганых стоим. Бог даст, и до зимы выстоим, дождемся силы свежей, иначе с хазарами поговорим… Быть по сему!
После совета ведун вернулся к себе, закрыл окно, в которое с растаявшей в ночной темноте Оки тянуло зябкой сыростью, растянулся на медвежьей шкуре, наброшенной поверх топчана, потушил свечу. Сон не шел. Олег, вернувшись к своей идее, начал прикидывать, как устроить хазарам огненный сюрприз.
Состав пороха тайной ни для кого не является: сера, селитра, уголь. С углем проблемы нет, древесины вокруг хватает. Тем паче, что лучшим углем для пороха является березовый, а не какой-нибудь каменный или бурый. Селитру достать не проблема — она во всех отхожих местах сама нарастает, сера должна у знахарей иметься: она издавна для мазей от кожных болячек использовалась, для окуривания от заразы… Стоп, стоп, стоп… Чем там его волхвы в Новгороде обванивали? Наверняка, серой! Значит, и у здешних жрецов запас должен быть. Так что порох изготовить не проблема. Закопать емкости на пути движения хазарских сотен тоже нетрудно. Но вот как заставить его взорваться в нужный момент? Именно тогда, когда степняки над минами пойдут? Фитилем тут не обойтись, нужен взрыватель нажимного действия…
Внезапно запястье левой руки начало испытывать сильный жар. Уже успевший поотвыкнуть от подобных ощущений, ведун далеко не сразу сообразил, что стремительно раскаляющийся крест сигнализирует о приближении некоего магического объекта. Что-то колдовское, причем невероятно сильное перемещалось совсем рядом.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, — встав и опоясываясь ремнем, начал шепотом наговаривать ведун, — выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят… — Середин накинул на плечи косуху, застегнул молнию, поддернул ее вверх, чтобы низ куртки уперся в ремень и не закрывал рукоять сабли. — Проснись дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…
Из окружающего мрака проступили серые одноцветные детали: свод потолка, у двери метелка можжевельника от злых духов, ребристый прямоугольник сундука. Ведун осторожно приоткрыл дверь, выскользнул в коридор, затаив дыхание, прислушался — и учуял на лестнице крадущиеся шаги. Стараясь ступать как можно тише, что в тяжелых милицейских ботинках получалось не очень хорошо, Олег выскользнул на лестницу, прислушался снова.
Наверху еле слышным шепотом кто-то читал заклинание на сон — у ведуна начали слипаться глаза, и он, не мудрствуя лукаво, заткнул пальцами уши, выждал так минуту, начал подниматься дальше.
— Слышишь ли ты меня, уважаемый Саркел Исай-хан?
Этот скрипучий голос было невозможно не узнать — Олег криво усмехнулся и осторожно потянул саблю из ножен.
— Терпение, друг мой, терпение, — ответил на неслышимый упрек византиец. — Силы варваров не бесконечны. Они уже нуждаются в помощи, а скоро будут и вовсе обессилены. Князь желает послать свою дружину на Итиль, и город останется в твоей власти на много, много месяцев. С малыми силами, голый и беззащитный.
Опять наступила пауза, после чего монах продолжил:
— Теперь ты должен проявить внимательность, уважаемый Саркел Исай-хан. Варвары умыслили разослать гонцов за помощью, дабы набрать новые силы для защиты города. Ты должен расставить посты на всех дорогах и всех тропинках, какие только успели найти твои нукеры. Гонцы пойдут завтра и послезавтра — их нужно перехватить. Тех, что поплывут по реке, я возьму на себя…
Опять наступила заминка, после которой Кариманид раздраженно повысил голос:
— Я куда лучше тебя знаю, что такое колдовство, хан, и его возможности. На заклятие можно надеяться, но всегда нужно помнить о подстраховке. Те, что одолеют заговоренный окрест Мурома круг, должны попасться дозорам. Те, что смогут обойти дозоры, окажутся под властью заклятья. В важных делах, уважаемый Саркел Исай-хан, не стоит надеяться только на одну опору. Опора должна быть двойной. А еще лучше — тройной…
— Так я и знал, — кивнул Олег, остановившись на верхней ступени лестницы. — Кто еще может быть предателем, кроме византийского выродка? Вы всегда были известны своей подлостью.
— Хитростью, — поправил его монах с легкой улыбкой и торопливо спрятал в рукав что-то, что только что сжимал в кулаке. Покосился в сторону. Олег, отступив на шаг назад и вскинув саблю, бросил короткий взгляд в том же направлении. Но там был всего лишь караульный, который сладко спал в обнимку с копьем.
— Гнусностью, — покачал головой Середин. — Настала пора платить.
— Платить? — вскинул брови Кариманид. — Чем? Неужели ты посмеешь убить меня, священника, духовника твоего князя?
— Еще как посмею, урод! Ты ведь опаснее греческого огня и тысячных армий, Кариманид. Потому что ты выглядишь другом, но являешься змеей. С твоих клыков течет яд, который отравляет души, а люди без души — это всего лишь двуногий скот. — Олег вытянул саблю, упершись ею лазутчику в живот. — Ты даже не представляешь, как я ненавижу всех вас и вашу ядовитую веру. Там, где вы появляетесь, исчезают берегини, спехи и лесавки, а остаются только оборотни, водяные и кикиморы. Там, куда вы приходите, люди больше не умеют читать, веселиться и праздновать, они умеют только молиться, постоянно страдать и искупать первородный грех, которого никогда не совершали. Вы хуже василисков — там, где вы проходите, мир становится мертвым. И притом вы требуете, чтобы все это считалось благом!
— Конечно, — облегченно кивнул Кариманид. — Ах, какая пламенная речь! Я чуть не заплакал…
Олег, почувствовав, как от резкой перемены в поведении монаха в животе зародился неприятный холодок, отвел руку для удара — но тут ему в локоть вцепились две крепкие руки. Еще две ухватили за запястье и за шиворот.
«Монахи! — заскрипев зубами и едва не взвыв от бессилья, понял ведун. — Монахи! Кариманид везде шлялся с двумя послушниками, и они наверняка караулили хозяина где-то неподалеку…»
— Ну что, оратор, высказался? — В скрипучем голосе священника сквозило торжество. — Наговорился? Ну же, подумай, дикарь, неужели вы надеялись, что все останется по-прежнему? И великая Византия допустит, чтобы дикие, безмозглые лесные варвары, недостойные даже целовать сандалии последнего из императорских рабов, обкладывали ее данью и заключали договора как равные? Чтобы ваши поганые купчишки ходили по нашим улицам, подобно полноценным людям? Чтобы требовали уважения и равноправия? Какая наглость! Вас не взял греческий огонь, вы истребили закаленные легионы, но слово… Против слова у вас оружия нет. Слово, обычное слово вернет вас в грязь, откуда вы зачем-то вылезли. Подумать только — вы посмели называть себя внуками Бога! — Монах наклонился вперед: — Вы — рабы! Запомни это крепко-накрепко: вы не внуки Бога, вы рабы Божьи! Вы рабы византийские, рабы хазарские, рабы половецкие, болгарские, вы твари без прошлого и будущего. Вы, славяне, мразь земная. И должны почитать за честь, если кто-то пожелает вытирать о вас ноги. Но ты, бродяга безродный, этой чести недостоин.
Кариманид выпрямился:
— Брат Роман, перережь ему горло и скорми свиньям. Они уже давно не кушали свежего мяса.
— Подожди…
— Что еще? — высокомерно поморщился монах.
Вместо ответа Середин оттолкнулся от верхних ступеней и, повиснув на скрученных руках, со всей силы пнул его сдвоенным ударом ног в грудь. Кариманид, покачнувшись, устоял, но вот его послушники, и без того находившиеся ниже ведуна, да еще на крутой лестнице, естественно, не удержались и вместе с пленником закувыркались вниз. Пальцы на локтях Олега разжались, и он немедленно ткнул саблей в ближайшего врага. Рукоять оружия выкрутило из рук, голова еще пару раз саданулась о ступени, после чего ведун, распластавшись на спине, остановился. Один из монахов, позвякивая торчащим между ног эфесом, прокатился еще немного, замер. Второй уже стоял, выставив перед собой нож и водя им во тьме из стороны в сторону.
— Э-э, родной, — нащупал в кармане кистень ведун. — А кошачьего глаза-то у тебя, похоже, нет…
— Не двигайся! — зарычал, повернувшись на голос, послушник.
— Только один взмах, — попросил разрешения Олег и вскинул правую руку. Шипастый серебряный грузик, предназначенный как раз для истребления нечисти, ударил черноризника в висок — голова дернулась в сторону, разбрызгивая осколки кости, мертвое тело сползло вниз по стене. Ведун закрыл покойнику глаза, забрал у него нож, стал подниматься вверх по лестнице.
— Стоять! — На крутой лестнице возвышавшийся наверху Кариманид казался трехметровым. — Остановись и покайся!
Монах снял с шеи свой тяжелый бронзовый крест и вытянул его в левой руке перед собой, словно для поцелуя, придерживая тонкую цепочку пальцами правой.
— Покайся и прими веру истинную, пока у тебя есть шанс… — В глазах священника неожиданно вспыхнул огонь, и Середин, почуяв в этой вспышке свою смерть, резко пригнул голову. Словно в замедленной съемке, он увидел, как разжимаются пальцы на левой руке византийца, а правая делает рывок вперед, как бронзовый крест, описав в воздухе свистящий полуоборот, чиркает Олега по волосам и врезается в стену, высекая каменную крошку. Ведун резко выбросил нож вперед, вгоняя его в живот предателя по самую рукоять, пару раз провернул, чтобы не оставить шансов на исцеление, посторонился, пропуская падающее тело, перехватил оружие клинком вниз и со всей силы ударил проповедника в затылок — уж очень живучи бывают эти твари. Когда труп, проскользив по ступеням несколько метров, остановился, Середин выдернул и отбросил нож, перевернул Кариманида на спину, сунул руку к нему в рукав, в другой — и за вывернутым внутрь обшлагом обнаружил довольно большой, с куриное яйцо, камень, светящийся слабым голубоватым цветом.
— Иди-ка сюда. — Ведун сунул добычу в карман, потом выдернул саблю из тела послушника, вытер ее о рясу, вернул в ножны. Поднялся наверх, на смотровую площадку, переступил через ноги караульного, уже начавшего похрапывать, встал у сколоченного из двух бревен зубца.
В бескрасочном кошачьем зрении вода Оки казалась совершенно черной, небо — белым, лес на том берегу — однообразно серым. Мерный плеск воды о сваи десятков причалов отдавался в самых ушах. Со всех прочих сторон Муром обступала только серость и ничего более.
— Ну, начнем…
Олег опустил руку в карман, крепко сжал византийский самоцвет… В тот же миг словно камень упал в мир перед его глазами — по небу, лесам, реке побежали волны, и на широкой излучине реки возникли сотни огней, заколыхалась многоголосая шевелящаяся масса, донеслись запахи дыма, жарящегося мяса, давно немытого человеческого тела.
— Это ты, Кариманид? — прямо в ушах прозвучал звонкий голос. — Куда ты пропадаешь? Что случилось? Это твое колдовство не кажется мне…
Середин торопливо разжал руку, и мираж мгновенно исчез.
— Вот это ква… — осторожно выдохнул ведун. — Это уже ква не тройное, а целая бутыль… Окосеть можно с одного глотка…
Его обостренный слух различил шаги на лестнице, и только теперь Середин подумал о том, как ему поступать дальше. Три трупа на лестнице, он весь в крови — наверняка забрызгался в схватке, не могло быть иначе. И что самое неприятное: среди убитых проклятый Кариманид, сумевший привязать к себе князя, как ребенка послушного. В вину духовника правитель не поверит ни за что в жизни, это однозначно. Словами никакими его не убедить. Доказательств поповской вины нет. Камень… Что камень? Докажи, что он не твой, а византийца. Что не ты предатель, которого застали на месте преступления и который зарезал белых и пушистых служителей божьих… Тут уже не о награде думать нужно, тут как бы на кол не сесть…
Олег с завистью посмотрел на спящего караульного и начал спускаться навстречу встревоженным ратникам.
— Осторожнее, не сшибите! — прикрикнул он на воинов, мчащихся с факелами в руках. — И покойников не затопчите. Мертвецы там наверху. Во двор их вынесите и князя разбудите. Духовник его убит.

* * *

Спустя полчаса во дворе собрались почти все, кто находился в детинце. Воины широким кругом стояли вдоль стен, чуть впереди — Дубовей, с ним пятеро богатырей под стать Святославу, дежурные ратники. Князь, спустившийся в одной рубахе, только мечом опоясавшись, долго ходил перед монахами, которые теперь, вытянувшись во весь рост, с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, выглядели вполне умильно. Затем, встав на колени у головы Кариманида, Гавриил закрыл глаза, сложил руки на груди, что-то забормотал.
Воины ждали.
Наконец правитель поднялся, повернул голову к ратникам:
— Говори…
— Стражники услышали шум на лестнице, княже, — положил руку на меч витязь, знакомый Середину после встречи у ворот. — Свободная смена поднялась наверх. Навстречу шел воевода Олег. Выше лежали убитые. У воеводы правая рука в крови, штаны забрызганы. Караульный на башне сказывал, что никого там не видел.
«Угу, — мысленно отметил Середин. — Вот и появился свидетель того, что монах наверху не появлялся. Получается, мы просто встретились с Кариманидом на темной лестнице, чик-чик, и три трупа. Теперь камушек за доказательство ни одна собака не признает».
— Оружия никакого не найдено, — продолжал доклад витязь. — Токмо у одного монаха нож за пазухой. Маленький. И такой же на ступенях валялся.
«Уточнение, — все так же про себя оценил факты ведун. — Не просто чик-чик, а кто-то вооруженный зарезал трех милых, безоружных ребят. Интересно, кто бы это мог быть, если на лестнице, кроме одного приезжего с саблей и кистенем никого не найдено?»
— Я вижу, у послушника голова разбита?
— Да, княже. Видать, палицей ударили али еще чем тяжелым.
— А было что похожее в башне?
— Нет, княже, не нашли.
— Странно… — Правитель остановился перед Олегом. — Ты чем биться привык, воевода?
Середин, не дожидаясь, пока его обыщут, достал из кармана кистень, протянул князю.
— В крови, — сообщил правитель, даже не взглянув на оружие.
— А саблю я вытер, княже, — почувствовав уже знакомый холодок предсмертного страха, ответил ведун.
— То правильно, — кивнул князь Гавриил. — Не то ржа железо съесть может. Говори.
— Отец Кариманид, — сглотнул Олег, — в светелку мою зашел и сказал, что зверь некий бесовский в башне скрывается. Колдовской силой зверь этот, грифоном называемый, морок на всех горожан наводит, дабы лагерь вражеский не видели. Сказывал, что словом своим молитвенным может зверя видимым сделать. Спросил с меня, как с воеводы твоего, отряд ратников, чтобы совладать с чудищем. А я не поверил, показать потребовал. Мы пошли в башню. Византиец произнес молитву, колдовские чары упали, и перед нами вдруг предстал грифон. Крылья у него орлиные, голова льва, когти, как рога у буйвола. И сразу озарение на всех снизошло: мы узнали, где лагерь хазарский стоит, откуда в набеги поганые приходят. Но тут грифон кинулся на нас, одного из монахов сразу когтем пронзил, другому голову разбил. Храбрый Кариманид схватился за ножик, что у послушника выпал, с ним на грифона кинулся. Я саблю выхватил, кистень, начал грифона бить и колоть. Мы звали стражника с башни, на верхней ступени ведь дрались, но он даже не повернулся. Видать, на него морок действовал по-прежнему. Отец Кариманид смог добраться до головы грифона и ударить его в глаз, но монстр вонзил свой коготь ему в живот, отбросил от себя. И стал умирать, ревя со страшной силой, размахивая лапами и крыльями. Я склонился к священнику, и тот прошептал, что завещает тебе, князь, достроить храм, посвятив его святому Дамиану, а главой христиан повелел выбрать достойного члена общины, но только из местных, чтобы корни пастыря местных прихожан в здешней земле находились. Тут грифон последний раз изогнулся перед смертью, коготь его ударил отца Кариманида в затылок, и тот умер. Грифон тоже умер и тотчас рассыпался в прах.
— В прах? — поджав губы, спросил правитель.
— В прах.
— Какой бред, — покачал головой князь. — В поруб его!
— Теперь я знаю, где лагерь хазар, княже! — выкрикнул Олег.
— Ложь!
— Знаю…
— Постой, княже, — вскинул руку Дубовей. — А если это правда?
— Как ты можешь, глупец, поверить хоть единому слову этого убийцы? — оглянулся на него князь. — Это самая дикая ложь, которую я слышал в своей жизни!
— Остановись, княже, — подошел ближе воин. — Ты же видел, как отважно сражался с хазарами этот странник. И он не глуп, чтобы придумывать небылицы, в которые не поверит никто. Будь он виновен, сказал бы, что монахи дрались между собой, подбросил бы им кистень.
— Я знаю, где находится лагерь хазар, — повторил Середин.
— Он слишком хитер, Дубовей, и придумал слишком сложную ложь. Грифон в башне! Нет, он лжет. Он убил священников, слуг Господа. А теперь собирается заморочить нас.
— Я знаю, где находится лагерь хазар, — уже в третий раз сказал Олег, надеясь, что хоть кто-то обратит на его слова внимание.
— На башне стоял ратник! — напомнил воин. — Если странник лжет, если не было грифона, если никто не насылал на нас морок, то почему мы до сих пор не нашли хазар? Почему караульный не вступился за византийцев, что дрались рядом с ним, хотя шум схватки услышали даже снизу? Спроси варяга с башни, княже!
Правитель, играя желваками, немного подумал. Потом, повернув голову к витязю, кивнул. Тот хлопнул по плечу одного из ратников, пошел к лестнице под башней.
— Я знаю, где находится лагерь хазар. — В наступившей тишине слова ведуна прозвучали громко и отчетливо.
— На колу расскажешь, — пообещал князь.
Караульного на смотровой площадке меняли долго, очень долго. У Середина шея затекла держать голову повернутой к каменной арке. Наконец ратник, недоуменно оглядываясь на своего командира, вышел во двор.
— Что случилось во время твоей смены, воин? — сурово спросил правитель.
— Ничего, княже, — пробормотал скуластый варяг, с изумлением глядя на мертвые тела.
— Ты уверен? Расскажи, что видел с башни, что слышал на ней?
— Лодки рыбачие к городу приставали. Ладья вроде торговая одна пришла. Хазары не показывались…
— А ночью?
— Ничего ночью не случалось, княже. Тихо было.
— И все-таки это ты убил отче, — покачал головой князь. — Сердцем чую, ты это сотворил!
— Грифон открыл, где находится лагерь хазар. Я могу его показать!
— Ты лжешь!
— Дозволь, княже… — подошел почти в упор Дубовей. — Дозволь проверить его слова? Коли лжет, кол от него никуда не спрячется. Коли правда… Тогда, стало быть, страннику слава, хазарам смерть, а городу покой. Дозволь, княже?
— А коли он, отца Кариманида зарезав, теперь дружину в засаду заманить желает?
— Малой силой схожу, княже. Потерять ничего не потеряем, а выиграть сможем многое…
— Забери у него оружие, и в поруб, — после мучительного колебания решил правитель. — Пусть поживет день лишний, пока у реки кол вкопают. А ты, Дубовей, головой за татя отвечаешь! Коли сбежит во время поездки вашей, ты вместо него ответчиком станешь. Согласен на то?
— Воля твоя, княже, — поклонился воин. — Согласен.

* * *

Разумеется, толком поспать Олегу не удалось — никаких топчанов в подвале под детинцем не предусматривалось. Имелась только большая охапка давно перепрелой соломы, которую, вдобавок, кто-то постоянно жрал — из глубины кучи доносился старательный хруст. Были здесь, наверное, и крысы, но кидаться сразу на нового постояльца они не решались: не знали пока еще, насколько он опасен. Впрочем, имелись и плюсы. Не было в порубе, к счастью, клопов и столь любимых авторами комиксов рассыхающихся скелетов; не было и соседей. Да оно и не удивительно: не видел князь причин кормить из своего кармана лишних захребетников. Коли виновен — веревка и сосна у дороги, оправдан — пинка в одно место и пожелание счастливого пути. Нечего задарма хлеб жрать, его руками зарабатывать нужно.
На соломе Середин укладываться не стал. Присел в уголке, прислонившись спиной к стене, прикрыл глаза, с тоской вспоминая мягкую медвежью шкуру. Иногда он слышал близкий писк, приоткрывал глаза, громко цыкал и снова смыкал веки, находясь на границе дремы и бодрствования. Ноги потихоньку затекли, и ведун совершенно перестал их чувствовать. Холод камня за несколько часов пробился сквозь толстую кожу косухи, а свитер, как назло, для ночной вылазки Олег не взял. Ничего. Одну ночь перетерпеть можно. А там — или пан, или пропал.
Наконец дверь распахнулась, внутрь ударил яркий луч света.
— Эй, где ты там, победитель грифонов? — послышался веселый голос Дубовея. — Вылезай, на прогулку пора.
Олег с трудом разогнул колени, доковылял до выхода, оперся руками о косяки:
— Чему радуешься?
— Черноризники со двора пропали, и на душе честному человеку светлее, — посторонился воин. — Опять же, сегодня, мыслю, хазар разгромим. Коли ты, конечно, на кол сесть не предпочтешь.
— Уже вкопали?
— Токмо лесорубов на тот берег послали. Князь еловый заказал. Дабы сиденье пошершавее получилось.
— Заботливый, — кивнул Середин, потряс коленями, приводя ноги в нормальное состояние. — Это радует…
Он сделал еще несколько шагов, уже не так качаясь. Увидел свою оседланную гнедую. Без сумок, естественно, но зато с щитом у луки, как и положено при воинской оснастке. Доковылял до лошадки, погладил ее по морде, потом взялся руками за луки, несколько раз присел и встал, потом резко поднялся в седло.
— Отворяй ворота! — скомандовал Дубовей, взял от стены длинную рогатину, с нею уселся на каурого скакуна, дал шпоры. Вслед за ним поскакало десятка полтора ратников.
— Давай и мы со всеми, — предложил кобыле Олег и отпустил поводья.
Из города они вырвались через западные ворота, разошлись в стороны, широкой рысью мчась по накатанной, ничем не ограниченной по сторонам дороге.
— Где лагерь искать? — оглянулся на ведуна воин.
— Я помню, у излучины они стояли. Выше по реке, в пределах видимости из города. Верст семь-восемь, не более.
— Не может быть?! — чуть придержал поводья Дубовей.
— Все может, — усмехнулся Середин. — Смотреть просто не умеете.
— Хазары!
— А?!
Маленький отряд как раз пересек узкий, поросший высоким ивняком, ручей, который мирно струился к Оке, — и на вытоптанном поле за ним неожиданно наткнулся на точно такой же вражеский разъезд. Времени на раздумья не оставалось — только опустить рогатины да еще больше пришпорить и без того стремительно мчащихся коней.
— Ул-ла-а!!! — завопили степняки.
— Мур-ром!!! — взревели ратники.
Встречные скорости идущих в галоп лошадей составляли никак не меньше шестидесяти километров в час.
«Как с пятого этажа об асфальт…» — успел подумать Середин, и отряды столкнулись. Послышался оглушительный треск, в воздухе промелькнуло чье-то тело. Олег увидел как Дубовей ловко промчался между лошадьми двух степняков, отбив щитом копье одного и врезавшись рогатиной в деревянный диск другого. Удар остро отточенным наконечником на такой скорости без труда пробил и щит, и воина насквозь — они нанизались по самую рукоять, вместе с рогатиной отвалились в сторону, воин выхватил меч.
И тут ведун обнаружил, что разминувшийся с ратником хазарин мчится прямо на него.
— Ква-а! — выкрикнул Олег свой самый боевой клич, двумя руками рванул с луки щит, вскинул перед собой так, чтобы наконечник копья прошел по касательной, и тут же ощутил сильнейший удар. Седалищу на мгновение стало легко и прохладно, но уже через секунду Середин со всего размаха грохнулся спиной о землю. — Ква…
Все, что он мог делать ближайшие двадцать секунд — так это лишь хлопать ресницами. Потом ему удалось сделать вдох, затем глубокий вдох, а еще через минуту — хоть и с трудом, но подняться.
В седлах оставалось еще в сумме человек десять. Причем муромцев, похоже, раза в полтора больше. Вот узкоглазый и остроносый степняк, выбивший Олега из седла, вырвался из схватки, стряхнул с руки расколотый в щепки щит, снова ринулся в сечу, как раз позади бывшего муромского воеводы.
— Дубовей!!! — закричал Олег. — Сзади!
Воин на мгновение оглянулся, быстрым движением рубанул близкую лошадиную голову поперек морды, вернулся к предыдущему врагу. Скакун степняка начал заваливаться. Хазарин спрыгнул на землю, бросил на своего коня прощальный взгляд, а потом, тяжело дыша и угрожающе помахивая самой настоящей, длинной и кривой саблей пошел на Середина.
— Ты знаешь, что убивать безоружных нехорошо? — громко поинтересовался у него Олег. — Нет?
Поганый рубанул его из-за головы — ведун подставил щит. Потом подставил его под удар справа, слева. Степняк, не в силах достать врага из-за большого диска, взревел от ярости, схватился за окантовку левой рукой, правую занося для завершающего удара, и… оказался слишком близко. Олег, толкнув низ щита вперед, резко бросил его вниз, одновременно приседая, и стальная окантовка врезалась хазарину в ногу чуть выше колена. Поганый охнул от боли, а ведун уже подтянул щит кверху, отодвигая его махиной тонкую саблю, и вторым ударом впечатал окантовку в самую переносицу противнику.
— Ква! Говорил тебе, не трогай безоружных… — Олег перевел дух, наступил убитому поганому пяткой на пальцы, отдирая их от рукояти, подобрал саблю, взмахнул. — Хреново… Совершенно не отбалансирована. Но ничего, теперь все равно живем.
Правда, пользы от добытого оружия уже не было. Сеча закончилась. Уцелевшие ратники спрыгивали на землю, проверяли, как состояние раненых товарищей, добивали излишне живучих поганых. Рутина войны…
— Что скажешь, странник? — спросил с седла Дубовей. — Возвращаемся? Повод есть. Словечко за тебя, опять же, есть почему замолвить.
— Ерунда… — Середин нашел взглядом свою гнедую, пошел к ней. — Совсем чуть-чуть ехать осталось. Если по-быстрому, взглянуть и обратно, то и вдвоем обернуться можно.
— Люб ты мне, странник, — расплылся в улыбке воин. — Молодец. Не боись, отобьем у князя. Эка невидаль, трех монахов зарезал… А чего еще с ними делать. Вон, в Суздале, сказывали, двух проповедников на колья посадили на площади. Ну, там, где они людей от веры отговорить пытались. А в Ладоге к бревнам пятерых привязали и по реке пустили…
— А хорошо ли это, Дубовей? — не выдержал Олег, поднимаясь в седло.
— Так ведь… Христиане…
— Ну и что? Если люди глупы и поклоняются символу смерти, разве это не их личная беда? Разве банальная дурость достойна смерти?
— Дык, а чего еще с ними делать?
— Обратить в истинную веру, Дубовей, — тяжело вздохнул Середин. — И если ты не способен объяснить заблудшему, что твоя вера правильнее его, то разве его нужно сажать за это на кол?
— А кого? — удивился воин.
— Жаворонка, — отмахнулся Олег и послал гнедую вперед.
Через полверсты они пересекли еще один ручей, и ведун начал узнавать очертание берегов. Вот Ока круто изогнулась, огибая выпирающий на том берегу огромный камень, которому чайки организовали на макушке белую шапочку, вот прильнула к этому берегу, отвернула.
— Сейчас отмель будет, — невольно прошептал Середин, придерживая кобылу, спешился, прихватил от греха щит и саблю, пошел к прибрежным кустарникам. — Здесь, здесь она должна быть…
Однако река, к его огромному разочарованию, не огибала просторную отмель, а растекалась за поворотом в широкий плес. Олег непонимающе тряхнул головой: камень, поворот… Излучина должна быть, излучина… А Ока почему-то растекается…
— Что за леший? — оглянулся на воина Олег.
— Была тут раньше отмель, — признал Дубовей. — Река о прошлом годе размыла…
— Что?! Когда?!
— Ну, прошлым летом…
— Когда хазары пришли? — перебил ратника Середин.
— Да…
Ведун, облизнув пересохшие губы, сунул руку в карман куртки, взял византийский камень в руку, сжал пальцы… Перед ним словно задрожало марево, а когда рассеялось, — он увидел толпы людей, оседланных коней, десятки шатров, костры, пирамиды копий, тревожно блеющих баранов, ждущих кончины во имя благополучия хазарской армии. Олег отпустил самоцвет — снова возникло марево, и вместо отмели опять покатились волны по мелководному плесу.
— Ну, пропадай моя черешня… — Ведун бросил на землю щит, выложил на него голубой камень, а потом коротким ударом рукояти раскрошил его в мелкие осколки. Послышался переливчатый звон, вверх взметнулось легкое полупрозрачное облачко.
— Ха… — плечо Олега сжала сильная рука. — Хазары!
— Только тихо… — прошептал ведун, поднимая глаза. Все правильно: полноводная река лениво обтекала обжитую тысячами людей широкую отмель, воины спали, играли в кости, подкидывали дрова в костры. — Тихо, Дубовей… Ты знаешь, самое смешное то, что они абсолютно уверены, будто их никто не видит. И они не станут поднимать тревоги даже тогда, когда княжеская дружина подойдет к ним в упор. Она ведь наверняка не раз мимо проходила, верно?
— Великий Сварог, какой чудесный подарок… — покачал головой воин. — Мы должны мчаться в Муром, немедля. Такая весть стоит целой княжеской казны и всех земель в придачу. Мы приведем сюда рать еще до полудня, не то провалиться мне на этом месте!

* * *

Дубовей сдержал свое слово. Солнце еще только-только подбиралось к зениту, когда, успокаивая врага неспешным шагом, две тысячи одетых в броню, вооруженных тяжелыми мечами и длинными рогатинами княжеских ратников поравнялись с отмелью.
Их заметили. Хазары показывали на витязей пальцами, хохотали, хлопая себя по животам, строили рожи, показывали языки. Продолжалось это недолго, минут пять — ровно то время, которое понадобилось идущим в задних рядах ратникам, чтобы влиться в общую массу, превратившую разрозненных всадников в единый, тяжелый, окованный сталью и ощетинившийся сотнями копий, кулак.
— Мур-ром!!! — прокатился над рекой древний воинский клич. Дружина сорвалась с места и начала свой неудержимый разбег.
Смешки прекратились. Некоторое время хазары с недоумением наблюдали за случившимся, потом с воем кинулись в стороны: хватать свои халаты и доспехи, копья, щиты; ловить коней, загораживаться поленницами и кострами. Но так благополучно оберегавшая их столько месяцев отмель теперь сыграла со степняками злую шутку — спасаться с нее оказалось некуда.
Кованая рать мчалась в атаку, накалывая отстающих, опрокидывая тех, что увернулись от рогатин, и глубоко втаптывая в песок все, что не успевало скрыться. Кто-то из степняков отважно встречал врагов, сжимая меч или копье — но что мог сделать одиночка против сотен? Только показать доблесть перед лицом смерти и сохранить свою честь.
Несколько тысяч поганых очутились запертыми на краю отмели. Сбившись в плотную толпу, они попытались оказать сопротивление, выставив навстречу лаве множество копий, прикрывшись щитами. И действительно, десятки муромцев встретили смерть, налетев грудью на закаленные наконечники. Однако удар двух тысяч коней, разогнавшихся до скорости в тридцать километров в час, оказался куда важнее, нежели умение наносить точные уколы. Принявшая на себя удар человеческая масса попятилась — задние ряды начали падать в воду, уноситься течением, передние были раздавлены чудовищной тяжестью, — а всадники кололи и кололи рогатинами в ненавистных врагов, стараясь дотянуться как можно дальше и ничуть не смущаясь тем, что сдавленные хазары не способны были не то что защититься, но и просто шевельнуться.
Воды реки, уносящиеся к Мурому, стали быстро наливаться красным цветом, унося жителям весть о долгожданной победе.
Середин в сече участия практически не принимал. Вместе со многими другими воинами, не имевшими тяжелых доспехов, он находился в задних рядах рати. Предполагалось, что они вступят в бой, когда после первого удара вражеское войско будет опрокинуто, рассеяно, когда сражение распадется на множество отдельных схваток и выдерживать страшную копейную сшибку всадникам уже не понадобится. В рубке же на мечах рыцарь в тяжелой броне супротив мальчишки в рубахе особого преимущества не имеет. Уязвимых мест у него меньше, да только устает он быстрее и двигается медленнее.
Впрочем, до тяжелой битвы дело не дошло. Не ожидавшие нападения, полуодетые и наполовину безоружные хазары оказались стоптаны и опрокинуты в реку за считанные минуты — легкой коннице осталось только рассыпаться в стороны и добить отдельных поганых, отошедших от лагеря по той или оной нужде, вычистить дозоры, перекрывающие тропки-дорожки от одиноких путников или неосторожных купцов, найти и вырезать табунщиков, пасущих хазарских лошадей в стороне от войска. Варяги и муромцы носились по окрестностям со смехом и лихим посвистом, охотясь на двуногую дичь и поражаясь тому, как раньше не замечали огромные стада и вытоптанные вражескими дозорами тропинки.
К первым сумеркам хазарское войско совершенно перестало существовать — не удалось даже взять никого из ханов и беев, что командовали погаными. Всех незваных гостей накрыла своим черным подолом великая Мара, навеки замкнув их глаза и уста.
— Значит, грифон все-таки был, воевода? — неуверенно спросил князь Гавриил, объезжая чавкающий кровью разгромленный лагерь.
— Разумеется, — кивнул Олег. Он не рвался участвовать во всеобщем развлечении: никуда не скакал, никого не добивал. Поэтому получилось, что только он и остался в княжеской свите.
— И отец Кариманид с одним ножом кинулся на это чудовище?
— Конечно, бросился, — вздохнув, кивнул Середин.
— Это был человек великой души и огромной воли, воевода, — прикрыл глаза князь. — Как жаль, что я не оказался рядом с ним в этой страшной битве. Но почему он не пришел ко мне? Почему к тебе постучался?
— Ты спал, княже, — скрипнул зубами ведун. — А я числился при тебе воеводой. К кому, как не ко мне, идти за ратниками?
— Да, отец Кариманид любил меня, — покачал головой правитель. — Вот видишь, даже в этот час он тревожился не о своей жизни, а о моем покое. Ты сказывал, что перед смертью он успел тебе что-то промолвить?
— Храм он завещал построить во имя святого пустынника Дамиана, — скрепя сердце, повторил Олег слова, которые наиболее естественно могли прозвучать в устах умирающего монаха, а потому должны были придать правдоподобия его сказке. — А еще завещал назначить настоятелем христианина из уроженцев Мурома, потому как храм и священник должны единые корни иметь.
— В смертный час не о себе он думал, — сглотнул князь. — О нас беспокоился, о вере Христовой.
Правитель дал шпоры коню и умчался вперед, явно желая побыть в одиночестве.

* * *

Пир в честь победы проходил при факелах, потому как начался уже далеко за полночь. И впрямь, не уговаривать же разгоряченных сечей воинов лечь спать, отдохнуть, а уже потом к столам собираться! Муромцам было не до сна, в жилах все еще бурлила горячая кровь, а тела требовали вина и пищи, чтобы восполнить потраченные за день силы.
Самым главным символом снятия блокады оказалось мясо. Взятые на меч овечьи отары тут же пошли под нож, и столы ломились от жареных окороков, целиком запеченных тушек, от мяса вареного, копченого, тушеного. Многомесячный рыбный пост закончился, настала пора возвращаться к нормальной еде. Едва ли не каждый из воинов считал своим долгом подойти к ведуну, дружески похлопать по плечу, выпить за удачу, победу, за проклятого грифона, что так удачно подвернулся в башне со своею тайной. В итоге через несколько часов у Олега со страшной силой шумело в голове, ноги слушались еле-еле, а спина болела так, словно он сверзился с коня раз пять, и все время на камни.
— Братья мои, храбрые мои дружинники! — неожиданно поднялся из-за своего стола князь Гавриил и перекрыл общий гомон своим зычным голосом. — В сей торжественный день, день радости нашей, хочу поднять я чашу за тех, кого нет среди нас, но без кого не настало бы освобождения нашего. За воинов наших, за отца… — Голос правителя дрогнул, а на глазах неожиданно навернулись слезы. — За отца Кариманида, что до последнего вздоха заботился о душах наших, о благополучии. За того, кто сейчас радеет за нас перед Господом… — Князь снова запнулся, сглотнул, облизнул губы. — Была у него ко мне просьба… Последняя… Но думаю я, простит меня отче, коли нарушу я ее и храм новый, возведенный во славу Господа нашего Иисуса Христа, назову его именем, именем святого великомученика Кариманида!
Правитель осушил чашу и с грохотом опустил ее на стол.
Воины притихли. Некоторые из них перекрестились, прежде чем выпить за упокой, большинство же плеснули чуток вина на пол. Олег, чувствуя, как на сердце лег тяжелый холодный камень, не сделал ни того, ни другого. Он просто выпил, тряхнул головой, усилием воли разгоняя хмель, поднялся из-за стола.
— Чую я, рассвет скоро. Прощевайте, мужики, а мне пора.
— Ты куда, воевода? — приподнялся из-за своего стола правитель.
— Хазар нет, дороги чисты, — пожал плечами Олег. — В дорогу собираюсь, княже.
— Ты же воевода мой!
— Нет, княже, — покачал головой ведун. — Я тебе на верность не клялся, на службу не просился, платы не просил.
— Так проси!
— Не хочу, — вздохнул Олег. — Прости меня, княже… Не люб ты мне. Не хочу.
— Возгордился, — заиграл желваками правитель Мурома. — Возомнил. Что же, прощай… купец. Да пребудет с тобой милость Господня. Деяний твоих не забуду. Придешь — приму. Гостем окажешься — встречу с честью. Но коли ты мне не ратник, то и награды за службу не жди. Ступай!
— И тебе удачи во всем, княже, — поклонился ведун и вышел из зала.
На улице действительно уже светало. Олег вывел из конюшни своих лошадей, оседлал, навьючил. Поднялся наверх, в светелку, свернул медвежью шкуру, которую едва не забыл. Похлопал себя по карманам… Вроде все на месте. Зажигалка, кистень, который после обнаружения хазарского лагеря Дубовей вернул ему вместе с саблей. Два мелка, немного табака с перцем.
— Кажется, все…
Олег спустился во двор, замедлил шаг, обнаружив, что кто-то держит под уздцы его гнедую и ласково оглаживает ей морду. Однако, подойдя ближе, узнал знакомую фигуру воеводы.
— А, это ты. Легок на помине.
— Уезжаешь?
— Да, — кивнул ведун и принялся запихивать шкуру в суму.
— Зря ты так. Князь обиделся.
— Ничего, не все его по шерстке гладить. Хватит и того, что слово я ему подарил, которое теперь в церковь Христову обратится.
— Ты из-за церкви новой уехать хочешь? — рассмеялся воин. — Брось… Хочешь, рабочих разгоним, как появятся? Или просто спалим, как поставят?
— Нет, не хочу, — покачал головой Олег. — Не такой уж я праведник, чтобы учить кого-то, как жить полагается, во что верить. Пусть молятся христиане своему символу смерти, коли он им так дорог.
— Тогда почему, Олег? Что ты вдруг сорвался? Тебя за победу над погаными князь золотом, как сына родного, осыпать собирался.
— Сердце у меня щемит в этих краях, Дубовей. А почему… Словами и не объяснить…
— Перестань, странник! Лучшее лекарство от любой грусти — чаша вина и плечо друга. А христиан порубаем, они не тебе одному не любы.
— Ты не понимаешь, Дубовей… — замотал головой Олег. — Не решить этого силой. И кровью спора этого не разрешить. Хочешь узнать, что сказал мне преподобный Кариманид, прежде чем отправиться в ад? Он сказал, что нет силы, способной сломить славян в открытом бою. Но против Слова славяне бессильны. И прав этот проклятый богами чернокнижник, потому как этих Слов на Русь приходило немало. Сперва Словом было «Единоверие». Потом Словом стало «Окно в Европу». Потом — «Свобода, Равенство, Братство». Потом — «Демократия и Права Человека». И ведь слова-то вроде красивые да правильные, но вот что странно. Каждый раз из-за них на Руси нашей прекрасной потоки крови литься начинали, брат вставал на брата, земли пустели и рассыпались, словно чужие, сироты появлялись миллионами…
— О чем это ты, странник? — не понял воевода. — Какие слова?
— Счастливый ты человек, Дубовей, — затянул узел на мешке Олег. — Все-то тебе просто и понятно. А мне… Ты знаешь, Дубовей, если я когда-нибудь стану князем, то первым же указом прикажу рубить на месте голову каждому, кто посмеет учить людей счастью. И разрывать лошадьми того, кто призовет за счастье бороться.
— Почему?
— Потому, что счастье, это не… — Олег потер пальцами. — Это не что-то ощутимое. Это не то, что можно пощупать или измерить. Счастье — это состояние души. Разве можно бороться за чужое состояние души? Души можно или беречь — любые, или уничтожать — вместе с их носителями. Я ведун, Дубовей. Я борюсь со злом. Мне нет дела до того, во что верит или не верит человек или нежить. Мне важно, живет он в мире — или же за счет чужого горя. Мне нет дела до счастья. Моя работа там, куда пришла беда. Прощай, Дубовей. Будем надеяться, мы больше не увидимся. Просто потому, что в жизни твоей настанет благополучие и счастье. Прощай.
Середин взял коней под уздцы и повел их к воротам детинца. Привратник — совсем еще безусый юнец, утонувший в мягкой кольчуге с широкими рукавами, — уважительно поклонился, без вопросов отворил калитку. Так же без лишних вопросов проводила ведуна и городская стража, опустив, несмотря на ранний час, подвесной мост и распахнув ворота.
Олег поднялся в седло только здесь, за пределами высоких стен, с облегчением вдохнув полной грудью свежий утренний воздух. Солнечные лучи разогнали легкую дымку тумана, и всадник без опаски перешел на походную рысь, стремительно мчась по узкой лесной дороге. Мимо пролетали черные пожарища, заросшие крапивой и лебедой брошенные деревни, темные погосты, покосившиеся колодезные журавли; осиновые рощи, ельники, пахнущие смолой сосновые боры. Да, все правильно, так и должно быть. Хазары постарались — лица человеческого теперь на много верст окрест не встретишь. И все-таки ведун искал совсем, совсем другое.
К полудню лошади начали задыхаться. Олег перешел на шаг, а потом, увидев в стороне ручей, повернул к нему, спешился, расслабил подпруги, пустил скакунов к воде. Самому ему ни пить, ни есть не хотелось, поэтому он просто улегся в траву, глядя в проплывающие над головой облака. Примерно через час он снова поднялся в седло, опять пустил коней спешной рысью.
Дорога обогнула дубраву, вышла к реке, долго тянулась вдоль нее, потом нырнула в орешник, который незаметно перешел в длинный, широко раскинувшийся яблоневый сад. Мест этих Олег не помнил — похоже, Стрибог, покровитель странников, отвернул его на новый, неведомый путь. Впрочем, какая разница? Дорога все равно уводила на север, в сторону далекого Новгорода и вещего Аскоруна. Еще немного, и Муромское княжество окажется позади вместе со всеми его бедами и радостями.
Наконец, впереди показалась настоящая, живая деревня: крыши целые, ярко-желгые от свежей соломы, из труб тянется неторопливый дымок, голосисто тявкают собаки. Олег перешел на шаг, привстал на стременах. Нет, не видно вокруг куполов с крестами, не видно кладбища местного. Зато неподалеку округлая дубрава листьями шелестит — верный признак священного места. Ведун спешился, постучал в первую попавшуюся калитку. В ответ кто-то обиженно замычал, прямо за воротами на два голоса загавкали собаки. Хлопнул замок, приоткрылась створка, выглянула наружу худощавая, но розовощекая, вкусно пахнущая парным молоком, девица в белом повойнике.
— День добрый… — Она с интересом оглядела незнакомца.
— Мир этому дому, — кивнул Олег. — Хлеба не продашь, хозяюшка?
— Обожди… — Девушка скрылась, быстро вернулась, протянула половину каравая. — Вот, возьми. Вчерась пекла.
— Сколько с меня?
— Окстись, странник, — махнула она рукой. — Кто же за хлебушек деньги берет? Его не для баловства, его от голода просят… Тебе ночевать-то есть где? Стемнеет скоро. А ночи ныне холодные.
— Ничего, не замерзну, — усмехнулся ведун. — А за хлеб спасибо. Тот, что от души, всегда слаще.
Он снова поднялся в седло, пустил коней вскачь. Селение осталось позади, по сторонам потянулся густой осинник. Это означало, что где-то неподалеку находится вода.
— Ну же, Среча, богиня ночи, смени гнев на милость, дай приют усталому путнику, — зашептал ведун. — Два дня не спал, только на тебя и надежда…
Слева от дороги послышался треск. Середин осадил коней, развернулся, подъехал к отозвавшемуся на молитву месту. Там в сторону от наезженного тракта уходила выстеленная подорожником узкая тропка. Всадник повернул, пригибая голову под низкими ветвями, проехал чуть более полукилометра и неожиданно оказался на берегу небольшого лесного озерца.
— Вот он, настоящий храм, — прошептал ведун, сходя с коня. — Храм земли русской, храм, созданный природой. Березы белые ему стеной, небо высокое ему крышей, земляника сладкая ему полом.
Он расстегнул подпруги, снял со скакунов седла, вьюки, пустил коней на водопой. Достал подаренный крестьянкой хлеб, немного поел сам, частью угостил лошадей, а остатки отнес к неизменному в таких местах малиннику. Потом развернул медвежью шкуру, вытянулся на ней во весь рост, закрыл глаза…

* * *

Пи-и-ип, пи-и-ип, пи-и-ип, пи-и-ип…
Середин высунул голову из-под одеяла, тут же рывком вскочил — семь тридцать! Через пятнадцать минут кузню открывать, а он еще в постели! Олег молниеносно натянул брюки, застегнул ремень, накинул на плечи косуху, схватил каску, стремглав скатился вниз по лестнице, запрыгнул на мотоцикл, включил зажигание, ударил рычаг кикстартера, а когда двухколесный друг зарычал, опустил руку вниз, открыл краник подачи бензина и тут же воткнул первую передачу, выруливая на залитую мертвенно-желтым светом улицу. Но не успел он проехать и полусотни метров, как поперек протянулась полосатая палочка.
— Электрическая сила! — нажал он на тормоз, подруливая к постовому, скинул каску.
— Старший сержант Сергушин, — отдал честь гаишник. — Ваши документы, пожалуйста.
— Инспектор, на работу опаздываю, — расстегнул поясную сумку Олег.
— О-очень хорошо, — кивнул тот, раскрывая техпаспорт. — Та-ак, а где техосмотр?
— Да там, там, — кивнул Середин.
— Ви-ижу…
Инспектор обошел мотоцикл, начал с невообразимым тщанием сличать номера. Олег, кусая губы, покосился на часы. Вдоль пустынной улицы дул ветер, неся серую пыль и сухие листья, по тротуару, опустив головы и глядя на асфальт перед собой, бежали бесцветные прохожие, некоторые из которых почему-то держали над головой зонтики.
— Что же вы, товарищ водитель, при выезде со стоянки не пропускаете идущий по проезжей части транспорт.
— Так ведь не было никакого транспорта, инспектор.
— Однако вы, отъезжая с места парковки, не убедились в этом, повернув голову.
— Я посмотрел в зеркало.
— Этого недостаточно. Трогаясь с места, вы должны повернуть голову.
— В правилах такого требования нет.
— Оно есть в инструкции патрульной службы.
— Я не работаю в вашей службе!
— Это неважно. Инструкция обязательна для всех.
— В правилах этого нет!
— Вы, что, намерены спорить с инспектором дорожной службы? Вы считаете себя умнее должностного лица?
— Я не спорю, — посмотрел в глаза инспектора Олег. — Спорят совсем иначе.
— Это как?
— Спор — это божий суд. На мечах или топорах, насмерть или до первой крови, как вам больше нравится.
— Однако вы оригинал, товарищ водитель, — покачал головой инспектор и открыл свой блокнот. — На первый раз делаю вам замечание, но в дальнейшем буду штрафовать. — Не спеша он выписал себе данные Олега, вернул документы: — Счастливого пути!
В двери парка Середин влетел уже ровно в восемь, увидел Илью с карбюраторного цеха, махнул рукой:
— Будь другом, кузню открой. А то я не успеваю.
— Ключи давай.
— Спасибо!
— Спасибо не булькает, — проворчал слесарь и пошел в ремзону.
Тем не менее, Середина с опозданием засекли: выбегая из раздевалки, он чуть не сбил с ног главного инженера.
— У-у, — покачал тот головой. — Почему не на рабочем месте?
— Менты по дороге тормознули.
— Нужно заранее из дома выходить, чтобы подобные ситуации не влияли на работу предприятия. Сегодня «менты», завтра у тебя двигатель заглохнет, послезавтра светофор сломается…
— Слушай, Харитоныч, — не выдержал Олег. — Я ведь на работу первый раз за год опоздал. А ты мне лекцию, как хроническому алкоголику, читаешь.
— Это верно. Надеюсь, ты не удивишься, если я и премию тебе только за один месяц сниму?
— Ты чего, Харитоныч?! И так не зарплата, а подачка для нищего!
— Зато мы выплачиваем ее регулярно, день в день. Не то что все вокруг.
— Какая разница, если ее без премии даже на квартплату не хватает?
— А ты не опаздывай.
— Я лучше вообще ходить не стану! Имей в виду, Харитоныч, — снимешь премию, на следующий день можешь меня не искать, не приду.
— По закону, в случае увольнения ты обязан отработать два месяца после подачи заявления об уходе, — сухо сообщил главный инженер. — А после этого будем говорить.
Он развернулся, давая понять, что разговор окончен, и защелкал по коридору подковками на каблуках.
Олег сплюнул, теперь уже никуда не торопясь спустился в темную ремзону, вдохнул здешний маслянистый и горьковатый воздух, закашлялся, чуть не на ощупь нашел кузню:
— Илья, ты здесь?
— Угу.
— А чего темно так?
— Чубайс свет за неуплату отключил. Пошли в гадюшник напротив, по пивку тяпнем? Заодно и пообедаем.
У прилавка в столовой стояла небольшая очередь с подносами. Олег с Ильей пристроились в хвост, взяли по розовому борщу с желтоватым плевком сметаны, макароны, по паре котлет. Середин долго гипнотизировал взглядом мелкие жилистые кусочки бефстроганов, но брать не рискнул — дороговато. До получки еще дотянуть нужно — дадут сегодня, не дадут, неизвестно. Что там Харитоныч ни вещает, а задержки с деньгами в парке случаются, и не малые. Котлеты же, судя по тому, что из них торчали тонкие рыбные косточки, тоже были натуральные, но по объему вдвое больше, чем бефстроганов. Прямая выгода получается.
На третье Олег взял компот и пакетик сахара — иначе это кислое пойло употреблять просто невозможно.
Вернувшись сытыми и довольными в парк, Олег с Ильей узнали, что получку все-таки начали выдавать — причем выплата денег, обычно происходящая после двух, сегодня оказалась назначена на полдень. Света все еще не было, а потому в окошечке кассы дрожала алым язычком стеариновая свеча. Народу собраться успело немного, человек пятьдесят. Слесарь и кузнец пристроились в хвост и приготовились к ожиданию. Тут главное — первые минут десять. Олег по опыту знал, что за это время очередь продвинется на два метра и можно будет облокотиться на стену.
Он ощутил прохладное прикосновение к своей щеке, дернул головой — и открыл глаза.

* * *

— Берегиня… — Губы невольно расползлись в улыбке.
— Ты кричал во сне, — прошептала обнаженная девушка с зелеными глазами.
— Мне привиделся кошмар.
— Это бывает, — кивнула она. — Закрой глаза, я сделаю так, чтобы тебе не снилось ничего.
— Постой! — перехватил ее руку Олег и потянул к себе.
— Перестань, — покачала головой берегиня. — Ты забываешь, что я не женщина. Я всего лишь дух этого леса, его обитателей и гостей.
— Я знаю, — кивнул ведун, и все-таки привлек девушку, прикоснулся губами к ее рту. Губы берегини оказались влажными, шершавыми и чуть кисловатыми на вкус.
— И что? — спросила она.
— Хорошо, — пригладил волосы Олег. — Ты знаешь, я люблю тебя, берегиня.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — рассмеялась она. — Я не женщина. Я дух леса, дух вод, дух кустов и земли.
— Знаю, — повторил ведун. — И я не хочу, чтобы ты погибла.
— Я чувствую боль в твоем сердце, человек, — положила девушка ладонь ему на лицо. — И пока существует эта боль, я не могу погибнуть. Я не могу исчезнуть, пока существуют березы, малинники, пока растут сосны и клены, пока поют птицы и выходят на охоту волки. Так не бывает…
— Я видел места, где больше нет берегинь… — прошептал Олег. — И мне страшно оттого, что таким может стать весь мир.
— Когда ты слышишь птиц, — наклонилась к самому его уху девушка, — когда в траве шуршат мыши, а из-за кустов торчат заячьи уши, когда ветер колышит листву, а белка скачет по ветвям — это значит, что мы где-то рядом… Может, ты просто разучился видеть моих сестер, ведун?
«Разучился, разучился, разучился», — эхом отдалось в его разуме. Олег тряхнул головой и открыл глаза.
Проплывающие по небу барашки розовели в предрассветных лучах, между ними проглядывали парящие в невероятной выси перистые облака. А перед самыми глазами тряслись от совершенно неощутимого ветерка крохотные березовые листки.
— Какой, однако, странный сон мне приснился, — пробормотал Олег.
— Но я надеюсь, ты смог отдохнуть?
От неожиданности ведун подпрыгнул, сел — и увидел перед собой сидящую на корточках стройную обнаженную девушку с зелеными глазами и длинными волосами.
— Берегиня?!
— Тебя привела сюда богиня Марцана, ведун. Она уверена, что ты сможешь помочь нашей земле.
— В чем?
— Нам плохо.
— Почему?
— Я не знаю. Нам страшно туда заходить… — Берегиня встала, спустилась к озеру и вскоре вернулась, неся в руках чистую, кристально прозрачную воду. — Вот, выпей.
Вода была прохладной и чуть сладковатой, пахнущей цветами.
— Поможешь?
— Разумеется…
Ведун взнуздал коней, поднялся в седло, кивнул берегине, предлагая сесть перед собой. Та отрицательно покачала головой, взмахнула рукой — и перед Олегом запорхала ласточка. Гнедая, не дожидаясь команды, поскакала за ней, и Середину осталось только прижаться к гриве, чтобы не врезаться головой в какой-нибудь сук. Внезапно лошадь перешла на шаг. Олег облегченно распрямился, принял поводья.
Ласточка исчезла. Гнедая бесшумно переступала по мягкой хвое, толстым слоем лежащей внизу. Вокруг возвышались ели. Ели огромные, в три-четыре обхвата. Но что странно — у всех у них, подобно соснам, отсутствовали нижние ветви. Крона начиналась где-то далеко в вышине, а здесь, внизу, торчали только сухие сучки. Молодых деревьев тоже видно не было — лишь тонкие многочисленные сухостойны напоминали о том, что когда-то и здесь рос подлесок. Да и травы тоже не виднелось — ни единого клочка зелени. Еще больше Олега поразила тишина — полная, абсолютная, глубочайшая тишина, в которой оглушительным стуком отдавалось даже биение его сердца.
Гнедая недовольно фыркнула, прядая ушами.
— Не бойся, малышка. — Середин спешился, успокаивающе похлопал ее по шее, погладил морду. — Не бойся, я с тобой. Ты знаешь, чем разумное существо отличается от неразумного? Только разумный идиот способен лезть туда, куда ему не хочется. И туда, где он чует опасность. Пойдем, моя хорошая. Я начну поднимать тебя по эволюционной лестнице.
Олег начал пробираться дальше, исходя из простого принципа: поворачивать именно туда, куда хочется меньше всего. Деревья начали редеть, впереди блеснула поверхность небольшого болотца с ржавой мертвой водой, а перед ним стоял самый страшный символ смерти для всех людей, успевших познакомиться с римской цивилизацией: большой каменный крест.
— Странно, — ведун обмотал поводья коней вокруг одной из сухостоин, — почему-то я совершенно не удивлен.
Крест был вырублен из единого гранитного монолита, украшен небольшой окантовкой и весил, на глаз, тонны полторы. Непонятно, как его ухитрились притащить сюда поклонники бога смерти и вкопать, но ведун сразу понял, что ни увезти, ни даже просто повалить его он не сможет.
— Да-а, — пробормотал он, — похоже, досточтимый отец Кариманид успел сделать изрядный задел на будущее. И что теперь прикажете с ним делать?
От креста шла сильная, ощутимая без всякой медитации или сосредоточенности, энергетика. Она давила на лицо, на руки, на все тело, как плотный, непрерывный поток ветра. Казалось — подпрыгни, и тебя мгновенно унесет на сотни метров прочь. Эта сила была слишком велика, чтобы погасить ее обычным заклятием или просто поглотить, чтобы потом отчитать в безопасном месте. Против нее требовалась сила богов… которые предпочли послать его, Олега, вместо себя.
— Значит, говоришь, Марцана привела? — повторил Середин. — Ладно, давайте будем считать, что я способен справиться с этим один. Но как?
Из креста била энергия. Но энергия сама по себе не принадлежит ни злу, ни добру. Весь вопрос в том, как ее использовать. Можно сбросить атомную бомбу на Хиросиму, а можно спрятать ее в реактор ледокола. Можно пробивать динамитом тоннели, а можно взрывать мосты. Здесь энергия гнала прочь все живое. Почему? Наверное, потому, что ее излучал символ смерти. Обычная каббалистическая магия. Измени знак — и ты изменишь результат воздействия. А значит…
— Значит, мне предстоит тяжелая мужская работа, — вздохнул Ведун. — И почему люди не хотят все свои символы писать обычными мелками?
Он отошел к заводному коню, ощупал навьюченные на него мешки, нашел тот, что с кузнечным инструментом, отвязал, уронил на землю. Достал зубило и молоток, подошел к кресту, приставил к основанию отходящего в сторону крыла перекладины и принялся долбить, выбивая каменную крошку.
— Вот так, вот так тебе, наш добрый Кариманид. Мы тоже умеем работать. Стук-постук, да стук-постук — и все твои старания пойдут псу под хвост. Рабы, говоришь? Рабы по рождению…
Середин остановился, осененный неожиданной мыслью — а почему рабы? Да, византиец хотел именно этого, но ведь Олег, в отличие от лазутчика, знал, что будет в будущем! Неужели рабы могли разгромить непобедимую гитлеровскую армаду? А до этого — разбить непобедимую французскую армию? А до этого — непобедимую шведскую? А до этого, в битве при Молодях, вырезать непобедимую османскую орду? Сколько их было — непобедимых империй, в мелкие брызги разбившихся о негостеприимные русские границы? И это — страна рабов?
Олег, покачивая головой, снова принялся стучать молотком.
— Нет, господин Кариманид. Вы посадили ядовитое семя, но из него выросло совсем не то, что вы хотели. Русские люди научились не страдать, а любить. Не повиноваться, а доверять. И монастыри русские, неся на куполах своих византийские кресты, стали не обирать людей, но кормить из своей казны целые провинции в голодные годы, принимать увечных, жертвовать всем в тяжелые годины. И даже сражаться. Сражаться насмерть за те самые русские рубежи, которые вы так стремитесь растоптать. Знал бы ты, отче, что христиане земель русских еще сотни лет будут поклоняться кресту, но вот обращаться за помощью они станут не к нему. В беде и счастии, в радости и печали они станут обращаться не к Богу, а к Николаю Чудотворцу и Серафиму Саровскому, Сергию Радонежскому и Авраамию Смоленскому. К Андриану Моземскому, Макарию Коневскому, Ефросину Псковскому, Агафону Пещерскому — к сотням других великих подвижников, что, приняв на себя крест, духом, волей и любовью к людям, а не смирением своим смогли из древнего христианства вырастить то, что станет называться православием.
Камень хрустнул, словно переломленная щепка, половина перекладины упала на хвою — и привязанный к запястью крест тут же отозвался упруго пульсирующим жаром.
— Вот так, господин Кариманид, — подступил Олег ко второй половине. — Ничего, отче, тебе еще предстоит увидеть, что ты сотворил по безмозглой злобе своей. Ты дал Руси прививку. Ты влил яд в ее душу, но русская земля справилась и стала только крепче. Она обрела стержень, который позволил Руси, подобно вековому дубу, стоять несокрушимо, наблюдая за тем, как вокруг возникают, а потом исчезают в небытие разные страны и целые империи, как причудливо меняются верования народов. Как мечется в поисках истины мир. Византия сгинет — Русь останется. И когда потомки римских христиан пойдут по свету, неся в одной руке крест, а в другой меч, когда миллионы, сотни миллионов несчастных язычников из Америки, Африки, Азии будут истреблены, а другие миллионы превращены в рабов — к этому времени Русь, Великая Русь, окажется им уже не по зубам. Ох, как ты будешь крутиться тогда в своем гробу! А над тобой радостно зашелестят березки и зазвучит веселая русская речь. Речь свободных людей, досточтимый Кариманид. Свободных!
Вторая половина перекладины рухнула под ноги ведуна, и он с облегчением сел, привалившись спиной к получившемуся столбу. Серебряный крест жег руку — но на этот раз это только радовало Олега. Пусть палит — это знак победы!
Немного передохнув, ведун подобрал обломки и, разворошив зубилом землю, прикопал их позади получившегося столба, овальными кончиками вверх, словно двух ребятишек. Получилось симпатично. Для полноты картины он выстучал зубилом на гранитном столбе два глаза, нос картошкой и широкую улыбку.
— И кто это будет? — подошла к камню зеленоглазая красавица и осторожно прикоснулась к нему рукой.
— Ты здесь, берегиня? — удивился Олег.
— Да, — кивнула девушка. — Не знаю почему, но страх пропал, и мне стало интересно.
— Я думаю, это будет бог — хранитель берегинь. У вас ведь нет своего покровителя?
— Какой ты смешной, — рассмеялась она. — В тебе что-то изменилось, ведун. Ты стал… легче. Из твоей души ушла некая тяжесть, какая-то угрюмая злоба. Ты кого-то простил в своей душе, ведун? Да? Ты сменил гнев на любовь?
— Насчет любви, — покачал головой Олег, — на счет любви ты погорячилась.
— Неправда. Ты стал другим, я чувствую.
— Ты знаешь, — улыбнулся ведун, складывая инструмент в мешок, — в мире, из которого я пришел, есть такие люди: зубные врачи. Время от времени к ним должен приходить каждый. И вот ведь какая штука… Без стоматолога не обойтись никому. Но это еще не значит, что кто-то обязан его любить. Во мне умерла ненависть, берегиня. Но я все равно поеду на север. Туда, где много праздников и совсем нет крестов.
Он затянул узел и приторочил мешок с инструментом к прочим сумкам.
— Спасибо тебе, ведун.
Олег развернулся подошел к берегине, крепко ее обнял и поцеловал. Ее губы по-прежнему были шершавыми, влажными и чуть кисловатыми. Но теперь они еще слегка пахли фиалками.
— С таким же успехом ты мог бы целовать землю, — сказала она, когда Олег отстранился.
— Знаю, — кивнул ведун, отвязывая коней. — Но у мужчин есть свои странности, чудесная моя. Я люблю тебя, хранительница леса и его гостей. Хорошей тебе погоды и мягкой зимы.
Девушка помахала в ответ рукой, зачерпнула из-под ног горсть пересохшей листвы, подкинула вверх — а когда та опала на землю, берегиня уже исчезла.
Середин, ведя коней в поводу, обогнул болото с пока еще мертвой водой, поднялся на покрытый сухим кустарником взгорок с противоположной стороны и остановился. Ему в голову пришла одна странная мысль: византийцы не походили на людей, которые что-то делают просто так. Притащить сюда, в глухой лес, и водрузить тяжелый крест — это титанический труд. Посланцы хитроумного двора с берегов Босфора должны были иметь очень весомый повод для совершения этого деяния. А значит, возле креста наверняка находилось что-то. То, что он защищал своей энергетикой от посторонних глаз и дикого зверья.
— Ну-ка, малышка, — попросил он гнедую, — давай задержимся здесь еще на чуть-чуть.
Отпустив поводья, Середин сбежал с холма и принялся внимательно рассматривать землю, на всякий случай прощупывая ее саблей и описывая вокруг бывшего креста все более и более широкие круги. После четвертого захода он был вынужден спуститься к воде. И сразу понял, что нашел искомое: под корнями вековой ели, на спускающемся к болотцу склоне темнела широкая нора. Точнее, логово — неглубокое, но укрытое от дождя и ветра.
— Здравствуй, Россия, родина слонов, — тихо пробормотал Олег, оценивая размеры лежки. Слон тут, может, и не поместился бы, но вот взрослый буйвол — точно. Дно выстилал толстый слой еловых веток, из песчаной стенки торчало несколько крупных костей, неприятно напоминающих берцовые человеческие. Сильно пахло мускусом. Ведун, слегка пригнувшись, вошел в нору, наклонился, оглядываясь, зачерпнул ладонями песок. Неожиданно пальцы ощутили нечто, похожее на нить. Олег поднес ее к глазам и понял, что это волос. Длинный женский волос. Но на то, чтобы тут скушали какую-то даму, было непохоже: мало волос. И совсем нет лоскутов кожи, на которой эти волосы растут. Нет черепа, суставов пальцев, обломков остальных костей. Но все равно — логово казалось очень странным.
— Кое-что понятно, — пробормотал ведун. — Тепло, безопасно, вода рядышком. Очень даже уютное место для вывода потомства. Если нора предназначалась для нескольких поколений зверей, то ясно, ради чего старались византийцы: мина закладывалась на столетия. Этот кайф мы им сегодня уже обломали. Но вот куда делся последний обитатель норки?
Середин снова начал описывать круги и вскоре обнаружил на склоне холма, довольно близко от лошадей, глубокую, почти в локоть, рытвину с разорванным на поверхности еловым корнем.
— Это какую же силу надо иметь, чтобы порвать корень? — почесал в затылке Олег, осматривая след. Края уже успели частично осыпаться, но слом еще не потемнел, выглядел свежим. Ведун мысленно провел прямую линию от логова до следа, повернул и прошел по этой линии еще несколько шагов. Новый след обнаружился на ели — длинная глубокая ссадина, словно кто-то хотел ступить рядом с деревом, но задел его оттопыренным когтем. — Ай да зверь…
Середин вернулся к лошадям, намотал поводья на руку и двинулся по следу.
Мысленно он уже признал право христианских проповедников на Слово. Он смирился с тем, что они будут ходить по земле русской и убеждать ее обитателей в правильности своей веры. Раз они готовы проповедовать Христа, несмотря на то, что их топят, жгут, сажают на кол, рвут в куски, пусть несут свою благую весть, леший с ними. Но вот василиски, хазары, зомби и прочие твари — это уже не по правилам…

Муромский знахарь

Ведун шел по следу километра полтора. То тут, то там были видны глубокие ямы, ссадины на стволах деревьев, сломанные толстые ветви. Вскоре стало ясно, что неведомый зверь двигается строго по прямой, и Середин, немного расслабившись, поднялся в седло, пустив гнедую рысью. С седла следы различались хуже, но вполне хватало и того, что с интервалом в двести-триста метров на глаза попадался раздавленный куст, загубленная молодая сосенка или вывернутый из земли валун.
Однако в этом мире Олег путешествовал не на мотоцикле, а потому, наткнувшись на ручей, был вынужден остановиться: лошади не пили и не ели с раннего утра, а солнце перевалило далеко за полдень. Да и ему самому перекусить не мешало. Пока скакуны ощипывали густую осоку вдоль русла, Середин сварил себе кашу с сушеным мясом — все с тем же, что подарили ему на второй день пути. Даже странно, что не испортилось, — сколько недель прошло. Примерно через час снова двинулся в погоню, но очень скоро начали опускаться сумерки, и ведун, выехав из сосняка на небольшую прогалину, решил делать привал.
Место это ему не очень понравилось: вокруг вместо берез голостволые махины, прогалина заросли папоротником и осокой, кустарников никаких. Однако долго стоявшим в конюшне лошадям было полезно пощипать свежей травки, пока имелась такая возможность, а искать среди ночи более удобное место — можно и вообще в какой-нибудь овраг сверзиться. На всякий случай ведун спутал скакунам ноги, а вокруг поляны посыпал немного своего любимого защитного состава — перца с дешевым табаком. Потом доел кашу, а когда на небе зажглись первые звезды — завернулся в мягкую и теплую медвежью шкуру и провалился в глубокий сон.
Ему привиделась Верея. Она гладила Олега по телу, громко рыча от возбуждения, потом положила руку на запястье и вдруг сказала скрипучим голосом:
— Ты ведь язычник, скиталец. Отдай свой крест!!!
От громкого крика ведун проснулся, вскочил и выхватил саблю, ощутив, как жарко пульсирует крест у запястья. Потом кинулся к покрытым пеной лошадям, отошедшим уже к самой границе очерченного зельем круга, принялся лупить их по крупам, чтобы животные, с трудом прыгая на путаных ногах, вернулись на середину прогалины. Снова закрутился, пытаясь понять, откуда идет опасность.
Похоже, невидимый враг не смог проникнуть в защищенное место, а потому попытался выпугнуть коней в лес. Кони шли в сторону желтовато сияющей в небесах Луны — тогда нечисть наверняка находилась напротив.
— Ну, выходи! — развернулся Олег спиной к ночному светилу и вытянул саблю перед собой, указывая на сосновые стволы. — Выходи и сразись со мной. Коли останешься жив, пару дней будешь сытым.
По лесу прокатился низкий тяжелый рев, от которого лошади опять забились, всхрапывая и мотая головой. От деревьев отделилась мохнатая трехметровая махина, стоящая на двух задних ногах, замолотила себя кулаками в грудь. Ведун ощутил, как внизу живота засосало знакомым холодком предсмертного ужаса, пару раз взмахнул клинком, разогревая руку, и двинулся вперед.
Махина подпрыгнула на месте, взревела еще громче, принялась колотить кулаками по соснам — вниз посыпалась шелестящая хвоя.
— Я понял, понял, ты страшный. — Середин левой рукой дотянулся до правого кармана и вытянул наружу петлю кистеня, чтобы, коли приспичит, было легко его выдернуть. — Давай начнем, а то спать очень хочется.
Ведун сделал последние два шага, отделявшие защищенное зельем пространство от прочего леса, и остановился уже совсем неподалеку от монстра. Тот взревел в последний раз, резко опустился на четвереньки и бодро ринулся в чащу, прочь от врага.
— Эй, ты куда, шишига-переросток? — рассмеялся от неожиданности Середин. — Я что, кокер-спаниель, по лесу за тобой носиться, обезьяна северная?
Он убрал клинок, глубоко вдохнул смолистый воздух, чувствуя, как гулко бьется сердце, вскинул лицо к прохладному небу:
— Эге-ге-гей! Я здесь!
Почему после каждой стычки, каждого прикосновения к смерти воздух всегда кажется пьяным, запахи — сочнее, краски — ярче, небо — ближе? Что меняется в этом мире после того, как пробежишься по грани, отделяющей его от небытия? Обратно, что ли, заманивает?
Олег подошел к лошадям, притянул к себе их морды, прижался щеками:
— Ну же, не бойтесь… Не все нам под юбкой у берегини отсыпаться, нужно и самим кое-что уметь. Пора бы и привыкнуть, что с нами никогда и ничего не случится до самой смерти. А после смерти и подавно бояться поздно.
Сорвав несколько папоротников, он отер коней от пены, а потом снова завернулся в шкуру.
От завтрака утром пришлось воздержаться, поскольку воды поблизости видно не было, а набрать ее с собой в бурдюки Середин по привычке забыл. Зато, встретив через пару часов пути родник с чистейшей водой, путник и напился от души, и наелся досыта тонко порезанной солонины, и догадался запасти воду во все возможные емкости.
После полудня лес оборвался перед жнивьем. Широкое поле, покрытое короткими травяными пеньками от убранной пшеницы, тянулось до деревни, со стороны которой доносилась песня волынки.
— Зажинки празднуют, — с завистью пробормотал Олег. — Убрали урожай, теперь до весны веселиться станут.
Однако поворачивать он не стал, поскакал дальше, до свежего пролома в зарослях ивы, растущей в продолговатой низинке. Лезть следом ведун не стал, — вот еще охота ноги ломать — обогнул кустарник, и был вознагражден лугом, через который тянулась утоптанная полоса. Тут и слепой со следа не собьется.
За лугом начинался редкий сосновый бор, и еще верст десять Середин мчался во весь опор, пока не наткнулся посреди леса на лосиную тушу.
В общем, в этом не было ничего странного. Обычный лось, обычная стая волков над неспособной сопротивляться грудой мяса. Вот только слишком уж крупной добычей для волков выглядел сохатый. Не то чтобы лесные хищники не могли справиться с могучим лесным зверем, но только редко приставали родственники собак к столь опасному противнику. Во всяком случае летом, когда с избытком хватало добычи попроще, без крепких рогов и мощных копыт.
Олег придержал коней, спрыгнул на землю — волчары, числом почти в три десятка, зарычали, готовые защищать добычу до конца. Зарычали настолько решительно, что Олег выдернул саблю сразу, не дожидаясь нападения.
Возле туши остались волков пять. Даже не волков — волчат, еще не понимающих, кто в лесу главные хозяева. Пара самцов, бросив добычу, стали заходить округ, со стороны спины. У Олега вдоль позвоночника побежали мурашки. Не столько потому, что он, как медведь, супротив стаи устоять не сможет, сколько из-за того, что нападения сзади не переживут лошади.
Середин попятился, удерживая клинок поперек спины и пытаясь влиться частотой дыхания в частоту стаи, — потом резко выдохнул, одновременно выбрасывая меч навстречу прыгнувшей суке. Матерая серая самка отпрянула вбок — Олег, не имея возможности разобраться с ней до конца, рубанул клинком навстречу скакнувшему на него тяжелому самцу. Тот, прямо в воздухе, поджал ноги, втянул живот и даже как будто придержал свой полет. Только поэтому клинок не развалил его на две половинки, а, плашмя ударив по телу, откинул в сторону.
Волки злобно зарычали, но, признав силу нового гостя, попятились, уступая ему место у туши. Середин, держа в руках саблю, склонился над лосем.
Тело почти целое, если не считать большой раны у самой головы. Пожалуй даже, раны — слабо сказано. Шея сохатого была разорвана почти пополам, голова повернута к спине, в основании черепа зияла глубокая дыра. И все-таки туша оставалась целой. Могучий убийца, сотворивший то, на что у волков никогда не хватило бы силы, соберись они хоть сотней стай, не сожрал от добычи ни кусочка.
— Ладно, ребята, — кивнул скалящимся волкам Середин, вынимая нож. — Боги велят делиться.
Он отполосовал себе изрядный шмат вырезки от задней ноги, кинул в мешок с солониной, после чего поднялся в седло и снова помчался вперед. Незадолго до сумерек остановился на излучине реки, рядом с густой дубравой, развел огонь. Зажарил мясо, досыта наелся, с усмешкой вспоминая парковскую столовую, лег спать на крутом берегу, а когда на новом рассвете собрался продолжить погоню, то наткнулся на проезжий тракт. Не просто колею, которую накатывают телеги, что ездят раз в день по местной надобности, а самую настоящую дорогу — мощенную крупным булыжником поверх песчаной подушки, широкую, отмеченную по краям столбиками из мореного дуба.
Ведун, не особо обращая внимание на княжеское баловство, перемахнул тракт, прошел еще около километра через сосняк, но вскоре заметил, что никаких следов византийского чудища больше не замечает. Олег придержал коней, повернул назад, к тракту, вглядываясь в землю и растительность вокруг. Ничего — создавалось ощущение, что тварь дошла до дороги, после чего пустилась в новом направлении.
— Куда же тебя понесло? — задал риторический вопрос Середин, поглаживая гнедую по гриве. — Пятьдесят на пятьдесят. Могла повернуть на север, могла и на юг. Куда же нам с тобой ехать, подружка четвероногая. Давай прикинем… На юге чудище может портить жизнь приграничным племенам. На севере может пакостить всем, без боязни причинить вред христианам. А еще где-то там живет такой человек, как вещий Аскорун… Получается, что поворачивать на север поводов все-таки поболее будет, нежели на юг. Как считаешь?
Гнедая заржала, и всадник согласно кивнул, натягивая левый повод:
— Я так и думал…
Часа через два он нагнал обоз из трех десятков телег, груженных капустой, репой, свеклой и связками кур — кур живых, но связанных лапами в пучки по шесть штук в каждом. Возниц, что гордо восседали по двое на подводе, демонстрируя возможным татям топоры за поясом, Середин беспокоить не стал, нагнал всадника, гарцующего во главе поезда:
— День добрый, мил человек. Спокойной тебе дороги…
— И тебе доброго пути, коли не шутишь… — мужик в кожаной куртке, в которой Олег без труда узнал толстый поддоспешник, с короткой, любовно обстриженной черной бородкой, с подозрением оглядел ведуна с ног до головы.
— Хочу вопрос задать один, мил человек, — пригладил свои светло-русые волосы Середин. — Зверя одного я ищу… Странного… Размером он будет с быка. По виду, наверное, на волка походит. Но на ногах у него не лапы или копыта, а когти огромные, подобные орлиным. Другими тех следов, что за ним тянутся, не оставить. А клыков зверь может не иметь вовсе. Лося убитого он клыками не рвал, иное что-то с ним делал.
— Ты, никак, пугать меня всякими чудищами удумал! — повысил голос мужик. — От дороги отвратить хочешь, торг перехватить?!
— Понятно, — кивнул Олег. — Не видели. Ну, тогда звиняйте. Езжайте дальше куда хочется. Спасибо на добром слове.
Это означало, что спешить ему было больше некуда — византийского зверя он потерял. Ведун потрусил дальше спокойным широким шагом, без особого труда обогнав еле тянущиеся перегруженные телеги, и еще задолго до вечера въехал в деревню из доброго десятка дворов, вытянувшихся широким полукругом на высоком берегу безымянной реки. Середин привычно постучал в калитку дома, что стоял с краю, улыбнулся вышедшей хозяйке:
— Я хочу помыться в бане, вкусно поесть, хорошо выспаться и чтобы кто-то постирал мою одежду… — Олег протянул женщине пару монет, и та, не вступая в дальнейшие разговоры, пошла отворять ворота.
В общем, все было как всегда, если не считать того, что хозяйка оказалась вдовой с двумя детьми девяти и тринадцати лет, а потому и спинку гостю она потерла в баньке самолично, и спать постелила на полатях — на сеновале, сказала, уже холодно. Да и вообще согрела как смогла.

* * *

На второй день началось то, чего ведун опасался уже несколько недель: небо разверзлось, и на землю обрушился дождь. Он хлестал непрерывным потоком, шурша по крышам, превращая дороги в глубокие, весело журчащие ручьи, впитываясь в бревна сараев, размачивая землю на пустеющих полях. Воздух внезапно стал холодным, изо рта, стоило сунуться из дома, вырывался белоснежный пар.
Середин застрял. Он не испытывал ни малейшего желания мокнуть под дождем тысячи верст, которые отделяли его от вещего новгородского волхва, тем паче что из дома гостя никто не гнал. Да и сам ведун не считал, будто что-то может сильно измениться от того, что ответ на свой давнишний наивный вопрос он получит на пару недель позже. Было бы ради чего самоотверженно преодолевать природные катаклизмы.
Побродив из угла в угол, он наткнулся на брошенную там сточенную косу, согнувшуюся посередине. Решив тряхнуть стариной, забрал кузнецкий инструмент, перебрался в овин, откинул решетки для сушки снопов, развел огонь и принялся работать молотком. За пару часов из старой косы получилось два отличных длинных ножа. Один, широкий, удобный для разделки мяса, второй — длинный и тонкий, подходил для еды и мелких повседневных нужд. А то мальчишка у вдовы ходил без ножа на поясе. Прямо как нерусский какой-то.
Оценив его работу, хозяйка принесла в ремонт насошник — хитрое изделие, похожее на откованный из стали рог. Рог надевался на нос сохи, им, собственно, землю и вспахивали. Трещину на древнем аналоге плуга Олег заварил — и уже на следующий день соседи притащили лопату с оторвавшимся крепежом под черенок, потом старую амбарную петлю, которую хотели превратить в нож для ребенка, сточившийся топор, ломаный серп — и пошло, поехало. Работой завалили куда круче, нежели в родном автопарке. Правда, на счет зарплаты тут было строго: в одной руке тащишь сбитые подковы — в другой обязательно должна быть корзинка со свиным окороком, лучком и чесноком, переложенными сухой крапивой лещами, овечьим сыром или, на худой конец, кувшином с хмельным медом или местным яблочным вином.
Местные мужики очень быстро повадились навещать вдову по вечерам, поначалу с просьбами к гостю по железной надобности подсобить, потом — расспрашивая осевшего странника про творящиеся в мире дела. Олег с удовольствием сказывал им про свадьбу юного Игоря Ростовского с дочерью Белозерского князя, про живущих на Мсте русалках и чудесной победе над василиском некоего новгородского купца, про подвиги великого богатыря Дубовея, едва не в одиночку одолевшего хазар, что решили обложить непомерной данью стольный град Муром… О себе Олег предпочитал не упоминать. Как известно, на Руси легко верят в подвиги далекие, но мало — в возможности тех, кто рядом. Правда, про ведовские знания свои Середин все-таки сболтнул, а потому вскоре его начали зазывать то порчу от дома отвести, то отетю напугать, то банников утихомирить, то скотину от Коровьей Смерти вместо баб отговорить…
Как-то так получилось, что платить за кров Середину стало ненужно. Уже вся семья хозяйки питалась с его заработков, да кое-что еще и на ледник, на будущее откладывалось. Сажать Олега вдова стала во главе стола, вино выставляла без намеков, первому на выбор придвигала блюдо с тушеным мясом или печеной рыбой. Совета начала спрашивать, как лучше хозяйство в дальнейшем обустроить, сколько пашни поднимать, что под покос оставить…
Дожди уже утихли, но Олег выжидал, пока дороги подсохнут, пока не нужно будет опасаться ночлега на сырой земле, бояться, что поднявшиеся от дождей ручьи и болота перекроют проезжие тракты. А то, может, имело смысл и Покрова подождать. Оно ведь, как мороз хороший ударит — грязи на Руси больше до самой весны не случается. Реки сами собой превращаются в прочные ровные дороги, над бездонными топями вырастают звенящие мосты, сырость инеем оседает на ветвях деревьев. Езжай куда хочешь и ничего не бойся!
Однако теплым осенним днем перед воротами дома вдруг остановилась телега и в дом вдовы постучала женщина в темном платье:
— Хозяюшка, слыхивали мы, ведун у тебя живет, — теребя узлы, скороговоркой сказала она. — Может, глянет он на моего сыночка младшенького? Что-то плох совсем стал, боюсь я за него… Задыхается кровинушка моя. Каженный день походит, походит, и вдруг кашлять начинает, а потом и синеет весь, дышать перестает совсем, падает…
Гостья заплакала.
— Давно так? — поинтересовался Олег, выходя на улицу.
— Да с весны этой. Ранее тоже случалось, да редко. Волхв наш отчитал — отпустила падучая. А тут вдруг как накинулась, мочи просто нет никакой.
— Ладно, сейчас посмотрим…
Разумеется, старик никогда не учил своих последователей знахарскому мастерству. Считал, к докторам отправлять болящих надо, а не опыты над ними ставить. Но только вот не имелось сейчас окрест никаких больниц и поликлиник, а потому отфутболивать несчастную мать у Середина язык не повернулся.
Мальчишку занесли в дом, уложили на лавку у печи, раздели. На вид ему было лет десять, и на первый взгляд казалось, что его за все эти десять лет ни разу не покормили: руки точно спички, ноги как руки, живот впалый, аж все ребра наружу. Весь синий, словно из петли вынули, дышит мелко-мелко.
— Когда последний раз задыхался?
— А вот сегодня и упал, родненький мой, — хлюпнула, носом гостья. — Сразу и повезли.
Олег, положив руку мальчишке на лоб, сосредоточился, изгоняя мысли и стремясь установить с подростком контакт по уже знакомой методике. Коли княгине помогло, почему и другим помочь не сможет? Ведун долго прислушивался к происходящему в больном малыше, пока не удостоверился: опасной патологии нет. Никаких зловещих черных комков не зреет, органы внутренние на местах. Вот разве легкие слабоваты, не управляются с нуждами организма. Оттого при лишних усилиях в движении и не справляются. Астма возникает, задыхается малец. Надо им помочь, подтолкнуть…
— Я вообще знахарством не занимаюсь, потому травы не заготавливал, — сказал Середин, отходя к столу. — Потому, коли лечить мальчика хотите, сами попытайтесь то, что нужно, найти. Я сейчас на бересте наговор нацарапаю, его на отвар нашептывать нужно… Но в первую очередь наберите побольше болотного багульника. Или, лучше, купите у травника опытного. Его листья нужно в пору цветения собирать, сейчас не время. Значит, ложку багульника и пол-ложки листьев крапивы нужно заварить кипятком, примерно горшок, да нашептать на отвар: «Силой Сварожьей, жаром Яриловым, чистотой Лелеиной, теки вода по жилам молодца, грей, согревай, слабеть не давай. Будьте слова мои крепки, как спорыньи лепки. Смерагл, сторож честный, неча тебе зимой холодной на полях творити, к молодцу прилини, паром своим дыхни, крылами обвей, силу полей летних отдай. Индо вовеки, от сырой земли и до жаворонкого полета. Слово-булат, вода-замок. Унеси болезнь, оставь бело тело». После наговора весь отвар нужно за день выпить до капли. Будешь поить мальца двадцать дней, отпустит падучая. Навсегда отпустит, забудете. Но будущей зимой лечение повтори. Летом бесполезно, летом наговор на Смерагла не действует.
— Спасибо, родненький. — И прежде чем Олег отдернул руку, женщина успела ее пару раз поцеловать. — Прямо и не знаю, что бы без тебя делала! Кровинушка слаб совсем, до Ворона бы и не довезла, не знаю, как сюда-то докатилась… Вот, прими подарок от всей души…
Ведун принялся отмахиваться от корзины с яйцами и соленой курицей, а потому до него не сразу дошел смысл услышанного:
— Что ты сказала?!
— Я… — отпрянула от громкого возгласа гостья. — Я говорю, подарок…
— Нет. Ты говорила, что везти к другому знахарю ребенка хотела. Куда?
— Так, сказывали, на Муромской дороге… От Киева, стало быть, к Мурому, возле деревеньки Воротицы, знахарь обитает. Не волхв. К богам не ходит, помощи от них не просит, сам ворожит, сам и нашептывает, сам и снадобья мастерит. От всех болезней, сказывали, избавляет. Да токмо добраться до него непросто. Дорога кружит, не пускает… Сама выбирает, кому лечиться, кому назад вертаться.
— Зовут его как?!
— Вороном кличут… — пожала плечами крестьянка. — Мудрый, видать, как ворон.

Середин умчался из деревни с первыми лучами солнца, оставив вдове на память почти всю хазарскую добычу — миски, блюда, кувшины. Ей — прибыток, ему — лишняя тяжесть. Гнедая, словно чувствуя нетерпение хозяина, неслась галопом, таща за собой на натянутых поводьях заводного коня. Версты уносились назад, точно поднятые ветром осенние листья, — мелькали, заметить не успевал. Во встречных деревнях ведун переходил на шаг, стучался по дворам, спрашивал, где можно найти знахаря Ворона? И все крестьяне уверенно показывали вперед.
«Что же мне раньше спросить в голову не пришло? — мысленно пенял себе Олег. — Его, похоже, половина Руси знает…»
А кони мчались и мчались дальше.
До Воротиц он доскакал за три дня. Деревенька оказалась забавная: десять домов, семь постоялых дворов. Видать, немало народу сюда приезжает, и надолго. Но останавливаться Середин не стал — сразу поехал к холму, на котором вырыл свою землянку знахарь. Здесь, вблизи от конечной остановки своего путешествия, Олег неожиданно оробел, спешился и пошел медленно, еле переставляя ноги. Сердце стучало, словно впереди находился не друг, а кровный враг, непобедимое чудовище. А вдруг это не он? Вдруг кто-то другой? Мало ли колдунов могли выбрать такое звучное имя…
Промеж вековых дубов темнела землянка, пространство перед ней было вытоптано на десятки метров вокруг. Олег издалека увидел старика, который сидел перед малым ребенком, склонив набок голову, и все его существо наполнилось пониманием: есть! Он дошел до конца пути.
— Ну, здравствуй, Ливон Ратмирович. Или здесь у тебя иное имя?
— Забирай постреленка, Милана, — кивнул стоящей неподалеку женщине Ворон. — Снега жди. По первому снегу за снадобьем придешь. Исцелим, не боись.
Одетая во все темное гостья торопливо сгребла ребенка на руки, прижала к себе, затем, отбежав в сторону, мелко перекрестилась, а старик быстрым движением сцапал в тонкую руку корявый длинный посох:
— Не припомню тебя, мил человек.
— Естественно, — повел плечами Олег, подходя ближе. — Мы еще не познакомились.
— Постой, постой, — вскинул палку Ворон, — не торопись. Дай глаза посмотреть.
Ведуны встретились взглядами, замерли, и спустя пару секунд старик рассмеялся:
— Как же, как же, бродяга! Ну, мой мальчик, нагулялся?
— Досыта! Так что, Ратмирович, давай мне свой ответ. Домой мне пора отправляться. По водочке и мороженому соскучился.
— Да ты садись, бродяга, садись, — указал Ворон на разбросанные тут и там дубовые чурбаки. — В ногах правды нет. Стало быть, домой торопишься?
— А то! Почитай, три месяца по лесам и долам шляюсь. Забыл, как бензин пахнет, откуда в утюг электричество наливается. Давай, отправляй меня обратно. Поиграли, и хватит. За науку спасибо, завтра проставляться приду. Но только вертай меня домой! Устал.
— Так до завтра время есть, бродяга, — отложил свой посох старик. — А я тебе уже давно сказ один хочу рассказать.
— Какой еще сказ?
— А ты слушай, — склонил набок голову Ворон. — Есть такая сказка. Дре-евняя… В некие годы, в некоторые лета, в незапамятные, но добрые времена во городе Новгороде жил купец. И был у него сын. Хороший сын, смышленый, крепкий. Захотел сын научиться сражаться со змеями горно-каменными. Дал ему отец на это дело половину своего серебра, и начал молодец учиться. Долго учился, сорок пар сапог истоптал, сорок повозок хлеба изжевал. Но тут умер его отец — настала пора наследство принимать. Принял купеческий сын наследство и потратил его на то, чтобы довести свое мастерство до полного совершенства. Истоптал он еще сорок пар сапог, изжевал еще сорок телег хлеба ученического. А ужо после он лучше всех во всем подлунном мире умел убивать змей горно-каменных. Он умел убивать их мечом и копьем, платком и палкой, ногами и руками, дыханием своим и даже взглядом…
Старик поднялся на ноги и двинулся к землянке.
— Ратмирович! — следом удивленно поднялся Олег. — Ты чего? Что дальше в сказке-то было?
— А ничего, — обернулся Ворон. — Кончилась сказка. Потому как ни одной змеи горно-каменной купеческий сын за всю свою жизнь так и не встретил. Ступай, бродяга, завтра приходи. Завтра я на твой вопрос отвечу.
Олег поклонился вслед старику, повернулся, стал спускаться к Муромской дороге, предвкушая, как завтра, уже в это время, войдет в свою квартиру, примет душ, сядет перед телевизором. Потом поутру поедет на работу, после нее — в клуб, вечерком посмотрит «одноглазого друга». Потом опять — работа да клуб, где Ворон станет обучать приемам борьбы с оборотнями и голоногими византийскими пехотинцами. Потом немного пивка — и спать. А может, приворотное зелье еще на ком попробует. С завтрашнего дня он сможет жить спокойно и безопасно. Никаких василисков, поганых, никаких лесных разбойников. Хорошо…
— Эй, не ходи туда, странник, — окликнул Середина смерд, везущий на тощей лошадке россыпь округлых валунов, каждый с детскую голову. — Сказывают, на дороге волк объявился. С лицом человеческим и когтями орлиными. Двоих путников пропускает, а каждого третьего насмерть грызет, и кости по тракту раскидывает.
— Волк, говоришь? — Олег покосился на желтую сухую дорогу, уходящую в темный еловый бор. Солнце стояло еще высоко, но в ельниках дня не бывает, там всегда сумерки. — Волк — это хорошо. Волк — это шкура мягкая, дорогая… — Ведун усмехнулся и покосился влево, на вырытую в горе землянку.
Ворон стоял на краю утоптанной площадки и внимательно наблюдал за своим учеником.
— Ни разу в жизни, говоришь, не встретил? — усмехнулся Олег.
Он отвернулся, встал на краю пыльной мощенки, указывающей путь в стольный город. Там перекрывал добрым людям дорогу какой-то странный волк. Волк, которого он никогда не увидит, потому что в его родном мире нет больше злобной нечисти. Есть пиво, телевизоры, есть ежедневные рабочие смены от звонка и до звонка. Есть уроки ратного мастерства, нужные только скучающим бездельникам, чтобы покрасоваться перед подругами где-нибудь на даче. Есть только тишина, благость и покой…
— Ладно, Ворон, — негромко сказал он, понимая, что старик, коли захочет, все равно услышит каждое слово, — вернуться к тебе никогда не поздно. Теперь не открутишься. Да только сам понимаешь: ведун в мире без крикс — это как щука в озере без карасей. Зачем?
Середин поправил саблю, чтобы не била по ногам, и легким шагом направился к лошадям.

Александр Прозоров, Игорь Пронин
Паутина зла

Оборотень

Солнце поднималось из-за леса, бодрое, отдохнувшее, готовое к трудам. Олег потянулся, хрустнув суставами, привалился к стволу: хоть минуту, а можно передохнуть. Первые лучи нежили лицо, массировали опущенные веки, разглаживали складку между бровей. Скоро погоне конец.
Он глубоко вдохнул, мысленно представляя, как втягивает в себя солнечное тепло, заряжает им тело, потом медленно, осторожно выдохнул усталость. Вот и все, пора за дело. Прикрывшись ладонью, Олег открыл глаза — и тут же увидел прямо перед собой красную капельку на березовом листе.
— Ква… — Он коснулся капли пальцем, потом зачем-то понюхал кровь. — Это к удаче. Совсем свежая. Теперь ты попался.
Олег поправил на поясе саблю, еще раз глубоко вдохнул и выдохнул. Оборотень не может не понимать, что от бегущего по пятам ведуна не скрыться. Значит, попытается напасть из засады. Странно только, что тянул так долго — до самого рассвета. Или надеялся все же с первыми лучами обернуться человеком?
— Эй! — Середин вышел на поляну, пробуя разбитыми поршнями сырую землю. Скользко, конечно, но ничего, сойдет. — Ну, хватит прятаться! Выходи!
Поршни по сравнению с привычными милицейскими ботинками — вообще не обувь. Взяли два куска кожи, обернули ими ноги, да и прихватили нитками. Прочно, почти не трет, разве что пятки после целой ночи бега уже совершенно ничего не чувствуют. Каблуки все же великая вещь… И конечно, рифленая подошва. Скользко на поляне.
— Ну, выходи, ночник! Возьми мою голову!
Серебряный крест, примотанный к запястью, нагрелся чуть сильнее, когда Олег повернулся левым плечом к зарослям кустарника. Не показав виду, ведун еще немного прошелся по поляне, покричал во все стороны. Но оборотень не рискнул и теперь, не соблазнившись атаковать врага со спины.
— Так, ну хватит же комедию ломать, электрическая сила! — Середин круто повернулся к оборотню и пошел на него, чувствуя, как теплыми толчками подсказывает направление крестик. — Я что, по-твоему, совсем ничего не соображаю?
В кустах тихо хрустнуло — может быть, это неловко дернулся раненый ночник, а может быть, с таким звуком разбилась его последняя надежда. Ветки раздвинулись, и на поляну высунулась крупная медвежья голова. При свете он произвел на Середина даже большее впечатление, чем в темноте. К всевозможным криксам да мавкам, их порой до тошноты жутким ликам ведун привык, а вот могучий, так похожий на настоящего, зверь по-прежнему внушал опасение. Когти длиннее человеческих пальцев…
— Вот, давно бы так! — Олег остановился в нескольких шагах, одновременно вытягивая из ножен саблю. — Зачем попусту мучиться, верно?
Медведь ответил глухим рыком, означавшим, скорее всего, какое-нибудь грязное ругательство. Кусты затряслись сильнее, оборотень вышел на поляну целиком, недовольно покосился на солнце. Да, наверное, и в самом деле еще надеялся с рассветом опять стать человеком, избавиться от болтающейся на шее цепочки.
— Дурак ты… — одними губами сделал вывод Олег и попятился еще немного.
Пожалуй, хватит хорохориться. Если оборотень попался глупый, так это очень хорошо. Теперь нужно еще показать ему испуг, нерешительность — и ночник обязательно атакует, надеясь на свои когти. Правда, называть его ночником уже не совсем верно…
«Полуночник, — прикинул Середин. — Так лучше».
Оборотень полностью вышел на поляну. От бега, но еще сильнее от заговоренной цепочки, наброшенной охотником на шею врагу в самом начале знакомства, глубокая рана на мохнатом плече так и не затянулась. Но и с раной он смог бы легко уйти от Олега — не на четырех, так на трех лапах, коли бы не все та же заговоренная ценочка. Тонкая, а не разорвешь, длинная, а не сбросишь.
Ведун еще немного попятился, мельком оглянулся через плечо, как бы прикидывая расстояние до ближайших деревьев. Нога заскользила по сырой от росы траве — это уже не специально, это так вышло, но Олег решил развить успех и неуклюже приземлился на пятую точку. Ладно уж, никто, кроме оборотня, не увидит, а тот никому не расскажет — не успеет. Зато не придется по кустам бегать и без того продырявленную в ста местах «косуху» в полную негодность приводить.
С оглушительным ревом медведь прыгнул вперед. Олег буквально взлетел в воздух, оказавшись на ногах, и, смущенный не присущей обычному человеку подвижностью, оборотень притормозил. Но поздно, они уже были близко друг к другу. Зверь поднялся на задние лапы, сразу став на голову выше Середина, и с мнимой неуклюжестью взмахнул когтями.
Дразнить оборотня мелкими царапинами больше не следовало, и Олег предпочел увернуться. Ушел назад — нырять под лапу показалось слишком рискованным. И не зря: каким-то неуловимо быстрым скачком из арсенала Майка Тайсона медведь подскочил вплотную, когти мелькнули у самого лица, а вторая лапа тем временем возникла почти за спиной ведуна, готовая подгрести его поближе. Спасла только интуиция: Середин кувырнулся в другую сторону, вмиг поднялся и опять кувырнулся — перемещался мишка с неестественной легкостью.
А что было бы, не сковывай его движения наговоренная цепь? Вот так враг! Десять раз теперь подумаешь, прежде чем в лес по грибы отправиться, — бывают ведь и самые обыкновенные, но очень сердитые медведи. Олег отбросил в сторону эти мысли, а заодно опять прокатился по земле, рубанув оборотня по лапам. Тот пронзительно взревел от боли — и остался на месте.
— Ловок ты, братец! — выкрикнул Олег, точнее, собирался выкрикнуть, но сбитое дыхание не позволило выговорить половину звуков. — Только я ловчее, электрическая сила…
Настала его очередь нападать. Орудуя последней четвертью сабли, почти кончиком, ведун изрядно попортил лжемедведю шкуру, а тот, совершенно потерявшись и устав от душащей цепочки, лишь пытался ухватить оружие за лезвие. Один раз, впрочем, ему это почти удалось — когти подходящий инструмент, вот только сноровки у оборотня оказалось маловато. Повернув кисть, Олег придержал дернувшийся было из рук клинок и тут же уколол врага в глаз. Тот отреагировал совершенно по-человечески: зарычал, откинув назад косматую голову, прикрыл рану лапой и попятился.
«Тут тебе и конец». Середин от души рубанул по толстой шее, вниз градом посыпались тонкие звенья больше не нужной цепочки. Интересно, защищал ее оборотень — или даже это ему в голову не пришло? Дураки ни бед своих, ни счастья равно не понимают. Олег отошел в сторону, даже отвернулся ненадолго, чтобы не видеть малоприятную картину превращения зверя в человека.
Рев сменился плачем. К счастью, не женским, да этого и быть не могло, иначе Олег всю ночь гонялся бы за медведицей. Немного отдышавшись и мысленно пожелав себе крепости душевной, ведун посмотрел на злодея. Им оказался худенький, болезненного вида мужичонка, одетый в тряпье и босой. Размазывая по лицу кровь, слезы и сопли, оборотень тоненько выл, зажимая ладонью вытекающий глаз. Руки все изрезаны, на ноге рассечено ахиллесово сухожилие… Смотреть противно.
— Что же ты, такой убогий, зло творил?! — Перекидывая из руки в руку саблю, Олег стал примериваться для последнего удара. — Ну, будь мужиком, выпрямись! Тебе же лучше!
— Не губи! — завыл злодей. — Не губи меня, человече! Службу сослужу!
— Восемь семей, — напомнил скорее себе, чем оборотню, ведун. — Восемь семей, а уж про случайных прохожих и говорить нечего. Вот когда надо было помнить о «не губи».
— Из-за бабы это! — Оборотень упал на спину, скорчился, будто надеясь защититься. — Дозволь рассказать! Я тебе слово секретное молвлю, клад знаю, не губи! Службу сослужу, рабом буду! Не ведал, что творил!
Не так давно Середину уже случилось выслушать одну трогательную историю. Там, правда, все было из-за мужика, потому что рассказывала женщина. Поруганная невинность, желание отомстить насильнику, знатному да богатому, — вот и отправилась бедная девушка к колдуну, в лес, а уж он и сделал из нее зверя, проклял, то есть не виноватая она ни в чем… Складно рассказывала, и, если бы опыт не научил ведуна держать руку на сабле, мог бы и прозевать бросок.
— Оставь свои истории для соседей по адской сковородке, или уж не знаю, где ты окажешься. — Олег, вопреки, а может, и благодаря своему призванию, не имел четкого представления о загробном мире. — Опусти руки, последний раз прошу, или на куски тебя рубить придется.
— Тайну поведаю, о тебе! — Оборотень действительно опустил руки, оперся на них и привстал, повернувшись к убийце здоровым глазом. Это было неожиданно, и ведун замер с поднятым оружием. — Ведь ты — пришлый колдун! Ведь это о тебе народ сказывает!
— Допустим, ты угадал… — Олег взялся за саблю двумя руками, выставил вперед ногу. Теперь он принял позу, скорее подходящую для ожидающего нападения самурая. — Говори, а то ведь не успеешь.
— Не губи! Слух о тебе прошел, колдун! И по селам да городам, и по болотам да лесам! Не пришелся ты ко двору, странник! Много ведомого людям зла — да то все меньшие братья. Как бы старшие тебе одному не показались… — Оборотень вытянул шею к ведуну, единственный глаз его горел страстной надеждой. — Поклянись отпустить меня, дать раны зализать да из краев здешних уйти — тогда поведаю, как тебе спастись. Солнышко светит, да ведь и ночь придет… Клянись силой своей и здоровьем, левой и правой рукой, клянись своей ворожбой и своим…
Середин не дослушал — надоело держать саблю. Позиция была не слишком удобной, но он, уже опуская оружие, сделал шаг в сторону и сумел попасть очень хорошо. Колка дров, если к ней подходить творчески весьма развивает необходимые для палача навыки, а не далее как позавчера Олег как раз пособлял одинокой старушке. От нее и услышал про лютующего в окрестностях медведя-оборотня…
— Почти все, — вздохнул ведун и покрутил над головой саблю, сгоняя с клинка капельки крови. — Осталось мелко нашинковать и поставить в духовку…
Одна из самых неприятных сторон жизни в чужом мире — невозможность найти человека, который способен оценить твои шутки. Здесь юмор какой-то другой, грубоватый, а над известными Олегу анекдотами никто не смеется. Может быть, дело в том, что каждый раз приходится объяснять, что за люди «новые русские» и откуда у запорожцев вдруг взялись колеса.
— А может быть, я просто не умею их рассказывать, — вслух предположил Середин, продолжая вращать саблю. — Или же и то и другое, что вернее всего.
Труп оборотня, даже обезглавленного, не стоит оставлять валяться в лесу. Он насыщен черной злобой, так притягивающей нечисть, и может послужить слишком питательной пищей для какой-нибудь сущности, а то и вместилищем для бесплотной грешной души.
— Тьфу ты, электрическая сила…
Нет, надо рубить, хоть и противно. Мысленно извинившись перед верным оружием, Олег опять ухватил саблю двумя руками. Хорошо еще, мужичонка попался хилый, тощий. И почему так? Может, недоедал? Или все в медведя уходило?
Покончив с «расчлененкой», Олег вытер саблю — на этот раз как следует — и спрятал ее в ножны. Потом достал из поясной сумки мелок и очертил забрызганную кровью часть поляны, стараясь оставлять на все еще влажной траве хоть какую-то линию.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору… — Мелок кончался, надо было бы обзавестись новым. — Поймаю птицу черную, птицу белую, птицу алую…
Олег не слишком старался — нужно было просто не подпустить к останкам, и без того мало на что пригодным, случайную криксу. Всего несколько минут, пока ведун будет собирать топливо для костра. Огонь лучше всего, надежнее — да и проще это, чем яму копать. А вот надеяться на авось, на волков да лисиц, которые по косточке растащат оборотня, нельзя.
Несколько дней назад Олег убил упыря. Самого обычного, хотя и довольно старого уже, опытного. Вспоминая об этом случае, ведун не сдержал улыбки: тварь забралась на дерево и принялась там выть, будто надеясь на чью-то помощь. Середин полез было следом, но упырь скорчился на самой верхушке, которая и под ним-то отчаянно раскачивалась, а двоих не выдержала б ни за что. В сердцах Олег принялся рубить верхушку саблей, и тогда ночник отважился прыгнуть на соседнее дерево.
— Тарзан, однако! — восхитился ведун, глядя, как промахнувшийся упырь полетел вниз и уже в двух саженях от земли с маху напоролся на сухой сук, по иронии судьбы оказавшийся осиновым.
Чем может быть опасен упырь, болтающийся на осине, проткнутый ею насквозь? Ничем и никому. Пускай птички порадуются! Середин спустился и спокойно отправился дальше, намереваясь в тот день солидно сократить расстояние до дома своего старшего друга и учителя Ворона — надо же когда-то туда добраться? Работа сделана — совесть чиста, душа поет. С такими душой и совестью вместе очень весело шагать по просторам.
И ведун шел тогда весь день, до самого заката. Вечером, так и не повстречав достойного противника, он плотно поужинал и улегся спать. Не раскались освященный в Князь-Владимирском соборе крестик так, что Олег запрыгал от боли, спугнув приснившуюся Верею, — никогда бы уже не проснуться ведуну. Упырь был тут как тут — стоял за ближайшим деревом, тянул к врагу удлиняющиеся, будто резиновые, руки. Эти руки Середин ему тут же укоротил саблей, а потом, все тем же серебряным крестом прижигая лицо, выяснил, в чем дело. Помогать друг другу нечисть не способна, а вот заполучить более слабого сородича в рабы всегда рада. Уж как леший сумел договориться с мертвым (вторично!) упырем, Олег не понял — но ведь договорился и помог, снял «с крючка». И что Середин ему сделал? Обычно-то лешие прохожих не трогают. Неужели за верхушку того дубка обиделся?
— Электрическая сила! — Набравший целую гору валежника Середин вернулся на поляну и увидел, как прочь метнулась рыжая молния, наверняка уносящая в зубах кусочек мясца. — Ведь когда надо — не дозовешься вас!
Прежде чем развести «погребальный» костер, Олег достал второй мелок, черный, пропитанный крысиной желчью, и нарисовал еще один круг. Для очистки совести — вдруг занесет нелегкая охотников, устроят привал на старом кострище. Зло — субстанция живучая, готова через поры в человека просачиваться и накапливаться там. Черный мелок во время этой операции окончательно истерся, остатки рассыпались между пальцами.
— Надо, надо домой заглянуть, — поставил себе диагноз Олег. — А то и ностальгия грызет, и запасы все иссякли. Пусть Ливон Ратмирович дает отпуск, а я ему пива принесу. Ведь вернусь, вернусь обязательно…
Далеко позади — и в то же время еще дальше впереди — остался «спортивно-реконструкторский» клуб «Остров Буян», где маленький старичок по прозвищу Ворон учил ребят драться холодным оружием и расправляться с нечистью. Так учил, будто важнее этого и нет ничего. И оказалось — не зря…
— Хоть бы раз в лифте прокатиться! — Сморщившись, стараясь не вдыхать аппетитный запах жареного мяса, ведун отступил от костра и не оглядываясь зашагал дальше.
Пожара он не опасался: двойной заговоренный круг не только нечисть да людей не подпустит, но и пламени не даст вырваться наружу — «Гринпис» может быть спокоен. Когда деревья заслонили ведуна от поляны, Олег разрешил себе вспомнить о последних словах оборотня.
«Врал или нет? Что еще за „старшие братья“? Надо посоветоваться с Ливоном Ратмировичем. Не подумает же он, что я испугался?»
Через час глаза стали слипаться — сказывалась проведенная на ногах ночь.
Сейчас бы остановиться на берегу реки, расседлать гнедую, скинуть котомки с заводного коня, развести костерок, порезать себе солонины, хлебнуть из бурдюка яблочного вина… Нет родной лошаденки рядом, пасется сейчас вместе с вьючным приятелем верстах в полусотне на север.
— Наверняка в бабе дело, — уже в который раз с душевной ненавистью пробормотал Олег, — только женщина могла такое паскудство удумать…
А получилось так, что дней десять назад, еще до того приснопамятного упыря, занесло ведуна в зажиточную деревню. С частоколом вокруг, с воротами, идолами защитными на углах. И занесло аккурат к моменту, когда мужики местные паренька лет семнадцати чуть на кол не посадили. Олег, по глупости своей извечной, за него вступиться попытался. Местные путника послали подальше, но Середин начал настаивать; слово за слово — и выяснилось, что у всех мужиков, окромя этого архаровца, стойкая импотенция. В общем, порчу видно за версту, и все на мальчишку показывает. Ведун обрадованно сообщил, что порча — это как раз его специальность и все можно исправить.
Исправил, естественно. Не подумал, что порчу молодуха какая из колдовского рода навести могла. Не глядел на нее парень, вот и отыгралась. Не подумал Олег…
Дальше все было путем: баня, естественно; вещички все ему постирали, накормили и напоили от пуза, а как одежка высохла — в дорогу снарядили. Кувшин убоины тушеной дали, пласт солонины, бурдюк вина яблочного…
От сладких воспоминаний Середин судорожно сглотнул — надо было сразу все слопать! Не подумал…
Потом остановился он на дневку возле речушки, разделся, макнулся в воду, поплавал чуток, пугая мавок и стремительных серебристых мальков, вылез на берег, направился к коням… Фиг! Не приближаются. Пошел быстрее — без толку. Зашел с одной стороны, с другой — никак. Не иначе, ведьма, от которой он мальчишку спас, ему либо коней, либо место для отдыха заговорила.
— Хоть бы словом перемолвилась, зар-раза, — опять вслух высказался он. — Не иначе, баба постаралась. Напакостила, и вроде ни при чем. Ищи-свищи.
Заклятие оказалось незнакомым, снять его Олегу не удалось. В итоге остался он, в чем был. В рубашке, косухе да шароварах — недосохшие джинсы на седле так до сих пор и висят. С саблей и поясной сумкой — щит и ножик костяной у седла, на задней луке. Ботинки прочные форменные — там же. Скинул их, оставил рядом с лошадьми. Захотел по травке босиком прогуляться…
Погулял! Деньги, добро, шкура медвежья — все там, у реки осталось. И все, что смог Середин в такой ситуации придумать, так это топать к далекому Мурому, кланяться Ворону в ножки, просить помощи. Авось не сгинут кони под защитой заклятия, авось старик совет дельный даст…
В одном только повезло ведуну — пожалел босого горемыку мужик из ближней деревни, вырезал ему из козлиной шкуры пару поршней. Так теперь и топает — на боку сабля ценой в табун боевых скакунов, а на ногах — поршни, что любой попрошайка одевать побрезгует.
— Точно, баба это придумала, — тяжело вздохнул Олег. — Не знают они меры. Чуть что не по ней — так или парня на кол, или прохожего голышом на край света отправит. Ох, вернусь, найду паскуду. Уж тогда и я ей чего-нибудь этакое придумаю!
А пока — хорошо бы на дорогу выйти, хорошо бы Добрых людей повстречать, на ночлег напроситься… И не успел Середин об этом подумать, как впереди посветлело, а вскоре он уже переставлял свои поршни по утоптанной тропинке, вдоль поля. Далеко на востоке поднимался к небу дымок, обещая не собственноручно приготовленную еду — Олег считал, что так гораздо вкуснее. — Шевели поршнями! — прикрикнул он на себя и тут же скривился: — Ох, и юморочек, Середин… Не соблазнить таким порядочную девушку, электрическая сила.

Зов

Входя в вонючее, задымленное до рези в глазах помещение, Олег был вынужден наклонить голову. Что поделать — редкий обитатель здешних мест дотянулся бы макушкой до уха никогда прежде не считавшего себя высоким ведуна. Зато хозяин, обладатель необычайно толстых, красных рук, оказался почти того же роста, что и Олег. По крайней мере, можно было так предположить, ибо этот богатырь налег грудью на высокий стол, уперся подбородком в здоровенные кулаки и равнодушно поглядывал на посетителей.
— Будь здрав… — буркнул он, чуть пошире открыв глаза при виде Олега. — Откуда бредешь?
— Странствую.
Середин давно понял, что попытка объяснить что-либо подробнее воспринимается многими не иначе как слабость и вызывает еще больше подозрений. Приблизившись к хозяину, он вытащил из-за голенища маленький, но красивый нож с серебряной насечкой, положил его на стол.
— Хорошая вещица, — повертел хозяин нож в толстых пальцах. — Хотя и недорогая.
— Щей да каши, — сделал заказ Олег. — А еще кваску и выспаться бы, да с утра перекусить.
— Бражки? — добавил хозяин, окончательно определяя цену ножу. Олег кивнул. — Садись, обожди… До утра-то еще долго, день да ночь. Богатырский у тебя сон, путник.
Олег отвернулся, прошел к свободному месту за одним из длинных грязных столов, уселся на лавку. На него косились: бедные поршни плохо сочетались с вполне еще справной по местным меркам курткой-косухой и особенно с саблей на боку. Лезвия не видно, но медная чашка гарды и рукоять из пластиковых дисков всех цветов радуги не могла не привлекать внимания… Спохватившись, ведун стащил с головы платок, завязанный на манер банданы, — так тут тоже не носили.
— Ой, люли-люли-люли… — негромко пропел за соседним столом худой малый с испитым лицом, погремел маленьким бубном. — Как да нашего кота прищемили ворота…
— Закрой пасть! — рявкнул его толстый, богато одетый сосед, на миг оторвав косматую голову от столешницы.
— Плачет котик в воротах, кошки ждут его в кустах… — неуверенно продолжил скоморох и печально положил бубен на стол. — А вот были и у меня раньше сапоги. Красивые, да со шпорами, а к шпорам конь, а на коне невеста!
— Все ты брешешь, — ухмыльнулся сидевший рядом с ведуном мужик, который обгладывал здоровенную кость, роняя на бороду капли жира.
— Правду говорю!
— Брешешь. Вам, скоморошьему племени, на роду написано все, что есть, на бражку выменивать. С вечера тут сидит и побирается! — пожаловался бородач ведуну. — Меня Глебом звать, на торги вот ездил да от своих отстал, а вообще-то — хозяин, из Озерцов. А ты откель будешь? Не в нашу ли сторону путь держишь? Товарищу завсегда рад.
— Олегом кличут. — Тут подручный хозяина корчмы, сопливый прыщавый отрок, принес щей, и ведун достал из сумки свою потертую серебряную ложку. — Брожу, мир смотрю.
— Красивая у тебя сабля. — Глеб не стал задавать лишних вопросов о причинах «брожения». — И одежда вроде наша, а вроде какая-то сорочинская. Другой бы помыслил: лихой человек, а я сразу чую доброго товарища. Так не в наши ли края путь держишь? Озерцы тут недалече и…
— Нет, — помотал головой ведун, с наслаждением отхлебывая пьянящий квас. — Да и устал, спать хочу.
— Ну, тогда ладно, — сразу согласился Глеб. — Я-то скоро тронусь. Солнце уж высоко, скоро народ на тракте появится, да и здесь шумно станет. Жена заждалась, опять молвит: все домой, а ты в корчму… Да ничего, она сбрешет — я послушаю. Вот и замолчит.
— А сказывают, ночами в этих краях оборотень пошаливает! — некстати заявил скоморох и быстро подсел. — Вот страху-то! Не боишься, хозяин справный, что повстречает он тебя?
— Дурень! — Глеб закончил с костью и звонко стукнул ею в лоб скомороху. — Оттого я ночь тут и провалялся, чтобы с пьяных глаз в лес не забрести. А про оборотня давно известно, медведь даже в дома вламывался. Но это далеко от моих Озерцов.
— А что же, днем нечисть не может одинокого путника подстеречь? Не может?! — загорелся скоморох, потирая лоб. — Вот тебе не стану, а путнику Олегу спою. Ой, люли-люли…
— Заткни пасть! — опять потребовал толстяк. — Хозяин, выкинь его!
— Тебе самому пора уж давно, — заметил богатырь, опять опершийся на локти за своим столом. — Ну-ка, сынок, иди разбуди всех, что по лавкам дрыхнут, да скажи: пусть или просят чего, или проваливают. Полдень скоро.
Отрок послушно поплелся толкать с вечера оставшийся в корчме люд. Закончив со щами, в которые неплохо было бы хоть капнуть сметаны, Олег придвинул к себе горшок с кашей. Ароматной, жирной, с тмином, солониной и перцем. Удивительно, до чего наваристые, вкусные каши ели предки! Ради такой пищи картошку можно обратно в Америку отправить. Вот только еще бы разок попробовать…
Середин вздохнул, но после первой же ложки гречневой каши временно забыл о своей тоске по картофелю, лифтам и бутылочному пиву. Бражка дождалась своей очереди, Олег отведал и ее, найдя, как всегда, крепкой и вкусной.
— Нет никаких оборотней! — заявил вдруг проходивший между столами к дверям человек. — Есть лишь диавол, внушающий некрепким духом свои мерзости! А следует его перекрестить и плюнуть, а сперва самому креститься. Помощи у Господа нашего искать следует, как…
— Ой, люли-люли-люли!!! — визгливо взвыл скоморох и сорвался с места в неуклюжий танец. — Раз сложил наш грек персты, наложить на всех кресты! Но народ вместо креста уронил его с моста!
«Не больно-то складно, — отметил про себя Олег. — И громко. Наверное, толстый его сейчас вытолкает».
— Хозяин! Налей дураку! — вместо этого потребовал здоровяк. — Слышь, скоморох! Дашь еще пинка колдуну греческому, так и закуски получишь!
Но на пинок скоморох не решился: христианин отмахнулся от глумящегося тяжелым посохом, а в глазах его читалась готовность схватиться хоть со всем миром и пострадать за убеждения. Однако достойного противника не нашлось, и адепт византийской веры гордо удалился.
— Ой, люли-люли…
— А теперича заткни пасть! — Толстяк опять уронил голову.
— У нас в Озерцах оборотней нет… — продолжил разговор Глеб, задумчиво прихлебывая квас. — На Сером болоте, где, сказывают, некогда чудское кладбище было, много всякой гадости, да она к деревням соваться боится… А на полдень от нас, за Еловым лесом, спокон веку страшное творится…
— А ну, не поминай, — потребовал до того молчавший старик по левую руку от Олега. Почти беззубым ртом он очень медленно, едва ли не по крупинке, поглощал такую же кашу.
Ведун бросил на соседа удивленный взгляд. Седой, с крупным, носящим следы многочисленных переломов носом, на лице шрамы… Одет небогато. Старый вояка? Что ж тогда мешает о нечисти говорить, будто испугался?
— Что это ты, старый человек, мне рот затыкаешь? — обиделся Глеб. — Я хозяин, семья пять ртов, не скоморох какой, не побирушка с крестом. Что хочу, то и молвлю.
— Кое о чем и сказывать не след, — упрямо стоял на своем старик, поджимая тонкие губы.
— Внуков своих поучай, коли вырастил! А я не вру, правду сказываю, мне скрывать нечего. Вот какая у нас напасть, Олег: обитает за Еловым лесом — так его у нас кличут, а для князей, может, и другое название имеется, — в общем, живет там какой-то чародей. А вернее сказать, и не живет вовсе, потому что давно уж мертвый. Еще дед мой помнил историю про то, как убили колдуна, но волшба его сильнее смерти оказалась. Прежде в тех местах дорога была, а по дороге и деревеньки попадались, да токмо все это давно было. Исчезли люди… А коли случится кому в тех местах приблудиться, то таковых и искать никто не идет. Вот это лихо так лихо… — Глеб встал, облизывая ложку, забросил ее в извлеченный из-под стола мешок. — Сказывают, отправлялись туда вои, да не вернулись. Сказывают также, чародей тот проголодался и за лесом ему сидеть скучно становится. Ну, пошел я, люди добрые, поспешать пора! Будь здрав, Олег!
— Будь здрав, — кивнул ему на прощание ведун.
Он спокойно закончил с кашей, запил трапезу остатками кваса. Пора бы и на боковую… А потом можно и к Озерцам заглянуть, посмотреть, что там за умрун. Придется еще немного подождать старому Ворону гостя.
— Что, уж собрался идти? — поинтересовался старик.
— Куда? — насторожился Олег.
— За Еловый лес, куда ж еще? Вижу, собрался… А токмо не дело это. — Старик все никак не мог справиться со своей порцией. — Глуп ты.
— Отчего же глуп? — Поев, Олег пришел в блаженное дремотное состояние, лень было даже встать, чтобы добраться до стоявших в глубине помещения лавок.
— Ну, это сразу видать! Люди молвили, бродит по здешним краям молодец с мечом заморским. Нечисти не боится, а наоборот, большой до нее охотник. Наговоры знает, в сече зело искусен… — Старик сделал паузу, пережевывая оставшимися в глубине рта зубами гречку. — И вот приходит в корчму один малый — куртка хоть и добрая, а драная, на ногах поршни, шаровары светятся срамно, голову платком повязывает, как баба какая. Нешто не глуп?
— Так ты думаешь, я тот молодец и есть?
— Об том и думать не надобно. А мыслю я, что коли у меня, старика, сапоги имеются, а у ведуна не то что сапог, а шапки завалящей нет, так тот ведун — глуп. То-то нечисть обрадуется, как его увидит…
— До сих пор ни одна тварь не обрадовалась. — Сквозь сытость Олег все же немного обиделся. — А плату брать не всегда с руки, ведь нечисть больше простым людям досаждает, чем вельможам.
— И простые люди в сапогах ходят! — с досадой сморщился старик. — А что богатеям нечисть не досаждает — неправда это. Да токмо с тобой, оборванцем, они и дела иметь не захотят, другому заплатят, пусть он и не поможет. И заплатят златом… Ох, не про то говорим. Вот что, Олег-ведун, не ходи ты туда. Не ищи того мертвого чародея.
Олег потер виски ладонями. Странно как-то все складывается… Конечно, в таких вот грязных местечках он обычно и слышал жалобы на всяческих крикс да анчуток, а то и упырей да оборотней. Что ж, для того и ходит Середин по этой земле, для того и призван Вороном из далеких времен, а то и откуда подальше — трудно разобрать, что за мир вокруг. Но почему Глеб рассказал про далекую нечисть так коротко, будто испугался старика? И отчего сам старик так рассердился?
— Слышь? — ткнул сосед Олега в бок острым локтем. — Не ищи!
— Уж больно ты раскомандовался, старый! — Ведун потер бок: и правда больно. — Своя голова на плечах есть.
— Эх, глупый! — свистящим шепотом выдохнул старик, и Олег даже отшатнулся, опасаясь получить ложкой по лбу. — Неспроста этот Глеб здесь сидел! Тебя дожидался! За Еловым лесом места глухие, и все бы давно забыли про этого умруна, коли не ходили бы тут… рассказчики. А я тебе еще раз сказываю: не ходи!
— Ну, ладно, дедушка, поговорили — и хватит. — Ведун стал вылезать из-за стола. — Устал я, спать хочу.
— Кровью от тебя несет, — придержал его за рукав старик. — Медвежьей кровью. Догадываюсь… А ну, присядь еще на чуток, слово молвлю. Дальше — поступай уж как знаешь.
Олег боком опустился обратно на скамью, всем своим видом демонстрируя, что сейчас уйдет.
— Есть разная нечисть, — все так же шепотом сообщил ему странный сосед. — Мелкоту посечь — искусство требуется, так оно у тебя есть. Неведомо мне откуда… да дело не мое. Однако мелкая нечисть потому в такую силу вошла, что присматривают за ней старшие братья, питают ее. На службе у себя держат.
Ведун медленно повернул голову, всмотрелся в бледные, выцветшие глаза старика. Опять «старшие»? Крест, примотанный к запястью, оставался холодным. Холоднее даже, чем возле обычных селений, где чувствовал нехристианскую магию деревенских колдунов.
— Чародей тот — и есть из старшей нечисти. Не терзает умрун людей, не ест их, не пьет кровушку. Он их живыми заглатывает. Понимаешь?
— Нет, — честно признался Середин.
— Глупый потому что! Ходили туда люди вроде тебя, охотники землю от скверны избавлять. Да токмо неправда это, что умерли. Живые они… И сила каждого к чародею перешла, слугами его они стали. Сами стали нечистью, понимаешь? Что умрун творит с богатырями — мне неведомо, но другими они стали. Чародей ведунов не боится, он их ищет, зовет. Вот и ты зов получил. Не ходи.
— Так что же, будет этот чародей спокойно лихо творить, а я — от него прятаться? — усмехнулся Олег. — Этого хочешь?
— Не одолеешь умруна — свою силу ему отдашь. — Старик опять отвернулся к каше. — Пойдешь доброе дело вершить, а сотворишь зло. Вот и весь сказ. А Глеб этот да и все озерцовские давно уж чудные стали. И соседи их, овражкинские, такие ж. Как в наших местах ни окажутся — все в гости зовут… Да токмо гости по дороге пропадают. Думай сам.
— Что же ты князю не пожалуешься? — Ведун опять встал с лавки, расслабил пояс. — Кто-то же должен порядок навести?
— То-то умрун рад будет, коли к нему целая дружина пожалует… — пробурчал старик, не поднимая головы. — В молодости моей по тому Еловому лесу бабы ходили, грибы собирали. А теперича и до Озерцов не добраться… Все оттого, что вот такие, как ты, сами ему в пасть лезли. Крепчает чародей.
— Да кто он такой? Чернокнижник?
— Ты спать хотел? Иди да спи! — окончательно рассвирепел старик. — Может, с утра голова твоя нечесаная хоть немного просветлеет — поймешь тогда, что такие вопросы и задавать не след!
Фыркнув, Олег отправился почивать, приглаживая русые волосы, и правда давно не чесанные, да и не мытые. Подстелив куртку, а в изголовье бросив поясную сумку — окружающие называли ее «калита», да ведун никак не мог привыкнуть, — он обнял саблю и закрыл глаза. Сон налетел, как тать из-за угла, ударил по голове пуховым кистенем, все исчезло.

Добрыня

Утром — а Олег, как и обещал хозяину, проспал остаток дня и всю ночь — Середин опять уселся за стол. Никого из виденных здесь накануне не осталось, но жалел ведун только о старике. Эх, надо было поподробнее расспросить, заставить отвечать… Но уж очень спать хотелось, загонял оборотень по лесу.
Хозяин принес завтрак, добавив от себя полкаравая в дорогу. Видать, понравился ножик. А может, уже продал чуть дороже, чем рассчитывал. Глядя на его сильные руки, крепкие плечи, Олег запоздало удивился, что такой крепкий малый не нашел себе иной судьбы, чем содержать грязную корчму для простого люда.
— Жду, пока сынок подрастет, — без слов все понял богатырь и кивнул на прыщавого отрока. — Слабенький он у меня, в мать-покойницу… А потом, коли годы позволят, опять в дружину.
— Что ж, родни не осталось? — Олегу стало жаль, что такой боец тратит силы разве что на выбрасывание за порог перепивших посетителей.
— Как не остаться? Токмо родня не моя, женкина… Испортят мальца. Он и без того хил, все больше к грамоте тянется, а родичи то ли с греческой верой связались, то ли еще с какой… Старых богов в их деревне не чтят. Сделают из него монаха какого-нибудь, переписчика, на том роду и конец. Нет уж, лучше к хорошему человеку приказчиком пристроить… Да токмо все случая нет. Ну, и мал еще, боюсь — зашпыняют. У купцов жизнь нелегкая.
— Тебе ли, старому дружиннику, такое говорить? — удивился ведун.
— Да как же! Молодой приказчик в палатах сидеть не будет, придется и на ладьях поплавать, и по степи погулять. А там ворон ловить — стрелу поймать. Народец ушлый… Сядут на горб да погонять станут, а случись беда — и не выручат, какой за пацана спрос? Правда, я-то спрошу… — Хозяин почесал густую копну черных волос с редкой, первой сединой. — Да уж лучше не было бы повода спросить. Ну, мил человек, пойду кашеварить, а то Ратмир один и тут не справится.
— Ратмир? — улыбнулся Олег. — Знаю я одного Ратмировича… А как звать тебя, хозяин? Я вот Олег, по фамилии — Середин.
— По фамилии?.. — засомневался корчмарь и снова почесался. — Был у меня знакомец недобрый, Насретдин… Тоже, значит, фамилия?
— Да нет, это у нас род такой — Середины.
— От Середы пошли! — понял богатырь. — А я Добрыня. Сын мой — Ратмир Добрынич. Отца своего не ведаю, степной найденыш я. Так что, выходит, Добрыничи мы оба… Застоялся я возле тебя, путник, прости.
Корчмарь заспешил к пологу, отделявшему топящуюся печь от общего «зала». Ведун продолжил было трапезу, но вдруг вспомнил о старике.
— Хозяин! А старик-то, что вот на этом месте вчера сидел, — ушел?
— Ушел! — прогудел басом Добрыня. — Вчерась утром и ушел! Я его не знаю!
— Ну и ладно, — легко согласился Середин.
Закончив с завтраком, он завернул в куртку хлеб — на улице светило жаркое солнце — и вышел на разбитое крыльцо. Пожалуй, дружинник из Добрыни был куда лучше, чем хозяин придорожного заведения. Дом выглядел покосившимся, в помещении царила грязь. Вчера усталый ведун был рад и этому, но в иное время, пожалуй, прошел бы мимо. Здесь, наверное, воров немало…
— А и правда! — На всякий случай Олег проверил свои небогатые пожитки в поясной сумке.
Все оказалось на месте, да иной вор, пожалуй, и добавил бы от себя что-нибудь, прослезившись. Ведун вздохнул, опять вспомнив про старика. Прав он — негоже расхаживать в таком виде. Хоть сапоги надо справить, да только как? Коли завтра встретится старушка и пожалуется на какую-нибудь нечисть, одолевшую их нищую деревеньку, — неужели требовать с нее платы?
— Однако же если не встретится старушонка, то вечером буду голодный, — напомнил себе Олег. — Опять охотиться… А лука нет.
Охота — искусство, которое легко дается выросшим в полях да лесах, а вот как быть горожанину? Да такому заядлому горожанину, каких здесь отродясь не бывало…
— Не только сапоги, а еще и лук, — для памяти произнес Олег и посторонился, пропуская в корчму спрыгнувшего с коня молодца в сверкающих доспехах.
— Держи, награжу! — Молодец еще и повод Олегу в руку сунул.
Конь недоверчиво покосился на ведуна, но разрешил подержать немного узду. Олег, боясь подойти ближе к разгоряченному скачкой животному, присмотрелся к седлу. Богато… Видели, конечно, и получше, и все же такое седло стоит денег, не говоря о коне. Вот вскочить бы да умчаться — будет знать курносый ратник, как доверять личный транспорт первому встречному.
Из корчмы донесся грохот, крики. Неужели вновь прибывший рассердил Добрыню? Тогда ему не поздоровится! Конь немного повернулся, встревоженный, и Олег смог хорошо рассмотреть красивый, расшитый бисером колчан, притороченный к седлу. Большой лук, длинные стрелы… Опытному стрелку с таким оружием о еде много думать не приходится, уток на болотах полно.
— Похвист их разрази!!! — Добрыня вылетел на улицу, потряс в ярости кулаками. — Ох, что сделаю!
— Токмо поспешать надобно, слышь?! — Ратник выскочил следом, выхватил у Олега повод, ни словом не обмолвившись о награде. — Косой ждать не станет! Сказывал — до завтрашнего заката!
— Ух… — Корчмарь закрутился на месте. — Так, а коня-то у меня нет, за этот сарай отдал коня-то я… Ух! Вынесет твой двоих?
— До Авдотьина двора доберемся, а там разживемся! — Ратник уже был в седле. — Ну что?
— Так меч возьму… Ах, незадача! Ратмирку одного тут не оставишь с этими охальниками! — Добрыня забежал обратно, загремел оттуда: — А ну, добрые люди, выметайтесь все прочь! Закрываю!
Ему ответил нестройный гул посетителей — новость им не понравилась. Ведун, приосанившись и поправив саблю, обратился к всаднику:
— Беда какая приключилась?
— Не твое дело! — высокомерно отрезал тот. — Поспешай, Добрыня!
— Ох! — Корчмарь вылетел обратно, волоча двоих мужиков, с ходу швырнул их в пыль дороги. — Тоже ведь не дело это, так выбрасывать… А коли задержимся? А случись со мной что?! Олег! — заметил он ведуна. — Олег, беда у меня! Старый друг в засаду попал, Косой, вражья тать, раненым его у себя держит, а до князя далеко. Выручать надобно ехать, понимаешь?
— Понимаю! — Середин опять оправил саблю. — Пособлю как сумею. Далеко эти разбойники?
— Не в них дело! Ратмирку мне оставить не с кем, ведь тут одни лихоимцы! В какую сторону путь держишь, Олег Середич?
— Да я… К Озерцам собирался, — развел руками ведун. — Может, тебе остаться, а я бы съездил к твоему приятелю, поговорил там с этим Косым?
— Да как же! — опять всплеснул руками Добрыня, покрутился на месте и снова вбежал в корчму.
Буквально через пару секунд он выскочил обратно, волоча с собой прыщавого отпрыска.
— Вот, Олег, не оставь пацана! Ты человек с разумением, да и не без совести, это сразу видать. Доведи его до Озерцов, мать-то его оттуда. Но лучше не оставляй там, а веди дальше, в Овражки, это еще день пути, не более, и там родня сыщется. Хотя… Сами разберутся, хоть до Озерцов проводи. По гроб благодарен буду! А уж в награду — проси что хочешь!
— Да я… — растерялся Середин окончательно. — Я ж не знаю…
— Выручай! — Добрыня опоясался внушительным мечом. — Эх, хозяйство бросаю какое-никакое… Все разворуют, тати! Ратмирка, слушайся дядьку Олега во всем. Пожалуется на тебя — шкуру спущу!
— Не хочу к деду Яромиру!!! — вдруг во все горло заорал отрок, закрыв даже глаза. — Не хочу, батя!!! Возьми с собой!
— Молчи, пока вожжами не перетянул! — Добрыня взлетел на присевшего коня, устроился за спиной курносого ратника. — Ну, Олег, жив буду — отыщу! Ратмирка дорогу покажет, он токмо с виду такой дурной.
— А корчма-то?! — Ведун сделал несколько шагов вслед коню. — Что с ней-то будет?
— Да пропади она пропадом! — донесся недвусмысленный ответ.
Мужички, выброшенные на дорогу, сноровисто подскочили, переглянулись и мигом забежали обратно. Можно было не сомневаться, что вскоре от заведения останутся одни стены, а там и их на доски разберут.
— Ты бы собрался, что ли? — прокашлявшись, предложил Олег отроку. — Неплохо бы харчей в дорогу взять, да и вещи, что подороже.
— Сейчас… — не глядя на него, отозвался Ратмир и пошел внутрь, утирая слезы.
Олег решил, что лучше проследить за пацаном — мало ли что, народ в корчме разный. Они зашли за полог и обнаружили там обоих мужичков — те шустро пихали за пазуху все подряд.
— А ну! — Ведун вытянул саблю, пощекотал острием одному воришке подбородок. — Положьте-ка все на место!
— Да мы что? Мы — так… — Оба не стали спорить и вытрясли обратно на грязный стол украденные продукты, успев при этом все понадкусывать.
— Тьфу… — расстроился Олег. — Значит, так, Ратмир: бери хлеба, мяса сколько съесть успеем, соли обязательно, и ножи. Ножи все заберем!
Железо имеет цену, даже самое завалящее, благо кузница в каждом селе. Покрутив головой, Олег отыскал среди деревянной да глиняной утвари закопченный котелок, снял с крючка. Ратмир тем временем накидал аж два мешка продуктов, ссыпал в сумку хранившиеся отдельно ножи да и всякую другую железную мелочевку вроде гвоздей. Среди прочего ведун заметил и красивый боевой кинжал, и тот маленький ножик, что сам недавно отдал Добрыне.
— Не много еды-то набрал?
— Все одно пропадет… — не глядя, отозвался Ратмир и подпихнул одни мешок Олегу: — Ну, пошли, что ль?
— А одежда? Одежки у тебя что же, больше никакой?
— Лето же, а батя говорит, я расту. Зачем же теперича одежка? Он и зимнюю-то всю продал, у меня батя хозяйственный… Как волк лесной.
— А деньги? — вспомнил Олег и понизил голос: — Ты деньги-то не забудь, спрячь на себе.
— Серебра да злата в доме не имеем, — враждебно заявил отрок. — А что у бати есть, так то он небось припрятал, мне не сказываясь. Он же меня хотел к хорошим людям отдать, вот и экономил на всем, спали на соломе. Так, сказывал, для здоровья полезнее… Нет у меня ничего!
— Да я разве отнимаю? Просто подумай еще раз, вдруг…
— Пошли!
Ратмир решительно вышел из корчмы, даже не оглянувшись на сидевших за столами.
— А лошади? — В представлении Олега корчма была все же солидным хозяйством. — Во дворе-то ничего разве не осталось?
— И лошадей нет! И косы нет! И телеги! Что пристал?! — Ратмир затрясся, назревала истерика. — Батя хозяйничать терпеть не может, я его лишний чугунок купить ни разу не уговорил! Токмо сам себя хозяином звал, а сам в дружине привык на всем готовом пить да спать! Что пристал?! Тебе сказано к Озерцам проводить — так и провожай! А не желаешь — иди своей дорогой!
— А вот я тебя сейчас ножнами-то по спине, — пресек ведун назревающую сцену. — Не ори, люди оборачиваются. Коли все взял — так пойдем, прощайся с домом.
— Да нужен он мне… — буркнул Ратмир и запылил по обочине. — Пропади он пропадом.
Кое-что все-таки роднило его с отцом. Олег вздохнул, поудобнее поправил на плече мешок и отправился следом. В сущности, что особенного случилось? Все равно по пути. Можно даже сперва отвести Ратмира в эти Овражки, а уж потом вернуться к Озерцам и посмотреть, что же там происходит. По крайней мере, о еде в ближайшие дни можно не беспокоиться.
— А лука в доме не было? — запоздало припомнил он. — Или, может, сапог отцовских?
Ратмир не ответил, даже не обернулся, только потряс нестриженой головой.

Ратмир

Дорога, по которой шагали путники, время от времени вбирала в себя младших подруг, убегавших от деревенек, и постепенно становилась все шире и многолюднее. Многолюдность, конечно, была относительной — в своем родном мире Олег не рискнул бы так выразиться о трех пешеходах, видневшихся впереди, и крестьянской семье на телеге, которая потихоньку нагоняла путников благодаря маленькой, но выносливой лошадке.
Мешок с продуктами оказался не легок, но ведун улыбался каждый раз, как перекидывал его на другое плечо. Вот уж действительно — своя ноша не тянет. Старик в корчме был прав: Олег пока не научился продавать свои умения и истреблял нечисть скорее на общественных началах. И сам Середин подумывал порой, что надо бы изменить такое положение вещей, да все как-то было не с руки.
Вот и теперь: какая-то нечисть живет за Еловым лесом у Озерцов. Не проходить же мимо? Страха ведун не испытывал, ведь каждый раз ему говорили — не ходи, погибнешь! Люди и не могли думать иначе, для них-то это действительно была верная смерть. Ну, так на то он и ведун, чтобы помогать.
— Ратмир! — Отрок все так же шагал впереди, согнувшись под тяжестью своего мешка. — А где бы нам привал сделать? Есть подходящее место?
— Есть. — Ратмир воспользовался разговором, чтобы остановиться, и с кряхтением свалил мешок на обочину. — Вот как с большака свернем — будет ручей. Эх, кружек-то не взяли…
— Да не беда. Я вижу, ты устал? Давай посидим, отдохнем.
— Давай… — В глаза парнишка не смотрел.
Ратмир по земле отволок мешок в сторону, присел на него. Ведун тоже сбросил груз, с облегчением повел плечами, поправил саблю. Надо обзавестись конем, надо. Но сперва сапоги и лук, да и штаны надо бы поменять — неуютно в тонких шароварах. А там, глядишь, и косуха окончательно расползется…
— Богатое село Озерцы?
— Откудова мне знать?
— Ну, дома-то там хорошие?
— Дома как дома, — пожал плечами Ратмир. — Мне какое дело? Я в Овражки пойду.
— Я, вообще-то, тоже, — напомнил Олег. — Тебя провожу, раз уж не хочешь в Озерцах остановиться. Это недалеко, верно?
— Кому как. Может, и не пойду в Овражки, может, в Озерцах, у деда Яромира останусь.
— Твое дело, — зевнул Олег. — Корчму-то не жалко? Пропадет заведение.
— А она бате за так почти досталась, — сплюнул отрок и поморщился. — Батя хозяйствовать не любит, ему все в обузу — и корчма, и я. Да и мать в обузу была. Дружинник… Разбойник, почитай.
— Ты уж на отца-то не ругайся. — попросил его ведун. — Все же он о тебе заботится, в люди вывести хочет.
— Хочет он… Как же… А сам в Озерцы отправил, к деду Яромиру постылому. Да не он один, остальные там еще хуже! А в Овражках и того пуще.
— Не любишь родню? — с сочувствием спросил Олег. Ратмир не ответил, только сплюнул еще раз и принялся расковыривать прыщ на щеке. Он, видимо, пошел в мать: беловолосый, бледный, с тонкими нервными губами и глубоко посаженными водянистыми глазками. А может быть, она была красавицей — в сыне же проявился дед Яромир. В любом случае сын корчмаря Олегу не нравился. Но попутчик есть попутчик, не бросишь же его одного!
— Давно мать-то умерла?
— Тебе отец отвести меня приказал или вопросы задавать?
«Ах ты, змееныш!» — рассердился Олег, но виду не подал.
Зато подхватил мешок — нечего задерживаться, такого товарища лучше поскорее до места довести и проститься.
— Пошли!
Их почти догнала телега, которую, в свой черед, настиг скакавший по дороге ратник. Чтобы разминуться, ему пришлось съехать на обочину — конь споткнулся, и всадник едва не слетел на землю.
— Ах ты, чурка сиволапая! — В досаде ратник хлестанул плетью крестьянина, с готовностью сгорбившегося, и поскакал дальше.
Ратмир тоненько расхохотался. Крестьянин поднял на него недобрый взгляд.
— Ты что это потешного увидел, сопляк? Вот сейчас слезу да вздую, будешь впредь зубы скалить!
— Чурка сиволапая! — повторил Ратмир и, продолжая смеяться, пошел дальше, не обращая больше на крестьянина внимания.
Тот, смущенный таким обращением перед женой и детьми, недовольно покосился на Олега, на его богатую саблю и промолчал. Ведун смущенно покашлял, но не говорить же: я не против, слезь и надери ему уши! Глупо… Да и не те времена, чтобы кому-то доверять наказание вверенного тебе юноши: народ всюду крутой, уши надерут так, что и ушей не останется — в самом прямом смысле.
Крестьянин раздраженно стегнул лошадку, и та, печально вздохнув, пошла живее. Один ударил хозяина, другой посмеялся над ним, третий напугал — а отвечать за все ей.
«Был бы один — не испугался бы, — подумал Олег. — Наверняка в сене коса, да и за сапогом что-нибудь найдется. Но он с семьей, ответственность на нем, головой рисковать не может. Нечестно получилось».
— Эй, Ратмирка! — как можно суровее крикнул он, когда расстояние до телеги увеличилось. — Ты так больше не делай!
Отрок не ответил, лишь досадливо передернул плечами.
— Слышишь?! — Олег начал злиться всерьез. — Слышишь меня или нет? Не смей больше никого задирать!
— Что, чурки сиволапой испугался? — хмыкнул Ратмир, по-прежнему не оборачиваясь. — Да не боись, этот народ токмо десять на одного нападать умеет.
— Боюсь, ты меня не понял, Ратмир! — Ведун догнал негодного мальчишку, схватил за плечо. — Твой отец тебя мне доверил, а значит, и воспитывать тебя мне придется.
— Что, ударить хочешь?! — вдруг заорал отрок, швырнул на землю мешок, отскочил. — Ну, давай, бей! Ты сильный, я слабый! Бей! Можешь убить меня, все равно отец тебя отыщет!
— Ты не кричи… — начал было Олег, даже оглянувшись — неудобно на людях такие разговоры вести.
— Давай, что встал! — Ратмир рванул на груди рубаху. — Бей! Я тебе ничего сделать не смогу, бей меня! Ты же испугаешься, отца моего испугаешься! А коли смелый — давай, бей пацана! Никто мне не поможет!
Во все стороны летели слюни, Ратмир мелко трясся и притоптывал на месте.
«Ну, точно только что с малолетки, — подивился Олег. — Молодой, а порченый. И как Добрыня до такого допустил?»
— Тебя что же, отец бил?
— Отец не бил, да не нужен я отцу! Ты меня убей — а он твою голову снимет, да потом спасибо скажет, что от заботы избавил! Вон как он меня — к деду Яромиру, в Озерцы! А что там… Ему все равно! У него вон друг в беде, а на меня ему наплевать!
Теперь по щекам Ратмира текли слезы, вперемешку с соплями, само собой. Ведун сморщился, поправил на плече мешок и пошел вперед.
— Поклажу не забудь!
Он не слышал за спиной шагов, но умышленно не оглядывался. Наконец, примерно через четверть часа, отрок догнал его. Судя по ровному дыханию, Ратмир успокоился. Больше Олег решил с ним не разговаривать — хватит уже, пообщались. Воспитанием юных истериков ведун заниматься не собирался.
Время от времени попадались путники, все больше люди простые, на телегах либо на беспородных рабочих лошадках с простенькой сбруей. Пару раз проскакали ратники — княжеские люди. В переливчатых шелковых рубахах, с мечами на боках и щитами у седла. Некоторые с луками в богато отделанных саадаках. На саблю Олега косились недобро — думали, видать, что не по Сеньке шапка. Наконец, когда солнце прошло уже три четверти своего пути, Ратмир сказал, что пора поворачивать.
— Так тропы нет!
— Тропа вон за той рощей от большака отходит. Да и не тропа, а дорога проезжая… Но мы тут быстрее на нее выйдем.
Ратмир опять оказался впереди. Глядя, как юноша пошатывается под тяжестью мешка, Олег удивленно понял, что парень, несмотря на хилый вид, все же довольно выносливый. Но и жадный — надо же, сколько утащил. Тут же ведун вспомнил, что он сам первый побеспокоился о провизии в дорогу, и усмехнулся. Бытие определяет сознание…
— Вот, — сказал Ратмир, взобравшись на зеленый пригорок. — Тут и встанем. Внизу ручей, а тут ветерок, комарья нет. Большак за спиной, дорога на Озерцы — перед нами.
— А лихих людей не боишься? — Ведун прикинул, что ночью их костер будет виден со всех сторон.
— Нету тут лихих людей. А и были бы — мне-то они ничего не сделают, разве что харчи заберут. А вот у тебя сабля дорогая… Страшно? — Ратмир хитро прищурился на спутника.
— Не страшно, а опасливо. Чтобы днем хорошо идти, ночью спать надо, а не караулить.
— Так ты спрячь саблю под корни и спи себе спокойно. Больше у тебя тоже ничего нет.
Ратмир явно издевался, подтрунивал. «Этакий гаденыш», — вздохнул ведун про себя.
— Иди собери валежника, а я соображу, чем поужинать.
— Это я лучше соображу, — резонно возразил Ратмир. — А ты больше моего топлива наберешь. Хотя ты сильный, значит, тебе виднее…
— Ладно!
Олег едва удержался, чтобы не сплюнуть — совсем как Ратмир. Уж лучше в самом деле уйти собирать валежник, чтобы не видеть этого парня. А то, неровен час, поднимется рука проучить мальчишку…
«До Овражков от Озерцов еще день шагать… — с тоской вспомнил Олег. — Нет уж, отдам деду, а там пусть сами решают. Ох, Добрыня, Добрыня, куда твои глаза глядели?»
Когда он приволок к стоянке несколько охапок валежника, Ратмир уже развел огонь, подвесил над ним прихваченный ведуном котелок и теперь помешивал какое-то варево. Олег заметил, что свой мешок отрок оставил нетронутым, доставая харчи только из ноши спутника.
«Чего еще от него ждать? — подумал ведун, отламывая немного хлеба и относя его к ближнему кустарнику, для местных леших да луговых. — Ну и пусть, мне зато нести легче будет. А свое добро пусть тащит до дедушки».
За ужином ведун немного оттаял, решил хоть немного порасспрашивать Ратмира Добрынича о своем деле.
— Ты про нечисть за Еловым лесом слыхал?
— Что, страшно? — тут же осклабился Ратмир. — Это недалече отсюда, коли напрямик…
— Да не страшно, а интересно! Что люди говорят?
— Говорят люди, что в стародавние времена жил там колдун, чародей заморский. Пришел к нам так давно, что и пращуры не помнили. Все соседи его боялись и слушались, дань платили, кто чем может. А потом решили, чурки сиволапые, что могут и без него обойтись. Собрались всем миром — они же, трусливые твари, токмо скопом умеют — вот и набросились! Заперли чародея в доме со всей семьей, колами двери подперли, да и подожгли! — Ратмир расширил глаза, в них заиграли отблески костра. — И сперва шло у них все хорошо, а потом… Потом чародей воскрес! И отомстил всем! Никто из его убийц в живых не остался, все умерли лютой смертью, а потом и дети их померли, и внуки. Опустели деревни, и место то стало проклятым. А чародей не угомонился, стал и дальше лихо творить. Понемногу все сильнее становится… Скоро Озерцам конец, а там и до Овражков доберется, коли еще не добрался. И сюда придет!
— Какой же он из себя? — Олег откинулся на спину, посмотрел на небо. Звезды были точь-в-точь такими же, как в родном мире.
— Да кто его видел, тот не расскажет! — продолжал запугивать Ратмир. — А токмо иногда кострища находят, вот и в этих местах тоже. Рядом вещи и оружие, а от путников — одни кости остались! Одни кости!
— Жуть. — Ведун перевернулся на бок. — Ну, я спать. А ты как хочешь.
Договариваться с отроком о караулах не хотелось. Пускай уснет, а уж там Олег сам о себе позаботится.
Ратмиру между тем не понравилось поведение ведуна. Сказать это напрямую малолетний гордец не мог, но недовольно запыхтел, заерзал. Сквозь веки Олег видел, как отрок подбросил в костер побольше валежника и сел к огню боком, поглядывая по сторонам.
«Сам перепугался! — обрадовался Олег. — Так тебе и надо, не рой другому яму».
Наконец сон одолел Ратмира — голова опустилась на грудь, глаза закрылись. Ведун бесшумно поднялся, покопался в поясной сумке. Белый мел кончался, да от черного остались одни воспоминания… Круг на траве получился прерывистым, ненадежным, но за неимением лучшего Олег прочел наговор над таким. На всякий случай еще раскидал по сторонам остатки дешевого табака с перцем — точнее, те несколько щепоток, что просыпались из давно опустевшего кулька на дно сумки. От мелкой нечисти поможет. Да еще крест, который нагреется от приближения сильного колдуна и разбудит хозяина. Этого вполне достаточно.
— А вот как быть с людьми? — чуть слышно пробормотал Олег.
Про зверей — например, стаю волков — не хотелось и думать. К счастью, стояло лето, дичи в лесах хватало на всех. На всех, кроме лихих людей, бродящих вдоль большаков. Ни костром их не отпугнешь, ни заклинаниями.
— Заколдую! — вдруг отчетливо проговорил Ратмирка.
— Ты что, электрическая сила?.. — Ведун бесшумно вскочил на ноги прежде, чем успел задуматься.
— Ух, заколдую! Все станете мои слуги, а кто не станет, того убью! У меня книга…
Отрок бормотал во сне. С облегченным вздохом Олег опять положил саблю на траву, сам улегся рядом. Ратмир еще что-то бормотал, но ведун его не слушал. Сделав несколько глубоких вдохов, он сосредоточился на ощущении внешнего пространства, постаравшись сжать до минимума внутреннее. Его никто не заметит, а вот он проснется от малейшего шума. Если, конечно, не проспит…
Напоследок приоткрыв глаза, Олег видел затухающий костер и повернувшегося к теплу спиной Ратмира. Спать!

В пути

Утром вышел скандал. Началось с пустяка: свежий, сытый Олег проснулся в прекрасном настроении и предложил поменяться мешками. Все-таки один стал заметно легче другого, а мальчик часто прикасался к натертому плечу, строя жалобные гримасы.
— Мои мешки! — вдруг осерчал Ратмир. — Оба! Захочу — и ни одного тебе не дам! Что тогда? Бить меня будешь? Убьешь?!
— Я же как лучше хочу! — попытался успокоить его ведун. — Тяжело тебе.
— Да? То-то в твоем мешке мало что осталось! Всю ночь, небось, чужое жрал?
Олег сплюнул, закинул свой мешок за спину и первым зашагал по дороге. И что за дрянь растет под крылом у Добрыни? Ночью себя представляет чародеем, мучает кого-то, а днем кидается на всех. Повезло ему со спутником — другой спустил бы портки и вытянул ремнем раз двадцать.
В молчании они шли около часа, затем ведун услышал за спиной треск ломаемых кустов. Рука тут же оказалась на рукояти сабли, Олег развернулся, приседая и сбрасывая мешок… Это Ратмиру зачем-то вздумалось отправиться в лес.
— Ты куда?!
— Тут короче…
— Хоть предупреждай!
Детей бить нехорошо, но иногда очень хочется. Может быть, даже полезно иногда. Не вызывай прыщавый пацан у Олега чисто физического отвращения, досталось бы ему на орехи. Но потерпеть осталось совсем немного: ведун решил в Овражки не ходить, а сдать Ратмира в Озерцах тем родственникам, какие только найдутся. И пусть не просится дальше, его дело старших слушать. Может, это и не совсем честно по отношению к Добрыне… Зато для его же сына безопаснее, у Середина рука тяжелая.
— Пройдем тут напрямки, — высокомерно сообщил через плечо Ратмир. — Скоро опять на дорогу выскочим, не промахнемся… Я чародеев не боюсь.
— Ага, они тебе снятся, — не удержался, съязвил Олег.
— Ничего мне не снится! — выкрикнул отрок, его оттопыренные уши мгновенно покраснели. — Просто не боюсь их! Уж не хуже людей и не страшнее, просто сила у них. Сила и власть.
— Тебе это нравится? Когда вот так силу применяют — другим во вред?
— А куда же ее еще девать? — Ратмир пошел чуть помедленнее, будто приглашая ведуна поравняться с собой. — Вот нашего чародея — зачем мужики убили? Да еще со всей семьей?! Из жадности! Чтобы дань не платить. Так что же, ты за них, за жадных, заступаться станешь?
«Знает, кто я, — отметил про себя ведун. — От того и не спрашивал, куда иду и чем промышляю».
— Ты наизнанку-то не выворачивай! — вслух потребовал Олег. — Откуда бы зло ни взялось, а оно все равно зло. Да и с какой стати мужики должны были платить?
— Слабый всегда платит сильному! Так заведено. Вот мой батя сильный, так ты меня ведешь, охраняешь. Такая твоя плата его силе.
Прежде чем ответить, Олег мысленно сосчитал от десяти до одного.
— Я помогаю твоему отцу просто потому, что он мне понравился, и…
— Ага, рассказывай! Испугался ты его!
— И просто потому, что мне по пути. Добрыня хороший человек, сразу видно, а хорошие люди должны помогать друг другу.
— Нет хороших! Есть сильные и слабые! — Ратмир на ходу перекинул мешок с плеча на плечо, будто боясь отстать. Он не смотрел на ведуна, но поговорить хотел. Больная тема? — Вот я слабый, мною всякий может командовать: и отец, и дед Яромир, и всякий встречный. Но уж коли отец за меня вступится — тогда и я сильный! А отец мой силен не столько мечом, сколько братством своим боевым да милостью княжьей к его заслугам. Оставь его без этого, одного в чистом поле — ну кто такой Добрыня? Богатырь? Так стреле все едино… А сильнее всех князья. Да токмо в чистом поле князь еще меньше значит, чем мой отец! Чем ты даже, может быть. Настоящая сила, она… Она сама по себе — сила, в помощи не нуждается. А ты говоришь — хорошие, плохие. Сказки.
— Где-где настоящая сила? — переспросил Олег, будто не расслышал.
— Да вот хоть бы и у чародеев! Ты же сам — чародей! Скажешь, не так?
— Может, и так, — кивнул Олег. — Только я зла хорошим людям не делаю, и…
— Потому что слабый чародей! — тут же налетел на него Ратмирка. — Вон, шагаешь налегке, весь в обносках, все богатство — сабля. Тоже мне… Может быть, нечисть на болотах ты рубить и умеешь, а токмо нет в тебе настоящей силы.
— Это откуда же ты успел узнать? — против своей воли завелся ведун.
— Да оттуда. Книги-то ведь у тебя ни одной нет. А без книг — какое знание, какая чародейская сила? В путь собираться, а ты: жратвы бери! Да настоящий чародей на твоем месте… — Ратмир вздохнул, помолчал. — Настоящим чародеям токмо слово сказать — и люди сами еду принесут, на золотом блюде подадут и поклонятся. А ты весь в обносках.
— Вон оно что, — покивал Олег. — Ты же грамотный. Небось в книгах заклинания ищешь, чтобы силу обрести?
— А хоть бы и так!
Ратмир запыхтел, пошел быстрее, спотыкаясь о кочки. Мысленно усмехнувшись — попал! — Олег пристроился ему в хвост. Нечего с таким парнем разговаривать, запросто может опять истерику устроить.
Как и обещал отрок, ближе к полудню путники опять оказались на дороге. К этому времени Ратмир совершенно выбился из сил, постоянно перебрасывал мешок с плеча на плечо. Олег помалкивал — пусть тащит свое добро, умник.
— Там ручей, — задыхаясь, сообщил мальчишка и кивнул вперед: — Видишь мостик?
— Вижу, — спокойно согласился Олег и ускорил шаг.
Он совсем не устал и легко опередил Ратмира, оказавшись возле ручья намного раньше. Подождав, крикнул:
— Ну что, притомился? Привал устроим?
Мальчишка ничего не ответил, только плелся по дороге, роняя в пыль крупные капли пота. «Упрямый, — усмехнулся ведун. — Разве что и можно хорошего сказать… Да и хорошо ли это?»
Ручей оказался чистым, быстрым да мелким, хотя и довольно широким. Бросив мешок и напившись, Олег отправился собирать топливо, возложив остальные заботы на Ратмира. Тот не подвел, вот только еду опять брал из мешка ведуна да берегине угощение отложить пожалел.
— Ну и жаден ты, братец! — бросил, не удержавшись, Олег.
— Серые волки тебе братцы! — мгновенно парировал парнишка. — А у моего отца один сын. Знаешь, что это за мостик? За ним уж владения умруна-чародея начинаются!
— Тебе-то откуда ведомо?.. — Ведун с показным равнодушием растянулся на траве.
— Так я же, считай, из этих мест! Вот он, Еловый лес, — направо уходит.
— А за ручей, значит, чародею ходу нет? Слыхивал я такие сказки…
— Токмо самые мелкие криксы проточной воды да заговоренных мостиков боятся! — знающе поморщившись, отмахнулся Ратмир. — Чародей просто в эту сторону пока не ходит. Интереса, видать, пока нет.
— А куда ж он ходит?
— Ближнее село Озерцы, туда и наведывается… — Отрок через плечо покосился на ведуна, усмехнулся нехорошо. — Ну, и дальше, Овражки наши, Сосново, Каменный Двор, еще есть деревеньки. Не миновать всем, кто там живет, руки чародеевой…
— Ой-ой! — напоказ испугался ведун, поднял руки. — Вот, значит, отчего ты то хочешь, то не хочешь в Овражки идти? Боишься, что чародей тебя схватит? В Озерцах решил спрятаться, у нелюбимого деда Яромира?
— Я чародея не боюсь. — Ратмир продолжал смотреть Олегу прямо в глаза. — Я — что? Я слабый, силу признаю. Пусть боятся те, кто о себе как о сильном думает.
— Ну-ну. Смотри, варево выкипит!
Они поели молча. Потом Олег собрался было еще немного полежать в тени, но отрок засобирался.
— Ну что, идешь со мной? Или испугался?
— Да это не я с тобой, Ратмирка, это ты со мной идешь, — напомнил Олег. — Далеко еще до Озерцов?
— Да нет, дорога почти прямая, задолго до темноты придем. Успеешь еще и вернуться, коли захочешь…
— Значит, твой чародей только ночами озорует?
— Думают так некоторые дураки. — Ратмир с кряхтением взвалил на плечи мешок. — Пошли. Ночевать все одно в Озерцах — что б я ни решил, дед Яромир чай не выгонит. Ну, а коли решу-таки в Овражки уйти, то уж сам как-нибудь, без тебя. Так что в Озерцах простимся.
— Вот и хорошо. — Олег одной рукой поднял свой мешок, наполовину опустевший.
— Хорошо, — согласился Ратмир.
Говорить опять стало не о чем. Переходя через мостик, ведун почувствовал тепло: немного нагрелся крест, примотанный к запястью. Что ж, заговорить мост от нечисти — обычное дело. Вот только Ратмир прав: при желании крикса пробежит здесь, как человек по углям. Даже табак с перцем действеннее — да кончились запасы этой простенькой смеси. Хотя не такой уж и простенькой, если разобраться: про табак в этих краях и не слыхали, а перец весьма дорог.
Настоящий сюрприз ждал ведуна за мостом. Крест не успевал остывать, так часто нечисть пересекала дорогу — причем нечисть очень серьезная, раз оставляла такие следы. Рука то и дело тянулась к сабле, но и Еловый лес, и раскинувшийся по левую руку овражистый осинник выглядели вполне мирно.
— Неподходящие деревья для нечисти, — заметил ведун вслух.
— Сильные не боятся… — с какой-то гордостью за местную нежить ответил Ратмир.
«Радуйся, радуйся… — подумал Олег. — Как бы тебя первого на куски не порвали, умник».
Впрочем, спустя некоторое время стало полегче, крест успокоился. Создавалось впечатление, что вдоль ручья бродят какие-то «патрули», охраняя территорию. Что ж, в таком случае они прозевали приближение врага.
«Старшее зло… — вспомнил ведун. — Двойное ква».
— А знаешь ты в Озерцах мужика по имени Глеб?
— Знаю, — пожал плечами Ратмир. — Он же у нас в корчме был, и ты с ним рядом сидел. Мужик как мужик. Чурка сиволапая. А что, ты испужался, защитников ищешь?
— Он не говорил, что чародей так близко к Озерцам подобрался.
— Что он, чурка сиволапая, понимает? Наплел тебе, что придется, да и домой уехал. А ты, дурак, поверил…
— А ну, окороти язык, электрическая сила! — Терпеть от сопляка такие высказывания Олег не собирался. — Шевели ногами до своей родни в Озерцах и больше ко мне не подходи — всыплю!
— Ага, — устало кивнул Ратмир. — А опосля батя тебе всыплет. Кто сильнее, тот и прав.
Мысленно Олег застонал. Не ввязываться! Ничего он не знает, этот сопляк, с детства испорченный, ничего интересного сказать не сможет. Зато может отвлечь — а в такой местности это совершенно ни к чему. Дурак Глеб или не дурак, а здесь в прямом смысле «нечисто», и Еловым лесом дело не ограничивается.
Ратмир еще порассуждал немного вполголоса о сильных и слабых, об отце, который его, слабого, сплавил подальше, и, конечно, прошелся по Олегу. Ведун не ответил, озираясь по сторонам. Тихо. Птицы чувствуют себя нормально, несколько раз промелькнули лесные зверьки: ежики, зайцы. Значит, не так уж здесь и страшно.
На подходе к деревне крест и вовсе успокоился, перестав напоминать о себе. Оглядывая полтора десятка дворов, вытянувшихся цепочкой поперек лысого холма, Олег не заметил ничего необычного. Куры, козы, крепкие малорослые женщины с деревянными граблями, тоненькие струйки дыма из парочки труб… Деревня как деревня. Вот только собаки что-то молчаливые.
— Второй слева дом — деда моего, Яромира, чтоб ему, старому, повылазило, — сообщил Ратмир.
Олег повернул голову и изумился произошедшей в парне перемене: тот широко улыбался спутнику.
— Спасибо тебе, дядя Олег, что сопроводил! Уж извини, коли я чего лишнего ляпнул… Я со страху! А теперича пойду. Тебе-то лучше прямо к старосте, к Борису, это вон тот дом, высокий, у колодезя! Видишь журавля?
— Вижу-то вижу! — Ведун прихватил Ратмира за плечо. — Как-то не годится нам сразу расставаться. Пойдем вместе к Борису, а потом вместе же и к Яромиру заглянем.
— Собак я боюсь… — смутился отрок. — Так что ты уж один иди к старосте, кобель у него очень злой. Коли не сдох, правда… Потом, конечно же, приходи к Мирославу, он тебе рад будет, а я предупрежу. Тут, видишь, тропинки расходятся, мне налево.
— А частокол-то! — вдруг сообразил Олег. — Частокола разве нет у этой деревни? В лесу ведь живут.
— Да упал он давно, — усмехнулся Ратмир. — Ты по тропинке иди, а то еще споткнешься, ноги поломаешь… Коли на дрова не растащили! Тут спокойно.
— А умрун-чародей?
— Чародей… В Еловом лесу чародей, сам знаешь. Но ты со старостой про это поговори, ему интересно будет.
— Ладно… — Ведун испытывал облегчение, расставаясь с парнишкой, и рад бы был его больше никогда не видеть… Но почему он так спешит? — Иди.
Ратмир быстро зашагал вверх по холму, уклоняясь в левую сторону.
— А мешок-то! — опомнился Олег.
— Оставь за труды! — в голосе Ратмира прорезались знакомые высокомерные нотки.
— Я занесу! — не очень твердо пообещал ведун.
Он тоже начал подниматься, но через плечо часто поглядывал на Ратмира. Уж не сбежать ли надумал? Так понимать должен, что никуда от ведуна не денется. Но все оказалось куда проще. Оглянувшись в очередной раз, Олег заметил, что парень пошел легче. Мешок! Он будто сдулся: Ратмир успел что-то спрятать в траве.
— Тоже мне, хитрец… — Олег хотел было вернуться да посмотреть, что же такого приволок отрок в своем драгоценном мешке, но за ним уже наблюдали.
Возле колодца выстроились в ряд четверо молодцов с луками, один даже в островерхом шлеме. Дружина самообороны? Гвардия старосты? Странно в таком случае, что частокол развалился. Вот, кстати, и его остатки виднелись, заросли травой… Но большую часть, видимо, растащили на дрова, тут Ратмир не ошибся. Олег прикинул, что упал частокол как минимум год назад, и не раньше, чем три, ну, пусть пять лет. Не от старости упал, повалили его. Выкопали столбы, все до единого, и бросили на землю. Странно.
— Кто таков?! — долетел сверху окрик.
— Олег Середич! — отозвался ведун. — Тьфу… Середин Олег! Путник мирный! Вон, мальца вам привел! Мне бы со старостой, что ли, потолковать…
По мере приближения к домам крест не нагревался. А ведь обычно деревню рядом с видимым частоколом окружали и невидимым, наговоренным. Все же очень странная деревня — эти Озерцы.

Озерцы

Все четверо лучников оказались сыновьями старосты Бориса. Сам хозяин стоял чуть в стороне, видимо, чтобы не перекрывать линию огня. Поднявшемуся Олегу он улыбался вполне дружелюбно, в то время как плутоватые глаза ощупывали, казалось, каждый шов на одежде гостя.
— Значит, Ратмирку привел, — покивал Борис. — По делам отец его уехал, понятно… Знатный богатырь Добрыня, знаем его, как не знать. Княжий человек! А сам куда же направляешься?
— Странствую я. — Олегу не хотелось начинать серьезный разговор вот так, на воздухе, перед четырьмя опущенными, но наверняка быстрыми луками. — Много в мире дивного… Интересного.
— Много, — согласился староста и опять закивал. — В твои годы странствовать, конечно, самое время. Но у нас-то ничего нет такого… Интересного. Тихо у нас.
— Вижу, что тихо, даже за частоколом не следите, — осторожно намекнул Олег. — А некоторые люди мне рассказывали, что есть и у вас чудеса. За Еловым лесом.
— За этим-то?.. — Борис спокойно кивнул вниз. — Да что же там удивительного? Нечисти полно, и не ходим уж давно туда… Да нам и без надобности, с той стороны у нас озера, вот и прозывается наша деревня Озерцы… Рыбку ловим. Рыбка — она не то что грибы, она круглый год.
— Да, — кивнул Олег, начинавший чувствовать себя глупо.
— Да, — охотно кивнул и староста. Он вообще любил кивать, этот совершенно седой, но на вид еще крепкий мужчина. — Так это, как я сразу тебе сказал, мои сыновья. Все еще неженатые, вон какие молодцы!
Олег не мог не признать, что выглядят сыновья старосты действительно молодцами. Поджарые да жилистые, в чистых рубахах и портах, с приятными, хоть и простыми чертами лица. Только ростом, по меркам ведуна, ребята не вышли, как, впрочем, и большинство обитателей этого мира. А еще не нравились ему их глаза. Глупые какие-то глаза.
— Вот, четверо, и все со мной живут, — зачем-то повторил староста и ожесточенно почесал затылок. — А Ратмирка, я видел, к Яромиру побежал… Слышь, Стас! А ну-ка и ты беги туда, да прикажи, чтобы мальчонку накормили, напоили, спать уложили. Проследи.
Один из сыновей Бориса молча развернулся и побежал вдоль ряда домов. Олег даже засмотрелся на его движения — легкие, точные. Метались из стороны в сторону длинные черные кудри… Волосы! Середин только теперь понял, что отличало молодцов друг от друга: цвет волос. Брюнет, блондин, русый… И еще один в железном шлеме, из-под которого выбивалась рыжая прядь. Странные у старика детишки.
— Есть у меня немного еды в мешке… — Олег решил действовать прямо. — Не разрешишь ли к своему колодцу подойти, воды напиться?
— Зачем же к колодцу? — Борис будто проснулся. — Проходи в дом, гостем дорогим будешь! Не побрезгуй нашим угощением, не поскупись и на рассказы о тех диковинах, что во время странствий повстречал!
Олег пошел за старостой к дому, лучники, все так же держась в ряд, последовали за ними. Хозяйка, выглядевшая куда древнее своего мужа, ожидала в дверях, неуверенно перебирая подол.
— Собирай на стол! — крикнул ей Борис. — Гость у нас! А вы, парни, ступайте себе косить дальше.
Олег проводил взглядом «парней», в ногу шагающих прочь.
— Вот такие молодцы… — пробормотал хозяин, становясь рядом. — Больные они, на голову. И за что Перун наказывает? А такие ладные ребята… Хорошо хоть, работники отменные.
— Да, это хорошо, — согласился ведун. — Только зачем же им луки давать, больным-то?
— Да они смирные! — тут же утешил его староста и, осторожно взяв за локоть, потянул к дому. — Куда им таким стрелять? Для страху токмо, люди-то разные по дорогам ходят. Идем, попотчую.
Ведун не спешил. Деревенька действительно целиком располагалась на холме; вниз по невидимому от дороги склону, более пологому, вытянулись огороды. Там, наверное, находились и озера… Из десятка обитателей Озерцов, что мог со своего места разглядеть Олег, никто на него не смотрел. Старуха кормила гусей, две женщины, подоткнув подолы, копались в земле… Только поросенок, почему-то в одиночестве стоявший за забором, что отделял огород старосты, заинтересовался гостем и даже приветливо похрюкал.
— Почти все в поле, — продолжал тянуть Борис. — Там у нас поле, внизу…
У кособокой баньки, на маленькой поленнице, сидела девочка в аккуратном сарафанчике и платочке, гладила дремавшего на коленях котенка. Она подняла голову и встретилась с Олегом глазами, большими, по-детски широко раскрытыми. На таком расстоянии девочка показалась ведуну вылитой Аленкой с шоколадки.
— Идем, старуха уж, почитай, все на стол поставила…
Войдя в дом, Олег быстро осмотрелся. Печь довольно грязная, раскрытые настежь окошки с колышущимися занавесками, маленькая комната. Насколько ведун научился разбираться в местных жилищах, в доме наверняка имелась еще пара комнат. Но крест почуял бы неладное, окажись там засада… Впрочем, от ножей обычных людей крест не спасет.
— Садись! — На столе и правда уже красовались горшок с кашей, ломоть хлеба, кувшин. — Располагайся! А умыться желаешь с дороги? Вон кадушка в углу!
Олег пожелал — но как только плеснул в лицо водой, староста выскочил вон, громко хлопнув дверью.
— Вот те на… — растерянно пробормотал ведун, не зная, что предпринять.
Деревня явно непростая. И староста темнит, и дети у него странные — но крест ведет себя спокойно, колдовства не чует. Или здесь христианская магия?.. Олег даже оглядел комнату еще раз в поисках икон, потом улыбнулся сам себе: «Ну что за чушь в голову лезет? В такой глуши монахов нет».
Он завершил умывание, перебрался за стол. Не так уж давно они с Ратмиром вдоволь перекусили, но кочевая жизнь приучила его иметь в желудке некоторый запас. Пшенная каша оказалась удивительно вкусной, особенно в сочетании с парным молоком из кувшина. На дворе все было тихо, только жужжали упитанные, прорвавшиеся сквозь заслон из колышущихся занавесок мухи. Хозяйка так и не появилась, из чего Олег сделал вывод, что дом имеет два выхода. Проверять соседние комнаты он не стал — ни к чему торопить события.
Наконец, когда ведун уже приканчивал кашу, хлопнула дверь в сенях, вошел Борис.
— Ты уж прости меня, путник, отлучился я! — Староста бегом подскочил к лавке, сел напротив, отщипнул от ломтя хлебную крошку и направил ее в рот. — Так что в мире делается, Олег Середин?
Он странно произнес его фамилию, получилось: «Олег-Середин» — вроде прозвища. Ведун подумал, что пора бросить привычку представляться по фамилии, так тут никто не делает. Руки у Бориса мелко дрожали.
«Кур воровал? Не похоже, электрическая сила… Еще одно ква». Ведун допил молоко, аккуратно утер губы рукавом — это здесь было из области хороших манер.
— Да все по-прежнему, Борис. Князья правят да между собой ссорятся, а на Киев-град вороги лезут, но есть пока кому оборонить… Скажи мне, староста, знаешь ли ты мужика по имени Глеб?
— Как не знать? — Борис почему-то оглянулся на дверь. — Есть такой. И тебя в корчме видал, рассказывал. Он придет скоро, я успел с ним перемолвиться. Толковый мужик, хозяин… Так ты, значит, ведун?
— Есть у меня знания и умения, чтобы нечисть побеждать, — аккуратно уточнил Середин. — И сказывал мне Глеб, что…
— Еловый лес! — перебил его староста. — Чародей там балует, умрун проклятый… Но деревню не трогает, не нравится ему наш холм. Здесь ведь место не простое, битва когда-то была здесь великая…
— Курган?.. — удивился Олег, знавший, что подобные холмы насыпали только в степях.
— Нет, не курган, — явно не удивился такому слову Борис. — Копытом здесь конь Святогора в землю ударил, оттого получились озера малые и наш холм. А на копыте коня была подкова, и подкова та отлетела и где-то тут, под нами, лежит. Или под озерами, как другие думают… Глубокие у нас озера, хоть и малые.
— Водяные не балуют?
— Нет, смирные, — широко улыбнулся Борис, будто говорил о старых знакомых. — Прежде-то всякое бывало, а теперича присмирели… И лешие на шалят. Хорошо у нас, покойно. Вот в Овражках еще всякое случается. Тебе бы там рады были, ведун. Болота у них есть, недалече…
— А Еловый лес? — напомнил Олег — Неужто совсем тебе не страшно? А ну как выйдет из леса чародей?
— Да есть ли он?.. — вздохнул Борис и отщипнул себе еще крошку. — Люди много сказок сказывают. Хотя в лес тот мы не ходим… Экий ты до нечисти охочий, Олег! Интереса, значит, ищешь…
— Интерес всякий бывает. — Для солидности ведун покашлял в ладонь. — Для людей ведь стараюсь, не для себя. Дело опасное, да и снадобья покупать нужно. Не собрать ли вечером сход, староста Борис?
Вместо ответа старик нагнулся, посмотрел на обувь Олега и вдруг тоненько захихикал. Немного смущенный, ведун спрятал ноги под лавку.
— А оружие у тебя хорошее, дорогое оружие! — неожиданно перестал смеяться Борис. — Видно опытного воя: сам голопят, а ножны блестят! Вот что, Олег Середин: не нужно никакого схода. Люди мне верят. Но деревенька у нас маленькая, небогатая, серебра да злата в нашей земле не водится, а как едем в город торговать, так подати князю платить приходится. Поэтому… Одежу мы тебе хорошую справить можем, вот и вся плата. Но сперва работа — потом расплата!
— Согласен, — охотно кивнул Олег.
— Будут тебе и сапоги, и порты крепкие, и куртка новая, и кушак расшитый. Боязно нам рядом с владениями умруна жить, прав ты… Но и веры тебе никакой, уж прости старика. Поэтому живи, кормись, а о расплате пока не заикайся.
— Согласен, — повторил ведун, хотя неожиданная жесткость Бориса ему не понравилась. — Но и ты не обмани.
— Не обману.
Кто-то быстро прошел за окном, хлопнула дверь.
— А вот и Глеб!
Действительно, давешний сосед по корчме ворвался в комнату, румяный и потный, только что с поля.
— Здравствуй, Олег! — заулыбался Глеб ведуну, будто старому хорошему знакомому. — Не испугался, значит, к нам заглянуть?
— Да дело у меня еще одно оказалось, сына Добрыни-корчмаря вот к деду привел.
— Дед его хотел сразу в Овражки отправить, — кивнул Глеб, присаживаясь на скамью. — Но мы отговорили, ни к чему в такую глушь забираться. Так что, вы с Борисом столковались уже?
— Столковались, — солидно кивнул староста. — Шустер ты, Глеб, а я шустрее.
— Да что же… У меня ведь, коли помнишь, младший брат из Елового леса не вернулся! Давно дело было. А пойдем-ка теперича ко мне, на ночлег устрою! — Едва успевший сесть Глеб вскочил, потянул ведуна за руку. — Тебе же отдохнуть с дороги надобно! А хочешь — баньку затоплю!
— У меня поживет! — хлопнул староста Глеба по руке. — Места хватит, да и банька просторнее. Иди пока, не мешай. Коли признал знакомца, значит, все в порядке.
— Мне нужно к деду Яромиру сходить, Ратмира проведать! — встал Олег. — А банька и вечером успеется.
— Как скажешь, — благосклонно кивнул Борис.
Вместе с Глебом Олег покинул дом старосты. Мимо, вдоль бегущей по вершине холма «улице» прошел чумазый мужик с удочкой на плече. На ведуна он не обратил ни малейшего внимания — наоборот, отвернулся и засвистел что-то удалое, будто гости в этой деревне были настолько частым явлением, что давно всем надоели.
— И как только дорога не зарастает, — кивнул Олег вниз.
С холма было хорошо видно, как наезженная телегами колея разбивается на две, куда более слабо различимых. Одна огибала холм, чтобы подобраться к Озерцам по пологому склону, другая скрывалась за березовой рощей, уходя к далеким Овражкам.
— Мы ездим, ездим! — рассмеялся Глеб. — Не зарастет! То есть весной-то, конечно, зарастает… Но как сухо станет — так мы ездим. Зерно, рыбка, мясо даже — все в город. А как же? И гвозди нужны, и топоры, и на свадьбу сласти…
— Староста сказал, в Еловый лес уже давно не ходите?
Лес от дороги отделялся лугом, на сочной траве которого явно никто не пасся. Зверье боялось близости людей, люди тоже скотину туда не гоняли, умруна-чародея опасались… Густой пушистый подлесок не имел даже намека на тропинку, а уж что там дальше — не рассмотреть, только вершины елей покачивались от ветра.
— Не ходим, — подтвердил Глеб. — Уж много лет… Пропадать стали люди, а искать пойдешь — сам пропадешь или кости найдешь.
— Что же за помощью не обратились? Князю надо было пожаловаться, ведь знали про умруна!
— Князь далеко, у него своих дел хватает. А охотники находились, целые ватаги уходили за лес, чародеево логово искать… Да токмо без толку, — мрачно произнес Глеб. — Никто не возвернулся, в силу вошел умрун.
— А деревню нечисть мелкая не трогает?
— Нет! — уверенно сказал Глеб. — В прошлом году леший попутал двоих мужиков, что с луком уток пострелять отправились. Два дня глумился… Но это уж у них забава такая, у леших-то! А так — не обижают. Ты бы в лес сходил.
— Верно, — признал Олег. Лешие крови не ищут, потешатся и выведут, если, конечно, не сердить. — И русалки никого, значит, не утащили?
— С озер-то? Да они маленькие у нас, где там русалкам жить! — рассмеялся Глеб. — Идем, вот уже дом-то Яромира!
Олег вспомнил, как Ратмир выбросил что-то из своего мешка, приближаясь к деревне, — попытался сверху высмотреть то место. И увидел полосу недавно смятой травы, протянувшуюся от дома старосты через склон наискосок… Кто-то еще проведал схрон, не перехитрил никого Ратмирка.
Тут же ведун увидел и самого отрока — тот кубарем скатился с крутого склона. Середин будто ненароком плечом подтолкнул Глеба, отвлекая его внимание. Вместе они миновали еще один дом, оказавшись у жилища Яромира. Ратмир вынырнул откуда-то снизу, с ужасом расширил глаза и опять исчез в траве.
«Пойти да посмотреть, что там у него? — подумалось Олегу, но ведун решил пока не лезть на рожон. — Будем разбираться не спеша».
Дверь отворилась, на покосившееся крыльцо выскочил хозяин, нескладный тощий дед с застрявшим в бороденке сеном, будто он только что закусывал не совсем привычным людям образом. Впрочем, клок травы тут же упал, потому что Яромир принялся ожесточенно чесать подбородок.
— Ну, что уставился! — прикрикнул на него Глеб. — Вот, знакомься: Олег, ведун знатный, славный подвигами своими. Благодари его за внука-то! Он его привел, охранил.
— Добрый день, — поздоровался смущенный таким представлением Олег.
— И тебе счастья, — невпопад ответил дед. — А охальник-то сбежал куда-то. Вот токмо тут был — и нет его! Выпорю.
Последнее слово он произнес как-то полувопросительно, поглядывая то на Глеба, то на Олега.
— Да не надобно, поди… Пока, — предположил Глеб и тоже посмотрел на ведуна, будто в поисках поддержки.
— Конечно, — кивнул Середин. — Все-таки сирота… Почти.
— А будет и совсем сирота! — с готовностью поддержал Яромир. — Отец у него совсем безголовый, столько лет служил в палатах каменных, а ничего не заслужил! На старости лет корчмарем заделался — так сказывают, хуже заведения на сто верст не видали.
— Ну уж… — буркнул Олег.
Краем глаза он заметил, как Ратмирка метнулся через улицу за угол дома, прижимая к груди что-то увесистое.
— Зашел бы в дом, гость дорогой, — предложил Яромир. — Попотчую!
— Да нет, я… Я к старосте пойду, пора бы и в баньку, — торопливо отказался сытый Олег. — Проводишь, Глеб?
— Провожу!
Обратно они возвращались, делая крюк, огородами. Холм действительно спускался к самым озерам, Середин насчитал их не менее семи — остальные терялись в лесу. Справа виднелась наезженная колея, видимо, уходившая к полю.
— Красиво у вас тут, — искренне признался ведун. — С высоты все как на ладони.
— И комаров почти нет! — поддержал Глеб. — Колодцы токмо рыть измучаешься, мы пробовали раз — так и не докопались… Так что вниз за водой ходим.
— Так у Борисова дома колодец есть! — вспомнил Олег.
— Сухой, — отмахнулся Глеб, сразу отвернувшись. — С незапамятных времен. Может, и была в нем когда-то вода, а может, и не было никогда… Вон, смотри, сестра моя с покоса идет.
Олег хотел спросить его, отчего же колодец выглядит совсем новым, отчего над ним исправный журавль с веревкой, — но Глеб сперва закашлялся, а потом стал энергично размахивать руками, привлекая внимание сестры.
— Рада! Рада!
— Да не зови ее, зачем? — остановил его Олег.
— Да? Ну, еще увидитесь. Я пойду, дела у меня… Ежели что — мой дом как раз за Яромировым! — вдруг заторопился Глеб. — С сестрой мне поговорить надобно.
Он чуть ли не бегом отправился к себе, а Олег все-таки немного понаблюдал за поднимающейся на холм Радой. Глеб и сам был мужик симпатичный — если, конечно, хорошенько отмыть, — а уж сестра у него уродилась писаной красавицей. Завязанный на затылке платок не скрывал длинной тонкой шеи; без всякой помады красные губы ведун мог рассмотреть даже сверху. Двигалась девушка легко, несмотря на длинную тяжелую косу, которую несла на плече, при этом она изящно покачивала станом. По всем приметам выходило, что под длинным, до пят, сарафаном у нее спрятана недурная фигурка.
Середин задумчиво поцокал языком, размышляя о нелегкой судьбине вечного скитальца. Сапоги да крепкие порты — это, конечно, хорошо, но не все, что нужно мужчине. Может, обложить деревню еще одной податью?
— И потребовал дракон каждый день приводить к нему в пещеру девственницу, электрическая сила, — фыркнул Олег, решительно отворачиваясь. — Ничего, сам выкручусь. А сначала — в баню.
Он так резво пошагал к дому старосты, что едва не сбил с ног круглолицую девушку, волокущую в руках поросенка. Пойманный беглец отчего-то не визжал, а лишь брыкался и при этом выглядел вполне довольным. Но не поросенок, а девушка привлекла внимание ведуна. Она оказалась крепенькой, кругленькой, с низко посаженным центром тяжести, выгоревшими на солнце бровями и ресницами — словом, она была именно такой, какой и должна быть деревенская девка, работница. А вот Рада… Олег обернулся, чтобы проверить свою догадку, но сестры Глеба уже не было видно.
— Вот еще загадка, — отметил ведун вполголоса. — Откуда в деревне взялась этакая княжна?
— В баньку? — увидел Олега Борис. — А почти все готово, ребята за водой побежали! Обожди чуток, подремли на солнышке, гость дорогой.
Усевшись на завалинку, ведун невзначай бросил взгляд на колодец. С журавля исчезла веревка, хотя Середин помнил, как она тянулась к стоявшему на срубе ведру. Вдруг кольнуло теплом в запястье, Олег скосил глаза — никак не мог отучиться от этой привычки обладателя наручных часов! — и ощущение тут же исчезло. Будто какая-то нечисть осторожно шагнула к нему и тут же опять скрылась во тьме. Ведун поправил саблю и расслабил тело. Дремать нельзя, а вот отдохнуть перед мытьем следовало бы — чужая баня не то место, где можно забыть об опасности. В бане человек беззащитен.

Волки

Помывка прошла как нельзя лучше — хотя Середин не пожелал расставаться с саблей, да и от помощи хозяина, тем паче его странных сыновей, решительно отказался. Пар был душист, камни горячи, а чистое, свежее белье, оказавшееся в предбаннике, окончательно расположило Олега к Борису.
Попивая прохладный, чуть хмельной квас, ведун начал впадать в забытье и едва успел отдать себе мысленный приказ проснуться от малейшего звука: на крест в такой деревне надежды нет — чародеем ведь не пахнет, одни следы вокруг. Забрав саблю под одеяло, Олег опустил голову на пуховую подушку и мгновенно уснул.
Однако ночь не дала покоя. Ведун оказался в лесу, в вечном полумраке, под тяжелыми еловыми ветвями. Под ногами пружинил ковер из хвои, меж стволов лес просматривался на десятки шагов, но крест буквально жег руку. Олег знал, что сейчас ему придется сразиться, но не мог сосредоточиться. Не выпуская сабли, он зубами принялся рвать тряпочку, чтобы вытащить этот серебряный уголек, прожигающий руку до кости. А потом случилось страшное… Но этого Середин утром не вспомнил.
Весь в липком, холодном поту, он сел на кровати, обеими руками прижимая саблю к груди. Сон развеялся, почти забылся, в щели между занавесками пробивались щедрые лучи уже высоко забравшегося солнца. В комнате, одной из трех имеющихся в доме, никого не было.
На маленьком подоконнике виднелась стопка постиранной одежды, старой, — расплачиваться староста не торопился, как и обещал. Калиту, куртку, ремень и поршни никто не тронул… Олег быстро оделся, прицепил на место саблю. Хотел было выйти, но его внимание привлек большой сундук, непонятно как внесенный в эту крохотную комнатушку.
Бесшумно сняв с него глиняные горшки, Олег откинул незапертую тяжелую крышку. В первый миг он даже не понял, что именно увидел, и, только подцепив кончиком ножа первое голенище, сообразил, что сундук набит сапогами. Чистыми и грязными, новыми и потертыми, попадались даже со шпорами. Внизу сапоги успели слежаться, превратившись в какую-то сплошную массу. Уложив все как было, Середин опустил крышку, вернул на место горшки и присел на несобранную постель. Многовато загадок. Может быть, умрун каким-то образом подчинил себе деревню, хозяйничает здесь? Тогда Олег находится среди врагов, в любой момент способных накинуться на одинокого ведуна скопом. Конечно, еще неизвестно, чья возьмет…
«И как только я рискнул уснуть в этом доме, — осуждающе покачал головой Олег. — Все баня виновата, расслабился… А сон-то нехороший. Лес, ночь, враг — тройное ква».
Он осторожно выглянул в окно: поблизости никого. Чем хороша деревня — нет праздно шатающихся, все с утра до вечера при деле. Олег вышел в сени, куда перекочевала кадушка с водой, умылся, расчесал перед неровным, щербатым зеркалом отросшие русые волосы. Не мешало бы побриться… Но к безбородым людям здесь относились недоверчиво, в лучшем случае — как к соплякам. А то ведь могли и чего похуже решить, «женоподобным» обозвать. Ровнять же бороду и усы ножом Олег не рискнул — как бы криво не вышло.
— Встал? — В сени сунулся Борис, заулыбался. — Здоров же ты храпеть, гость дорогой! Завтракать в светлину иди, а потом и за дело принимайся, чай не просто так хлеб-соль ешь.
Староста так же быстро вышел, а ведун запоздало взялся за рукоять сабли. Если бы в сени вбежал не Борис, а хотя бы тот оборотень-медведь, плохо пришлось бы стоявшему спиной к двери ведуну.
— Бдительность, и еще раз бдительность, электрическая сила! — погрозил своему отражению Олег, но улыбка вышла кислой.
Что-то было не так в этом месте, будто невидимый туман висел над деревней Озерцы. Он расслаблял, не давал сосредоточиться…
— Колодец, сыновья, Рада, сундук, — чуть слышно перечислял Олег, набивая рот немудреным завтраком. — И Ратмир, уж до кучи…
Нужно было с чего-то начать — но Борис ждал от ведуна действий в совершенно другом направлении. Поразмыслив, Середин решил спуститься к лесу, отдышаться, побродить и, если получится, последить со стороны за деревней. Хлеба хозяйка всегда выкладывала на стол в избытке — и он пихнул за пазуху порядочный ломоть, не забыв и о соли.
Уходя из Озерцов, Олег все-таки не удержался и прошел мимо колодца. Сруб оказался совсем свежим, вокруг висел густой, сладковатый аромат живого дерева. Заглянув в темную глубину, ведун не смог определить, есть ли внизу вода. В любом случае колодец был очень, очень глубоким.
Олег и не заметил, как рядом появился один из сыновей Бориса, тот, что брюнет. Чуточку разведя в стороны руки, парень замер, тупо уставившись на ведуна.
— Уже ухожу, — успокоил его Середин.
Не производили эти ребята впечатления живых людей… Но и нежитью не являлись, иначе крест дал бы о себе знать! Покачивая головой, ведун спустился с холма по той самой тропинке, что накануне вывела его к дому старосты, пересек дорогу и пошел по лугу. Ничейная, пограничная земля — если верить Глебу. Но если верить своим глазам и ушам — обычный луг. А впереди — обычный лес.
Продравшись через плотный строй молодых елочек, Олег вторгся на территорию лешего и тут же мысленно попросил у него прощения. Вроде бы не должны они не вслух сказанного слышать — но, судя по некоторому опыту, лешие существа очень чуткие… Если, конечно, тут вообще есть леший.
— И зачем же я сюда приперся? — сам у себя поинтересовался Олег.
В ответ где-то каркнула ворона. На всякий случай достав саблю, Середин сделал небольшой круг по лесу, то и дело кончиком клинка разрезая паутину. Сердце отчаянно стучало, но крест, верный помощник, опасности не ждал… Совсем не как во сне.
И странное забытье наяву, одолевшее его в деревне, постепенно рассеялось. Ведун осознал происходящее, увидел себя, все замечающего, но ни на что не реагирующего, и присел на первую попавшуюся корягу. С таким он еще не сталкивался — вроде бы Олег и оставался в Озерцах самим собой, да только уж чересчур спокойным. Наверное, и сон был послан внутренним «я» — просто в предостережение.
Чуть слышный шорох заставил вздрогнуть: между елками пробежал волк. Самый обыкновенный, не слишком крупный, к человеку он никакого интереса не проявил. Середин не слишком-то разбирался в волчьих повадках, но подозревал, что в одиночку эти хищники появляются не часто, да и не заметить ведуна волк никак не мог.
— А пойду-ка я отсюда, — шепотом сам себе сообщил Олег.
Будто в ответ на эти слова появился еще один зверь, покрупнее; он выступил из тени и тут же скрылся между стволами. Пятясь с обнаженной саблей, ведун двинулся к лугу. Еще дважды он видел промелькнувшие понурые фигуры серых, и пришло внутреннее убеждение: они прогоняли его.
— Туда, значит, нельзя? Тоже ква?
На луг Олег все-таки не вышел, остановился в подлеске. Постоянно оглядываясь, он немного последил за происходящим на холме. Изредка по единственной улице проходили люди; вроде бы ведун узнал Глеба. Мальчишка пробежал, что-то выкрикивая, — но не Ратмир, помладше. Вообще же, детей в Озерцах было не в пример меньше, чем в любой похожей деревне. И вдруг — качнулся журавль колодца. Значит, не сухой — или зачем-то другим нужен Борису? Сам сруб Олег рассмотреть не мог, его заслоняли кусты.
Вспомнилось, как Ратмир упомянул злую собаку во дворе у старосты. Вот чего еще не хватало Озерцам — собак! Если они у кого-то и имелись, то вели себя на удивление тихо — и все же про немых, не брешущих от нечего делать, деревенских псов ведун прежде не слыхивал.
Опять шорох. Середин обернулся и вздрогнул: волк стоял всего в десятке шагов, в упор разглядывая человека голубыми глазами. Дрогнула верхняя губа, приоткрывая клыки.
— Ухожу, — пообещал ведун, спиной продавливая пушистый подлесок. — Уже ухожу, электрическая сила, намек понял.
Выбравшись на луг, он утер выступивший пот. Что-то не ладилось… Умруна Олег не боялся, да и прочей нечисти тоже, даже представить себе не мог, что отступит перед ними. Но волки — совсем другое дело!
— Ничего, — утешил он сам себя. — По крайней мере, ясно, что главное — за этим лесом. Туда не пускают. Стараясь выглядеть со стороны как можно спокойнее и увереннее, Олег пошел вдоль леса. Вскоре Озерцы остались по левую руку сзади, а еще спустя пару сотен шагов под ногами оказалась плохо наезженная колея, убегающая к Овражкам. В другую сторону, за мостик через ручей, до селений далеко, а здесь — несколько часов пути. Не проведать ли Овражки — посоветоваться, посплетничать с жителями об Озерцах?
Не успел ведун на что-либо решиться, как услышал мерное поскрипывание — звук приближающейся телеги. Он двинулся навстречу.
— Ну! Встала! — недовольно отреагировал хозяин на поведение своей лошаденки, когда она испуганно зафыркала, увидев Олега. — Но!
— Будь здрав, добрый человек! — Ведун отступил на обочину, пропуская скрипящий экипаж. — Не в Озерцы ли едешь?
— Тебе что за дело? — не слишком любезно осведомился конопатый мужик, с опаской поглядывая на саблю.
— Подумал — подвезешь, может? — Олег запрыгнул на телегу. — Сам-то — из Овражков или местный?
— Из Овражков. — Мужик отвернулся.
— Значит, в Озерцы едешь? Или дальше, на тракт?
— Дальше, ближе — тебе-то что за дело? По своей надобности еду! А вот что ты тут один делаешь?
— Позвали меня люди, на умруновы проделки жаловались, — решил не темнить Олег. — Думаю и в Овражки заглянуть. Да ты не отворачивайся, разве так принято между добрыми людьми разговаривать?
— А кто тебя позвал? — Мужик по-прежнему смотрел в сторону.
— Староста Борис, — соврал ведун. Впрочем, не таким уж это было и враньем. — Меня Олегом звать, а тебя? Да обернись же!
— А меня… Меня никак не зови!
Мужик бросил вожжи и обернулся, блеснув красными глазами. Инстинктивно отшатнувшись, ведун полетел с телеги, и только это спасло его от удара когтистой лапы, в которую успели превратиться руки мужика. «А крест-то?!» — успел подумать Олег, и тут же запястье обожгла запоздалая боль.
Оборотень, чья морда вмиг покрылась шерстью, прыгнул на него, не долетев полшага. Этого хватило, чтобы Середин успел выдернуть из ножен саблю, отмахнуться от первого натиска и вскочить.
— Так вот ты какой?!
— Такой! — неожиданно признался оборотень. — И ты таким будешь!
Он опять прыгнул вперед, рассчитывая исключительно на скорость. Это было слишком просто, тело отреагировало само: сабля со свистом рассекла воздух, коснулась толстой шеи. Одновременно с дополнительным движением кисти Олег ушел с линии атаки оборотня, тут же отступил, изменив направление. Но его уже никто не преследовал — захлебываясь черной кровью, оборотень повалился на траву.
Понесла лошадка, для которой все произошедшее с ее хозяином явно было сюрпризом. Поглядывая то на умирающую тварь, постепенно принимающую облик человека, то на удаляющуюся телегу, Олег замер в неподвижности. И вдруг дрогнули несколько молодых елочек, пропуская под собой серые тени. Первый, самый крупный волк с ходу повис на горле несчастной лошади, ржание перешло в какой-то жалобный хрип. Жертва упала почти сразу, и тогда вся стая начала рвать ее. Вожак поднял окровавленную морду, посмотрел на Середина.
— Ухожу, — одними губами прошептал ведун. — Занимайтесь своими делами, ребята. Вот только…
Он окончательно отсек оборотню голову. Неприятно было поднимать ее за волосы, теперь совсем человеческую, конопатую, с торчащей козлиной бородкой. Но дело есть дело — если нет времени заняться трупом как следует, надо хотя бы унести голову. Однако волки на этот счет имели свое мнение.
Первым к Олегу направился вожак, другие по одному оторвались от трапезы и затрусили следом. Волки не смотрели на человека, выписывали зигзаги, будто между елками, — и только вожак глядел, не отрываясь. Середин попятился, взмахнул саблей.
— Я же вам не враг! Или лошади мало, а, серые?!
Вожак зарычал, и это будто явилось какой-то командой: волки разбежались, стали заходить с разных сторон, постепенно отрезая человека от деревни. Ведун заозирался в поисках хоть какого-нибудь деревца, чтобы прислониться нему спиной. Он помнил, что нападать должен именно вожак, — но то у обычных хищников, а эти вели себя чересчур странно.
Вожак дошел до тела оборотня, наступил на него лапой и снова зарычал, обращаясь явно к Олегу. Зарычал требовательно. Глядя на скребущие по трупу когти, ведун осторожно разжал пальцы, выпуская голову, отошел еще на несколько шагов.
И волки разошлись, отпуская его. В лес твари возвращаться не спешили, бродили поблизости, но человек их больше не интересовал. Только вожак продолжал буравить ведуна тяжелым взглядом голубых глаз, хотя и не рычал. Все так же пятясь, Олег двинулся по лугу и вскоре нащупал ногами дорогу. Он обернулся — отсюда уже видно было холм с домиками.
— Так вы друзья или враги, электрическая сила?
Волки не ответили. Двое вернулись к лошади, остальные бродили поблизости от вожака, который все так же охранял труп оборотня. Олег сорвал пучок травы, вытер им лезвие. Непонятно… Единственное, что пока удалось разузнать: ни в лес, ни в Овражки соваться не стоит. Если вспомнить, что и в Озерцах находиться по меньшей мере опасно, то вывод один: надо пока уходить назад, за мостик. А уж оттуда действовать основательно.
Однако прежде, чем позорно отступить, Олег решил еще разок наведаться к Озерцам — точнее, получше рассмотреть их с другой стороны.
Лес, начинавшийся под холмом, неспроста назвали Еловым — больше Олег нигде не видел хвойных деревьев. Тем удивительнее было место, облюбованное нечистью, — ведь именно хвои криксы, как правило, избегают. Впрочем, здесь Олег столкнулся с необычно высоким уровнем магии. Крест не чувствовал ее до тех пор, пока оборотень не начал превращение… Зябко передернув плечами, ведун вспомнил старика из корчмы: «Не ходи!»
— Кто, ежели не я? — вслух поинтересовался у березовой рощицы Середин. — Аз есмь, электрическая сила! Справлюсь, не впервой.

Не убежишь!

Роща зашумела листьями. Между деревьями мелькнуло что-то белое, и сабля сама прыгнула в руку, но тут же Олег услышал блеяние. Счастливый козленок, болтая обрывком веревки на тощей шее, скакал по роще, а его преследовала девочка — та самая «Аленка», что недавно сидела с котенком на коленях неподалеку от дома Бориса. Ведун застыл, не двигаясь, подпустил беглеца поближе, а потом прыгнул и прижал волочившуюся по мху веревку ногой.
— Спасибо тебе, дядя Олег! — подбежала запыхавшаяся девочка, сразу огрев козленка палочкой по спине. — У, злыдень!
— Откуда меня знаешь?
— Деда Борис рассказывал.
— Понятно… — Середин намотал веревку на руку, разглядывая девчонку. Лет шести-семи, глазастая, в смешном ярком платочке — ну, просто с детства знакомая шоколадка. — Ты ему кем приходишься?
— Внучкой, Всеслава меня зовут.
Это было уже интересно. Олег намеренно не спеша двинулся к деревне.
— Я тут волков видел. Не боишься за козленком так далеко убегать?
— Волки — чародеевы слуги! — испуганно оглянулась девочка в сторону Елового леса. — Увидишь волков — сразу уходи!
— Это тебе тоже дедушка рассказал?
— Про волков-то? Это все знают!
— А еще что все знают? — Будто невзначай ведун оттеснял Всеславу от кратчайшего пути, забирая мимо холма к озерам. Девочка то ли не замечала этого, то ли ей было все равно. — Вот, скажем… Колодец-то у дома твоего деда — сухой?
— Сухой, — просто ответила Всеслава.
— А я вот знаю, что им пользуются.
— Пользуются. Только про это не надобно говорить!
— Давай-ка мы вот здесь присядем… — Олег опустился на пенек. Удачное местечко: кустарник скрывал их от деревни. — Ты ведь никуда не торопишься, Всеслава?
— Не тороплюсь. Токмо дедушка всем запретил с тобой разговаривать. Всем, окромя Глеба и Яромира. Попадет мне.
— А я защищу! — пообещал ведун. — Так что там, в колодце, коли не вода?
— Мать говорила, вроде ход подземный, в холм… Но она уж давно умерла, а я не помню точно. А больше со мной про этот колодец никто не разговаривает.
— Живешь-то у деда? — Олег сорвал веточку, повертел в руках. Надо бы хоть игрушку какую-нибудь ребенку сделать, дудочку… Но он не умел.
— Нет, я у бабки Луши живу. И ей веселее, и деду Борису спокойнее, под ногами никто не путается. А еще я дядьев боюсь, чудные они.
— Это верно, — вспомнил ведун о разноволосых братьях. — Всегда такие были?
— Вроде нет… Но я мала была. Вроде раньше и разговаривали, и смеялись… Не помню, дядя Олег, не спрашивай! Страшно мне. — Всеслава уселась на корточки, пригорюнилась. — Детей в нашей деревне мало, играть со мной не хотят, сироткой дразнят. Поиграй со мной?
— Во что? — опешил Олег.
— Да хоть в горелки!
— Нет, не сейчас. В другой раз поиграю, обязательно, а пока давай еще поговорим. Ты в деревне всех знаешь… Вот, Ратмира знаешь?
— Не люблю его! — сморщила личико Всеслава. — Противный. И дерется, когда никто не видит.
— Я тоже его не люблю, — усмехнулся Олег. — А Яромир, дед его, тоже внука не любит?
— Да его никто не любит! Противный…
— Ясно. И еще скажи: бывала ты в Овражках?
— Ой, не ходи туда, дядя Олег! — подскочила Всеслава. — Бабка Луша сказывала, там чародей всех заколдовал! Борис туда ездил весной с сыновьями, а вернулся — лица на нем не было! Тогда и караулить дядьев поставил.
— Час от часу не легче, — вздохнул Середин. — Ни в чем тут у вас не разберешься. Вот что, Всеслава… Как тебя бабка-то зовет?
— Она мне не родная, — напомнила девочка. — А зовет Славой, как же еще звать?
— Ну да, ну да… — С детской логикой лучше не спорить. — Имя у тебя какое-то не деревенское. Так постой, Слава, у Бориса, выходит, дочь была?
— Была, мать моя. Токмо умерла три года как.
— А отец твой где же?
— Отец в Еловом лесу сгинул вскорости. Потому как не умерла моя мама, — вдруг сообщила Всеслава и замолчала, поджав губы.
— Не умерла — а что же?
— В лесу пропала! — сердито нахмурилась девочка. — Не будешь теперича со мной играть, да?
— Да отчего же?
— Да уж оттого! Все говорят: кто в Еловом лесу пропал без следов, того умрун-чародей себе в слуги определил.
— Не обязательно же так! — вздохнул ведун. — Ладно, будет время, и с этим разберемся. Вот что, Славочка, больше мне пока задерживаться нельзя, а к тебе дело: отыщи потихоньку в деревне Ратмирку да скажи ему, чтобы шел тайком на дорогу к тракту, я его за поворотом ждать буду. Пусть лесом пробежит. Поговорить мне с ним нужно, хоть и противный… Сделаешь? А в другой раз поиграем в горелки!
— Точно поиграем? — строго переспросила Всеслава.
— Слово даю!
— Ну ладно, не забудь. Сейчас передам. Токмо ты в Еловый лес не ходи, дядя Олег, раз поиграть со мной обещал!
Девочка, забрав брыкающегося козленка, убежала. Выждав пару минут, Олег вышел из рощи с другой стороны и зашагал мимо деревни прямо посередине дороги. Что толку скрываться? Если уж есть за ним любопытный глаз, то вблизи Озерцов от него не спрятаться.
У дома старосты стоял кто-то из его сыновей, на солнце поблескивал шишак. За плечом молодца ведун различил лук.
— Спасибо, что не прицелился! — пробурчал он, помахав парню рукой. — Как в тире, электрическая сила.
Тот не пошевелился, будто и не заметил. Больше не глядя на цепочку домов на холме, Олег бодро замаршировал по дороге. Возвращаться в Озерцы сегодня он уже не собирался. Если крестик не подает сигнала тревоги до тех пор, пока оборотень не готов наброситься, то деревня может быть сплошь населена такими созданиями. Как относиться к словам девочки про Овражки — непонятно, но соваться туда пока не стоит. Надо бы разыскать корень зла, мифического умруна-чародея — да как, если не пускают волки?
Олег попытался придумать, как справиться с серыми хищниками. Единственное, что пришло ему в голову, — забраться на дерево с хорошим луком и перестрелять их оттуда. Вот только будут ли волки настолько глупы, чтобы стоять внизу и ждать смерти? Тем более, если это не простые волки…
Крест внезапно нагрелся. Ведун выхватил саблю, покрутился на месте — никого. Значит, просто след, один из тех необычайно мощных следов магии, остающихся за сильной, страшной нечистью. Бормоча про себя наговоры от сглаза, ведун пошел дальше осторожнее. В деревне такие наговоры не помогли; странный, почти незаметный морок наделил его неестественным спокойствием.
За поворотом его уже ждал Ратмир. Увидев Олега, он изо всех сил зевнул.
— Ну, как тебе наша деревенька, ведун?
— Деревенька как деревенька, — отозвался Середин, не спеша приближаясь. — Ты что в траве-то прятал?
— Ничего, — хмыкнул Ратмир. — Не твое дело. Чего звал-то? Недосуг с тобой лясы точить.
— Было бы недосуг, ты бы не пришел. Что бы ты там в своем мешке ни приволок, а староста об этом знает, ведомо тебе?
— Откуда?.. — дернулся парень. — А почему они тогда книги не забрали?
— Коли бы я знал, что за книги, так, может, и понял бы.
— Не твое дело, — опять окрысился мальчишка, поняв, что проговорился. — Мои книги. Читаю, чтобы грамоту не забыть. А ты куда собрался, ведун? Удираешь?
— Скажи мне, что за колодец у дома Бориса? — проигнорировал Олег этот вопрос. — Что внизу?
Ратмир помедлил с ответом, пиная ногой корни. Потом искоса взглянул на Середина:
— А как ты думаешь, что там?
— Послушай, отрок, мне надоело в угадайки играть! — как можно суровее сказал ведун. — Ты знал, что в деревне нечисто, поэтому и не хотел сюда идти, а мне ничего не сказал! Давай-ка выкладывай все, что знаешь!
— Испужался, так я и знал! — визгливо засмеялся Ратмир. — Да токмо я не потому сюда не хотел идти, я чародеев не боюсь. Пусть сильных боятся те, что себя сильнее всех считают! Ничего я не знаю. Коли ты ведун — сам должен во всем разобраться.
— Что в колодце? — Олег уже примеривался, как лучше ухватить Ратмира. Врезать пару раз ножнами по заднице — разговорчивее станет. — Сыновья Бориса — люди или нет?
— Сказано же: ничего мне не ведомо! — Ратмир прочел угрозу в глазах Олега и отбежал на несколько шагов в лес. — Драться будешь — закричу, мне помогут!
— Ратмир, неужели ты не хочешь мне помочь? — Гоняться за истеричным прыщавым мальчишкой Середину совсем не хотелось. — Ведь умрун угрожает всем!
— Мне он не страшен! — опять заявил Ратмир. — А ты, ведун, ежели считаешь, что такой сильный, — иди в Еловый лес, поищи там чародея! Попроси этих чурок сиволапых тебе помочь, пусть с тобой идут! Да токмо ты трус, сбежать собрался!
Мальчишка развернулся и припустил между деревьями к холму. Олег рванулся было следом, но через несколько шагов сконфуженно остановился. А ну как увидит кто? Несолидно получится. А уж объяснить и вовсе будет трудно… Однако Ратмир — единственный надежный кончик, торчащий из этого клубка загадок.
— Ратмир, ну подожди же! Хочешь, уйдем отсюда?! — крикнул ведун.
— Куда? — Почти неразличимый за стволами, Ратмир остановился.
— Отца твоего поищем, Добрыню! — Середин не спеша направился к отроку. — Расскажем ему все. Ты ведь не хочешь здесь оставаться? Идем со мной!
Ратмир задумался, и задумался, видимо, всерьез — едва ли не половину пальца запихал в нос. На ветвях каркнула ворона, мальчик поднял голову и вдруг широко улыбнулся.
— Нет, не хочу с тобой, трусом, идти!
— Почему же это я трус? — Олег шаг за шагом приближался и решил дать Ратмиру подходящую тему для разговора. — Просто чародей здесь очень сильный.
— Сильный, — согласился Ратмир. — Он сильный. А ты — слабый. Коли доберешься до отца, передай, чтобы меня не искал.
Отрок отвернулся и снова пошел к деревне. Дунул ветер, зашумела листва — и опять нагрелся крест на запястье. Олег, уже собравшийся было все же догнать парня, схватился за саблю.
Толстые стволы деревьев окружали ведуна со всех сторон, хуже места не придумаешь. Крест не выручал — источник магии находился будто со всех сторон одновременно, или же их было много, очень много. Нога запнулась о корень…
— Ух!!! — Олег едва не выронил саблю, когда то, что казалось корнем, вдруг подняло его в воздух.
На счастье ведуна, тварь ухватила его за поршню, из которой нога тут же и выскользнула. Упав на землю, ведун перекатился и первым делом рубанул по «корню». Он оказался хоть и сильным, но мягким: из пореза хлынула черная жижа, под ухом кто-то жутко закричал.
Прежде чем Олег успел понять, с каким врагом имеет дело, сзади его схватили еще несколько щупалец, сковывая движения рук, норовя добраться до шеи. Крепко прижав подбородок к груди, ведун размахивал саблей не глядя, в другой руке сжимая нож. Кричали от боли уже несколько существ, но «корней» появлялось все больше. Они легко могли бы повалить человека, но, на его счастье, тянули в разные стороны.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору… — Сосредоточиться в такой ситуации можно, только если знаешь, что от наговора зависит твоя жизнь. Аура налилась силой быстро, как бывало в минуты настоящей опасности. — А ты, ключевая вода, дай мне сырости, а ты, солнце, преврати ее в туман, а ты, луна, спрячь меня в нем от глаза недоброго!
Саблей приходилось орудовать без перерыва, чтобы не дать проклятым «корням» захватить руки, не позволить себя спеленать. Когда первые волны тумана начали подниматься от земли, Середин даже испугался: а не разгонит ли он его сам, вот этими бесконечными взмахами? Но волновался напрасно: туман повис густой и, что куда более важно, прятал не только зримый образ человека, но и его ауру, светящийся энергетический контур. Теперь главное — оторваться, уже не почуют.
От криков раненых тварей звенело в ушах, но новые щупальца перестали появляться. Они метались в воздухе, иногда даже задевая Олега по лицу, но найти его не могли. Освободив руки и шею, ведун быстро порубил оплетшие ноги «корни» и, сориентировавшись по памяти, кинулся к дороге. Вовремя — облачко тумана оказалось совсем крохотным, ему тяжело было удержаться в этом лесу, полном чужой магии.
Зато Олег увидел наконец врага — отвратительное существо, отдаленно напоминающее осьминога, волокло склизкое туловище по подстилке из листьев, цепляясь кровоточащими обрубками щупалец за стволы. Оно казалось беспомощным, безвредным… Так бы оно и было, если бы на ведуна не напали сразу десятки гадких тварей. На бегу ведун подпрыгнул, ударил обеими пятками в голову чудища. Во все стороны брызнула черная кровь; существо лопнуло, будто пузырь.
— Вот оно как… — Олег выбежал на дорогу. Безопаснее он себя от этого не чувствовал, но все же предпочитал теперь открытую местность. — Значит, подводит меня мой крестик…
— Подводит, — согласился глухой бас.
Олег огляделся. Никого, лишь ветер шумит листвой.
— Кто здесь?! Выходи!
— Выходи! — иронично повторил незнакомец. — Выходи!
Леший пугает? Похоже на их привычки — вот только с чего бы лешему радоваться, если на его территории расположилась чужая, явно не родственная нечисть? Между тем появились и твари — израненные, оставляющие на стволах пятна своей мерзкой крови, они ползли по следу ведуна.
«Нельзя увлекаться, — приказал себе Середин. — Перебить их слишком просто, но как бы кто со спины не подобрался…»
И будто в ответ на эти мысли позади, за лугом, завыли волки. Нервно помахивая саблей, Олег пошел по дороге к мостику через ручей, то и дело оглядываясь. Идти еще далеко, и если враг что-то задумал, то успеет много раз.
— Бежишь! — сообщил голос из леса и тут же добавил: — Не убежишь!
«Не убегу… — мысленно согласился Олег. — Когда враг со всех сторон, это и бегством-то не назвать… Старшее зло!»
— Останови! — выкрикнул он вслух. — Попробуй, электрическая сила! Покажись и останови меня!
Наговоры не помогут, когда примутся всерьез. Из оружия — только сабля, никаких снадобий не осталось, и даже если бы было время пополнить запасы, то где взять деньги?.. Олег взглянул на босую ногу, некстати вспомнил о сундуке, полном сапог. И что было не взять подходящую пару? Проверить обновку на магию знаний бы хватило, тут не снадобья нужны, а время… которого нет.
Опять завыли волки, заставив ведуна оглянуться. Тут же из леса выскочили два оборотня, но Середин почувствовал их и уголком тренированного сознания, и запястьем, которое кольнул жгучим теплом крестик. Сабля, описала полукруг, и один из врагов отскочил с воплем, потеряв кисть. Нет, не кисть, лапу…
Люди-волки! Тот, из Овражков, которого Олег убил возле Елового леса, обратился во что-то неопределенное, возможно, просто не успел довести до конца перевоплощение. Здесь же ведун видел именно людей-волков, о которых уже слышал раньше. Не люди и не животные, они имели волчьи морды и лапы на человеческом торсе. Возможно, это давало бойцам какие-то преимущества по сравнению с нормальными хищниками, но Олег не променял бы таких врагов на обычных волков.
Оборотни атаковали, одновременно забегая с двух сторон. На первый взгляд, хитрая тактика — но лишь для неопытного бойца. Быстро начав отступление, Олег увлек оборотней за собой, а потом, просто остановившись, пропустил их вперед и отпрыгнул в сторону, сведя маневр соперников на нет. Оборотни даже переглянулись, явно не ожидая такой ловкости от ведуна.
Олег чувствовал свою ауру: она раздулась, пульсируя силой; любое появление врагов вблизи не могло пройти незамеченным. И все же он глянул в сторону деревьев — не спешит ли кто на помощь оборотням? Слишком сильна брошенная против него магия, и именно из-за силы ее так трудно заметить. Сила не в мощи, сила в тонкости, скрытности…
Теперь оборотни, рыча, кинулись в лобовую атаку. Это уж выглядело как-то совсем по-деревенски — Олег просто отшагнул в сторону и, пользуясь преимуществом длинного клинка, вспорол ближайшему противнику брюхо от паха до ребер, в то время как другой оказался за спиной товарища. Этот второй, подранок без кисти, даже остановился, припал к земле, явно не решаясь продолжать битву в одиночку, и тогда Середин бросился бежать. Самый верный способ не дать нечисти удрать: увидев спину врага, любая из этих тварей теряет голову.
Оборотень понесся следом за ведуном, который чувствовал его набухшей аурой, будто видел глазами. Подпустив на несколько шагов, Олег вильнул вбок, чуть притормаживая, поднырнул под дернувшуюся в его сторону лапу — все равно раненую и неопасную, — а потом, в высоком прыжке повиснув за спиной оборотня, рубанул сверху вниз по тому месту, где лохматая, толстая волчья шея сходилась с мускулистым, но гладкокожим туловищем.
— Не убежишь! — опять пробасили из леса, а из другого леса, за лугом, ответили волки.
Возиться с трупами было некогда, хотя старшая нечисть, обитающая в этих краях, — умрун-чародей или кто другой, — наверняка легко поднимет тварей на ноги. Не убирая сабли в ножны, Олег побежал по дороге к спасительному, но еще очень далекому мостику. Да и спасительному ли? Такую силу не остановит проточная вода…
Опять раздался вой, на этот раз ближе. На бегу Середин повернул голову влево и сразу остановился. Волки, около десятка, бежали наискосок через луг, явно намереваясь отрезать человеку дорогу. Соревноваться с ними в скорости было бессмысленно, даже если применить имевшиеся в арсенале наговоры.
— Не убежишь! — повторил бас из леса.
— Да кто ты такой?!
— Не убежишь…
Между деревьями показалось еще несколько ползучих тварей, оснащенных щупальцами; позади, на пути обратно к Озерцам, их скопилось на дороге уже несколько десятков. Глядя на этих тварей, Олег не смог сдержать усмешки, несмотря на всю серьезность ситуации: к жизни на открытом пространстве «осьминоги» были не приспособлены. По лесу твари передвигались, обхватывая щупальцами стволы и подтягивая тело, а теперь лишь загребали траву да цепляли друг друга.
Волки впереди выбежали на дорогу и замерли, глядя на ведуна. Они ждали — спокойно, уверенно.
— Убивать, значит, не собираетесь, — хмыкнул Олег, все еще прикидывая свои шансы справиться со стаей. — А те, что из этого леса, хотели убить. Кто вас тут разберет? Чего вы все хотите?
— Отдай свою кровь! — потребовал бас из леса, причем, как показалось Середину, с издевкой. — Отдай. Не убежишь.
Сплюнув, ведун зашагал обратно к Озерцам. «Осьминогов» рубить не стал, лишь попрыгал по головам тех, что оказались на пути. Черная кровь полетела в стороны, неприятно обожгла босую ногу. Несколько раз Олег оглянулся — волки следовали за ним на некотором отдалении и, только когда за поворотом открылся вид на холм, исчезли.
— Отдай свою кровь! — еще раз потребовал бас, но отчего-то чуть слышно, будто засыпая.
— Еще и ужинать-то рано, а уже столько неприятностей, — сплюнул с досады Олег и вспомнил про ломоть хлеба за пазухой. — Из деревни не ушел, Ратмира не допросил, поршню потерял… И это не все наши ква.
Возникло сильнейшее желание отправиться прямо к старосте, приставить ему клинок к горлу и добиться полной ясности. И все же, столкнувшись с врагами, явно превосходящими если не по умению, то уж наверняка по числу, лучше было не торопить события.
«Они заставили меня вернуться, но не убили, — подумал Середин, мысленно вдыхая и выдыхая пространство, приводя себя в ритм с колебаниями Вселенной. Аура расставалась с излишками накопленной воинственной энергии, мешающей трезво мыслить. — Но убили бы, окажись я слабее, чем есть. Старшее зло. Староста нанял меня на работу… Проверить, значит, решил, собака. Им нужен сильный. Неужели прав был тот старик? Неужели не стоило сюда соваться?»
— Дядя Олег! — По тропинке с холма неслась Всеслава. — Не ходи никуда, дядя Олег!
— Ты что? — Он ухитрился подхватить споткнувшуюся на последнем шагу девочку.
— Не ходи! Мне дядя Глеб шепнул, чтобы искала тебя. Чародей, мол, на тебя охотится!
— Да откуда Глеб знает?
— А ты поговори с ним, дядя Глеб на Среднее озеро пошел, я тебя отведу. А поршня-то где твоя? Ой… — Всеслава только теперь заметила саблю, испачканную в черной крови.
— Это ерунда, Славушка, — потрепал ее ведун по укутанной в платочек головке. — Веди меня к Глебу.

Глеб

Озер за холмом оказалось много, все небольшие, но, судя по цвету воды, действительно глубокие. Всеслава провела ведуна стороной, по узкой перемычке между двумя длинными, тихими водоемами. От деревни их скрывала находящаяся на возвышении рощица. Насколько разбирался в привычках водного народца Олег, им бы здесь понравилось. Озера наверняка созданы бьющими со дна ключами, а если к тому же они так глубоки, как говорил Борис, то русалкам и водяным там светло и просторно.
— Не боишься здесь одна ходить? — спросил еще не отошедший от схватки, озиравшийся по сторонам ведун.
— Одна боюсь. Но я же не одна, дядя Олег! — Быстро топоча босыми ножонками, Всеслава безошибочно находила путь в лабиринте совсем крохотных, часто соединяющихся протоками озер.
— Но дорогу-то хорошо знаешь.
— Сюда мужики рыбачить ходят, тут рыбы больше, чем рядом с деревней. Говорят, утки да гуси ее пугают… Воду мутят. А почему рыба уток боится, дядя Олег?
— Не знаю, — вынужден был признать ведун. — Да я вообще много чего не знаю.
— А где ты поршню потерял?
— В лесу… — Олег вдруг вспомнил об отроке, что ушел за секунду до нападения тварей. — Слава, а ты Ратмира не видела?
— Видела, недавно домой пошел. Злился на кого-то! Не на тебя?
— Может, и на меня, — облегченно вздохнул Середин. — Далеко еще?
— Нет, сейчас уже увидишь секретный шалашик. Это я про него Глебу рассказала.
Каждый раз, как Всеслава оборачивалась, Олег снимал руку с эфеса сабли, чтобы не пугать лишний раз ребенка. Озера ему совсем не понравились — уж очень тихие, заросшие, все-таки самое место для русалок. Тропинки вьются вдоль кромки воды, выскочит нечисть какая — не отобьешься. Правда, днем их опасаться вряд ли следовало, да и неповоротливы водные существа на суше. Особенно лоскотухи, с их тюленьими задами и таким же способом передвижения.
Стараниями товарища Ганса-Христиана лоскотух стало принято считать русалками, хотя твари это совершенно разные. Русалки, в коих девицы, утопившиеся из-за несчастной любви, превращаются, по натуре своей мирные, грустные, влюбчивые. Внешне от заурядных женщин почти не отличаются, нередко даже замуж за обычных мужчин выходят. Хотя, говорят, браки такие счастливыми не бывают. А вот полудевки-полурыбы — те девичьим верхом жертву только подманивают. А как зазеваешься — в воду утащат, притопят, чтоб не рыпался, да кровь и высосут. Будешь потом веками по донной тине тварью зеленой ползать да в отместку людей живых за пятки хватать.
— Лоскотух не боишься?
— Не думаем мы о них, — отмахнулась Всеслава. — У нас от Елового леса страху хватает.
— А водяных, анчуток?
— Да что бояться? Мы по одному стараемся не ходить, в воду не лезем, ночью тут не бываем. Вон, смотри! Видишь шалашик?
Если бы Всеслава не показала, Олег мог бы пройти мимо и не заметить шалаша. Низенький, как маленькая, только для сна предназначенная, палатка, крыша заросла травой. Вот показался сам Глеб — раздвинул болотные цветы, помахал рукой.
— Я пойду! — тут же остановилась девочка.
— Куда же ты одна?! Смотри, стемнеет скоро.
— Как куда? Домой, к бабке Луше, надобно помогать ужин готовить. Вон наша деревня-то, гляди! Да не туда, вот туда! На цыпочки встань и увидишь.
Олег повернул голову, вытянул шею и действительно увидел цепочку домов на холме, спускающиеся к озерам огороды. Шалашик от Озерцов отделял бугорок, будто специально набросанный когда-то для маскировки.
— Спрячься! — потребовал Глеб. — Староста увидит, у него же караульные стоят!
— Ну, тогда счастливо тебе до дому добраться, Славушка. — Олег неловко чмокнул девочку в лоб и подсадил на бугор, чтобы малышке не пришлось его огибать вдоль воды.
— Завтра прибегу в горелки играть, дядя Олег! — озорно сообщила Всеслава и исчезла.
— Забирайся с той стороны, — прогудел Глеб. — Тут немного комарики покусывают, но думаю, вытерпишь.
— Уж как-нибудь, — пообещал ведун, позабыв о разутой ноге.
В шалашик он заполз с трудом, места для двух плечистых мужчин оказалось немного. Но печальнее всего, что комары мгновенно обнаружили слабое место в обороне противника и густо облепили босую ступню, которую лежащий в шалаше Олег не мог даже почесать.
— Зачем звал?
— Спасти хотел, — вздохнул Глеб. — Да токмо не пойму: спас али ты сам себя выручил? Где обувку-то потерял?
— Чем спрашивать, лучше бы сапоги мне хорошие сыскал, чтобы с ног не слетали чуть что.
— Сапоги? Знаю я, где много сапог, — протянул Глеб, пожевывая соломинку, и ведун, вспомнив о сундуке, приготовился слушать. — Всеславу я послал тебя искать, потому что больше ни на кого положиться не могу. Она девочка хорошая, а точнее — маленькая пока, глупенькая… Староста на меня зуб точит — за то, что тебя пригласил. Правда, я пригласил больше шуткою да намеком, потому что не верил, что придешь… Да еще старик тот.
— Что — старик?
— Видел я здесь этого старика. То в Овражки ходит, то обратно на тракт. Порой туда — с гостями, а обратно — один. Вот такой старик… Но не о нем речь, а о старосте. Борис серчает на тебя. Думал, что ты как с утра в Еловый лес уйдешь, так уже и не покажешься. Хотел старик уже к обеду новой парой обувки разжиться, пусть и вот такой… Олег, ты мне все-таки расскажи про поршню свою. Шутки шутками, да не до шуток. Мне терять уже совсем нечего.
— Да что ж ты все загадками разговариваешь?! — вскипел Олег, доведенный до неистовства комарами-людоедами. — При чем здесь моя обувь? При чем Борис?
— Расскажи, — повторил Глеб.
— Твари на меня какие-то навалились в лесу, токмо не в Еловом. Недавно совсем, вот и вышло так, что…
— Времени у них не было достаточно, потому тебе и верю. Ладно, пусть так. Обычно-то врут, что в болото забрели или что в нору кротовью они провалились…
— Кто — они?!
— Оборотни. Когда кто-нибудь в Еловом лесу пропадает, то мы уж знаем, что стряслось… — Глеб задумчиво отломил крошку от высунувшегося из-за пазухи у ведуна ломтя, забросил в рот. — На службу их к себе умрун призывает. Ладно бы еще, ежели совсем, вот как Всеславину мать. А некоторые возвращаются в одном сапоге.
— Как это? — О таком Олег еще не слыхал.
— А вот как ты, — хмыкнул Глеб. — Я испугался, когда увидел… Но для этого время нужно, обряд какой-то есть. Каждый раз, как умрун нового слугу находит, волки воют. Выли и сегодня, да коротко, не так. Так что я тебе верю. В обуви какая-то сила, Олег, чары. Староста наш, Борис, после того как волки свое отвоют, в Еловый лес идет с сыновьями. А приносит — обувь того, кто пропал. Это значит: человек уже не появится. А вот ежели приходит мужик или баба с одной босой ногой, то, значит, чародей ему еще позволил среди людей погулять. Но все равно — он уже оборотень. Тогда и староста в лес не идет. Смекай.
— Что смекать?! Ты рассказывай! Откуда знаешь, что это оборотни?
— Потому что видел, как они в волков обращаются. Хотя и не до конца… У Бориса над ними власти нет. А вот те, чьи сапоги он из лесу принес, те в деревне уж не появляются, — терпеливо продолжил Глеб, которому, казалось, все было ясно. — Навсегда с умруном остаются.
— Так… — Олег взъерошил изрядно отросшие волосы. — Давай-ка по порядку. Если ушел, пропал, а староста сапоги принес — это я понял. А ежели человек полуразутый пришел, то все знают, что он оборотень, заколдован — а что дальше-то? Как от них избавляетесь?
— Да никак, — пожал плечами Глеб. — Я про пятерых такое знаю точно, а на других по лицам, по повадкам замечаю. Страшно у нас жить, Олег, и слава о нашем местечке идет нехорошая… Тихая такая слава, по земле стелется, однако же ехать сюда богатыри боятся. Умрун это постарался! Не верю я тому старику, неспроста он в корчме оказался: тебя отвадить хотел. Да и я, признаться, испугался, вот и ушел.
Опустились сумерки, сильнее подали голос лягушки. Олег вспомнил о нехорошем предчувствии, охватившем его в этих насыщенных влагой местах, но промолчал: сейчас следовало себя вести так, будто он доверял Глебу, а уж потом взвешивать, насколько тот достоин доверия.
— Как же вы оборотням позволяете в деревне жить?
— А как докажешь, что он оборотень? Живет себе человек… У нас ведь никто по ночам не бегает, скотину не режет. Кому-то брат, кому-то сын — вот и живут все, как и прежде. Но время от времени зовет их умрун, тогда они по холму сбегают и на ходу шерстью обрастают… Жуть! Я сам видел. Ведун, скажи, правда это: коли тебя оборотень укусит, то и сам таким станешь?
— По-разному бывает, — покачал головой Олег. — Магия магии рознь. Чтобы разобраться, надо умруна найти. Как это сделать, Глеб?
— Найти нетрудно, — невесело усмехнулся тот. — Вон Еловый лес-то, за холмом.
— Ходил, — кивнул ведун. — Волки меня далеко не пустили.
— Значит, не хочет тебя чародей видеть, — вздохнул Глеб. — Откуда я могу знать, что он затевает, умрун проклятый? Я справный хозяин, у меня семья. Куда денусь? Побираться? Землю, дом — ничего теперича не продашь. Зерно-то наше не хотят брать, вот оно до чего дошло… Выручай, ведун. Не знаю я, как ты с Борисом договорился, а я тебе все готов отдать, токмо бы от умруна избавиться.
— И что же делать, чтобы избавиться?
— А этого я не знаю, — хмыкнул Глеб. — Ты же ведун, не я! А еще, Олег, подумай: неспроста тебя чародей в лес не пустил. Боится он тебя. Чует силу, понимаешь? Вот и теперича, смотри как вышло: Борис молил его о твоей гибели, а ты жив-целехонек.
Олег захрипел, подогнул колено и с остервенением почесал искусанную ступню. Спина его от этого приподнялась, едва не развалив низенький, хлипкий шалашик.
— Устал, почитай, проголодался? — Глеб отщипнул крошку. — Ну, пойдем тогда.
— Куда?! В деревню, к оборотням? Нет, Глеб, давай еще поговорим. Что за дети такие у старосты, что за молодцы одинаковые?
— Раньше они другими были, — вздохнул Глеб. — Ладные были мужики. А потом пошли пропавшую сестру искать, Всеславину мать. Как вернулись, когда и в сапогах или нет — не знаю. Но токмо с тех пор день ото дня все больше друг на друга походить стали, а волосы цветом разошлись. Слуги умруна они, что тут думать? Разговаривать-то не умеют. Думаю, и сами они не живые давно.
— Так…
Ничего нового для себя Олег о сыновьях Бориса не услышал, с таким же успехом можно было ни о чем и не спрашивать. Но и Глеба не обвинишь в неискренности — выкладывает вроде бы все начистоту.
— Значит, староста молил чародея о моей смерти?
— Да, я уж знаю, как это бывает, потому и послал Всеславу тебя догнать. Хорошо еще, ты совсем недавно на виду у всей деревни по дороге прошел. Когда у Бориса появляются враги, он идет к колодцу.
Колодец! Еще одной загадке обещалось немедленное разрешение, и Олег выжидающе уставился на Глеба.
— Колодец уходит в глубь холма, — понял тот невысказанный вопрос. — Что там внизу — мне неведомо. Идем, Олег, все я тебе рассказал. Ночью у озер не надобно бы оставаться, опосля такого-то дня. Тут на самом деле тоже нечисто.
Однако Олег не пошевелился, а вылезти из тесного шалашика в одиночку Глеб не мог.
— Идем! Заночуешь у меня, терять теперича нечего. Все равно прознает умрун… Защити, Олег. Семья ведь. С тобой не справятся, чую.
— Сестра тоже с тобой живет? — задумчиво поинтересовался Олег.
— Рада?.. Ах, вот оно что! Понравилась сестрица моя? Красавица! — оживился Глеб, пытаясь потихоньку выползти из шалаша. — Ничего не пожалею, коли спасемся, ведун. И сестру за хорошего человека всегда отдам.
— Я не о том. Непохожа она на деревенскую.
— Непохожа? — Глеб замер, вздохнул. — Уродилась такая.
— И вы с ней не схожи, — развил наступление Середин.
— Уродилась такая! — с упором повторил мужик. — У нее и спроси, откуда она такая. Сестра — она и есть сестра, что еще сказать? В Еловом лесу не терялась, не бойся.
— Да я не боюсь.
Олег первым выбрался из шалашика, поправил саблю — и только теперь сообразил, насколько уязвим был во время разговора. Ведь не сумел бы ни выскочить быстро, случись что, ни достать оружие… И не подумалось об этом. Странно все это, странно. Ведун потряс головой, будто пытаясь разогнать морок.
— Идем! — позвал Глеб, зябко потирая руки. — Темно уже.
— Нет, я еще поброжу вокруг, — отказался ведун. — Ступай без меня.
— Олег! Ведь староста наверняка прознает, что я говорил с тобой! — Мужик ухватил Середина за рукав, потянул. — Что ты, не веришь мне?
— Верю, но в деревню пока не пойду. — Ведун мягко высвободился. — Дела у меня. А ты не бойся, коли Борис тебя до сих пор не тронул — с чего ему теперь бросаться? Разговора-то нашего никто не слышал.
— Олег…
Но Середин не стал слушать, поспешил по берегу прочь. Он не мог доверять полностью никому, в том числе и Глебу. Слишком много странного собралось в этой деревне, будто накрытой облаком неведомого морока. Не следовало торопиться с выводами, любой решительный шаг наугад мог оказаться последним. Услышав, как Глеб, вздыхая, поплелся к холму, ведун остановился, присел на траву.

На озерах

В Еловом лесу он уже сегодня побывал, на дороге к тракту — тоже. В Овражки соваться, пожалуй, не стоило, по крайней мере пока, — так что самое время было разведать обстановку у озер.
Возле берега что-то громко плеснуло — рыба или крупная лягушка. Олег, почесывая искусанную ступню, принялся жевать хлеб. О творящемся вокруг он решил пока не думать. Если части мозаики могут сложиться в общую картину, то это произойдет само собой, а если нет — значит, не хватает пока каких-то очень важных кусочков.
— Дедектив… — пробормотал ведун, срывая травинку. — Просто дедектив, электрическая сила. Сто ква.
И опять что-то плеснуло на том же месте, даже брызги долетели до Олега. Крест немного нагрелся. Вот и гости — сочетают любопытство с хладнокровием, как и все подводные жители. Интересно, как начнут охоту?
Ничего необычного, конечно же, не произошло. Спустя некоторое время Олег услышал тихое пение, доносившееся откуда-то слева, еще дальше от деревни. Следуя правилам игры, он прокрался туда и, раздвинув камыши, увидел на противоположном берегу очередного озерца неясные силуэты. Лоскотухи очень выигрышно смотрятся в лунном свете, когда не так заметна их зеленоватая бледность, и ведун не без удовольствия отправился вдоль берега.
А вот чего он никак не мог понять — так это привлекательности самого пения. На вкус Олега, оно было уж слишком незатейливым, монотонным, да и голоса у кровососок были какие-то грубоватые. С другой стороны, если не услышишь — то запросто пройдешь мимо, в темноте-то. Зато посмотреть есть на что, не каждый день в этих краях девушки топлесс загорают.
Оказавшись шагах в десяти от озерных тварей, Середин вытянулся на траве. Пускай попоют еще, не следует торопить события, иначе можно и спугнуть. Лоскотухи, старательно делая вид, что не замечают наблюдателя, исполнили весь свой небогатый репертуар, перемежая его повизгиваниями, играми на мелководье и коллективным расчесыванием волос. Наконец им это стало надоедать, и, тайком переглядываясь, водяные девы начали понемногу перемещаться ближе к Олегу.
От долгого ожидания ведун расслабился, все проблемы и загадки будто отступили на шаг, даже дышать стало легче. Крестик исправно посылал в руку тепло, требуя немедленно покинуть поганое место, и это внушало уверенность. От хорошего настроения решив немного подшутить над речными тварями, Олег стал громко похрапывать. Песня, исполняемая на неведомом языке, тут же смолкла, и ведун с трудом сдержал хохот.
— Спит ли он, подруженьки?.. — дрожащим голоском поинтересовалась одна из лоскотух. — Отчего ж он спит?
— Меду хмельного опился! — с презрением заявила другая. — Тащим его в воду!
— Далеко от берега… — боязливо пожаловалась третья. — Не позвать ли батюшку?
— Батюшка наказывал токмо в полнолуние выходить! — опять послышался резкий голос. — Или домой отправляться, или самим управляться. Ухватимся посильнее, да потянем понежнее, он и не проснется.
— А я запаха меда не чую, — сказала первая. Лоскотухи стали препираться, постепенно распаляясь. Разобрать слов Олег не смог — так уж заведено у странного народца, что чем сильнее ругань, тем тише голоса. Оттого и петь достаточно громко кровососки могут лишь хором, все в лад. Однако по поводу исхода спора ведун ничуть не беспокоился. Подойдут, обязательно. Очень уж любят забавы, а здесь, у глухой деревушки, человек ночью на берегу — большая редкость.
Старательно посапывая и похрапывая, Олег и в самом деле едва не провалился в сладкую дремоту — сказывалось напряжение последних часов. Ратмир, Глеб, Борис, Рада… С каждым из них что-то неладно, боязно поверить, опереться. Да еще морок, витающий над деревней, и волки, не пускающие на тракт. Другое дело — лоскотухи. Не слишком опасные, по крайней мере без «батюшки», не способные на настоящее коварство.
Цепкие холодные пальцы ухватились за ворот куртки, за рукава, даже за волосы. Да, лоскотухи и в самом деле не способны на коварство — с таким-то умишком! Будь Олег по-настоящему пьян, немедленно протрезвел бы, потащи его кто-нибудь к воде за волосы. Ведун решил больше не тянуть и крепко сграбастал ту, что так неосторожно вцепилась ему в шевелюру. Другой рукой ведун вытянул саблю — при определенной сноровке это и лежа можно сделать быстро, особенно если прижать ножны коленом.
Лоскотухи взвизгнули — нестройно и потому тихо. Забилось в руке тонкое, скользкое запястье, чиркнули по руке острые когти.
— А ну!!! — Олег подмял кровососку под себя, отогнал остальных взмахом сабли. — Кто тут на сковороду торопится, зеленые?!
Испуганные лоскотухи вмиг оставили попытки выручить подругу, поползли, неуклюже виляя полными крупами, к воде. Лежащая под Олегом их товарка что-то тоненько закричала, забилась, трепеща широким хвостом.
— Что-что? — Ведун приблизил ухо к полным губкам.
— Пусти!
— А… Я-то думал, ты что-то важное сказать хочешь. Так, сейчас я тебя в куртку заверну и подальше от воды унесу. А там у меня костер горит, а в котле вода кипит. Соль есть — уха будет! — выкрикнул Олег погромче. — А может, суп. Покрошу картошечки… Хотя какая тут картошка! Нет, я тебя лучше просто на углях зажарю.
Лоскотуха замерла, глядя снизу вверх рыбьими глазами. От нее пахло тиной, круглый ротик беспомощно разевался… Олег на миг подумал, что в голодный год действительно мог бы съесть кровососку. А что особенного — рыба она и есть рыба. Едят ведь люди миног? Да еще и деликатесом считают!
— Отпусти нашу подруженьку!!! — донесся с середины маленького озера дружный хор. — А не отпустишь — тебя подстережем и защекочем, на дно утащим! Детей твоих у ручья схватим! Жену твою в колодец завлечем!
— Да-да, как же! — Олег намотал на руку длинные зеленые волосы и оттащил добычу еще дальше на берег. — Заливайте смелей, ваше дело водяное!
— Батюшка придет — голову оторвет!!! — громко взвизгнули лоскотухи и с шумом ушли под воду.
— Все равно не примут вас в синхронное плавание, — съязвил на прощание Олег и огляделся, насколько позволял слабый свет растущей луны.
Он находился примерно на равном расстоянии от трех водоемов, окружавших его со всех сторон. Лоскотухи, конечно же, не все отправились к своему батюшке, поэтому нечего было и думать пытаться уйти отсюда. Хоть и глупые, хоть и не слишком поворотливые на берегу, но за подругу будут биться и царапаться везде, где имеют хоть какой-то шанс. И попробуй Олег пройти по какой-нибудь перемычке, волоча на плече нелегкую ношу, — они такой шанс получат, свалят в озеро. Сражаться же с кровососками в воде ведун и пробовать не собирался.
Но пока все было в порядке. Пленница тихо шипела что-то — наверное, обещала достать со дна морского всяческие богатства. А может быть, выпить глаза — у Олега не было ни времени, ни желания прислушиваться.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широкую улицу, спущусь под крутую гору, возьму от двух гор камней, растоплю своим словом. Стань камень водой, стань вода камнем. Стань глина плотью, стань плоть глиной. Не бойся ни огня, ни яда, ни злого слова…
Нужно быть во всеоружии. Водяные — народ отнюдь не безобидный, да и кроме них тут может оказаться вдоволь всяких тварей. Хотя по-настоящему Олег в силу обитателей озер не верил — слишком уж близко подтянулись к ним людские хозяйства. Значит, не смогли остановить наступление людей или испугались, не рискнули выступить супротив.
Аура расширилась, напиталась силой звезд. Теперь Олег чувствовал все, что происходило вокруг на расстоянии не менее двадцати шагов. Он поднялся, поставив ноги по обе стороны от судорожно дышащей пленницы, для пробы рассек воздух саблей.
— Э-гей!
Вода в озере забурлила, что-то неясное, похожее на обросший водорослями валун, блеснуло в свете луны. Водяной тут же начал мучительно откашливаться, и Олег упер кончик сабли в единственную поршню: придется подождать. Пока хозяин озер освобождал легкие от воды, ведун почувствовал новых гостей. Три твари осторожно выползли на берег за его спиной и замерли, притаились.
Наконец водяной выкашлял достаточно воды, чтобы начать разговор. Он еще немного приподнялся, и теперь ведун мог приблизительно рассмотреть его голову — размером с хороший бочонок, глаза как тарелки, рот как у жабы. Едва ли не половину поверхности озера заняли всплывшие усы, колышущиеся, словно живые.
— Отпусти дочь мою! — потребовал первым делом водяной и снова покашлял. Голос у него оказался под стать бочонку: глухой, утробный. — Отпусти, или сделаю тебя слугой моим, утопленником донным!
— Да не дочка она тебе, — легкомысленно отмахнулся Олег. — Обычная кровопийка, у тебя таких полно. Послушай, водяной, у меня к тебе дело…
— Ты как посмел со мной так говорить!!! — забулькало возмущенное чудовище.
За лоскотуху он, конечно же, не переживал. Скорее всего, водяной сам ее сожрет, если вытащит из рук ведуна. Разгневало его покушение на личное могущество, да еще при слугах, что наверняка притаились со всех сторон. Раскрылась жабья пасть, оттуда ударила толстая струя воды. К счастью, направить ее на ведуна водяной не догадался, а то мог бы и с ног сбить. Судя по тому, что кашлем процедура не сопровождалась, теперь воду отрыгивали.
— Ты это зачем? — поинтересовался Олег.
Водяной, как тут же выяснилось, решил несколько уменьшить собственный вес и объем, чтобы показаться нахальному гостю. Вслед за головой из воды появилась толстая, складчатая шея, потом широченные могучие плечи, наконец расширяющаяся книзу грудь. В протоках забурлила вода: маленькое озеро восполняло потерянный объем.
— Разорву!!! — загрохотал водяной и начал то немного опускаться, то вновь вздыматься над водой, поднимая большие волны. — Разорву весь род твой, всех слуг по всему свету пущу искать детей твоих и домочадцев, из колодцев и прудов достану их и утяну!!!
Удивительно все же могучей тварью он оказался. Против воли в сердце ведуна закрался страх. Ведь глубоки, бездонны озера… Что все эти перемычки между ними? Не провалятся ли они, подмытые такими волнами, что уже превратили полянку, на которой стоял Олег, в островок.
Под шумок три фигуры позади ведуна привстали и бросились на человека. Олег даже шагнул им навстречу, сразу разворачиваясь. Сабля описала широкий полукруг, и две легко отделившиеся от тел головы взлетели в воздух; вместо крови из обрубленных шей ударили фонтанчики воды. Третий враг замер, удивленный таким отпором, и тут же сам навсегда потерял голову. Бой оказался кстати — страх исчез.
— Утопленники… — Кончиком сабли Олег потрогал белесые, на глазах теряющие объем тела. Казалось, в них не было ничего, кроме мягкой кожи и воды. — А уши им рыбы объели или ты сам, а? Царь морской?
Водяной снова закашлялся, но раскачиваться в озере перестал. Вероятно, пытался понять, зачем его назвали «царем морским» — в оскорбление или из уважения?
— Я ведун Олег, — самое время было представиться и перевести разговор в другое русло, — охотник нечисть изводить.
Ответом ему был гул множества голосов. Трещали что-то неразборчивое черные твари из камышей, гудели остававшиеся под водой существа, не способные жить на воздухе, шипели, высунув корявые лица из грязи, лоскотухи. Громче всех оказался хор русалок.
— Враг наш! Враг наш! Не отпускай его, батюшка, убей! Погубит, погубит!
Водяной фыркнул и вдруг рывком сократил половину расстояния до берега. Оставив лоскотуху, Олег пошел ему навстречу. Тут же из воды вылетели два длинных змея, нацеленные на его горло, но ведун был к этому готов и перерубил обоих одним движением. Обрубки утянулись под воду, но им на смену уже потянулись новые.
— Это не дело, батюшка! — Олег легко разрубил щупальца водяного. — Так я готов всю ночь танцевать, и с рассветом не уйду. Погублю я вас тогда, всех до единого! Лучше поговори со мной.
— О чем мне говорить с врагом?! — Водяной даже затряс головой, отчего один ус взметнулся в воздух и щелкнул, словно бич.
— О том, чтобы я смилостивился и не изводил здесь вашу треклятую породу! — Олег зубами развязал тряпочку на запястье, зажал в кулаке крест и, быстро шагнув к самой воде, опустил руку в озеро. — Нравится?
Так громко, что наверняка и в деревне всем было слышно, взвизгнули невидимые русалки. Застонали лоскотухи, выпустили пузыри прячущиеся под водой твари. Чуткие к любым изменениям в своей среде обитания, водяные ночницы да мавки сразу почувствовали себя скверно. Маленький крест никогда не сможет изгнать магию из всей системы глубоких озер, но неприятностей их жителям добавить способен.

Водяной и староста

— Я вам не враг, хотя и другом никогда не стану, — повторил Олег. Он уже устал сидеть на одном месте, хотелось встать и пройтись, но водяной мог и обидеться. — Я не воюю с обычными водяными, с вами и мужики деревенские могут справиться.
— Это как же?.. — с вызовом пророкотал хозяин озера.
— Да так. Кожи тут начнут дубить или бреднем всех твоих упырей повыловят. Не больно-то много ты их, кстати, насобирал за столько лет.
— Места здесь глухие, — задумчиво заметил водяной. — Не знаю, как там кожи дубят, а бредни я любые порву. Ты не знаешь, что там внизу… Нет, не боюсь я людей. И не верю, что у тебя есть много этого странного серебра.
— Не в серебре дело, — усмехнулся ведун, поигрывая в руке крестиком. — Тут — магия, о которой ты ничего не знаешь. Но о ней уже знают многие люди вокруг, хотя и не осознают вполне ее силы. Послушай, водяной, я тебе не враг. Я пришел убить чародея из Елового леса. Расскажи мне о нем всю правду, и я уйду навсегда.
Олег знал, что водяная нечисть к лесной относится с неприязнью, поэтому и остался на озерах в надежде на откровенность местного хозяина. Но тот оказался то ли очень подозрительным, то ли просто глупым. Рассвет уже близко, а водяной и слова по делу не сказал. Или… Или не глуп он, а умен чересчур?
— Елового леса отсюда не видно, холм загораживает — пробасил водяной. — Что мне за дело до Елового леса?
— Значит, не хочешь по-хорошему? — набычился Олег.
— Хочу, — тут же сказал хозяин озер. — Да только боязно. Чародей силен, а сила его мне неведома…
— Зато моя ведома! — Ведун протянул руку к воде и окунул в нее крестик.
— Пошто шалишь? — Водяной немного отодвинулся, и по озеру опять заходили волны.
— Убей его, батюшка! Убей врага нашего! — заголосили лоскотухи из соседнего водоема, куда «батюшка» их выставил, чтобы не мешались.
— Цыц! Убери серебро…
Олег помедлил, но все же вытянул столь неприятный нечисти крестик из воды, хотя и оставил руку вытянутой. С крестика медленно стекали капли, и каждый раз, как они падали в озеро, водяной тяжело вздыхал.
— Вижу, вижу твою силу и в сабле, и в колдовских умениях, — наконец заговорил он. — Что с чародеем лесным справишься — не верю. Но и нам от него не сладко… Много лет назад услышали мы об умруне — что на людей обижен и силу набирает, дабы зло творить. Думали, обойдется. Однако уже вокруг озер его слуги, все теперича принадлежит ему.
— Что за сила у чародея? — быстро спросил Олег, помня о приближении рассвета. — Как он людей одолевает, как своих слуг в подчинении держит?
— Про то мне неведомо, — потряс усами водяной. — Я с ним не секретничал. Хотя и знаю: нет нам от него пощады, водный народ только сам за себя постоять может. Однако силен чародей, и не спрятаться от него даже на дне глубоком.
— Значит, тебе терять нечего, — подытожил ведун. — Выкладывай тогда все, что о нем слышал.
— Людей не губит, слуг себе из них делает. Одних силой держит, а других верностью — самых сильных, самых лучших. Слухи до нас с птицами долетают, да утопленники порой расскажут что… Только мало их, утопленников-то! — посетовал водяной. — В иной десяток лет и ни одного не попадается — глухие места.
— Счастье твое в том, что глухие! Говори хоть, что точно знаешь, — ведь сам признался, что и вам, озерным, от чародея избавиться хочется! — прикрикнул в нетерпении Олег.
— Не торопи меня! — качнул огромной головой водяной. — Припоминаю… Да ничего толкового припомнить не могу. Знаю, что есть еще деревня тут, недалеко, над той давно уже полная власть умруна. А Озерцы еще не вполне под ним, отчего — не знаю. Есть какой-то приворот колдовской, с той кожей, что люди на ногах носят, связанный, — но мне, босому, это непонятно. Вот что, Олег-ведун: за холмом солнце встает, чую. Пора нам всем на дно, а в другую ночь приходи смело — не трону, так и быть. Что вспомню — расскажу, тогда и потолкуем. Только помни о своем обещании! Не губи нас своим серебром, не трави воду.
— Ладно… — Вздохнув, Олег поднялся. — Но коли потребуется мне ваша помощь, защита на этих берегах — и ты не подкачай. Враг у нас один. Постой! А глубоко ли здесь?
Вода уже заливала пасть опускающегося в озеро водяного, но он приостановился, проквакал неразборчиво:
— Не столь глубоко, сколь затейливо!
— Это что значит?!
— Есть там, внизу, ходы темные, нам самим неведомые. Прощай.
Хозяин озер скрылся под водой. Олег хотел было с досады сплюнуть в озеро, но раздумал. Хоть и ненадежный союзник, да хоть какой-то. В предрассветных сумерках стало как-то особенно промозгло, сыро, и ведун поспешил к холму. Подняться в деревню, перекусить по-человечески, а если нападут оборотни — так это даже лучше. Надоело бродить в тумане.
— Дядя Олег! — долетел до него голос насмерть перепуганной девочки. Кричать во все горло она не решалась и скорее пищала в темноту: — Дядя Олег! Ты живой?!
— Иду! — отозвался ведун, переходя на осторожный бег. — Стой где стоишь, я быстро!
Петляя по лабиринту перемычек меж маленькими озерцами, он наконец выбрался к крестьянским постройкам, расшиб колено о низенький заборчик и только тогда различил на фоне светлеющего неба маленькую фигурку.
— Слава! Ты почему здесь одна?
— Дядя Олег, а ты точно ли живой? — попятилась девочка.
— Да точно, точно! — Он рывком догнал ее, схватил за ручонку.
— Теплый, — с облегчением признала Всеслава. — Неужто всю ночь на озерах просидел и лоскотухи тебя под воду не утащили? Сказывают, они поют до того красиво, что никому не устоять.
— Врут. Так зачем ты сюда прибежала ни свет ни заря?
— Ой, дядя Олег, беда у нас! Ночью к Глебу сыновья старосты пришли, дядьки мои. Он сперва в окошко выскочил и прямо к дому бабки Луши прибежал, наказал мне, чтобы я тебя отыскала. Выручки он у тебя просил, дядя Олег! А сыновья Бориса за ним бежали и поймали его…
— Что же дальше? — Ведун зашагал к Озерцам быстрее. — Где они?
— Нет их, в лес увели Глеба, и жену его, и детей! Давно уже, меня ведь бабка заперла. Токмо я хитрее оказалась, через крышу выбралась, — похвасталась Всеслава. — У меня там дерево есть, особое, у него ветки толстые, и…
— А Борис что? Видела Бориса?
— Нет, не видела. Дома, почитай.
— Вот и ты беги домой, — распорядился ведун. — А я к Борису пойду. И чтобы больше одна нигде не шастала!
Проследив за припустившей к дому Всеславой, Олег попробовал составить хоть какой-то план. Выходило, что Глебу он не поверил зря, не врал Глеб. Староста прознал об их разговоре и немедленно отправил провинившегося к умруну в лес. Спасать его, пожалуй, было уже поздно… Во всяком случае, сперва требовалось вытрясти всю правду из Бориса: и про сундук с сапогами, и про сыновей чудных, и про колодец. Если староста остался один — лучше времени и не придумать.
Стараясь производить как можно меньше шума, Олег пробежал задами к дому Бориса, осторожно потянул дверь. Она оказалась не заперта, и ведун проник в сени, тут же задвинув засовы. Наверное, дети скоро вернутся, так пусть сперва постучат.
С саблей наголо Олег быстро обошел все комнаты, но обнаружил лишь старуху, Борисову жену. Она сжалась под одеялом, насмерть перепуганная, и даже не позвала на помощь.
— Где муж? — присел Олег на краешек кровати.
— У колодца… — прошептала старуха.
— А дети?
— Не знаю… — Она всхлипнула. — Не губи нас, добрый человек!
За приоткрытым окошком заскрипел журавль. Олег, как можно тише растворив ставни, прямо через окно выбрался во двор, прокрался к колодцу. Когда он увидел старосту, тот, как ни в чем не бывало, подтягивал сапоги.
— А я босой хожу на одну ногу! — сообщил ему Олег и указал на искусанную комарами ступню кончиком сабли. — Вот незадача, да, Борис?
— Испугал ты меня, — неодобрительно покачал головой староста. — Сапоги тебе, конечно, справить надобно, негоже в наших краях так расхаживать. Где ты был, Олег? Я искал тебя, уж подумал: не случилось ли с ведуном нашим беды…
— Считай, что случилась.
Олег не спеша обошел вокруг Бориса, тот послушно поворачивался вслед ему.
— Отвечай быстро, а то зарублю. Куда твои парни Глеба увели?
— В лес увели, — вздохнул староста. — Токмо не мои они, давно не мои… Разве ты не видел, Олег? Слуги они чародеевы, за мной приглядывать поставлены.
— Вот как? — Ведун не ожидал столь спокойного поведения старосты. — Значит, ты ни при чем?
— Ни при чем, — кивнул Борис. — Может, в дом пойдем? Здесь кто-нибудь подслушать нас может, а поговорить следует. Ведь вернуться они могут, тогда…
— Что ты делал у колодца? Что внизу?
— Умруново логово, — опять сразу ответил Борис. — Ходил я туда смерть его искать… Искал тебя, да не нашел, пришлось одному. Эх, не в первый раз — а все без толку.
Олег покашлял в кулак. Он-то ожидал, что староста будет отпираться, может, даже схватится за оружие… Но вместо врага ведун получил очередного ненадежного союзника.
— Глеб говорил, что ты с чародеем в сговоре! — попробовал снова надавить Олег. — Отчего он тебя не трогает? И что за сапоги у тебя в сундуке?
— Можно так поглядеть, что и в сговоре, — вздохнул Борис. — Коли грех это — руби мою голову, но как иначе деревню отстоять? Сходи в Овражки — ежели цел останешься, то поймешь, о чем я говорю. Нет там больше ни единой человеческой души, всех сделал умрун оборотнями да упырями, все ему служат. И от нас многие там теперича… А Озерцы еще живут, и все оттого, что согласился я чародею помочь.
— В чем же твоя помощь?
— Что через слуг своих прикажет, то и делаю… — неопределенно буркнул Борис, пожав плечами. — Вот, тебя приютил, на работу нанял.
— Меня Глеб позвал! — Олег, стараясь не поддаться гневу, подошел к старосте, прижал кончик сабли к его груди. — Что еще делал, отвечай?
— В колодец спускался, — признал Борис. — Не простой у нас холм, не простое место. Там, внизу, умрун силу свою черпает, из волшебного ключа. Но сам к нему приближаться не смеет, охраняют тот ключ от нечисти подземные духи. А я, значит… Я спускался, из ключа мертвой водицы набирал.
— Что еще за мертвая водица?!
— Откуда я знаю? — взмолился Борис. — Мне бы живым остаться да деревню уберечь! Вода как вода, я ее к срубу внизу поднесу, а эти, слуги его, что из сыновей моих вышли, ведра наверх поднимали да в лес уносили! Может, она и не мертвая, я же не стал ее пробовать. Зато в Озерцы оборотням хода нет.
— А Глеб иначе говорил! — вспомнил Олег, поворошил саблей старостову бороду. — Говори все, иначе смерть тебе придет лютая.
— Все я тебе говорю, без утайки, — вздохнул Борис. — Ярилой клянусь, забытым нашим богом… И раньше бы рассказал, да не мог времени улучить, чтобы наедине потолковать. А сегодня искал тебя…
— Глеб говорил, ты смерти моей просил у чародея!
— Глебу не верь! — взвизгнул Борис и попятился, прижался к стене дома. Из окошка высунулась перепуганная старуха и тихонько завыла. — Ты же видел: он на торг ездит! Один из всей деревни, остальные — овражковские! А нам за мостик ходу нет, волки его охраняют. Как же ты Глебу веришь?
Олег опустил саблю, бросил короткий взгляд вниз с холма, на Еловый лес. Оттуда как раз вышли четверо молодцов с луками за плечами, быстро зашагали к деревне. Поблескивал на солнце шлем.
— Видишь, идут… — с ненавистью прошипел староста. — Детки мои! Пошли однажды сыновья мои в лес, да и не вернулись. А через год вдруг пришли — все на одно лицо. Раньше тоже были похожи, да не так… А еще волосы у них разные, словно в насмешку! Тот, что в шлеме, минувшей осенью в колодец упал, голову разбил, мозги по камням расплескал. Дырка с тех пор не зарастает, а ему хоть бы что. Шлем, вишь, носит… Выручи ты нас, Олег, убей чародея!
— Как же я его убью, если вы все ему помогаете?! — возмутился ведун. — Не носи ему воды из ключа! И что там за подземные духи? Почему тебя не трогают?
— Я их и не видел никогда, — пожал плечами Борис. — Видать, не положено им обычных людей трогать.
— Обычных людей… — задумчиво повторил Олег, поглядывая вниз. — Вот что, дай руку!
Он быстро достал крест, приложил к трясущемуся запястью старосты. В глазах Бориса ничего не изменилось — значит, ожога не было. Но ведун вдруг почувствовал в крестике легкое, едва уловимое тепло. Олег отошел к колодцу, тепло чуть усилилось… Крестик старался, но в висящем над Озерцами мареве чужой магии мог немногое. Запястье, видимо, слишком уж притерпелось к изменению температуры. Выудив из кармана куртки бандану, Олег примотал крест ко лбу.
— Как с волками справиться, как мне Еловый лес пройти? Говори немедля, Борис! Да не солги, я ведь вернусь.
— Ночью они не охраняют лес, — быстро сказал староста. — Видать, обращаются в кого-то… Не ведаю. Но оборотни — те, что босые, — там остаются. Днем же в Овражках живут, почти как люди.
— Так что за сапоги у тебя в сундуке? — вспомнил Олег.
— Договор с умруном у меня… — Борис потянул ведуна за угол дома, чтобы укрыться от глаз приближающихся «сыновей». — Ежели кто в Еловом лесу пропал, я иду искать. Волки меня приводят к месту, где обувь его лежит. Пока обувь в деревне, не может тот, кто оборотнем стал, сюда прийти. Иначе растерзали бы нас за ночь! И овражковских сапоги тоже у меня хранятся. Да они все там, в Овражках проклятых, селятся! Я ведь за деревню радею, пойми! Как мне иначе?
— А те, что в одном сапоге возвращаются? Мне Глеб про таких говорил.
— То другое дело, — помрачнел Борис. — Этих чародей призвал, да вымолили они чем-то себе срок жизни человеческой. Чем — мне неведомо. Им я не могу помешать среди людей жить. Ночью иногда уходят… Беги, Олег, ведь убьют они тебя! Наверняка Глеб уже все чародею рассказал.
— Убьют? А отчего же умрун тебе приказывал меня на службу нанять?
— Ох, не знаю… — засуетился Борис. — Идем, в дорогу тебе еды дам. И сапоги! Сапоги-то!
— Какие еще сапоги? — насторожился Олег.
— Да вот эти хоть… Старые мои. — Борис подобрал валявшуюся у заднего крыльца поношенную пару. — Не бойся, не из сундука! Чинил здесь вечером. Марья! Еды ведуну дай, бежать ему пора!
Старуха будто ждала приказа, высунулась из двери с узелком в руке. Олег не без колебаний схватил снедь, а потом и сапоги — будет еще время на них посмотреть как следует, прежде чем обуть. Он помчался через медленно просыпающуюся деревню. На него по-прежнему никто не смотрел. Все будто специально отворачивались — только вездесущий поросенок бросился под ноги. Перескочив через не в меру шуструю животинку, ведун выскочил за околицу и вскоре сбежал с холма к озерам.

Два сна

Отыскав укромное местечко, Олег как следует умылся. Против воли хотелось высмотреть кого-нибудь из водяного народа, но при свете дня это было бессмысленно. Ведун развязал узелок, обнаружив там хлеб, соль, яйца, заткнутый деревянной пробкой кувшинчик с молоком и хороший кус сала. Отложив сало на потом, ведун с удовольствием позавтракал. Каждое яйцо, каждый ломоть хлеба он сперва подносил поближе к кресту — оказалось, что ему хоть немного, но можно доверять. Совсем же без пищи и сам пропадешь, и другим не поможешь. Закончив с едой, Олег как следует рассмотрел сапоги. Носили их немало, но обувка оказалась крепкой и, что не менее важно, подошла по размеру. Сапоги из сундука ведун надеть бы не рискнул — они явно были связаны с умруном какой-то магией. Но эти просто валялись у крыльца — староста ведь не мог знать заранее, что Олег в одной поршне явится.
Подложив наконец обновку под голову и обмотав ее косухой, Середин улегся в тени отдыхать. Саблю на всякий случай примотал тряпицей к руке, а сверху забросал лезвие травой. Потом Олег несколько раз вдохнул, стараясь выдыхать как можно медленнее, и представил себе, как его аура, истончаясь, растягивается вокруг на добрую сотню метров. Наговор на внутреннего охранника здесь, у озер, должен был действовать лучше, чем в деревне. Хотя основная надежда ведуна — проснуться живым — заключалась, конечно же, в простой логике: если не погубили до сих пор, значит, чего-то хотят.
С этой малоутешительной мыслью он и уснул. Сны Середина часто уносили его в родное время, в шумный и грязный, насыщенный выхлопными газами мир. Пробуждаясь, Олег часто думал, что, наверное, уже никогда не сможет там спокойно жить, — но тосковать продолжал все равно. Особенно если появлялась в этом сне одна милая сотрудница зоопарка. Середин привык уже к этому, а потому остался весьма недоволен при виде запутанной цепочки озер, протянувшихся к воде огородов, холма…
— И во сне нельзя от этого всего отдохнуть? — проворчал ведун, вставая на ноги. — Или я не сплю?
Он спал, уложив растрепанную голову на новые сапоги. Переливаясь на солнечном свету тонкой, радужной пленкой, расплылась вокруг Олега аура. Она зыбко подрагивала на ветру. Приглядевшись, он рассмотрел еще какие-то искорки, путешествующие по ней. Искорки чем-то не понравились Середину, но чем, он понять не смог.
Его отвлек черный пузырь, пролетавший на уровне человеческого роста. Пузырь потянулся было к спящему, но аура мгновенно вспухла ему навстречу, ударила короткой, но жесткой молнией. Пузырь со скоростью проколотого воздушного шарика умчался куда-то в сторону деревни.
— Знай наших! — погрозил ему тот Олег, что стоял в траве.
Стороной прошли мужчина и трое мальчиков, все с удочками на плечах. На огородах суетились бабы, кто с тяпкой, кто с ведрами. Всеслава гнала гусей, не обращавших на нее ни малейшего внимания. Середин еще немного понаблюдал за происходящим, потом осторожно сделал несколько шагов. На спящем это никак не отразилось.
— Не пойти ли погулять? — сам себя спросил ведун, но голоса своего не услышал.
Прежде с ним такого не происходило. Хотя и говорят, что такие выходы из тела — явление совершенно обычное… Вроде бы еще должна какая-то ниточка тянуться от спящего к двойнику. Середин отошел довольно далеко в сторону, и только тогда «нить» наконец появилась — она отошла не от тела, а от тонкой простыни ауры. Окончательно освоившись, Олег пообещал себе быть осторожным и, сформировав у себя в руке мысленную копию сабли, медленно поднялся на холм.
Энергетический мир Озерцов представлял собой огромное серое облако, в котором с разной скоростью путешествовали черные пузыри, спирали, маленькие вихри… Вступать в него Олег не рискнул — довольно обидно было бы сейчас оказаться пленником какой-нибудь дряни. Везде нужен опыт, а на энергетическом плане — особенно. Поэтому ведун, тихо радуясь своим новым способностям, осторожно стал обходить деревню по околице.
Вскоре Олегу удалось увидеть всю «структуру» облака — того стойкого морока, что окутал Озерцы. Центр приходился точно на колодец, вокруг которого облако медленно кружилось. Спиральки и пузыри кружились тоже, но в противоположном направлении, по часовой стрелке.
— Во как! — восхитился Олег. — Колодец-то силен!
Он понимал, что вместо восторгов следовало бы сделать что-то полезное, но придумать ничего не мог. Идти в Еловый лес в таком виде — ничем не оправданный риск, лезть в колодец — еще хуже. От нечего делать Середин принялся разглядывать ауры крестьян.
И как только появилось такое желание — крестьяне исчезли. Вместо них Олег увидел темные скопления какой-то инфернальной дряни, облепившие человеческие фигуры. Ведун не верил своим глазам: эти существа уже не были людьми! Ни один человек и дня не прожил бы в таком окружении! Черные лярвы дрались за истлевшие останки аур, не имевших больше ничего, что можно было бы назвать душой.
Вдалеке что-то блеснуло. Олег присмотрелся и увидел яркую, спокойную ауру, хотя и небольшую. Это было неудивительно: речь шла о ребенке. Всеслава присела на корточки у ближнего озерца, отделенного от других оградой, и любовалась на купающихся гусей.
— Хоть с ней все в порядке, — вздохнул Олег. — Может, кто-то еще?
Очень хотелось высмотреть старосту, но Борис не показывался. Зато у колодца Середин увидел одного из «сыновей» — тот стоял на посту, закинув на плечо лук. Ведун снова подумал об ауре, и она послушно показалась. Даже во сне Олега затошнило — так мерзко выглядели истлевшие, обглоданные останки того, что некогда было сутью живого человека.
Воин будто почувствовал внимание, вдруг оглянулся, уставился прямо на Олега. Ведун отошел в сторону и облегченно вздохнул: стрелок продолжал пялиться на пустое место. Решив больше не рисковать, Олег отправился к собственному телу, мирно дремлющему в траве. Тропинки ему были не нужны, но привычка заставила двигаться, как обычно, по утоптанной земле. Тут он и увидел Раду.
В отличие от Всеславы, девушка имела хорошо развитую, достигающую трех с половиной метров в диаметре ауру. Олег пошел за ней, любуясь радужными переливами. Черный пузырь, пролетавший мимо, потянулся было к лакомству, но Рада взмахнула рукой, будто отгоняя комара, и перепуганная сущность, ворующая энергию, испуганно шарахнулась прочь, прямо к ведуну.
— А ну, не замай! — Олег разрубил пузырь проекцией своей сабли и даже зажмурился от яркой вспышки. На звук, неслышимый в обычном мире, со всех сторон так и прыгнули такие же черные пузыри. Они закрутились на месте гибели товарища, жадно втягивая рассеянную в воздухе энергию. Вздохнув, Олег двинулся дальше, но снова остановился, привлеченный струйкой серого тумана, которая, словно ручеек, убегала от деревни к молоденькой рощице.
Стараясь не коснуться морока «ниточкой», что соединяла путешественника с телом, Олег поискал причину такого явления. Она обнаружилась в кустах — там сидел по-турецки не кто иной, как Ратмир. Мальчишка держал на коленях толстый потрепанный том и нараспев бормотал какие-то заклинания.
— Ах ты, поганец! — возмутился Середин и встал у него за спиной.
Прочесть в книге ему ничего не удалось — символы оказались незнакомы. Ручеек морока, стекающего с холма, образовал перед Ратмиром нечто вроде лужи, в ней копошилось что-то непонятное. Осерчав, ведун проекцией верной сабли разрубил поток в нескольких местах. Морок, словно живой, задергался, снова соединился и быстро заструился обратно к колодцу.
— Что-то не так! — почувствовал Ратмир и горестно обхватил голову руками. — Опять не получается…
— Получится, когда я с тебя штаны спущу! — пообещал ему ведун. — Мало мне неприятностей, еще ты пакостишь!
Ратмир вздрогнул, огляделся. Он не мог ничего услышать, и Олег присмотрелся к парню повнимательнее. В ауре малолетнего колдуна-самоучки сильно выделялись фиолетовые тона. Ведун не мог точно сказать, что бы это значило, но предположил, что Ратмир наделен определенными способностями. Надо к нему приглядеться получше, было бы время…
Солнце преодолело уже около четверти своего дневного пути, и Олег решил, что пора бы навестить собственное тело. Как оно там, лишенное пригляда? Эта мысль пронзила тревогой: в самом деле, сможет ли аура, настроенная словно охранная система, вовремя оповестить душу ведуна об опасности, если она гуляет по деревне? И не успел Середин подумать об этом, как оказался рядом с самим собой, вовсю похрапывающим на солнышке.
— Развалился-то! — неодобрительно покачал головой Олег-проекция и слился с собой настоящим.
Олег-настоящий немедленно проснулся. Ярило, сияющий в небе, сильно напек голову, и ведун первым делом переместился в тень кустарника. Потом, пошарив руками, нашел кувшинчик и с жадностью допил молоко.
— Это что же мне приснилось такое?
Привстав, Олег осторожно раздвинул ветви, посмотрел на деревню. Сидела у озера Всеслава, играя веточкой с котенком, спускалась по тропинке между огородами Рада, помахивая пустыми ведрами. Все было очень похоже. Неужели он и правда успел побродить невидимкой?
— Вот это ква так ква! — покачал головой Олег. — Ай да Середин, ай да сукин сын! Но, электрическая сила, я ведь видел всего трех нормальных людей: Славочку, Раду и Ратмира. Причем парня нормальным можно назвать только приблизительно… Во попал!
Решив больше ни за что не позволять себе таких путешествий — а ну как заметит кто из «сильных мира того», — Олег опять улегся. Он мог не спать по четыре-пять дней, сохраняя бодрость и ясность мысли, — но кто знает, когда именно ему понадобится применить эту способность. Пока дают есть и спать — надо есть и спать, потому что все хорошее обязательно однажды кончится, чего не скажешь о плохом. Врагов возникало слишком много, чтобы можно было рассчитывать на окончательную победу хоть когда-нибудь.
На этот раз Олег постарался, еще засыпая, вызвать в памяти воспоминания об оставленном где-то очень далеко родном городе. И это вроде бы удалось — но, шагая по знакомым с детства улицам, ведун в какой-то момент вдруг оказался совсем один. Не было ни машин, ни людей, вокруг повисла тревожная тишина. Середин поискал рукой саблю и с ужасом понял, что ее нет, — такого с ним давненько не случалось даже во сне!
Он хотел уже очнуться, благо было время отработать эту привычку. Но там, впереди, за старым, облупленным особнячком, кто-то стоял. Олег не мог рассмотреть его, не мог понять даже, человек это или какое-то животное, но твердо знал, что имеет дело с врагом. Не для того, чтобы победить, — для того, чтобы увидеть противника, ведун шаг за шагом медленно двинулся по пустынной улице. Вот и угол, а за ним — никого.
— Так вот ты откуда…
Шипящий и одновременно какой-то клекочущий голос раздался сверху. Олег задрал голову и увидел прямо над собой уцепившегося за карниз огромного паука. Он был размером почти с человека, множество холодных глаз с ненавистью смотрели на Середина. Непонятный, лишь во сне приходящий ужас приковал ведуна к месту.
— Ведун, далекий гость… Теперь я знаю.
— Кто ты?!
— Тот, кого ты ищешь.
— Умрун! — вспомнил Олег. — Как твое имя, чародей?
— Можно иметь одно имя или множество имен, а можно не иметь имени вовсе. Это неважно, коли ты слышишь обращенный только к тебе зов. Ты слышишь такой зов, ведун?
— Кто зовет меня? — Олег нашел в себе силы немного попятиться.
— Значит, не слышишь, — удовлетворенно пошевелил передними лапами паук. — Я могу убить тебя, знаешь? Могу выпить всю твою кровь, сразу или по капле, так же как выпил кровь множества других. Страшно ли тебе?
— Нет, — откровенно соврал Середин и даже смутился.
— Страшно! — не поверил паук. — Но это морок, морок. Все не так, как тебе кажется. Смотри, как оно на самом деле.
С непостижимой скоростью паук начал плести паутину, выпуская толстые нити откуда-то из груди. Быстро соорудив кокон, такой большой, что сам почти скрылся за ним, паук тут же начал его разрывать. С ужасом Олег увидел внутри мертвую девушку. Но вот свежий ветерок взметнул ее темные волосы, и у красавицы — а она была красавицей! — дрогнули ресницы. Девушка раскрыла глаза и потянула вниз паутину, поправляя на себе… белое платье. От паука не осталось и следа.
— Ведун, ты не должен верить всему, что видишь, — сказала красавица все тем же шипящим голосом и дотронулась холодной рукой до щеки Олега. — Не спеши. Все не так, как кажется.
— Кто ты? — опять спросил он, отступая еще на шаг.
Лицо девушки неуловимо менялось, подрагивая. Нет, пожалуй, не была она красавицей, как поначалу показалось Олегу. Совсем молоденькая, очень свежая, миловидная девушка…
— Я та, кого убили во славу добра. Видишь? — показала она на кровавое пятно, расплывающееся по белому платью у нее под грудью. — За что меня убили, ведун? Ответь!
— Я не знаю, — помотал головой Олег. Он уже очень хотел, но никак не мог проснуться. — Я ничего не понимаю. Как тебя зовут?
— Имена обманчивы. Узнай, за что меня убили. Отомсти за меня.
Красавица (когда она опять успела стать красивой?!) уже умирала, сползая вниз по стене. Платье на глазах превращалось в лохмотья, руки истончались, натянувшаяся кожа плотно облепила череп, неотрывно глядели на Олега пустые глазницы. Ветер подхватил клок седых волос, бросил их прямо в лицо ведуну, и тот, вскрикнув, проснулся.
Солнце повисло над дальним, заозерным лесом. Олег, все еще сотрясаемый дрожью, доплелся до озера и напился, черпая воду пригоршнями. Вспомнил, что так и не спросил у водяного, можно ли уйти из этих мест на север, есть ли там путь. А ведь хотел… Что ж, скоро опять ночь — вот все и узнает. Ведун поправил саблю, начал перекусывать — хлебом с салом. Заодно глянул в сторону деревни — и обомлел.
На берегу озера, где прежде плавали гуси, стояла одинокая Рада. Непередаваемо красивая в лучах заходящего солнца, девушка просто смотрела в воду. Даже на таком расстоянии Олег заметил, как глубоко она дышит. Неужели бросится?.. Он уже был готов закричать, кинуться к ней, но Рада вдруг зарыдала, прижав к лицу ладони, повернулась и медленно направилась к деревне.
— А я сбежать собрался, — сплюнул Олег. — За подмогой… Нет, ведун, не для того Ворон тебя наукам обучал. Не для того.
У Рады, чистое сияние ауры которой Середин прекрасно помнил, пропал в Еловом лесу брат. Пропал, потому что его похитили вместе с женой и детьми из-за его, Олеговой, глупости. Не поверил… А Глеб ведуну верил — даже когда его уводили, бросился за помощью к Всеславе. Девочка тоже верит дяде Олегу… Нельзя уходить.
— Ночью волки лес не охраняют, — вспомнил Середин. — Вот и пора, значит, проверить, не врет ли мне Борис.
Он быстро покончил с небогатым ужином, натянул сапоги и в обход деревни, по кромке осинника, зашагал к дороге. Там подождал, лежа в высокой траве, пока солнце полностью скроется, и уж тогда, прочитав пару наговоров для силы и бдительности, зашагал через луг к Еловому лесу.

Еловый лес

Понемногу поднималась луна, и в ее свете Олег добрался до подлеска без малейших проблем. Однако в лесу он оказался в кромешной темноте и некоторое время просто стоял, сжимая саблю и прислушиваясь.
Лес будто вымер. Не слышно было ночных охотников — ни пернатых, ни зубастых, — никто не пробирался по веткам в вышине. Даже стволы не поскрипывали, царило удивительное безветрие. Немного приглядевшись и прошептав наговор на кошачье зрение и звериный слух, Олег начал немного различать дорогу. Он двинулся вперед, стараясь выбирать те места, где расстояние между елями было пошире.
Сердце никак не хотело успокаиваться. Если Борис обманул, если волки неожиданно появятся со всех сторон — что тогда делать? Только сечься с ними. Олег верил, что сможет одолеть одного-двух хищников, но не целую же стаю. Он приблизился к одной из елей, попробовал прикинуть, как будет на нее забираться в случае опасности. Получилось плохо — только исколол себе все руки и обломал нижние сухие ветви. В мертвой тишине леса эти щелчки прозвучали как выстрелы.
— Вот тебе и ква… — Середин приказал себе сосредоточиться на главной задаче и быстрее зашагал вперед. — Мальчик ночью в лесу потерялся. Ай-яй-яй.
Он больше не пытался скрываться, шагал широко и уверенно. Хорошо, что такое можно позволить себе в сапогах! Долой психологию жертвы. Ведун не дичь, а охотник, это его должны бояться. Задевающая лицо паутина начала раздражать, и Олег стал помахивать наугад саблей.
В одном месте на ветвях что-то слабо белело. Ведун остановился и успел услышать какие-то звуки сзади. Он оглянулся, замер. Тишина. Из темноты никто не появился. Олег подошел к ели, снова остановился — и опять его невидимый преследователь чуточку опоздал.
— Кто там? — стараясь придать голосу высокомерное презрение, поинтересовался ведун. — Что надо?
Ответа, как и следовало ожидать, не последовало. В такой темноте бесполезно пытаться отыскать непрошеного спутника, тому достаточно присесть и соблюдать тишину, чтобы надежно спрятаться. Вздохнув, Олег вернулся к изучению предмета, белеющего на ели. Он дотянулся до него кончиком сабли, подцепил… Кусочек ткани, больше ничего не понять. Пожав плечами, Середин спрятал находку в карман, пошел дальше.
Несколько раз он останавливался, чтобы убедиться, что преследователь никуда не делся. Тот всегда опаздывал на шаг или два, а потом замирал, не выдавая себя ни звуком. Олегу хотелось бы пойти на него, размахивая саблей, — но не будет ли это именно тем, чего враги ждут от ведуна?
Неожиданно впереди посветлело, и Середин понял, что приближается к поляне. Очень кстати — там незнакомцу придется или показаться, или оставить ведуна в покое хоть на какое-то время. Тогда его будет несложно выследить, охотник и дичь поменяются местами.
Поляна, залитая лунным светом, выглядела волшебно красивой. Неестественные тени вытянулись от каждой травинки, и лунная трава перемешалась с настоящей. Казалось, что все покрыто серебристым инеем… Крест под повязкой на голове медленно стал теплеть, даже после того, как Олег остановился на самом краю свободного от деревьев пространства.
— Электрическая сила, ну что тут особенного может быть? — сам себя едва слышно спросил ведун, и сам же ответил: — Да все что угодно.
Он присел, скосил саблей немного травы — ничего не произошло. Очень медленно, крайне осторожно поставил на залитый лунным светом участок ногу, потом вторую. Подпрыгнул. Все в порядке — а вот крест на лбу разгорелся, словно звезда. Олег немного прошел по краю поляны, время от времени тыкая в кочки клинком. Преследователь не показывался, оставаясь в глубине леса, но неотступно следовал за ведуном — об этом сообщало редкое потрескивание веточек под его ногами.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широкую улицу, спущусь под крутую гору, возьму от двух гор камней, растоплю своим словом. Стань камень водой, стань вода камнем. Стань глина плотью, стань плоть глиной. Не бойся ни огня, ни яда, ни злого слова… — зашептал Олег. — Дай мне, луна, мою тень, а ты, ветер, гони тень через поляну!
Короткое, но сильное дуновение ветра взметнуло волосы ведуна, неясный силуэт человека с мечом побежал через поляну огромными шагами. И будто из-под земли — а и в самом деле так! — выросли со всех сторон воины в латах, с уже занесенными для удара мечами. Лунный человек бесстрашно продолжал бежать, мечи опустились…
Олег не стал ждать и кинулся вперед. На бегу успел сосчитать: семеро. Прежде чем неведомые стражники успели понять свою ошибку и обернуться, ведун смог проткнуть двоих, тут же глубоко погрузил клинок в лицо третьего, обернувшегося… И понял, что лица у воина нет. Со всех сторон ведуна окружили движущиеся доспехи, которым его лихие удары не нанесли никакого вреда.
— Вот это ква! — выдохнул Середин, вступая в сечу.
А что остается делать, когда со всех сторон падают мечи? Хорошо еще, что выучка, данная Ливоном Ратмировичем по прозвищу Ворон, опять не подвела. Ведун почти сразу вошел в ритм, даже несколько опережающий движения призрачных воинов. Это вынуждало время от времени производить лишние взмахи, зато гарантировало, что добраться до мечущегося в кольце стали Середина врагам не удастся.
Удары в щели между доспехами успеха не приносили, разрубить латы или хотя бы железные рукавицы тоже не удавалось. Тут кто-то успел хорошо поработать с магией, и в другое время наверняка Олег нашел бы способ разрушить заклинание, но не теперь. Вырваться из кольца ведун тоже никак не мог: призраки старались не столько поразить его мечами, сколько удержать в середине круга. Кого-то ждут?.. Кто бы это ни был, Середину он не поможет.
Как только Олег понял, что действовать надо немедленно, решение пришло. Улучив момент, ведун прыгнул к одному из врагов и спиной прижался к его груди. Тот попятился — попятился и Олег вместе с ним, продолжая отбиваться от наседающих призраков. Как он и ожидал, воин оказался не готов выронить меч и сжать жертву в объятиях, помогая добраться до нее другим. Несокрушимый призрак, лишенный возможности замахнуться своим оружием, пятился до тех пор, пока не уперся спиной в ель.
— Спасибо, дружок! — Ведун проскочил у него под рукой и оказался в лесу.
Призраки не оставили его и здесь, они упорно появлялись из-за каждого дерева, но окружить себя сплошным кольцом Олег им больше не дал. Он петлял между стволов, больше не пытаясь наносить удары, лишь парируя, и быстро пробивался к югу. Вскоре перед ним не оказалось очередного соперника, и ведун тут же перешел па бег. Время от времени Олег оглядывался, с удовлетворением отмечая, что призраки отстают. Даже крест начал остывать, не чуя вблизи магии.
— Дай мне, кошка, свои глаза, дай мне, мышка, свои уши, принеси мне, ветер, свет ночной от земли сырой! — Олег не собирался вот так просто расставаться с обидчиками. — Видеть хочу врагов своих, какими есть!
В сущности, он всего лишь накладывал на свое внешнее восприятие энергетическую схему происходящего. Теперь ведун, обернувшись, увидел не просто приближающиеся к нему доспехи, размахивающие ржавыми мечами, но и черное облачко, которым они были окутаны. Вот что давало им жизнь, но что заставляло эти сгнившие души по-прежнему здесь находиться, что держало их, мешало рассеяться в воздухе? Олег остановился, в упор разглядывая бегущего призрака.
— Ква! — Середин даже покачнулся от удивления, когда из-за стволов выплыла летящая над землей зеленая звездочка. — Одна на всех!
Тот, кто устраивал на поляне ловушку, поленился снабдить искоркой лживой жизни каждого из мертвых воинов. Он дал им ее одну на всех — хотя и довольно сильную. Зеленая звездочка заботилась обо всех семерых призраках одновременно, держась в середине. Она явно имела даже какие-то свои, пусть и слабенькие, разум и волю.
— Тем проще! — Обежав ствол ели, ведун разминулся со спешащим к нему призраком и, не обращая внимания на окружающих его врагов, рванулся к сгустку враждебной магии.
Звездочка, еще ярче вспыхнув, тут же подпрыгнула вверх, но недостаточно высоко. Сабля, непростая сабля ведуна, рассекая воздух, настигла ее, на миг стала зеленой, будто раскалилась в неведомом пламени, — и огонь погас. Вокруг послышался глухой лязг: это падали доспехи, их «обитатели» больше не имели сил поддерживать железо на весу.
— Только и всего… — Олег нежно погладил саблю по самолично вытравленной крестообразно надписи, что приснилась когда-то: «Аз есмь». — Вот так, рубим и на этом свете, и на том.
Обычное оружие не смогло бы причинить «звездочке» ни малейшего вреда, так же как не режет ауру проведенный вдоль тела нож. И капля враждебной магии почувствовала опасность, попыталась уйти… Скоро многие испробуют остроту этой сабли на себе.
— Так займемся же наконец нашими делами! — приказал сам себе Олег и пошел было вперед, но тут же остановился, вспомнив о тайном преследователе.
Так и есть: за спиной опять прозвучали шаги. Потом незнакомец остановился, растворился в тишине.
— Хватит! — Олег развернулся и пошел назад. — Шутки кончились. Тебе не спрятаться!
— А я и не прячусь, — раздался спокойный, даже приятный голос.
Человек был очень богато одет, даже в лесной полутьме бросались в глаза перстни и крупная серьга в ухе. К Озерцам он явно не имел ни малейшего отношения. Кроме того, незнакомец носил на поясе довольно тонкий, но длинный меч.
— Кто таков будешь? — заговорил ведун, будто принимая незнакомца за обычного человека. — Почему по лесу за мной таскаешься?
— Такова моя служба, — все так же спокойно отвечал соглядатай. — Я должен идти за тобой.
— А ежели я этого не захочу?
— Тогда мне придется убить тебя, — пожал плечами под соболиной накидкой незнакомец.
— Ты хочешь убить меня? — Олег напоказ расхохотался. — Да я выше тебя на голову! На одну ладонь посажу, другой прихлопну!
— Коли сделаешь еще шаг, я убью тебя, — повторил враг. — Лучше иди куда шел или возвращайся. Твое дело… Но коли захочешь помешать мне исполнить мою службу — умрешь.
Олег, за разговором действительно приблизившийся к незнакомцу вплотную, остановился. Он видел, как черна его аура, знал, что имеет дело с нежитью — но вот какой?.. Оживших мертвецов Олег повидал немало, и ни на одного из них тварь не была похожа. Приходилось признать, что это существо — живое, но тогда…
— Как твое имя? — поинтересовался ведун.
— Ставр.
— Ты служишь чародею, хозяину этих мест, Ставр?
— Да, я служу ему, — чуть склонил голову воин. — И мой повелитель приказал мне следовать за тобой. Ты волен идти дальше, а волен выбрать бой и умереть.
Насколько Олег понимал, Ставр хотел его убить. Но тогда почему не напал сразу? Сильную нечисть трудно связать приказами. А этот силен — уж слишком спокойно, вольно разговаривает. Он видел, как Олег убил призраков с поляны, и не испугался, уверен в победе.
— Уж не сам ли ты умрун-чародей? — для пробы спросил Середин.
Ставр ничего не ответил, лишь тихо рассмеялся, покачиваясь на высоких каблуках сафьяновых сапожек.
— Я выбираю бой. — Олег вытянул саблю из ножен, но еще быстрее меч оказался в руках его противника.
Получив ответ, на который косвенным образом напрашивался, странный воин ждать не стал и сразу кинулся в атаку. Превосходство сабли над мечом, пусть и чуть более длинным и тяжелым, ощущалось — Олег достаточно легко парировал удары, почти каждый раз намечая контратаку. Но Ставр оказался противником более чем достойным: одно то, как ловко он управлялся с длинноватым для своего роста мечом, внушало уважение. Устали противник тоже явно не знал, двигался, постоянно меняя углы атаки, приседая и даже подпрыгивая.
Олег, который со времен ученичества у Ворона являлся приверженцем куда более экономного стиля, лишь поворачивался на месте, удерживая противника на расстоянии. И все же каждый раз, как ведун пытался сам достать острием врага, тот успевал защититься. Прошло не меньше минуты почти беспрерывной сечи, а Ставр даже не вспотел.
«Хватит, — подумал Середин. — Не всю же ночь с ним любезничать?»
Учитель ведуна, старый Ливон Ратмирович, действительно мог бы составить компанию Ставру на всю ночь, силы старика были поистине неиссякаемы. Олег же мало того, что мог устать гораздо быстрее, он намеревался этой ночью встретиться и с самим чародеем.
Намеренно замедлив движения, Середин подставился под выпад Ставра, ловко принял меч врага на медную гарду сабли, скользящим шагом приблизился вплотную к не успевшему отскочить врагу и сильно ударил его локтем в лицо — для пробы. Раздался хруст, по светлым усам Ставра потекла кровь. Насколько Олег мог рассмотреть, кровь была красной, самой обыкновенной.
Ставр драться «вручную» явно не привык — ухватившись за меч обеими руками, попытался оттолкнуть врага эфесом. Тогда Олег, пользуясь преимуществом в росте и в весе, левой рукой обхватил Ставра и повалил его, использовав «детскую» подножку.
— Ах, ты так?! — послышались в голосе Ставра истерические нотки.
— Именно так, — кивнул Олег, подминая под себя врага. Положить саблю на землю он не рисковал и поэтому обезоружить врага тоже пока не мог. — Брось меч! Давай поговорим.
— Поговорим потом! — выкрикнул воин, и Олег почувствовал сильный удар в живот.
На счастье, острие ножа застряло в пряжке ремня. Воспользовавшись тем, что ведун на миг опешил, Ставр вывернулся из-под более тяжелого соперника и отбежал в сторону.
— Больше я не дам тебе такого шанса… — угрюмо проговорил Олег, в свою очередь поднимаясь. — Но прежде чем ты умрешь, я хочу задать тебе несколько вопросов.
— Я знаю, потому ты и решил пленить меня, — кивнул Ставр. С него уже слетел шлем, по лицу рассыпались пряди отросших черных волос. — Я знаю, что единственный мой шанс — убить тебя…
— Ты мог бы попробовать бежать, но это бесполезно.
— Я не побегу, я должен выполнить приказ моего хозяина, — приосанился воин. — Если мне суждено умереть, то я умру.
— Сперва мои вопросы! — напомнил Олег. — Первое: где мне найти твоего хозяина?
— Что?.. — Меч в руке Ставра дрогнул, потом воин расхохотался. — Ты хочешь искать его, глупец?! Чародей здесь, он всегда рядом с тобой!
Ставр смеялся так искренне, что Олег тревожно огляделся.
— Тогда почему же он тебе не помогает?
— А это не мое дело и не твое. — Воин перестал смеяться так же быстро, как и начал. — Я верно служил ему многие годы, служу и теперича, когда слышу зов. Повелитель все видит и слышит. Я люблю его.
— Тогда хотя бы скажи, кто ты такой! — крикнул Олег, видя, что Ставр приближается.
— Я — слуга своего господина. — Воин даже пожал плечами. — Ты сам это видишь. Или тебя интересует, кем я был прежде? О, я был глупцом, как ты сейчас. Я верил, что существуют добро и зло… Но это тебе еще предстоит узнать. Теперича — прощай!
На этот раз Ставр рубился с удвоенной энергией, и ведуну пришлось двигаться быстрее, чтобы уклоняться от его ударов. Олег попробовал снова приблизиться к сопернику, но воин теперь был начеку и едва не достал Середина клинком во время одной из таких попыток. Ведун с тоской вспомнил свой окованный железом щит, так и оставшийся притороченным к седлу на пасущейся где-то за много верст гнедой. Будь у него щит — завалил бы сейчас этого вояку как миленького. Сперва бы оглушил, а потом связал да расспросил в подробностях. А саблей человека особо не оглушишь — больно легкая.
Оставив идею пленить несговорчивого противника, ведун с силой отбил меч в сторону и в молниеносном выпаде воткнул клинок меж защищающих грудь железных пластин. Ставр беззвучно рухнул на землю и мгновенно умер. Именно мгновенно — без последнего вздоха, без малейшей судороги, хотя рана и не была смертельной. Олег присел, потрогал шею поверженного. Похоже было, что к его смерти приложил руку не только ведун.
— Ты здесь, чародей? — позвал Олег.
Подул слабый ветер, которого оказалось достаточно, чтобы ели дружно взмахнули ветвями, качнули верхушками. Середину показалось, что ветер принес откуда-то издалека вой. Сердце дрогнуло. Усилием воли Олег заставил его угомониться: не время для слабости.
— Так ты здесь… Тогда открой хотя бы свое имя! Иначе как мне с тобой говорить?
— Свое имя знает лишь тот, кто слышал зов, обращенный только к нему. Ты не слышишь этого зова… — То ли это шумели ветви огромных деревьев, то ли Олег слышал тот же голос, что и во сне. — Пока не слышишь. В других случаях имя не нужно…
— Что же это за зов, который обращен только к одному?
— Ставр его услышал. — Голос вроде бы хихикнул. — Не сегодня, давно услышал… И пошел на зов, встретил тебя. Звал ли ты Ставра? А ежели не звал, то кто звал, почему он пришел и куда отправился?
— Я хочу видеть тебя. — Ведун не собирался поддерживать бестолковые разговоры, которые, как он по опыту знал, ничем хорошим не кончаются. — Покажись.
— Зачем?
— Покажись, коли не боишься.
— А ежели боюсь? — Ветер начал стихать. — Ежели боюсь за тебя, ежели не хочу, чтобы ты слышал зов и узнал свое имя?..
Тишина. Опять наступило полное безветрие, и Олег понял, что обращаться к умруну бессмысленно. Даже если он здесь — не ответит. Хуже всего было ощущение полной беспомощности: ведун не видел ничего, ни в материальном, ни в энергетическом мире. Куда теперь идти? Кого искать и где?
— Вот такое ква… — печально сказал Олег сам себе. — Придется ждать утра и искать следы. Волков бояться — в лес не ходить, а я уже тут.

Старая Мила

Убитый выглядел совершенно обыкновенно — именно так и должен выглядеть мертвый человек. Олег обыскал его, осмотрел, насколько позволяла темнота, оружие. Ничего необычного найти не удалось, зато обнаружились ломоть хлеба и мешочек сушеного мяса. По всему получалось, что ведун сразился вовсе не с нечистью, а с обыкновенным человеком. Вот только служил этот человек необыкновенному хозяину, полностью подчинил свою душу ему.
«Аура-то у него была почти черной! — мысленно напомнил себе Олег. — И сам сознался, что служит умруну-чародею. Значит, все-таки нечисть».
Но крест этого предположения не подтвердил: как ни водил им ведун над телом — серебро не нагрелось. Аура мертвеца медленно распадалась, черные клочья растворялись в воздухе. До рассвета было еще очень далеко, время от времени откуда-то долетал вой. Олег почувствовал озноб и решил развести костер. Волки, насколько он помнил, боятся огня — да и Ставра оставлять лежать в лесу не стоило.
Ведун поколебался несколько мгновений, но не решился отсечь трупу голову. Почти вся жизнь уже ушла из остывшего тела, непохоже было, что воин вдруг встанет. На всякий случай отбросив подальше его меч, Олег начал собирать хворост. Поворачиваться к мертвому спиной он не боялся, собственная аура продолжала чутко реагировать на все происходящее вокруг Это отнимало много сил, но, похоже, пришла наконец пора их тратить.
Набрав достаточно топлива, Олег потел к Ставру, чтобы уложить его на погребальный костер. Именно в тот момент, когда он нагнулся к воину, за спиной ведуна появилось какое-то движение, стремительное, несущее смерть Олег нырнул вперед, упал на мертвеца, и неведомый враг пронесся выше. Выхватывая саблю, Середин вскочил на ноги и увидел прямо перед собой висящий в воздухе меч.
Много всего может присниться в страшных снах, но действительность просто обязана быть не так кошмарна. Даже если это действительность ведуна, истребителя ночной нечисти, крикс да жировиков. Есть некий предел любой магической власти, иначе она стала бы непобедимой. Олег не хотел признаваться даже себе, но умрун давно уже подошел к этому пределу — слишком легко играл чародей Серединым, не говоря о других людях. Однако признаться самому себе, что попал в ловушку, что полностью находишься во власти врага, означало бы проиграть заранее. Вот только летающий по лесу кусок кованого железа, рядом с которым ведун не мог рассмотреть никаких признаков жизни, — это было уже чересчур.
Олег откатился в сторону, и меч второй раз промахнулся. Описав изящную кривую, оружие мертвого Ставра опять полетело к ведуну. На этот раз Середин встретил его клинком, отразив удар, и тут же вынужден был вступить в сечу. Впрочем, на бой это не было похоже: меч, не имеющий руки, не нуждался и в замахах. Олегу приходилось постоянно отступать, уворачиваться от свободно вертящегося в воздухе оружия.
Хуже всего, что он даже приблизительно не понимал, как можно победить такого врага. Где его слабое место, куда рубить?. Однако решение нашлось, как только прошел первый приступ паники. Олег, увернувшись от очередного выпада меча, схватил его за рукоять. Железо в руке задрожало, будто сильная диковинная рыба, пойманная за хвост. Крепко сжав пальцы, Середин усмирил врага, победно вскинул руку вверх.
— Я победил! — вырвалось у ведуна. Он был уверен, что умрун его слышит. — Я снова победил тебя! Вот так-то, электрическая сила!
Ответом ему стал шорох в еловых ветвях, где-то наверху. Оглянувшись, Олег увидел на фоне залитого лунным светом неба еще один меч. Рядом с ним тут же появился другой, потом два сразу… Будто издеваясь над ведуном, семь клинков повисли над его головой — оружие рассыпавшихся призраков. И снова Олег не различил рядом с ними ничего, что могло бы приводить оружие в движение, питать силой.
— Электрическая сила! — Мечи, словно стая железных птиц, дружно пали вниз, и ведун едва успел спрятаться за дерево. Полетели в стороны куски срезанной коры. — Вот это ква в одном флаконе!
Думать было некогда. Сам воздух, казалось, теперь был соткан из клинков, со всех сторон раздавались звон, гудение. Отмахиваясь саблей и «плененным» оружием, Олег бессистемно метался между елями, губы шептали наговор:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широкую улицу… — Несколько раз он сбился, пришлось начинать сначала. Энергетическая оболочка пульсировала, создавая вторую, ложную, ауру. Сможет ли она обмануть того, кого нет?.. — Дай мне, луна, меня, дай мне брата не родного, не названого…
Вылетевший из середины груди мираж, копирующий ауру ведуна, отнял едва ли не половину накопленной энергии. Но это помогло — мечи бросились следом, пронзая со всех сторон энергетического «брата». Дернулся следом и меч Ставра, но Олег удержал его. Передышка не будет длинной — минута, не больше, — и надо успеть понять, как справиться с напастью.
Олег быстро огляделся. Неподалеку торчал большой, кряжистый пень. Пригибаясь, будто мечи могли его увидеть, Середин подбежал к пню и старательно загнал в него плененное оружие, постучав еще рукоятью сабли. Потом осторожно отпустил — меч задрожал, но не смог самостоятельно выбраться.
— Вот как! — торжествующе, хотя и негромко отметил это событие Олег.
Он уже чувствовал приближение нового врага — один из мечей каким-то образом заметил его и летел в атаку, пока остальные продолжали гоняться за фантомом. Теперь ведун знал, что делать, и после нескольких пируэтов сумел схватить врага, а потом и заколотить его поглубже в пень. Уже два меча подрагивали рядом в бессильной ярости.
Дальше пришлось хуже: ведуна атаковали все шестеро оставшихся. Схватить меч оказалось просто, гораздо сложнее было удержаться, постоянно уворачиваясь от разящей стали, возле пня и вбить в него очередного пленника. Трижды Олег упускал мечи, не успевая вогнать их поглубже, но наконец, уже совершенно выбившись из сил, одолел-таки летающих убийц. Тяжело, хрипло дыша, ведун привалился спиной к вибрирующему пню, на минуту расслабился.
Чародей издевался над ним! Или испытывал — что, впрочем, было одно и то же. В голове быстро прокручивались произошедшие с Олегом события: где он ошибся? Все началось в корчме, с Глеба, которого, кстати, так и не удалось отыскать… Да и где его искать в темном, обширном лесу? А впрочем, нет, еще раньше угрожал чем-то оборотень, медведь. Может быть, стоило его послушать?
— Это ничего бы не изменило, — буркнул Олег, поднимаясь.
Да, что бы ни сказал ведуну оборотень, Середин все равно отправился бы помериться силой со старшим злом. И все равно угодил бы в расставленные сети… А как в них не угодить, если они везде? С того момента, как Олег пересек мостик, он уже ничего не может сделать, игру ведет умрун-чародей, даже имя которого неизвестно. Во сне и наяву он преследует Середина, добиваясь чего-то своего.
Старик в корчме говорил, что умрун забирает силу того, кого одолеет. Но каким образом?.. Вспомнился Ставр, Олег поискал его глазами. Однако на политом кровью мху тела не оказалось… Ведун сосредоточился, концентрируя остатки сил. Сзади!
Сабля со свистом рассекла воздух и остановилась, нацеленная в горло вставшему мертвецу. Но Ставр, если это все еще был он, спокойно смотрел прямо в глаза Олегу, грудь его не шевелилась.
— Ты хочешь знать, зачем ты пришел сюда? Но ведь я — тот, каким был, — и есть ответ на твой вопрос.
Олег продолжал смотреть на грудь воина. Нет, он не сделал вдоха, чтобы заговорить. Значит, тело его по-прежнему мертво, чародей поднял его своим усилием. Именно поэтому Олег и заметил его лишь в самый последний момент — энергии в трупе было меньше, чем в окружающих их деревьях. Что ж, хоть на этом фокусе удалось поймать умруна…
— Вот это я и хотел тебе сказать, — чуть улыбнулся Ставр. — Служи хозяину, как я служил. Люби его, как я любил. До тех пор, пока не услышишь зов, обращенный к тебе токмо…
Взяв саблю двумя руками, Олег глубоко вдохнул, поудобнее уперся в землю ногами и, хакнув, рубанул слева направо. Голова воина отделилась неожиданно легко. Не без грусти Середин отметил, что приобретает все новые полезные навыки — хоть сейчас в палачи.
Крови из обрубка шеи не показалось, труп успел остыть. Кулем повалившись на землю, тело замерло без движения, а вот голова Ставра покатилась колобком куда-то в сторону, замерла на границе видимости.
— Приглашаешь? — процедил Олег. — Спасибо, электрическая сила. Уже иду.
Ему надолго запомнился этот путь. Вслед за головой мертвого воина, прочившего Середина на свое место, Олег шагал по молчащему ночному лесу. Мелькала между верхушками огромных елей луна, изредка долетал волчий вой. Ведун изгнал из головы все мысли, сосредоточился на наблюдении. Нерастраченные в бою силы медленно возвращались, хотя мышцы, напротив, ныли все сильнее, требуя отдыха. Но боль можно потерпеть.
Много раз удивлялся Середин искусству Ливона Ратмировича. Как он только сумел за недолгий, в сущности, срок сделать из обычного парня бойца, способного биться ночью в лесу с целой стаей летающих мечей и не получить ни царапины. Жаль, что этого нельзя было сказать об одежде: верная куртка превратилась в лохмотья, неприглядно свисали полоски кожи, а один рукав Олег и вовсе предпочел отодрать и выкинуть.
Безмолвный марш продолжался около часа. Наконец голова Ставра подпрыгнула, завертелась на месте и вдруг лопнула, обрызгав мозгами стволы деревьев. Ошарашенный Середин завертелся на месте, окружая себя стеной из мечущейся стальной молнии, но немедленного нападения не последовало.
— Куда же ты меня привел?.. — Олег осторожно подошел к жалким останкам Ставра. — Что дальше?
Между двумя елями, на мокрой от ночной росы траве вытянулась лунная дорожка. Искрящийся белый свет указывал путь к полянке, на которой можно было различить тонкую фигуру. Несколько раз мысленно вдохнув и выдохнув вселенную, Олег напитал ауру энергией, мобилизовал последние резервы психики. Только бы не дрогнуть, что бы ни случилось.
Когда он вышел на поляну, стало ясно, что в траве сидит старуха. Лет ей было никак не меньше сотни, крупный крючковатый нос и спутанные седые волосы — вот что бросалось в глаза прежде всего. Лохмотья, составлявшие наряд ведьмы, были неописуемо грязны, а запах вокруг стоял такой, что Середин даже попятился.
— Куда же ты, добрый молодец? — прокаркала старуха. — Разве не ко мне в гости пожаловал?
— Может, и к тебе. — Осторожно прощупывая почву ногами, Олег вышел на поляну. Он слышал, что к любому запаху можно привыкнуть за двадцать минут, но именно теперь поверить в это было сложно. — Давненько ты не мылась, бабушка.
— А ты мне баньку протопи да за стол посади… — пропела старуха и взмахнула костлявой рукой. — Эх, ничего мне уже не надобно… Слишком стара я.
— Как же мне тебя называть?
— Милой меня с детства кликали. А нынче Старой Милой зовут. Да ты садись, добрый человек, разговор у нас длинный получится. Летом я в своей избушке не живу, скучно мне там, вот и считай, что ты у меня в гостях.
— Да кто же ты такая, что на полянах гостей принимаешь? — Олег осторожно опустился на траву. Где-то далеко опять завыли волки. — Тоже умруну служишь?
— А скажи-ка мне сперва, кто ты сам такой. — Старуха вытащила откуда-то горсть смятых ягод, принялась одну за другой метать их в беззубый рот. — Пришел, не поздоровался по-людски, а вопросы задаешь.
— Звать меня Олег Середин, — ответил ведун. — Пришел я сюда, чтобы умруна-чародея извести.
— Зачем пришел — знаю, — хмыкнула Старая Мила. — Все вы за этим приходите. Вот и Ставр так же со мной говорил когда-то, на этой самой поляне. Он, правда, не один был… Да один жив остался. Все вы приходите на умруна-чародея охотиться. Чаще с юга да с востока, ты вот с запада, а дело-то у всех одно: как бы голову сложить половчее. Кто зов с того света услышит, тот и заявится. Что ж, пособлю советом… А умен окажешься — так и поймешь этот мой совет.
— Что же за совет?
— Сказку я тебе расскажу… — Старуха облизала опустевшую ладонь и задрала к ведуну бледное морщинистое лицо. — Ты вот хоть и взрослый, а, почитай, любишь сказки?
— Когда как, бабушка. У меня сейчас любимая сказка — про то, как дети старосты Бориса из Озерцов мужика одного в лес увели. Где мне его сыскать?
— Эту сказку я знаю, — покивала Старая Мила. — Да токмо вот не сказка это, а часть сказки, самый кончик. Не узнаешь начало — не поймешь и конца. Ты пришел умруна-чародея извести, а скажи: отчего его так зовут?
Олег ожидал продолжения, но старуха молчала, рассматривая лунный диск. Лес вокруг поляны замер неподвижной стеной, верхушки елей, словно пики, уставились в небо. Ведун обратил внимание, что облака скрыли все звезды, лишь луна будто выглядывала в окошко.
— Чародеем его зовут, потому что волшбу знает, а умруном — потому что умер давно, но с этого света не ушел, черные дела творит, — как можно терпеливее ответил Олег. — Или не так?
— Откуда мне знать? — Старая Мила пожала плечами, вздохнула. — Давно живу, так давно, что уж годы свои не помню. Пробовала считать — и сбилась. Старость, что поделать… А вот молодость свою помню, будто вчерась это было. Рассказать?
— Послушай, бабушка, коли ты помочь мне хочешь, то расскажи лучше, как Глеба спасти, — взмолился Олег, без особой, впрочем, надежды. — Ведь погубят его, а с ним и детишек, и жену. Ежели же ты слуга умруна проклятого, то воля твоя, говори что знаешь.
— Нет, не слуга… — вздохнула Старая Мила. — И помочь тебе хочу. Но не знаешь ты, где твоя помощь. Глеб, которого я никогда не видала, да все о нем знаю, — вот кто слуга умруну. А ты не знаешь, где правда, где кривда, хоть и прозываешься ведуном. Какой же ты ведун? Токмо саблей махать умеешь. Вот в мое время иные были ведуны…
Старуха опять замолчала, рассматривая лунные моря. Середин всерьез подумал о том, чтобы разговорить старую каргу с помощью сабли, однако отверг эту идею. Что бы ни хотел ему сказать умрун, это стоит выслушать. Вдруг о чем-то важном проговорится… А Глебу, скорее всего, уже ничем не помочь.
— Хорошо, Старая Мила, я слушаю тебя.
— А разве я что-то говорю? — довольно глупо хихикнула старуха. — Сижу, молчу. Интересно это слушать?
— Ты сказку хотела рассказать. Про умруна.
— Про умруна?.. — расширила глаза Старая Мила. — Да что ты, милый, разве я стану тебе страшные сказки рассказывать?! Нет, не про умруна я тебе рассказать хотела, а про себя. Всего-то не помню, да большей части жизни считай что и не было — все забыла. А вот молодость помню. Так рассказать — или дальше по лесу плутать пойдешь? Скучно небось со старой в твои-то годы сидеть…
«Что настоящие старухи, что вот такие, больше к нечисти относящиеся, а все одинаково вредные», — отметил про себя ведун, а вслух покорно сказал:
— Пожалуйста, бабушка, расскажи мне о том, что помнишь.

* * *

Крест на Старую Милу не реагировал, явно считая ее как раз самой обыкновенной старухой, хотя Олег уже не так сильно ему доверял. Впрочем, пока что и чутье подсказывало ему, что опасности поблизости нет. Еще бы ветерка, чтобы хоть немного разогнать этот запах… Даже не запах, а коктейль запахов, все составные части которого Середин мог бы легко перечислить, если бы не боялся, что его все-таки стошнит.
— Когда была молода, звали меня не Старая Мила, а просто Мила, — сообщила для начала старуха. — Волосы мои были не седыми, как теперича, а русыми да шелковистыми, рот был полон зубов, что жемчуг, а губы были красными, как ягода малина…
— Я догадывался, — не удержался Олег.
— Может, ты и про все остальное догадаешься? — мгновенно обиделась Старая Мила и, уткнувшись огромным носом в подол, принялась там что-то тщательно выглядывать.
— Да нет же! — поспешил уверить старую ведун. — Просто сразу подумал, как увидел тебя: наверняка эта бабушка в молодости была красавицей.
— Так и было, — охотно простила его рассказчица. — А жила я в деревне Глинки, с батюшкой да матушкой, и не дом у нас был, а хоромы. Могла бы я тебе про все рассказать: и про хозяйство наше, и про соседей, и про деревню нашу… Да знаю, скучно тебе станет. Потому расскажу лучше про то, как приехал в нашу деревню с востока один купец. Пробирался он то ли в Киев, то ли из Киева, и где-то его подранили злые люди. И подсказали купцу, что в наших Глинках ключ бьет целебный, в котором вода такая, что все раны прям на глазах затягиваются. Приехал купец к нам, раны на теле вылечил, а в душе новую получил: влюбился в первую красавицу. Остался жить у нас, богатство свое на приказчиков оставил, вскоре и свадьбу сыграли. Интересная сказка, ведун?
— Интересная, — послушно покивал Олег.
— А почто то и дело оглядываешься? Нету там никого.
Середин приноровился вдыхать через плечо — там воздух вроде бы хоть немного был свежее. Пришлось изобразить виноватую улыбку и дальше слушать, не отвлекаясь.

Чародей

Купца звали Элокай, что на языке его народа означало «Всезнающий». Был он лицом и глазами темен и весьма во всех науках сведущ. Быстро выучился языку нашему, стал всем советы давать, да такие, что жители нарадоваться на нового соседа не могли. Лучше же всего умел Элокай врачевать, так что странно всем было, что не смог он без целебной воды от своих собственных ран избавиться.
Женившись, Элокай завел собственное хозяйство, но дом выстроил на отшибе и не на наш манер. Каменные то были хоромы, мрачные на вид, да теплые внутри. Торговлю постепенно совсем забросил, работников нанял, стал лесом промышлять. Продавал он этот лес на юг, даже дорогу выстроил. Давно та дорога заросла…
В семье у Элокая тоже все ладилось, и вскоре родилась у него дочь. Жили они с женой душа в душу, дом — полная чаша. А соседи по-прежнему приходили к ним со своими хворями, и никому Элокай не отказывал, потому что успевал и по лесам бродить, травы собирать. Все любили его, кроме тех старух-ведуний, что тоже по лесам травы собирали. Не стало к ним былого уважения: Элокай лечил всех лучше и быстрее.
Вот и пустили старухи слух, что Элокай — чародей, что хранятся у него в подвале книги черные, что оборачивается он по ночам летучей мышью и за лес летает кровь добрых людей пить. Стал народ приглядываться с другой стороны к заезжему соседу. И стало мало-помалу всем странным казаться: за что ни возьмется Элокай, везде ему успех. Другой же вроде как всю жизнь горбатится, а и гвоздя ржавого в хозяйстве не заведет.
Сперва один, потом другой — стали подступать к Элокаю соседи, просили раскрыть его тайну. Долго он крепился, а потом не выдержал и рассказал лучшему другу все как есть. Дескать, и правда: имеются у Элокая книги черные, колдовскими, не нашими рунами писанные. Отец еще научил его книги те читать и, от зла в стороне держась, на добро колдовские знания оборачивать. Молчал же Элокай потому, что отец строго-настрого запретил ему кому-нибудь про книги черные рассказывать. Говорил отец, что не простят ему люди колдовской премудрости, что верить перестанут, а где веры нет — там страх, а где страх — там злоба лютая.
— Сам ты видишь, что не во зло читал я книги, а только к пользе для хозяйства, да здоровья вашего, — сказал другу Элокай. — Не хочу больше один знанием обладать, готов и тебя научить. Попробуй силу книг черных!
Почесал Элокаев друг бороду, да и пошел домой. Три дня не пил, не ел, все думал. Не заповедовали такого пращуры: книги черные читать. А ну как просочится со страниц волшебных злоба в мир? И решил он посоветоваться с двумя другими своими соседями. Те тоже решиться сами не смогли — и не прошло месяца, как уж все в деревне знали, откуда у Элокая преуспеяние и богатство.
И стали люди чураться его, чародеем меж собой звать. Страх да зависть глодали их сердца, а еще пуще того бабки-ведуньи старались. Подговаривали они книги отнять и сжечь, а Элокая с семьей прогнать из Глинок навсегда. Только тесть Элокая был против, не хотел с родной дочерью расставаться. Вот и пошел он однажды к ней, когда мужа дома не было.
— Доченька, — сказал он, — забирай мою внучку, возвращайся в дом отца. Скоро люди придут Элокая за околицу гнать, навсегда.
— Нет, — ответила ему дочь. — Я за него замуж шла, я с ним всю жизнь останусь.
Так и ушел тесть ни с чем. А жена про все рассказала Элокаю и слезами горючими плакала — не хотелось ей родные места покидать. Вздохнул тяжко Элокай и сказал:
— Есть способ помочь нашей беде, дорогая жена. Не хотел я им пользоваться, да, видно, придется. Прав был мой отец.
— Что же это за способ?
— Раны, с которыми я сюда приехал, — не простые раны, — признался Элокай. — Это следы от когтей злого духа, которого я по глупости хотел себе подчинить. В книгах я прочел про способ нечисть на службу себе поставить. И все сделал правильно, вот только не было у меня мертвой воды. Решил я тогда, что мертвой воду из болота зовут, — вот едва и не погиб, когда пытался злого духа усмирить. И только в ваших краях оказавшись, узнал от одного старика, что есть настоящая мертвая вода.
— Да неужели из нашего ключа мертвая вода течет? — удивилась жена. — Она же целебная! Вот и твои раны залечила.
— Мертвая вода не убивает, — засмеялся Элокай. — Наоборот, крепости дает. А еще свойства имеет волшебные, про них тебе знать ни к чему. И теперича, когда имею я мертвую воду, могу снова призвать того злого духа, поставить нечисть себе на службу. Не причинят нам зла соседи.
Жена умоляла Элокая не делать этого, но чародей был непреклонен. Ночью в подвале своего каменного дома он прочитал страшные заклятия из черных книг и заставил служить себе и жировиков ночных, и мавок кладбищенских, и русалок речных, и кикимор запечных… И той же ночью у всех, кто больше других звал прогнать Элокая из Глинок, несчастья приключились. Где корова издохла, лешими заезженная, где хозяин на ровном месте упал, ногу сломал, а где и дом сгорел.
Притихла деревня Глинки. Стали люди стороной обходить стоящий на отшибе каменный дом Элокая, а промеж себя говорить о нем шепотом. Сошлись люди на том, что пришла в их деревню беда, что показал чародей свое настоящее лицо. Перестали являться к нему с разными бедами, перестали лечиться, и перерос страх их в лютую ненависть. А бабки-ведуньи стали от семьи к семье перехаживать да обещать всем, что скоро совсем сживет всех со света чародей.
Элокай еще думал, что все постепенно образуется, что опять сможет он жить тихо и спокойно. Но жена понимала, что, когда перекипит ненависть людская и выплеснется наружу, не жить им. Стала она сама уговаривать мужа покинуть Глинки, уехать в другую деревню, а лучше — в другое княжество, и там, где их никто не знает, жить и ребенка растить. Однако Элокай воспротивился.
— Если здесь не вышло жить подобру, то и нигде не выйдет, — сказал он. — Зачем же покидать источник мертвой воды? Я все искуснее становлюсь в чтении черных книг и знаю теперича, что рядом с ключом мертвой воды непременно должен быть и ключ с живой. Если найду его — такой силы чарами овладею, что на всех счастья хватит. Тогда люди простят нам все.
Эта мысль завладела чародеем. Перестал он заниматься хозяйством, дни и ночи проводил в поисках, а ежели и возвращался домой, то сразу запирался в подвале, постепенно от них ушли все работники — уж давно о том просили, встала лесопильня. Когда жена сказала Элокаю, что скоро им нечем будет кормить маленькую дочь, тот рассмеялся, спустился в подвал и вскоре принес волшебную скатерть. Стоило лишь загадать желаемое и скатерть развернуть, как любая снедь на ней появлялась. Догадалась жена, кто принес Элокаю скатерть-самобранку, заплакала, но ничего не сказала. Ведь видела она, что мужа не остановить.
Все дальше в леса уходил Элокай, уже добрался до Святогорова холма — ты, поди, знаешь его, Олег-ведун. Но никак не мог отыскать источник живой воды, а без нее, с одной только мертвой, не мог обеспечить такого достатка, чтобы вернуть расположение соседей. Они же теперича открыто собирались в доме старосты, затевая недоброе. И настал день, когда тесть Элокая, глядя в пол, дал свое согласие на черное дело.
Дождавшись вечера, когда вернулся Элокай домой, все жители Глинок собрались вместе, подступили к их дому и быстро заколотили все двери и окна. Напрасно билась изнутри о доски жена, напрасно кричала о ребенке. Принесли сена, и затрещал огонь. Никого не хотели жалеть соседи чародея — а ведь говорили, что делают доброе дело…
Сам чародей лишь расхохотался, когда понял, что происходит. Нельзя безнаказанно читать черные книги, разбирать руны колдовские. Уже иначе видел мир Элокай, уже не боялся снова и снова обращаться за пособлением к нечисти. Да и чего ему было бояться, коли он тварями ночными, а не они им повелевали?
Элокай спустился в подвал, к своим книгам. Он собирался позвать своих верных слуг, чтобы задули они огонь, а потом разорвали на куски обидчиков чародея. Но когда он открыл книги, то не увидел там рун! Ни строчки! Не знал несчастный, что бабки-ведуньи тоже не обходились без общения с нечистью.
Всякий раз, как обращался Элокай с повелениями к жировикам да криксам, вторгаясь в мир нежити, — всякий раз сердил он нечисть. Не любят они людей, не любят и подчиняться им. Ведуньи же, хоть и считали их все глупыми и старыми, прознали про то и научили духов зла, как отомстить. В тот вечер книги были украдены той же самой нежитью, что помогала прежде Элокаю. Ведуньи пособили им.
В пожаре погибли все. В самые последние минуты, когда уже рушилась кровля, в одном из окон появилась жена Элокая и сквозь зазоры в досках выбросила в толпу своего ребенка, обожженную девочку. Кинулись было люди помочь ребенку, но остановили их ведуньи.
— Вырастет девочка, будет нам мстить, она с Элокаем одной крови, — сказали старухи и швырнули ребенка обратно в огонь.
После этого пламя вспыхнуло еще ярче, а в гуле огня слышно было, как проклинает чародей на своем родном языке жителей Глинок. Возможно, что он не только накладывал проклятия, а говорил что-то еще, да никто этого не понял… Так погибла семья Элокая. Так и умер чародей, который оказался слишком добр, или слишком глуп, или и то и другое, — решай сам, ведун. Так кого же ты хочешь убить, если он уже убит?.. Однако история на том не кончается.
Сгорел дом, но остался подвал. На рассвете чары, с помощью которых ведуньи помогли нечисти украсть знание у Элокая, развеялись, и опять проявились колдовские руны в черных книгах. Руины дома никто разбирать не решился, долго еще камни почерневшие травой обрастали. Но дети, что на спор бегали к страшным развалинам, клялись, что слышали из подвала какой-то шум.
Ходили соседи к бабкам-ведуньям, однако те ни с кем не разговаривали, только между собой шептались. А потом в три дня и три ночи умерли — одна за другой. У первой раздулся живот во всю комнату, а когда лопнул, полезли оттуда жабы да ящерицы. У второй лопнули глаза и отсох язык, а потом отнялся и разум, тогда она пошла к реке и утопилась. Третья выбежала на улицу и принялась кататься в пыли, будто жарилась на сковородке, да так, что никто не мог ее унять. Когда же бабка умерла, то оказалась насквозь пропеченной, черной, точно уголь.
А потом… Потом выяснилось, что из Глинок невозможно уехать. Каждый, кто пытался это сделать, умирал. Люди сбились в кучу, как овцы, но и дома их настигала смерть — одного за другим, одного за другим… Все понимали, кто их наказывает, но не знали, что предпринять. Они не могли даже обратиться за помощью, ведь из деревни нельзя было уйти. Наконец в отчаянии мужчины кинулись к развалинам дома Элокая, разметали камни и спустились в подвал. О том, что они там увидели, никто из них не рассказал, потому как никто не вышел. Только крики слышали стоявшие наверху, а еще — детский плач. В ужасе бежали оставшиеся в живых домой.
Каждое утро находили мертвых. Обычно трупы были обезображены, будто несчастных долго мучили, но криков никто не слышал. Так, день за днем, и перестала существовать деревня Глинки, вся, кроме одного человека. Это я, та, кого уже давно зовут Старой Милой. Почему меня пощадили? Потому что та девочка, что невинно сгорела в огне, дочь Элокая, нуждалась в подруге. Я играла с ней тайком от родителей, а ночами плакала, потому что знала, мои папа и мама умрут. Но это справедливо, ведь и дочь чародея осталась без родителей. Конечно, я была ни в чем не виновата, но ведь и она тоже.
Мы обе выросли с тех пор. Я стала старой, а она — нет, таково последнее заклятие, произнесенное гибнущим Элокаем. Ты знаешь, такие заклятия имеют особенную силу… Конечно, ты знаешь, ты ведь ведун. Да и как может состариться та, кто не имеет тела? Сила ее множилась все эти годы, а может быть, и столетия — я не могу сказать точно, я все забыла. Вслед за Глинками погибли еще многие, очень многие деревни, к югу и к востоку от этих мест.
Теперича, как я слышала, люди думают, что на западе граница владений умруна-чародея, как вы его называете, простирается до самого тракта, до моста через какой-то ручей. В жизни не слыхивала подобной глупости! Хозяйка этих мест давно владеет всем, чем захочет. Мостики да ручьи ее не остановят, пусть над ними колдуют хоть все волхвы вместе взятые.
С людьми волшебница может сделать все, что пожелает. Захочет — обратит в кровопийцу или людоеда, заставит до смерти от клинка влачить участь ночной нежити. Захочет — заморочит любого, вокруг пальца обведет, пусть даже он привяжет ко лбу странный кусок серебра, как это сделал ты. Оно тебе не поможет, ведун, это серебро, не надейся. С ним-то, пожалуй, все в порядке, с этим заморским крестом. А вот с тобой — уже нет.
Но бывает, что маленькая чародейка кого-нибудь полюбит. Так случилось со Ставром. Такому она откроется, расскажет всю свою историю. И если человек не дурак, то увидит он, что нет правых и нет виноватых в моей сказке о ней. Есть обиженная девочка, чью семью убили без вины. Ставр пожалел ее и сам захотел ей служить.
И вот теперича Ставр умер… Он устал и давно просил хозяйку о достойной смерти. Но чародейка никак не могла разрешить ему уйти, хоть слышала обращенный к нему зов так же ясно, как слышал его Ставр. Дети боятся оставаться одни. Ведь из меня ныне плохая подруг, со мной даже поговорить толком нельзя, я все забываю. Ставру нельзя было умереть. Но вот пришла эта ночь, и он ответил на зов, ушел. Это значит, ведун, что чародейка нашла себе нового друга.
Сижу я, старая, гляжу на луну и думаю: как же его имя? Ты не знаешь, Олег?

Чародейка

— Знаешь, бабушка, что мне не понравилось в твоей сказке? — мрачно поинтересовался Олег.
— Что же, добрый человек? — поджала губы старуха.
— Что я не узнал, где находятся Глеб и его семья, которые, сдается мне, в жизни не слышали ни про Элокая, ни про его несчастную дочурку.
— Ах это! — всплеснула руками Старая Мила. — Забыла я, прости, Олег. Древняя я, все забываю, скоро забуду, как меня-то зовут. Ты знаешь, кстати, что когда человека зовут по-настоящему, один раз в жизни, то лишь тогда он и узнает свое настоящее имя?
Ведун, не скрывая зевоты, уставился на луну. Старуха, рассказывая свою неумелую сказку, нагнала на него порядочную скуку — скитаясь по миру, населенному коварной нежитью, Олег наслушался всякого. Стоит только приставить к горлу саблю, призвать к ответу за сотворенные злодеяния — как из этого горла тут же волшебным образом вылетает красивая сказка о невинно загубленной душе.
— Глеб, как и многие другие, добровольно служит чародейке уже давно, — сообщила Старая Мила, не дождавшись от ведуна ответа. — Все здесь хотели к ней на службу, наперебой… Но хозяйка выбирала лучших. Значит, и Глеб наконец удостоился чести.
— Значит, сами хотели… — усмехнулся Олег. — Славно придумано. И староста хотел?
— Ох, не знаю я ничего про ту деревню, откуда ты пришел, — сморщилась старуха. — А и что знала — забыла. Помню только главное, о том и поведала. Да понял ли ты? Нет никакого умруна-чародея — то ребенок шалит. Нет в нем зла. А что в его руках сила недетская, так ее направить надобно уметь. Ставр это понимал. Но устал Ставр столько лет не старея при волшебнице нянькой быть… И услышал свой зов. Кто теперича его заменит?
— Так я все про Глеба! — напомнил Олег и откашлялся в кулак. — Значит, сам добровольно он в лес ушел? И теперь староста его сапоги себе в сундук сложит, а потом…
— Сапоги его на тебе! — вдруг выкрикнула нахохлившаяся Старая Мила. — А раз на тебе, значит, ничто ему не мешает в деревню вернуться! И в этом ты виноват. Отчего меня не слушаешь, отчего перебиваешь?
— Да устал я от твоих сказок… — Ведун поднялся, сабля, рассекая воздух, нарисовала перед старухой восьмерку. — Пора и честь знать.
— Стой!
Старая Мила вскочила на ноги одним прыжком — порывистость движения никак не сочеталась с ее тощим, высушенным телом.
— А еще девочка-чародейка уж очень странно себя ведет, — продолжил Олег, чуть смещаясь вправо. — То ее лучший друг норовит меня убить, то летающие мечи стаей набрасываются…
— Она играет с тобой! — упрямо поджала губы старуха и как заправский боец тоже двинулась по кругу. — Маленькая она… В присмотре нуждается… Неужели ты не понимаешь, Олег? Вот Ставр понял. Очень людям помог. Разве ты не того хочешь, не добра людям? Подумай сам, сколько маленькая натерпелась, сколько бед по милости людей изведала. За что ей их любить? Нужно, чтобы кто-нибудь ее отвлек, подсказал, направил…
— Маленькая, говоришь? А выглядит старухой!
— Дурак! Неужто меня, старую, с ней спутал?!
Олег ударил, но Старая Мила легко отскочила назад, сразу на сажень. В следующий миг старуха вытянула вперед руки, на которых тут же отросли крепкие, загнутые книзу когти, нос превратился в клюв, лохмотья за спиной вздулись перепончатыми крыльями.
— Не годишься ты в друзья моей малышке! — каркнула отвратительная тварь, и новая волна смрада окатила ведуна. — Не с тем она играла!
Старая Мила взлетела в воздух, оказалась прямо над Олегом. Отпрыгивая в сторону, он увидел птичьи лапы с еще более устрашающими когтями и — вот потеха! — змеиный хвост, свисающий из-под юбки. После долгого напряженного ожидания этот бой показался ведуну радостным избавлением. Наконец-то!
Изобразив ложный замах, Олег нырнул прямо под старуху и отсек ей добрую половину хвоста, откуда немедленно брызнуло что-то, больше всего напоминающее гной. Протяжный мерзкий крик разнесся над лесом, а когда вернулся многоголосым эхом, Старая Мила бросилась на ведуна. Теперь она атаковала всерьез, не жалея себя. Мелькали со всех сторон когти, тварь то взлетала вверх, то стелилась по земле. Скорость, с которой она парировала удары сабли, искры, разлетающиеся в темноте каждый раз, как сталь встречалась с когтями, в другое время произвели бы на Середина впечатление. Но в бою думать нельзя.
Как ни проворна была тварь, но серединская сабля разила еще быстрее. Вскоре Старая Мила истекала гноем из множества ран, лишилась половины когтей на левой лапе и части клюва, но главным своим достижением ведун посчитал поврежденное крыло. Вынужденная теперь сражаться только на земле, старуха потеряла почти всю свою подвижность, и Олег воспользовался этим, в свою очередь закружившись вокруг нее.
Он ждал, что на помощь твари придут волки, призраки, лесная нечисть, деревенские оборотни — кто угодно, но никто так и не появился. Отрубив Старой Миле обе руки, Олег завершил бой, снеся ее голову с тонкой, ломкой шеи, и печально вздохнул. Кем бы ни был умрун, взрослым или ребенком, но перед Серединым был не он. Снова не он… Вонь висела в воздухе такая, что резало глаза, и ведун с облегчением отошел, не обращая больше внимания на труп.
— Вот такое ква, — доложил он сам себе. — Кресту и в самом деле нельзя больше верить — нигде. Электрическая сила.
— Со старухой бился, а кровью облился! — Середин вздрогнул, когда увидел в десятке шагов перед собой, в тени ели, темноволосую девушку в белом платье. Ту самую, из сна! Или одну из тех самых… Она залилась хохотом, показывая множество мелких белых зубов. — Знать, владелец доброй силы — победитель Старой Милы!
— Ты! — с неожиданной уверенностью выкрикнул Середин. — Это ты!
— Я, — согласилась девушка, посерьезнев. — Нравлюсь?
Темные, почти черные волосы, большие глаза, высокая шея, стройная фигурка… «Славная девушка, хотя красавицей не назвать, — отметил про себя Середин — Просто хорошенькая. И это странно, чародейка могла бы явиться и в более прельстительном облике. Неужели настоящий образ, не личина?»
— На маленькую девочку ты не похожа, — сказал он вслух.
— Разве не могло мне надоесть быть маленькой девочкой? — улыбнулась чародейка. — И что мне мешает быть такой, какой захочу? Старушка ведь тебе все рассказала… Ох, и надоела она мне. Умирать не хотела, представь. Отчего, чем старше человек, тем меньше умирать хочет? Глупо это. Да почти все люди глупы. Ты со мной согласен?
— Нет.
— Отчего же? — Брови девушки изумленно, без всякой злобы взлетели вверх. — Это же видно!
— А я с нежитью всегда не согласен, что бы она ни говорила.
— Вот оно что… — Чародейка понурила голову, распущенные волосы скрыли лицо. — Да ведь я не виновата, что нежитью стала. Все из-за людей да из-за отца. Зачем меня извести хочешь?
— А зачем зло творишь? — Олег знал, что это смешно, но сделал длинный скользящий шаг вперед.
— Не зло, а справедливость… — Не поднимая головы, не пошевелившись, чародейка мгновенно перелетела к следующей ели. — Справедливость — не зло, хотя выглядит часто так же. Для справедливости нет ни добра, ни зла, ни правды, ни кривды. Убил — умри, украл — отдай, заставил — отработай. Пришел меня со свету сжить — попробуй, не сумеешь — служи. Я свое беру, Олег-ведун, не творю зла. Зло только от людей.
Середин остановился, не зная, что предпринять. Вот чему его не научил Ливон Ратмирович — так это летать, надо будет попенять при случае. Обычно ведун или подстраивал ловушки особо шустрой нежити, или…
— А может, справедливо было как раз поджарить тебя, пока маленькая? — как можно небрежнее поинтересовался Середин. — Пока в большую змеюку не выросла, а? Может, ошибка мужиков из Глинок в том, что не зашибли тебя каменюкой, прежде чем пошли папашу убивать?
— Да ты злой! — Чародейка уставилась на Олега широко раскрытыми глазами.
— Нет, я не злой. Я только кажусь злым для тех, кто правду с кривдой смешать старается. Для тех, кто меня за нос водит, в морок кутает. Особенно сержусь, когда вижу, что делает это сопливая девчонка, ума небольшого, да и лицом больше на гусыню смахивает.
— Почему — на гусыню?! — искренне удивилась девушка.
— Потому что, — отрезал ведун. Не объяснять же, что это первое, что пришло в голову? — Не уродилась ты, видать, и родители красотой не блистали. Да боюсь, что и умом — а то с чего бы ты была так глупа?
— Не тронь мою семью! — Чародейка в гневе топнула ногой. К ужасу Олега, окружавшие их деревья сотряслись, закачали ветвями.
— Да их уже без меня тронули, слава Перуну, — как можно гнуснее ухмыльнулся ведун. — А если ты еще по земле гуляешь — значит, никто всерьез не польстился. Да и то — что с тебя вреда? Людей только пугать, с таким-то личиком.
— Врешь ты все! — Она отвернулась, взметнув подолом платья, обхватила себя руками. — Хочешь, чтобы я напала. Или просто ты злой дурак, вот и все. А я-то подумала, что интересный человек… Вон откуда явился, из чужого мира…
— Откуда ты знаешь? — Олег сделал длинный бесшумный шаг. — Неужели веришь всему, что у меня во снах нашла? — Еще шаг. — Ты снова приходи, я во сне шустрый. Коли быстро разденешься — сладим. Со спины-то ты еще ничего, в темноте-то… — Еще шаг, осталось совсем немного, Середин замахнулся…
— Ну, бей! — Не чародейка, только ее голова повернулась на плечах.
Середин ударил, хотя любой другой на его месте, наверное, с криком бы отскочил подальше. Вместо миловидной девушки на него уставилась сине-багровая, изъеденная язвами харя. Сабля с хрустом вошла в перекрученную шею и разрубила ее ровно до середины. Голова откинулась, будто на петлях, из обрубка выскочила новая, совсем младенческая, пухлая — и сразу начала реветь.
Рубить голову новорожденному — такого Олегу еще не доводилось. Однако он знал твердо: ничего доброго, хорошего, ничего, достойного жалости, во всем этом лесу нет. Сабля снова свистнула, рассекая воздух, плач оборвался.
— Да, ты злой.
В прыжке развернувшись, Середин оказался снова лицом к лицу с чародейкой. Большие глаза укоризненно смотрели из-под пушистых ресниц, она определенно похорошела… Прежде чем острие сабли успело коснуться девичьей груди, фигура волшебницы уменьшилась — и вот уже она стояла в десятке шагов от противника.
— Здесь моя власть, Олег-ведун.
Голос прозвучал одновременно со всех сторон, и тут же Середин почувствовал, даже не оглядываясь, что окружен одинаковыми девушками в одинаковых белых платьях.
— Ты обманешь один раз, а я десять! — звонко сообщил хор. — Ты один раз убьешь, а я сто! Да только мне и ста смертей мало, а тебе — одной с избытком. Скучно в эту игру играть, придумай что-нибудь другое.
— Давай, — согласился Олег. — Игра будет такая: мой вопрос — твой ответ.
— Ну, это легкая игра! — Хор исчез, чародейка снова оказалась в единственном экземпляре. — Начинай.
Будто размышляя, о чем спросить, Олег кинул взгляд на небо: «Кажется, начинает понемногу светлеть. Неизвестно, поможет ли мне рассвет, но в любом случае умирать днем приятнее».
— Как твое имя, нежить?
— Имя?.. — растерянно протянула волшебница. — А ты ловок в этой игре, не ожидала. И верно, я знаю свое имя, ведь меня уже звали однажды. Но зачем оно тебе?
— Я спросил — тебе отвечать, — настаивал Олег.
— Имя… То имя, что у каждого свое, человек слышит один раз, — нараспев проговорила чародейка. — Я слышала зов, когда умирала. Если ты узнаешь мое имя, то сумеешь повелевать мной… Впрочем, только если большого ума наберешься, а у тебя его пока не имеется. Нет, Олег-ведун, не скажу я тебе своего имени. И это справедливо: ты ведь своего вовсе не знаешь.
— Меня зовут Олег Середин.
— Это не имя! — захихикала девушка. — Таких имен много, да это не имена, а клички! Что ж, если тебе кличка нужна, то зови меня… Светомила — нравится тебе? Если нет — Милосветой зови.
— Ну а как тебя мать называла?
— Знаешь, мне надоела эта игра… — нахмурилась чародейка. — Или спроси что-нибудь поинтереснее. Видишь ведь: не хочу про имена. Хочешь, чтобы соврала? Зачем тебе такая игра?
— Хорошо, — поразмыслив, сдался Середин. — Тогда скажи, что тебе от меня нужно.
— Не решила еще. Сперва просто посмотреть на тебя хотела… Это ничего, что Старая Мила тебя так ободрала? — На мгновение девушка оказалась прямо перед Олегом, чуть коснулась пальцем длинной царапины не груди, но прежде, чем он успел что-либо предпринять, опять возникла на расстоянии. — Кровь течет. Хочешь, подлечу?
— Обойдусь. Так отвечай же. Посмотрела на меня? Что дальше?
— Посмотрела, — серьезно кивнула чародейка. — Вот когда ты в баню у Бориса пошел, тогда и посмотрела. Ты мне понравился.
Олег едва не поперхнулся, хоть и был вроде бы ко всему готов.
— Нехорошо подглядывать!
— Мне же интересно было, — пожала плечами девушка. — Потом решила посмотреть, каков ты в бою, как у тебя голова работает. Решила, что подойдешь ты мне…
— На место Ставра? — вспомнил Олег о странном воине.
— Ставр устал, — как ни в чем не бывало кивнула волшебница. — Смерть уж давно звала его, а служба не пускала. Да и… я тоже устала, давно не тешил меня Ставр. Как видишь, нынче я его отпустила.
— А мне показалось, это я его отпустил! — не согласился Середин.
— Показалось, — фыркнула девушка. — А с мечами ты ловко придумал! Хотя и долго возился. Надобно было их в землю втыкать, так, чтобы они крестовинами друг друга держали, понимаешь? — показала она на пальцах. — Это же просто! Эх, ты, недотепа! А последний меч хоть веревкой к корню прикрути — вот и все. Но ты все же молодец, справился, даже поранить им себя не дал. Плохо, что Старая Мила тебя не заговорила, не растрогала… Черствая у тебя душа.
— Или старуха была плохой рассказчицей, — пожал плечами Олег. — Знаешь, не тебе, бездушной, о моей душе рассуждать.
Девушка вздохнула, тоже посмотрела на бледнеющее небо
— Рассвет скоро. А хочешь, потешимся?
Она развязала одну-единственную тесемку и легко сбросила с себя платье, сразу оказавшись совершенно голой. Не без торжества Олег подумал, что она и правда не красавица: бедрышки чересчур узенькие, будто не оформившиеся еще, оттого и талия не женская, детская. Груди маленькие, торчком, в стороны набухшими сосками уставились. Смешная… Смешная-то смешная, а вот нижняя часть Середина была несколько другого мнения.
— Глупости… — буркнул он, рукой с саблей как бы ненароком заслоняя топорщащийся бугор на штанах.
— Неужели не хочешь? — удивилась девушка, которую нагота совершенно не стесняла. — Заболел? А, знаю, знаю! Просто испугался меня, верно? А ты не бойся, я ведь, если захочу убить — убью, сам знаешь.
— Знаю, да сомневаюсь, — признался Олег.
— Не сомневайся! — Чародейка быстро подошла, привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в глаза ведуну. — Рослый ты. Это потому, что из чужих краев, верно? Ну, улыбнись! Забудем на время наши споры. Я сладкая, все говорят! Попробуй!
— Ну, раз ты так уговариваешь…
Олег вздохнул, ему было очень грустно. Вот теперь он понял, что чувствует голодный перед лавкой с бубликами. Или даже так: голодный солдат на часах перед лавкой с горячими бубликами. Нет, не на часах, а проходящий мимо, потому что служба зовет.
— Саблю бы надо положить, а то поцарапаю… — Середин присел.
— Да, положи, пожалуйста, — серьезно согласилась чародейка. — Ставр в первый раз не положил, так чуть без… Чуть не поранился.
Снизу вверх ударил Олег, метясь в мягкий пушок на лобке. Он уже видел, как его сабля вспарывает это нежное лоно, как входит в живот, и был готов повернуть кисть так, чтобы острие, скользнув под ребра, достало до сердца. Ведун не хотел, чтобы эта девушка мучилась. Мучений и не получилось — сабля рассекла пустоту.
— Злой! — почти с восторгом выговорила волшебница, она стояла там же, где и прежде, и платье снова было на ней. — Злее Ставра намного! Такой мне и нужен.
— Зачем? — Сконфуженный Олег выпрямился.
— А чтобы любил. Мужем мне станешь… Станешь, станешь! — Она рассмеялась, опять пошла к ведуну. — Смотри, какой ты злой. Если у добра такие злые слуги, то я, почитай, тоже ему пригожусь! Возьми меня к себе в помощницы. Будем вместе нежить истреблять.
— Начни с себя, — попросил Олег и снова взмахнул саблей.
— Ах!.. — Чародейка оказалась к этому не готова и неловко заслонилась рукой, с которой, словно лепестки, осыпались три пальца. — Больно…
Не помня себя, Середин принялся рубить, а девушка отступала, пытаясь увернуться от разящей стали, подставляла окровавленные руки, сберегая шею.
— Не надо, нет! Нет!
Окровавленными тряпками разлетались куски платья, от скользнувшего по груди удара блеснула белая кость ключицы. Израненная, истерзанная чародейка каким-то чудом еще держалась на ногах.
— Ух… — В тот момент, когда Середин все понял, она схватилась оставшимися пальцами за клинок и сама напоролась на него, прижалась к груди ведуна. — Сладко тебе меня убивать? Будешь каждый день, если пожелаешь, по-всякому!
— Уйди! — В гневе Олег отшвырнул мягкое тело, которое мгновенно исчезло. Волшебница стояла там же, в десяти шагах впереди. — Что тебе надо?!
— Тебя. Я ведь не шучу. Смотри — у тебя на груди моя кровь, она смешалась с твоей. Настоящая кровь! — Девушка показала красную полосу, выступившую на платье. — Теперича мы обручились.
— Откуда у тебя — настоящая кровь?! — отмахнулся Олег, отвернулся и зашагал через лес на север, к деревне. — Не болтай чепухи.
— Постой же! — Она догнала Середина, пошла рядом. — Скажи хоть: люба я тебе? Будешь думать обо мне? Знаю ведь, что будешь! — Чародейка расхохоталась. — И я буду о тебе думать, Олег. Я ведь не злая, я справедливая. А если не так ее, справедливость, понимаю — так научи! И вот еще что: мало ты, ведун, ведаешь. Со мной поведешься — узнаешь кое-что такое, чего до тебя никто не знал. Даже батюшка мой, Элокай, не знал. А я вот знаю. И про живую, и про мертвую воду тебе рассказать могу…
— Живую воду тебе в лес из колодца таскают, — сообразил Олег, но сделал вид, будто давно это знал. — Тоже мне, секрет. Зачем она тебе?
— Чтобы нежить поить, жизнь ее лживую продлевать, да и самой красивой оставаться, — беззаботно ответила девушка. — А еще у меня мертвая водица имеется. Если умыться сперва мертвой, а потом живой водой, то человек может…
— Омолодиться, — наугад брякнул Олег, вспомнив читанные в детстве сказки.
— Верно, — закусила губу чародейка. — Кое-что ты знаешь… Но этого мало, ведун, мало!
Она остановилась, а когда спустя несколько шагов Середин оглянулся, чародейки нигде не было видно. Рассвет потихоньку светлил небо, и Олег вспомнил о тряпочке, найденной на ветке почти сразу, как вошел в лес. Он достал ее — просто белая тряпица, лоскуток.
— Это на память… — шепнул знакомый голос. И тут же добавил уже иначе, с шипением, отчего на ум пришел паук из сна: — Будешь моим мужем, не убежишь…
— Тьфу на тебя! — Олег швырнул тряпицу на землю и даже потоптал в сердцах.
Зачем он ее взял?! Ведь она могла оказаться заколдованной, могла помогать морочить его. Сплюнув, Середин зашагал прочь. В голове не имелось никакого плана — что делать, он теперь просто не знал. Вдруг крест на лбу, от которого до сих пор не было особой пользы, чуть кольнул теплом.

Рада

В сыром рассветном лесу, после довольно весело, но бестолково проведенной ночи Олега пробил нешуточный озноб. Кутаясь в остатки куртки, он пошел быстрее, стараясь не думать, куда именно идет. Конечно, девчонка могла и соврать насчет бани, а также насчет Глеба, да и Бориса — но, пожалуй, все же говорила правду. Все здесь принадлежит ей, везде тысячи глаз…
Середин чувствовал себя даже не мышкой, бегающей между лап забавляющейся кошки, а скорее мухой в паутине. Мухой, которую уже спеленали клейкой нитью и подвесили до поры до времени. Никаких шансов, неизвестно даже, когда именно придет смерть. Остается висеть и наблюдать.
На сырой траве отчетливо виднелись следы, они уводили на север. Олег присел, всмотрелся. Опытным следопытом он себя считать не мог, понял только, что шел один человек, который был значительно ниже ростом ведуна — что не удивительно, — а вот размер обуви имел почти такой же. А может быть, и совсем такой же, потому что спустя минуту следования за незнакомцем Олег обнаружил отпечаток босой ноги на участке грязи.
Кто именно может бродить по лесу босиком, Середин уже знал. Он ускорил шаг, подгоняемый волчьим воем, который слышался то сзади, а то откуда-то слева. Оборотень — а Олег был уверен, что имеет дело с одной из этих тварей, — вывел его прямо к деревне. Раздвинув пушистые ветви подлеска, ведун оказался напротив колодца.
Скрываться было незачем и не от кого. Шагая через луг, Олег пытался угадать, кто встретится ему первый. Всеслава? Староста? Или все-таки Глеб… Старуха сказала что-то насчет сапог, которые не помешают теперь тому вернуться в Озерцы…
— Стоп! — Середин остановился. — А где часовой?
У колодца никто не стоял, никто не наблюдал за дорогой. Недоброе предчувствие заставило Олега повернуть правее, к березовой роще. Пришла пора понаблюдать за жителями. Их было немного: с этой стороны, на «улице», делать нечего, основная жизнь шла со двора. Там мычали коровы, ведун даже расслышал щелканье пастушеского кнута.
Что еще придумала полоумная чародейка? Середину очень хотелось встретить Всеславу — от девочки проку никакого, зато и опасности ждать не приходится. Увы, среди немногочисленных деревенских детишек, стайкой пробежавших через крайние огороды, он ее не увидел. Козленка в роще тоже не обнаружилось: то ли было еще слишком рано, то ли обычно он пасся в другом месте.
С тяжелым сердцем ведун поднялся к деревне, придерживая левой рукой ножны, чтобы рукоять сабли не сдвигалась с привычного места. У колодца Олег остановился, задумался. Где-то там, за лесом, бил ключ с мертвой водой, а вот здесь, внизу, имелась живая. Если, конечно, волшебница хотя бы в этот раз сказала правду.
— Да с чего я вообще взял, что она женщина? — пробурчал себе под нос Олег.
Ответ пришел в виде теплой волны, пробежавшей по низу живота.
— Ну да, а еще я паука видел! — подтрунил над собственным естеством ведун. — Много кого видел, а поверить некому. Совсем некому. Хотя… Водяной меня, кажется, пока не обманывал. Или обманывал? Почему ничего не сказал про ключ с живой водой? Он про него не знать не может. Значит, пли водяной соврал, или умрун.
— Здравствуй, Олег-ведун!
Середин отвел взгляд от сруба колодца и увидел идущую прямо к нему Раду. Вот уж кого можно было назвать красавицей: даже двигается как-то по кошачьи, каждый шаг напоен внутренней негой… Однако, всмотревшись в лицо девушки, Олег понял, что меньше всего сейчас она думает о внешнем впечатлении. Судя по всему, Рада плакала всю ночь.
— Я искал твоего брата, — развел руками Середин. — Прости, не нашел.
— Я знала, что не найдешь… — кивнула Рада. — Не виню тебя, ведун. Глеб сам виноват, не хотел хозяйство бросить, бежать из деревни. Вот только сапоги ты у старосты зря взял…
— Сапоги? — Олег уставился на свою грязную обувь. — Что с ними?
— Это Глеба сапоги. Борис их принес опосля того, как его сыновья увели брата в Еловый лес, я видела. А ты, значит, в них из Озерцов ушел… Вот потому брат ночью и вернулся.
— Где он?
— Ушел, — невесело улыбнулась Рада. — Хотел меня взять, да я закрылась, не впустила его. Облика Глеб стал звериного… Братец мой. А ты разве не знал, Олег, что тем оборотням, чья обувь в деревне, ходу сюда нет? Таков договор у Бориса с умруном-чародеем.
— Слыхал что-то такое… — Олег почесал затылок. — Значит, провел меня Борис. Что ж, сейчас я с ним поговорю. Хорошо еще, что тебя Глеб забрать не сумел.
— Меня не сумел, а Всеславу увел. Пошел к ним, дверь сломал, бабку Лушу на куски разорвал, а внучку Бориса увел. Да ему, старосте-то, до нее давно дела нет… Тебя брат хочет видеть. Сказал, что ты его предал: обещал защитить и не защитил.
— Постой, Рада! — Олег умоляюще протянул к девушке руки. — Постой! Может, я и виноват перед Глебом, но…
— Он будет ждать тебя в Еловом лесу следующей ночью, так просил передать. — Рада медленно пошла прочь, потом оглянулась, поманила: — Идем, ведун, накормлю тебя.
— Я с Борисом сперва поговорить должен!
Середин вытянул саблю, решительно направился к крыльцу. В доме кто-то охнул тонким голосом.
— Не ходи, не пугай бабку Марью! — попросила Рада. — Нет Бориса, убежал он ночью, с сыновьями. Не стал тебя ждать… Идем, ты устал и голоден, а больше тебя никто здесь не примет.
— А ты… Почему ты на меня зла не держишь? — Олег подошел к девушке.
— Потому что не виноват ты ни в чем, за наши грехи страдаешь, — вздохнула Рада. — Зря ты пришел сюда… Идем.
Она пошла по единственной улице, и ведун последовал за ней. Как ни устал он, как ни болели царапины на груди и плечах, оставленные Старой Милой, а не мог не любоваться девушкой. Не вписывалась она в окружающую ее картину: серые некрашеные дома, покосившиеся заборы… Красавица.
Середин так увлекся созерцанием грациозно покачивающихся ягодиц, что едва не налетел на девушку, когда та остановилась у своего дома. Рада посмотрела через плечо и, как показалось Олегу, чуть улыбнулась.
— Иди умывайся и одежку свою скидывай. Только спать не ложись, а то ведь не добужусь, так голодным весь день и пролежишь. Я сейчас вернусь, полечу тебя немного, если спорить не будешь.
— Не буду, — пообещал ведун и вошел в дом. Чисто и скромно — так можно было вкратце описать обстановку. Ничего другого Олег увидеть и не ожидал. Он скинул остатки куртки, но дальше раздеться постеснялся. Не встречать же хозяйку без штанов? Снял только ремень, постучал по пряжке каблуком: погнул ее нож Ставра. Хотел воин умереть или нет — а бил-то всерьез. Скрипнула половица, Середин подхватил лежавшую на коленях саблю.
— Не бойся, это я. — Рада принесла испачканный в земле горшочек. — Эту мазь надобно на огороде в полнолуние закапывать, тогда в силу входит. Снимай рубаху, лечить буду.
Когда прохладные, тонкие да длинные, необычайно нежные пальцы принялись гладить грудь ведуна, втирая густую, остро пахнущую мазь, Середин даже глаза прикрыл от удовольствия. Рада стояла сзади, и когда мазь разогрелась, стала растирать все быстрее, сильнее. Для этого девушке пришлось прижаться к спине Олега грудью, и он едва не заскулил.
— Сарафан перепачкала, — пожаловалась девушка, обходя подопечного. — У тебя и на спине ссадины, кровоточат они. Так что…
Теперь Рада стояла перед ним, занимаясь спиной ведуна. Он понимал, что так девушке просто сподручнее, что, прижимаясь к мужчине, она может сильнее втирать мазь… Но что-то изнутри нашептывало: она не стесняется тебя… Она показывает себя тебе…
— Прости меня за брата… — выдавил Олег.
— Не думай о нем сейчас. — Рада вздохнула, полная грудь колыхнулась, и словно электрический ток пробил Середина сверху донизу. — Что было, того не воротишь. Глеб сам виноват, а уж когда за тебя схватился, поздно стало. А ты смелый, не отступишь… Жалко мне тебя.
— Еще ничего не ясно, — усмехнулся Середин. — А отступать мне по призванию не положено. Мое дело находить и изничтожать нежить.
— Нежить, она всякая бывает. Есть послабее, есть посильней… — Рада закончила втирать мазь, отстранилась, глядя на Олега. — Ходишь всегда один, некому даже постричь тебя. Хочешь, постригу?
— Нет… — Руки Олега сами легли на ягодицы девушки, потянули ее обратно. Ведун зарылся лицом в мягкую грудь, втянул носом запах свежего, молодого тела. — Не хочу. Не теперь.
Рада молчала, гладила его по голове. Олег все никак не мог решиться, мысли в голове путались, заплетались. Глеб, Всеслава, Борис, чародейка… Надо что-то делать немедленно, сейчас же, но нет сил встать и уйти.
— Поешь, — попросила Рада, будто прочтя его мысли. — Не уходи так. А я ждать буду — вдруг вернешься.
Она отошла от него, и Олег не пытался удержать. Глупо все, глупо… Пришел на ум тот старик из корчмы, что укорял ведуна за бедный вид, за то, что о себе не думает. Все верно. Только раньше Середин оправдывал себя тем, что нечисти от него спасу нет, а теперь вот сам попал, как кур во щи.
Не успел он об этом подумать, как те самые щи с курятиной появились на столе. Вслед за ними каша, хлеб, сметана, квас… Накрыв стол, Рада уселась напротив, подперла рукой подбородок.
— Ешь, не смотри на меня, — попросила она.
— Глядя на тебя — вкуснее, — улыбнулся ведун, но девушка осталась печальной. — Ты прости, что я так…
— Я не сержусь. Знаю, что ни на кого в деревне не похожа, знаю, что смотрят на меня мужики. Только мне оттого пользы нет, потому что боятся они. Да мне и не нужно… Вот и ты почувствовал, что не нужно прикасаться ко мне.
— Нет… — Олег положил ложку. — Не в этом дело!
— В том, — убежденно перебила его Рада. — Я ведь в самом деле не знаю, чья я дочь. Отец у нас с Глебом был пришлый — богатырь, с тебя ростом. Но я на него не похожа, и на мать не похожа. Люди всякое говорят… И боятся. Такая уж моя судьба — нетронутой оставаться. Ты ешь, а я сейчас старые отцовы вещи достану. Они хорошие, а носить некому.
Олег хотел остановить Раду, но она уже выскользнула в дверь, а еда распространяла умопомрачительные запахи. После ночи в лесу он и куску хлеба был бы рад — а тут целый пир… Почему-то стыдясь себя, Середин за обе щеки принялся уговаривать угощение.
— Вот, тут и куртка, и порты, и рубаха! — Рада вернулась с ворохом одежды, как раз когда Олег закончил с едой. — Только сапоги сносил Глеб, нога-то у них одна. Оденешься, будешь на человека похож — глядишь, нечисть тебя и испугается! — Девушка невесело улыбнулась. — Неужели пойдешь ночью в лес, Глеба искать?
— Пойду.
— И что же будет?
— А чему быть, то и будет! — Олег допил квас, поднялся с лавки. — Спасибо тебе, хозяйка, за угощение. А за брата прости…
— Не держу зла, я же сказала! Ты не виноват. Что ж, я тебе в светлице постелила, иди, спи…
Она отвернулась, Олег заметил, как мелко подрагивают ее плечи. Он подошел, осторожно обнял девушку, поцеловал в затылок.
— Не нужно! — попросила она. — Не неволь себя.
— Я и не неволю. — Середин повернул Раду к себе, поцеловал сперва один, потом другой заплаканный глаз.
— Люба тебе?
— Очень… — Он неловко подхватил ее на руки, понес к дверям, рассчитывая найти за ними достаточно широкое ложе. — Все еще устроится, Рада! Вот увидишь! И умруна одолеем, и Всеславу найдем, и брату твоему поможем!
— Глебу не помочь, — прошептала девушка, легко целуя ведуна в небритые щеки. — А Славушку найди: маленькая она, жаль, если пропадет за чужие грехи…
«Вот и чародейка была маленькой, ни в чем не виновной, — вспомнил Олег, укладывая Раду поверх пухового одеяла. — О чем думал Элокай, выкрикивая в последнюю минуту заклинание? Хотел отомстить убийцам — или пытался дать дочери хоть какую-то жизнь? Скорее второе, иначе для себя бы выбрал судьбу умруна, не для нее. И теперь она, такая безвинная, творит зло. Творит, может быть, и вправду не сознавая, что творит…»
— О чем ты думаешь, ведун? — Рада обняла его, прижалась всем телом. — Где твои мысли? В лесу?
— Да… Но не все… — Олег гладил шелковистую кожу, забирался пальцами в потаенные уголки. — Не все…
— Останься со мной, — горячо зашептала Рада в самое ухо. — Не ходи! Останься здесь, а завтра, если суждено нам ночь пережить, бежим куда глаза глядят! Там, за озерами, болота начинаются, гибельные места, но уж лучше в гнилой воде счастья попытать, чем самому смерть искать! Не ходи!
— Нельзя мне.
— Знаю, — неожиданно легко согласилась девушка, обмякла в его руках. — Оттого и люб ты мне. Нет в тебе страха, один ты здесь от него чистый. Оттого и люб ты умруну.
— Так ты знаешь, что это… Что это женщина?
— Знаю! — Рада сама притянула ведуна к себе и вскрикнула, когда он вошел. — Знаю, знаю! Знаю, что хочет она тебя и получить, не ходи!
— Не получит! — Олег будто укачивал Раду, сцеловывая с ресниц горячие слезы. — Не получит, хорошая моя, я уж твой. Не думай о ней.
— Тогда и ты не думай, — попросила Рада и потянулась к Олегу губами. — Будь мне мужем, хоть на час…
Они обнимались, казалось, целую вечность. За долгие дни одиноких скитаний Олег накопил много нежности, а в Раде нашел еще больше. Девушка то плакала, то вдруг начинала тихо, счастливо смеяться, напевать что-то. В один из таких моментов, когда ведун положил голову ей на грудь, а Рада гладила его по волосам, Олега и сморил сон.
В этом сне не было ничего, кроме неясных, но странным образом напоминающих о спящей рядом теней. А именно поэтому сон принес силы, свежесть, надежду. Сердце забилось ровнее, спокойнее, и, еще даже не совсем пробудившись, в дремоте, Середин подумал, что если бы мог позволить себе встречаться с такими женщинами почаще, то все в его жизни складывалось бы очень и очень хорошо.

Чужая метка

Олег проснулся вскоре после полудня. Рада откатилась в сторону, сбросив с себя одеяло, и сперва ведун хотел прикрыть ставшее дорогим тело, но вдруг замер. На левой ягодице девушки, почти одинакового размера, расположились рядышком три родимых пятна. Три запятые, мог бы сказать кто-нибудь другой. Но Середин увидел три шестерки.
Он вздохнул, откинулся в сторону. Что может означать такой знак? Для монахов, понемногу просачивающихся на Русь из Византии, — однозначно метку диавола. Олега в иное время такая игра природы не напугала бы, но теперь… Чародейка знает, из каких краев он пожаловал, побывала его снах. Не ее ли штуки?
Ведун едва не застонал. Не на что опереться, никому не поверить окончательно… Он тихо встал, прикрыл Раду, оделся. Отец — или не отец? — девушки действительно был человеком рослым для этих краев, широким в плечах, так что все пришлось впору. Очень понравилась Середину новая куртка — крепкая, добротная, такой сносу не будет.
На миг он засомневался: а не хотят ли его опять провести, как с сапогами Глеба? Но махнул рукой: если видеть вражеские происки везде, то остается только лечь и помереть. Повесив на ремень саблю, Олег приподнял ее и внимательно осмотрел.
— Аз есмь, — одними губами прошептал Олег. — Вот кому можно верить. Всегда.
Видела ли Рада свои отметины? Могла и не видеть, а если кто сказал — так не должны деревенские таких пятен испугаться. Но, насколько Олег успел понять, не всегда христианство ограничивалось суеверием. Возможно, он, ведун, лучше других может понять смысл этих знаков. Возможно также, что именно ему они и адресованы. Как узнать? У Рады не спросишь, тем более что девушка сама не знает, чья дочь, боится собственной тени.
Все-таки растревожила душу ведуна Старая Мила, даром что ведьмой оказалась. Девочка, которая не виновата в том, что ее сделали чародейкой, не виновата в том, что ненавидит людей… Олег прекрасно понимал, что многие из тех, кто пал от его руки, стали оборотнями да упырями не по своей воле. Но ведь так можно договориться до того, что вообще никто ни в чем не повинен! Судьбы часто складываются несправедливо. Вырос человек среди воров — и сам стал вором, а потом и разбойником. Что же, позволять ему и дальше лихо творить? Нет, зло надо пресекать, каковы бы ни были его причины.
А причины всякого зла — в другом зле, вдруг понял Олег. Старшее зло плодит меньшее, которое тоже норовит вырасти и в свою очередь производить себе подобное. И чем сильнее зло, тем оно опаснее. Воевать с мелкой нежитью — все равно что рубить головы сказочному дракону, у которого вместо одной срубленной тут же вырастают три новые. Дракона следует поражать в сердце…
Но Рада — не дракон, Олег чувствовал это. Она невинна, никому не сделала зла и не желает того. На ней лишь печать, поставленная кем-то. И ведун понимал, кем именно. Отступать было нельзя, даже если бы имелась такая возможность. Ночью он снова пойдет в Еловый лес, но искать будет не Глеба, не Всеславу даже — а способ уничтожить умруна. Этим надо заняться прямо сейчас.
На цыпочках ведун покинул дом, осмотрелся. Деревня жила своей обычной жизнью, крестьяне копошились на огородах, сновали к озерам за водой. Не спеша прогулявшись по улице, Олег взглянул и на Еловый лес, чернеющий внизу, — никого. Пустынна была и дорога.
Уже у самого дома старосты Середин услышал чье-то чуть слышное бормотание. Раздвинув кусты, ведун наткнулся на скорчившегося над большой потрепанной книгой Ратмира. Отрок, все такой же прыщавый, старательно шептал какие-то заклинания, для сосредоточения даже прикрыв глаза.
— Ну-ка дай книжонку-то! — попросил Олег.
— Кто здесь?! — взвыл Ратмир, в ужасе отползая еще дальше в колючки. — Не тронь! Чур меня!
— Ишь, раскричался… — Ведун подобрал отброшенную перепуганным горе-чародеем книгу. Прочесть ничего не смог: писана она была незнакомыми буквами. — Откуда такую грамоту знаешь, Ратмир?
— А тебе что за дело? — Отрок отполз еще немного. — Отдай.
— Вот еще! — фыркнул Олег. — Книжки детям не игрушка. Значит, вот как ты решил силы набраться — через чернокнижие. Ну, скажи хоть, где раздобыл.
— Ничего я тебе не скажу! — К Ратмиру понемногу возвращалась обычная наглость. — А будешь драться — бате пожалуюсь! Батя скоро приедет за мной!
— Как знать, — вздохнул Олег. — Но прав он был, что не хотел тебя к родне отправлять.
— Не хотел, а отправил! — с обидой выкрикнул мальчишка, встал, утирая сопли, подошел к ведуну и попытался вырвать книгу. — Отдай, говорю!
Олег, одной рукой удерживая растрепанный том, задумался. Книга старая, добротная, руками пергамент не изорвать. В кусты зашвырнешь — найдет, в колодец кинешь — еще хуже, у пацана хватит ума и туда за ней отправиться. Терять время на разведение костра Середину не хотелось.
— Остынь! — Олег слегка оттолкнул парнишку, и тот повалился на землю. — Со старшими так не разговаривают.
— Сильный, да?! — завел знакомую песню Ратмир. — Раз сильный, значит, можешь бить? Ну, бей! А я бате расскажу!
— Мне самому найдется что рассказать Добрыне, коли еще свидимся. Да и деду твоему, Яромиру, тоже. Вот про эту книгу, например…
— Не надо, — вздохнул отрок и напоказ понурился. — Попадет. А за что?
— За чтение нехороших книжек, — несколько удивленно заметил Олег. — Что, за это попадать разве не должно? Чего ж ты тогда в кусты залез?
— Да дед Яромир — он же кто? Чурка сиволапая! — вспомнил полюбившееся выражение Ратмир. — А ты другое дело, ты ведун, ты понимание имеешь. Ведь от книг вреда нету! А Яромир мне вообще читать запрещает — и греческие книги, и веды. Только эта и осталась… Хорошо хоть, про нее не знает никто, иначе бы давно отобрали у сироты. А ты ведь, почитай, тоже по книгам свою премудрость изучал, а если не по книгам — значит, учителя твои книгочеи, верно? У меня учителей нет, заступиться некому…
Ратмир говорил хорошо поставленным плаксивым голосом, время от времени в нужных местах всхлипывая. Олег даже заслушался его — и вдруг понял, что в парне пропадает неплохой артист. Но в этом мире на подмостках выступали только скоморохи, которым, как по опыту знал Середин, нельзя доверить медного гроша, не то что юношу. Пьяницы и пройдохи, лишь по недоразумению берущиеся веселить народ глупыми шутками, — вот кем, на взгляд Олега, были скоморохи. А Ратмир мог бы играть в театре…
— Вот что, паря, — остановил Середин драматический монолог, — ты меньше болтай и больше думай. Если жив останусь, хочу всерьез с тобой поговорить. О том, кто в этом мире правый, а кто сильный и какая между ними разница. Пока же мой тебе совет: не читай этих книг. Пользы не будет.
— А какая от знаний польза? — тут же подстроился под настроение собеседника Ратмир. — Так, голову забить… Конечно, я бы хотел с тобой поговорить. Со мной ведь никто не разговаривает: мать померла, отец разбойник, дед книги в костер кидает… Да тут вся деревня такая! Узнают — отнимут. Не говори никому, ведун, а потом мы о ней с тобой поговорим.
«Все ты врешь, а меня ненавидишь», — печально подумал Олег.
— В деревне знают про твои книги, я ведь говорил тебе тогда, в лесу.
— Но ведь не забрали! — взвился Ратмир. — Значит, никто не знает о них!
— Борис знал, — усмехнулся Середин. — Когда ты их в траву бросил, его сыновья все видели, я не шутил. Так что имей в виду…
— Борис пропал, и сыновей его здесь нет! — с неожиданно прорвавшейся злобой выкрикнул Ратмир. — Откуда я знаю, что ты не врешь?! Отдай книгу!
— Да зачем она тебе? — Ведун все никак не мог решить, что делать с колдовской писаниной. — Все равно толку не будет никакого.
— Тогда отдай! — В логике отроку было трудно отказать. — Раз от нее ни пользы, ни вреда — тогда просто отдай ее мне!
— А и правда! — кивнул Олег. — Держи!
Он небрежно швырнул книгу в траву, повернулся и пошел прочь. Пожалуй, это действительно лучший выход — по крайней мере, Ратмиру придется задуматься над таким поступком ведуна.
Шагая к колодцу, Олег постарался припомнить весь список загадок. Рада — здесь кое-что уже ясно. Сыновья старосты — и с ними Середин вроде бы разобрался, хотя сам для этого ничего не сделал. Глеб, наверное, не был слугой умруна, но теперь это уже не имеет значения, теперь все изменилось. Самое время проведать источник живой воды, о котором говорили и Глеб, и Борис, и сама чародейка. Говорили, поди, специально — в расчете на то, что Олег обязательно туда полезет.
— Но что мне остается, электрическая сила? — вздохнул ведун. — Только играть в ее игру и ждать, когда эта паучиха ошибется или хоть покажет слабое место. Не может же она быть совсем неуязвима!
Вдруг у самого уха Олега просвистел камень, ударился о стену дома старосты. Инстинкты заставили Середина сразу броситься в сторону, сабля так и прыгнула в руку. Но это оказался всего лишь Ратмир — он стоял, весь зареванный, на дороге, одной рукой крепко прижимая к груди свою книгу.
— А ты!.. Ты!..
— Что — я? — Олег со вздохом вернул саблю в ножны. — Будешь еще камнями швыряться — выпорю.
— Да со мной-то ты справишься, со мной каждый справится! — Ратмир действительно был в истерике. — А вот… Ты все еще думаешь, что ты сильный, да?!
— Да, — спокойно кивнул ведун. — Я думаю, что я сильный. А ты — слабый.
— И ты! И ты! — Мальчишка запрыгал по дороге, будто старался пятками вколотить в Олега свою мысль. — И ты слабый! Только думаешь о себе много, а значит — дурак! А вот когда она тебя в бараний рог скрутит, вот тогда ты поймешь, ты тогда ко мне на брюхе приползешь!
— Что?! — Олег быстро зашагал к отроку. — Что ты сказал?! Кто — она?
Но Ратмир уже улепетывал прочь, поднимая пыль. Середин даже сделал вслед ему несколько шагов, но остановился. Не гоняться же по кустам за сопливым мальчишкой, который впадает в истерику сразу, чуть что не по нему?
— И все же он что-то знает, — вздохнул Олег. — Это какое же по счету будет ква?.. Эх, Ливон Ратмирович, ты бы тут сразу разобрался, кому направо, кому налево, а я вот заблудился.
Ловушка это или не ловушка, а к колодцу надо было идти. Проводить в Еловом лесу еще одну ночь, которая не даст ничего, кроме новых загадок, ведун не собирался.

Колодец

Колодец теперь никто не охранял. Середин обошел его, заглянул вниз, в прохладную, но сухую темноту. Большое ведро, привязанное к журавлю, стояло на срубе, но спускаться вниз по веревке Олегу не хотелось. Он совсем уж было собрался навестить жену старосты и выведать у нее, как путешествовал за живой водой ее муж, но увидел рядышком, под навесом, моток веревки, который при ближайшем рассмотрении оказался веревочной лестницей.
Хорошенько проверив узлы, Олег принес ее к колодцу. На краях лестницы нашлись железные крючья, следы от них ведун легко нашел на срубе. Когда лестница, разматываясь, упала вниз, ему показалось, что из темноты раздался чей-то стон. Но колодец обманчив на звуки… Еще раз осмотревшись, Середин прочитал заговор на кошачье зрение, а потом решительно перекинул через край сруба ногу. Двум смертям не бывать.
И все же спускаться было страшновато. На середине пути Олег поднял голову и удивился, до чего маленьким стало небо. Вспомнилась легенда о звездах, которые можно даже днем увидеть из колодца. Он попробовал присмотреться, но вместо звезд увидел какие-то тонкие, белесые нити, протянувшиеся в разных направлениях. Паутина! Олег сморгнул, видение исчезло.
Лестницы хватало как раз, чтобы достать до каменных плит, которыми оказалось вымощено дно колодца. Обостренное зрение ведуна позволило заметить и слабый лучик света, проникающий в почти полную тьму, — куда-то в глубь холма уходил тоннель. Спустившись пониже, Олег оплел ногами ступеньку, вытащил саблю и резко откинулся вниз, готовый отражать и наносить удары. Однако он увидел лишь узкий, низкий ход, убегающий к плохо различимому источнику слабого света.
Середин спустился вниз и, стараясь ступать неслышно, двинулся вперед. Идти приходилось на полусогнутых ногах, чтобы не чиркать макушкой о такие же грубо обработанные плиты, составлявшие потолок тоннеля. Ни в физическом мире, ни на энергетическом плане ведун пока никого не видел.
Между тем источник света постепенно приближался и наконец оказался высоким, узким камнем, поставленным на попа в центре маленького зала. Потолок здесь был гораздо выше, и Олег, прикинув пройденное расстояние, понял, что находится как раз под домом Глеба и Рады. Плиты, составлявшие стены, пол и потолок, в зале были изукрашены резьбой, изображавшей сцены охоты на каких-то зверей, что отдаленно напоминали слонов.
— Россия — родина слонов, — сквозь зубы пробурчал Середин и вдруг понял: — Электрическая сила, да это ж мамонты!
— Индрики! — поправил его крепкий мужик с копьем в мускулистой руке, каким-то образом успевший оказаться в зале, как раз по другую сторону от светящегося камня.
— Вкусные были звери, — поддержал его другой голос, такой же густой и хриплый.
Олег оглянулся и увидел, что второй воин, точно такой же, как и первый, отрезал ведуна от тоннеля. Одеты неведомые стражи ключа с живой водой были в длинные балахоны без рукавов, лица терялись в тени капюшонов. Копья с очень широкими плоскими лезвиями производили впечатление грозного оружия в умелых руках.
— Я с добром, — сообщил им ведун.
— И мы с добром! — почти радостно откликнулись хриплые мужики.
Так вот кто не пускал чародейку к источнику, если верить рассказанному Борисом. Олег прокашлялся, опустил руку с саблей. Если староста этих существ не боялся, то, наверное, и ведуну они не должны причинить вреда.
— Полюбопытствовать я заглянул, — откровенно признался Олег.
— Мы понимаем! — дружелюбно протянули подземные копейщики.
— Это хорошо, что понимаете… Так вот, сказали мне люди добрые, что ключ здесь бьет, а вода в том ключе — живая…
— Верно, — удовлетворенно и даже гордо крякнул тот, что стоял у входа в тоннель. — Еще какая живая-то! Живее всех живых.
— Да уж, иной волшебник левую руку бы отдал за такую водичку, — поддержал его товарищ и, подумав, добавил: — А иной — и правую бы отдал. Если, скажем, он левша.
— Я не волшебник… — улыбнулся Олег, но продолжить не успел, потому что оба копейщика оглушительно расхохотались.
«А ведь и правда, что же я говорю?! — опомнился Середин. — Электрическая сила, я же ведун, то есть тоже чародей. Если им, здоровякам, все равно, за правду я стою или за кривду, то дело плохо… Вот и Борис говорил, что никогда никого не видел здесь».
— Не волшебник! — хихикал один страж, утирая слезы на лице, по-прежнему остающемся в тени. — Слышал, что он сказал?!
— Ага, — завывал второй. — Прямо так и брякнул: не волшебник, мол, я!
— Значит, мне нельзя пройти к источнику? — сухо осведомился Олег, которому это ржание надоело.
— Значит, не можешь! — хором подтвердили стражники, тут же перестав смеяться.
— Или, может, попробуешь? — почти заискивающе добавил один из них.
— Да нет, ни к чему, — улыбнулся Олег. — Я, пожалуй, пойду.
Новый взрыв хохота едва не обрушил своды, и это окончательно убедило ведуна, что он попал в скверную историю. Кем бы ни были эти смешливые «хранители», справиться с ними наверняка потруднее, чем с оборотнем, упырем или даже воином Ставром.
— Уходить тебе тоже нельзя, — сказал, отсмеявшись, тот стражник, что заслонил собой дорогу к колодцу. — Мы — Тим и Тит. Здесь поставлены охранять источник от чародеев и волхвов, а также — от них же — и тайну, — он пристукнул копьем об пол, — тайну источника. А тайна в том, что он здесь, и ты ее раскрыл. Как же мы тебя отпустим?
— Всем известно, что он здесь, — нахмурился Олег. — Колодец же не я выкопал!
— С этим мы ничего поделать не можем, — вздохнул то ли Тим, то ли Тит. — Люди приходят, воду берут. Но не волшебники, и что это за вода — не понимают. Таких мы не трогаем, не положено.
— Не положено! — подтвердил его товарищ.
— А если, скажем, ведун сюда проник — тогда что? — спросил Середин.
— Известно что! — опять хором ответили стражники. — Убить татя!
На этом разговор и окончился, оба копейщика с оружием наперевес бросились на Олега, обегая светящийся камень каждый со своей стороны. Ведун, ожидавший такого развития событий, не стал ждать атаки с двух сторон и кинулся навстречу тому, что атаковал от тоннеля.
Удар копья Середин парировал легко, широкий наконечник отлетел далеко в сторону, чиркнув по стене. Однако когда сабля должна была раскроить череп стражника, то встретила… еще одно копье. А может, и то же самое… У Олега не было времени размышлять в те несколько мгновений, что были у него на прорыв к колодцу.
А происходило вот что: Тит, или Тим, стоявший у ведуна на пути, был со своим оружием одним целым. Настолько целым, что мог легко меняться с ним местами. Каждый раз, как Олег отбивал копье, стражник превращался в него и оказывался вдали, принимая все удары клинка Середина на собственное оружие.
— Да что же это, электрическая сила?! — Ведун в замешательстве отступил и тут же обернулся, чтобы отразить нападение второго копьеносца, точно такого же.
Олегу пришлось туго: зал был совсем небольшим, а центр занимал светящийся камень. Ведун оказался зажат между двумя стражниками, каждый из которых представлялся неуязвимым. Пока что искусство ратного боя позволяло ему продержаться, орудуя саблей со всей возможной скоростью, но долго так продолжаться не могло. Наконец, изловчившись ударить одного из хранителей ключа одновременно и клинком — по той части защитника, что в этот момент была копьем, — и ногой в грудь, Олег сумел хотя бы отшвырнуть его в сторону и воспользовался секундной передышкой, чтобы проверить на крепость камень.
Светильник и в самом деле оказался каменным — сабля вышибла из него сноп искры, а плечо ведуна, с помощью которого он попробовал его уронить, опасно хрустнуло. Но кое-чего Олег добился: свет замерцал, когда камень пошатнулся.
— Экий вредный! — с искренней досадой выкрикнул один из стражников.
— Верно, Тит, вредный волхв! — поддержал его товарищ. — То-то потеха! Сто лет вспоминать будем!
— А то и больше, — согласился Тит, и оба стражника опять бросились в атаку.
Олег не слышал их слов: полностью сосредоточившись на своей энергетике, ведун за это время успел с рекордной скоростью прочесть наговор. Камень источал силу, имевшую ту же природу, что оба копейщика, и, воздействуя на него, можно было надеяться на успех в бою. С помощью наговора Середин свил «жгут» из части своей ауры, набросил петлю на камень, а свободный конец, вообразив его катящимся по полу клубком, направил к колодцу.
— Это что?! — Тим сразу заметил произошедшие изменения. Энергетику он видел так же отчетливо, как и физический мир. — Зачем?
— Подземная сила не любит горной, небесной! — Олег так удачно отбил выпад Тита, что сумел поменяться с ним местами. Теперь со спины ему никто не угрожал. — Они столкнутся, потому что над колодцем нет навеса!
Клубок энергетической нити, размотавшись, докатился до колодца, встал под крошечным, едва виднеющимся наверху кусочком неба. Туча над деревней Озерцы сформировалась, казалось, в один миг, из ничего. Еще мгновение, и навстречу друг другу ударили две молнии — белая сверху и черная из колодца.
— Нельзя!!! — хором взвыли стражники, когда камень ненадолго потух, выбросив всю свою мощь навстречу ненавистным небесам. — Нельзя сводить их, гибель всему!
Олег и без них знал, что погребенная глубоко в земле сила никогда не должна встречаться со своей небесной сестрой. Если не мешать им, то молнии будут бить беспрерывно сотни лет, и постепенно не станет ни земли, ни неба. Древние неназываемые сущности создали мир из ничего, разделив это ничто на две половины, черную и белую, верхнюю и нижнюю… Камень подпитывался откуда-то из самого сердца нижнего мира. Но знал также Середин, что всей его жизни и даже ста таких жизней не хватит, чтобы «выкачать» всю земную силу. Если сейчас энергетический жгут, протянутый ведуном, и не рвется, пропуская через себя невообразимую мощь — то долго так продолжаться не будет, Олег просто сгорит.
— Прекрати! — Тит бросился к светящейся нити, хотел сбросить ее с камня, но ведун оттолкнул его.
После этого молнии снаружи начали грохотать беспрерывно. Олег даже пожалел, что не видит этой битвы стихий, в результате которой не рождается ровным счетом ничего, а наоборот, что-то пропадает. Его трясло, на лице выступили крупные капли пота, но стражникам пришлось еще хуже. Тит и Тим замерли, скрючились — энергии камня не хватало больше для них, даже свет мерцал все чаще.
Середин не испытывал никакой неприязни к копьеносцам, скорее наоборот. Возможно, он мог бы убить их, хотя, скорее всего, сразу после ликвидации «короткого замыкания» оба копьеносца воскреснут. Так или иначе, Олег предпочел выбежать из зала в тот едва различимый, сливавшийся со стеной, проход, который заметил только во время схватки.
Перед ним оказался еще один коридор, на этот раз с высоким потолком. Некоторые плиты в стенах слабо светились, видимо, подпитываясь глубинной земной энергией. Олег теперь, когда часть его, обратившись в жгут, горела под невыносимой тяжестью, видел эти потоки черной, но вовсе не злой силы. Силы земли.
— Непростое местечко, ква-ква три раза!
Шатаясь, Олег добежал до следующего зала. Здесь тоже стоял мерцающий камень, побольше, да и сам зал был гораздо шире первого. Середин бросил взгляд наверх и вдруг увидел там, в самой середине потолка, на высоте трех человеческих ростов, лук и колчан. Очень красивые, богато отделанные. Лук был прихотливо изогнут, производя впечатление чего-то древнего, мощного — и очень далекого от этих мест и людей.
— А ты ловок, Олег-ведун, — раздался шипящий голос из дальней части зала. — И приоделся — молодец.
Середин вздрогнул, от неожиданности едва не разорвав проложенный энергетический жгут. Он уже был готов увидеть если не чародейку, то огромного паука из сна, но в зале никого не оказалось. Только журчал маленький фонтанчик, а вода из него убегала по каменному желобу куда-то в стену.
— Живая вода! — не сдержал Олег радостного восклицания.
Однако руку под струю сунул с опаской, готовый сразу отдернуть ее. Вода оказалась самой обыкновенной, холодной и чистой.
— Зачем она тебе понадобилась, ведун? — спросил невидимый собеседник.
— Что ты тут делаешь? — вопросом на вопрос ответил Середин. — Как тебя пропустила стража?
— Стража охраняет вход… — На середине фразы голос изменился, теперь говорила та девушка, которую ведун ночью пытался убить. — Но водичка выход найдет. А через выход и я проберусь — все просто. Жаль, отец не успел найти этот источник. А вот тебе он зачем, Олег? Или хочешь нежить плодить? Это просто, я научу. Берешь живой воды, читаешь над трупом, скажем, наговор, он и оживает… Олег, ты в самом деле хочешь это сделать?
— Нет. — Середин опять почувствовал себя обманутым. — Я… Напиться сюда заглянул.
Он и в самом деле стал пригоршней черпать воду, необычайно вкусную. Не без удовлетворения Середин отметил, что чародейка замолчала. Наверное, просто не знала, что сказать.
— Что тут за лук на потолке? — Олег старался говорить и двигаться непринужденно, хотя сила земли, струящаяся через жгут, буквально выжигала связанную с ним ауру. — Старый какой-то.
— Это особенный лук, Олег! — Чародейка появилась под потолком, осторожно прикоснулась к древнему оружию пальчиком, провела по зазвеневшей тетиве. — Видишь, осталось только три стрелы. Это страшные стрелы, а стрелять ими можно только из этого лука. Он хранится здесь с незапамятных времен, столь древних, что никто не может их помнить.
— Очень интересно, — кивнул Олег и направился к выходу. Больше терпеть эту муку он не мог. Жаль, что все впустую… — Мне пора.
— Эти стрелы не убивают, — спокойно продолжила волшебница. — Тот, кого они поразят, просто перестанет быть. Нет, не так… Его вообще не будет. Он исчезнет полностью — и прошлое его, и будущее, и все следы, даже в памяти людей и нелюдей. Это страшнее смерти — не быть вообще, правда, Олег?
— Правда… — Придерживаясь за стену, Середин шел по тоннелю к первому залу. В глазах уже темнело. — Ужасно, электрическая сила, просто ужасно вообще никогда не быть. Вот бы тебе эту стрелу в…
Он прошел мимо скорчившихся фигур стражников ключа, добрался до колодца. Черные молнии без остановки, одна за другой вылетали в небо, чтобы там, на полдороге к облакам, встретиться с белыми и обратиться в ничто. Середин с удовольствием понаблюдал бы за этой картиной, но сил уже не оставалось. Он разорвал жгут.
— Где он?! — хором заорали Тим и Тит, еще более хриплые, чем обычно. — Где ведун, для которого нет закона?!
Несмотря на растраченные силы, Олег без труда взобрался наверх — так велико было его облегчение после разрыва жгута. Перевалившись через край сруба, Середин увидел, как с необычайной скоростью разбегаются тучи на Озерцами, будто ветры подули сразу во все стороны. Да так оно и было… Ведун привалился спиной к теплым бревнам, от которых теперь шел легкий запах паленого, и расслабил все тело. Стражников ключа, Тима и Тита, он не боялся — духи земли никогда не смогут встать под открытым небом, ни днем, ни ночью.
— Будет что рассказать Ворону. Если свидимся.
— Друг твой? — Чародейка, в отличие от духов земли, ничуть не боялась показаться небу. Она как ни в чем не бывало присела на траву напротив Олега, сорвала травинку. — Так давай его на нашу свадьбу пригласим. Расскажи мне о Вороне.

Настойчивое предложение

— На свадьбу? — переспросил Олег, поднимаясь на ноги. Шагах в двадцати прошел чумазый мужик с удочкой на плече, Середин вспомнил, что уже видел его прежде. Впрочем, наверняка сказать не мог: мужик старательно отворачивался и тогда, и сейчас. Ни ведун, ни чародейка его совершенно не интересовали.
— На свадьбу! — весело повторила чародейка. — Нравишься ты мне, Олег. Нам с тобой никто не помешает, смотри: это моя деревня! И Овражки мои, и еще есть местечки к югу и к востоку.
— Только живут там не люди, — буркнул Середин.
— Отчего же? В Озерцах живут люди, ты сам это знаешь.
— Немного их осталось.
— Немного, — согласилась волшебница и принялась заплетать косу. — Но в том они сами виноваты. Каждый, кто когда-то здесь жил, а теперича в Овражках, от меня хотел чего-то. Сами шли в Еловый лес, просили о богатстве, о напасти на соседей… О покровительстве. Что ж, получили его.
— Значит, оборотни живут в Овражках? — хмыкнул Олег. — Понятно, как у тебя тут все устроено.
Он потянулся, запахнул куртку, поправил саблю и пошел прочь. Последние тучи скрылись на юге и севере, на западе и востоке. Солнце светило во всю мочь, прибивая пыль своими тяжелыми лучами, будто каплями. Чумазый мужик с удочкой что-то насвистывал, спускаясь к озерам…
— Так что ты скажешь о свадьбе? — Чародейка соткалась из воздуха прямо перед Олегом, пытливо заглянула в глаза. Пальцы продолжали уверенно, быстро сплетать длинные волосы. — Ты согласен?
— Не согласен. — Середин хотел было пройти сквозь нее, но девушка оказалась вполне материальной.
Ойкнув, чародейка отлетела и со всего маху плюхнулась на задницу, продолжая, впрочем, заплетать косу. Это случилось так неожиданно, что Середин даже смутился, рука дернулась к пострадавшей — помочь встать… Он тут же опомнился, сплюнул, прошел мимо.
— А я ушиблась! — крикнула ему в спину чародейка. — Почему ты не согласен?
— Потому что я ведун, — ответил Олег девице, которая теперь сидела на крылечке дома Яромира. — Не старайся, смешно это и… Нелепо.
— Лепо! — заспорила волшебница. — Ты, ведун, как раз и должен понять, что будет, коли ты меня рассердишь, коли не по-моему выйдет! Вот тогда умоется земля кровушкой, а виноват будешь ты!
— Оставь меня, — попросил Олег и, почесав затылок, добавил: — Я подумаю.
— Думай! — расцвела девушка в белом платье, одним движением ловких пальцев распустила косу, встряхнула копной пышных волос и исчезла.
На это Середин и рассчитывал — что девчонка-волшебница наконец оставит его в покое. Совсем страх потеряла, появляется в деревне среди бела дня! А люди ходят как ни в чем не бывало. Значит, они все знали, с самого начала все знали… Олег опять почувствовал себя мухой, висящей в паутине и ожидающей своей участи. Вспомнились ловкие пальцы чародейки, заплетающие косу. Вылитая паучиха.
Рада встретила его в дверях, сразу кинулась на грудь. Обнимая ее, ведун вспомнил зловещую отметину, но… Не отталкивать же ее только за это?
— А мне сон был нехороший, — всхлипнула Рада. — Будто ты бьешься с кем-то в пещере. Думала, уже не увижу тебя.
— Будет, будет тебе… — Олег вошел в дом, закрыл дверь. — Скажи, ты с самого начала знала о чародейке? Все знали — и молчали?
— О чародейке? — Брови девушки изумленно взлетели вверх. — Нет, мы только про умруна слышали.
— А вот сейчас, когда я от колодца шел, кто был рядом со мной?
— Никого не было, — испуганно прошептала Рада. — Ты один шел.
— Понятно. — Олег со вздохом опустился на лавку. — Значит, не всем она показывается… Ее власть.
— Так это — женщина? — нахмурилась Рада. — Вот и во сне я видела женщину. Очень молодую, отроковицу. С ней ты и бился, да я говорить не хотела… Победила она тебя в моем сне, Олег.
— Ну, это пока только во сне.
Середин налил в случившуюся на столе кружку квасу, задумался, прихлебывая. Поход в колодец ничего не дал, кроме головной боли от потерянной энергии. Никакого логова умруна, как говорил Борис, там не нашлось, зато духи земли, стражники, действительно имелись. Но чародейка явно нашла способ обойти их, брать живую воду без позволения Тима и Тита. Как?..
— Озера ваши чем славны? — спросил он у Рады.
— Да ничем особым, — пожала плечами девушка, думавшая о чем-то своем. — Вода в них чистая, сам видишь — с ведрами ходим. Хотя и уток туда гоняем, и другую птицу, а все одно чисто.
— Понятно. А про другие известные источники неподалеку слыхала?
— Есть на юге, за Еловым лесом, один ключ, та вода целебная, любые болезни лечит, — вспомнила Рада. — Старики про это сказывали, но дороги-то туда давно нет. Может, неправду люди сочиняют.
— Может, и неправду, — опять вздохнул Олег. — А если правду, то имеются у нашей… у нашего умруна два источника, в одном мертвая вода, а в другом — живая. Староста мне про мертвую воду говорил — то ли врал, то ли сам верил… А, что теперь о нем! Так вот, если у него есть всякая вода, Рада, то может наш умрун многое. Может мертвой водой жилы нежити наполнять, сильнее в десять раз против обычной делать. Может жизнь в нее живой водой вселять, вот как… Если пожелает — пойдут во все стороны такие армии чудовищ, что и не снилось никому.
— Ужас какой ты говоришь, — покачала головой Рада. — Отчего же она этого не сделала?
— Не зови его «она», не женщина это — а умрун, ночник, нежить! — строго наказал Олег. — Только рядится, смеется, замуж меня зовет. Единственное, во что можно верить, — это в то, что верить умруну нельзя ни в чем. Почему до сих пор не послал умрун своих тварей на людские города и села?.. Не знаю, Рада. Силы и познаний чернокнижных у нее достаточно.
— Сам говоришь: у нее! — тут же прицепилась Рада и вдруг повисла на Середине, снова заплакала. — Отберет она тебя у меня! Силой чародейской отберет!
— Да хватит же плакать-то! — поморщился Олег. — Мало мне неприятностей — еще твои слезы. Не о том надо думать, кто кого заберет, а как чародейку победить. Тьфу, чародея то есть…
— Она красивая?
— Нет! — Середин попробовал вырваться, но Рада вцепилась в куртку, точно рысь.
— Красивая! Как же чародейка может не быть красивой? У нее чары, магия…
— Да что же это такое начинается?! — взревел Олег, вскочил и все-таки отодрал от себя ревущую девушку, стиснул ее плечи. — Что ты несешь? Лучше думать мне помоги, припомни, что еще странного в деревне видела.
— Ты же сам сказал: замуж зовет… — Слезы продолжали градом катиться из прекрасных глаз. — И сон у меня был нехороший! Отберет она тебя, сильная да красивая. Живым или мертвым, а отберет. Ты вот уже кричишь на меня…
— Да не кричу я, уже не кричу.
Даже плачущая, Рада оставалось очень красивой, Олег не мог вспомнить других женщин, обладающих такой способностью. Губы сами потянулись, прижались к щеке, потом к шее, пальцы ухватились за тесемку на сарафане.
— Не ко времени, поди, — всхлипнула Рада, явно обрадованная таким поведением Олега.
— Хитра… — Тесемка затянулась под неловкими пальцами, и тогда Середин предпочел задрать подол, нырнул под него, вдохнул теплые сладкие запахи. — Не нужна мне никакая чародейка и не будет нужна, пока ты со мной.
— Тогда не уходи больше, — попросила девушка и взвизгнула, когда ведун неожиданно поднял ее на воздух. — Ставни бы прикрыть…
— Обойдется.
Олег, продолжая прижиматься к горячему телу, ногами нащупал кровать, повалил Раду. Она снова плакала и смеялась, а ведун старался не думать о том, что происходит за дверями этого дома. Там и деревня, и лес, там все окутано паутиной, хозяин которой всесилен, всемогущ… С ним нельзя справиться, зато можно хоть ненадолго забыть.
— Спасибо тебе, — выдохнул Олег в лицо Раде, в полузакрытые глаза, чистый лоб, на котором наконец разгладилась озабоченная складочка. — Спасибо.
— За что?
— За то, что ты у меня есть. За то, что ты такая красивая и нежная…
— Не напоминай о моей красоте! — Рада отвернулась, прикрыла лицо волосами. — Не знаю я, чья дочь… Сама себя боюсь.
— Не бойся. Я ведун, и я говорю тебе: не бойся! И с чародейкой справимся!
Сейчас, чувствуя под собой податливое тело, уткнувшись носом в копну душистых волос, Олег в это верил. Аура, энергетика, наговоры и снадобья — все это хорошо, но они не помогут, если нет в сердце надежды.
Когда все кончилось, Рада сразу вскочила и принесла по кружке кваса.
— Пить очень хочу, — пожаловалась она. — Сушит меня печаль… Не серчай на меня, Олег, но как мне не плакать о тебе? Чародейка всяко меня сильнее, не удержу. Я ведь даже наговоров не знаю. Может, ты научишь?
— Чему? — не понял Середин.
— Научи, как тебя приворожить! — Девушка забралась на кровать, прижалась. — Приворожи себя сам!
— Этого не получится, — усмехнулся Олег и даже облился квасом. — Сам себя… Приворотная магия штука сложная, с душой человека дело имеет. Вот тебя приворотить мог бы… попробовать. Но не стану.
— А может, ты меня уже приворотил? — серьезно спросила Рада. — Не отвечай! Если приворотил, то, значит, так и нужно. Пусть так будет. Да только я вот что подумала… Чародейка ведь тоже тебя приворотить может!
— Не может, — уверенно сказал Середин. — Сложна магия приворотная, сказал ведь. А я ведун: если со мной что-то сделать захотят — сразу замечу.
Сказал это и осекся. С самого начала с ним что-то происходило в Озерцах… Видя, что сыновья старосты не похожи на простых людей, что частокол повален, а идолов Перуна или Сварога в помине нет, ведун преспокойно отправился в баню. Нет, не так уж и спокойно, конечно, с опаскою — но ведь пошел! А потом спал спокойно в доме Бориса. Морок, с первого дня Олега окутывал морок. Крест подводил раз за разом, а потом и Старая Мила в лесу сказала: с крестом все в порядке, а с тобой уже нет. Разобраться же в происходящем с самим собой ведун так и не смог!
— Что за думу думаешь? — Рада провела ладонью по щеке Олега. — Отчего глаза потухли? Вспомнил ее?
— Не разобравшись в себе, как же я могу в остальном разобраться? — тихо повторил Олег только что пришедшую в голову простую мысль.
Он сорвал с головы бандану, вытряхнул на ладонь освященный крестик.
— Что это? — потянулась девушка. — Серебро? Забавно. А человечек какой печальный…
— Нравится? — Олег с облегчением наблюдал за пальцами Рады, без опаски ощупывающими христианскую реликвию.
— Нравится, хотя и грустно отчего-то. Издалека, поди?
— Ты просто давно из Озерцов не выезжала, теперь таких крестиков все больше на Руси. — Середин забрал крест и наморщил лоб, припоминая, что же собирался с ним сделать.
— А я, знаешь, вообще дальше Овражков не бывала, — призналась Рада. — Глупая совсем, мира не видала, грамоте не учена. Не то что она…
«Если Старая Мила сказала, что с крестом все в порядке, а со мной нет, то сказала это не просто так. — Мысль вертелась где-то рядом, совсем рядом, но никак не давалась. Морок, проклятый морок… — Она хотела, чтобы я задумался о себе… Это, положим, нелишнее. А вот о кресте я думать не должен — вот чего она хотела!»
Крест выглядел совсем как тот, что принес Олег в этот мир, впервые здесь появившись. Что ж, если чародейке было нужно запутать ведуна, то что ей мешало изготовить копию? Пусть из серебра же, которое не любит нежить. Так даже лучше: иногда крест вел себя как настоящий. В остальное время нагревался лишь по желанию владычицы паутины, а вовсе не чуя магию.
Проверить, бывал ли этот крест в Князь-Владимирском соборе, было легко. Олег, не обращая внимания на испуганные расспросы Рады, схватил подушку и быстро прочел наговор, отдал ей часть своей силы. Девушка завизжала, когда безобидный предмет обихода вдруг запрыгал по комнате, слепо тыкаясь в стены. Ведун поднес поближе крестик — ничего не произошло.
— Или все-таки морок виноват… — тут же разочаровался в своем эксперименте Середин. — Может быть, морок не дает кресту чуять чары. А может быть…
— Да что ты меня пугаешь?! — Рада обняла его, прижала голову к груди, погладила. — Посоветуйся, Олег, тебе легче станет. Может, я и глупая баба, а все же две головы лучше одной. Иначе мне страшно, пойми! О чем ты думаешь?
— Морок, — признался Олег. — Мне снился сон, а может быть, это и не было сном… Я видел, как серое облако накрыло всю деревню, а центр его — у колодца. Но и этот сон мог быть навеян чародейкой, сам сон мог быть мороком! И с крестом не знаю, как быть, — то ли с ним что-то случилось, то ли со мной. Как мне убедиться, что я думаю только то, что сам хочу думать?
— Разве так бывает? — наморщила лоб искренне старавшаяся его понять Рада. — Я вот надеюсь, ты обо мне станешь думать. Но коли чародейка захочет — станешь думать о ней…
— Опять ты о своем! — отмахнулся ведун. — Собирайся, Рада. Надо уйти из деревни, тут слишком много силы. Через колодец… А ты ничего не слышала, пока меня не было? Молний, грома? Тучи видела?
— Я спала… — пожала плечами Рада. — Перед самым твоим приходом вскочила.
— Ага, — кивнул Середин. — Ага… Это хорошо.
Он старался зацепиться за любую мелочь. Если бы Рада была частью задуманного чародейкой плана, то знала бы, что произошло в колодце, описала бы нежданно налетевшую бурю. Белых и черных молнии, обращавшихся в ничто под облаками, обычный человек не заметил бы. Но облака, гром — все это было. А Рада спала… Хотелось ей верить. Очень хотелось верить, а еще хотелось обнять ее и еще — ненадолго все забыть.
«С Рады и начнем, если с себя начать не могу, — решился Середин. — Если она ни в чем не замешана, то потом с ее помощью узнаю о себе. Пора браться за дело…»
— Да не молчи же, а то снова заплачу! — тормошила его Рада. — О чем ты думаешь?! Страшно мне!
— Думаю я, моя дорогая, что ничего у тебя не вышло… — В этот раз у Олега действительно было тяжело на душе. Но другого выхода он не видел. — Спасибо за ласку, но пришло время посчитаться.
— О чем ты? — Девушка съежилась на кровати, наблюдая за вставшим ведуном.
Олег подошел к лежащей на лавке сабле, не спеша вытянул и осмотрел лезвие.
— Я все о том же. Не выйдет у тебя ничего, нежить проклятая!
Замахнуться было легко, а вот ударить — потруднее. Рада даже не выставила вперед руки, вообще не пошевелилась, только глядела на Олега широко распахнутыми от ужаса глазами. Удар удался именно так, как и хотел ведун: сабля будто случайно чиркнула кончиком о стену, сорвалась в сторону… И срезала с плеча Рады тонкий кусочек кожи.
«Прости, я не хотел!» — едва не сорвалось с языка у Олега, но это все испортило бы.
С секундным запозданием, когда Середин уже снова поднял оружие, девушка сорвалась с места, прыгнула в сторону.
— Не уйдешь, тварь! — Ведун заслонил собой дверь, перевернул ногой стол, за которым пыталась спрятаться Рада. — Теперь не уйдешь!
— Не я! Не я! Что с тобой?! — Девушка метнулась к полочке, принялась швырять в Олега утварь. — Отстань, дурак! Не я!
— Ты! — Середин решил идти до конца, как задумал. Отбросив клинком последний горшочек, он зажал Раду в угол, прижал лезвие к трепещущему горлу. — Умирай, тварь, я заколдовал тебя, больше ты надо мной не властна. Но хочу, чтобы знала: я тебя любил. Поцелуешь на прощание?
— Не чародейка я!.. — пропищала насмерть перепуганная Рада, закрывая глаза. — Не я…
— Прости.
Олег отбросил саблю, отнес девушку на постель, принялся бинтовать простыней порезанное плечо. Девушка ничего не понимала, все еще пыталась вырваться, без конца повторяя: «Не я… не я…».
— Прости, сердечко. — Закончив перевязку, Середин прижал Раду к постели, заставил лежать спокойно. — Прости. Ведун я, охотник на нежить. Всю жизнь как на войне. Нельзя мне ошибаться, зато теперь я тебе верю, верю. Навсегда верю.
— Не я… — прошептала Рада. — Веришь, что не я?
— Верю, сказал же. Но должен был узнать точно.
— Что же ты узнал, ведун, почему не убил меня? — Истерика у Рады сменилась мелким ознобом.
Середин подтащил сбившееся к ногам одеяло, укрыл девушку. Потом принес отброшенную саблю, на которую Рада теперь могла смотреть только с ужасом.
— Узнал, что ты не чародейка и не нежить ночная. Кровь красная, и не бросилась ты на меня, смерть свою ожидая. Но не в этом главное. Чародейка бы поцеловала меня — ей ведь бояться нечего, она лишь в игры играет.
— А я?..
— А ты, значит, всерьез. Прости меня, Рада. — Олег поцеловал девушку в лоб и ладонью прикрыл глаза. — Отдохни.
— А ты? — Она вскинулась, отталкивая руку ведуна. — Ты куда?
— Никуда, здесь буду.
Он сидел на кровати и смотрел на Раду, пока она и в самом деле не уснула. Уже в дремоте девушка вдруг вымолвила:
— Чтобы я да согласилась тебя поцеловать, пока ты думаешь, что я — это она?.. Смешной ты.
— Спи…
Кто-то поскребся в дверь. Олег, погруженный в свои мысли, не пошел бы открывать, но гость оказался настойчив и постучал, сперва тихонько, затем погромче. Середин с саблей в руке отворил. Чародейка стояла на крыльце, опять заплетая косу.
— Нравится тебе Рада?
— Тебе что за дело? — Внутри у Олега все сжалось. Ох, не ко времени влюбился, теперь стал уязвим сверх меры. — Девка как девка.
— Правильно, — кивнула чародейка. — А я решила о нашей свадьбе поговорить. Ведь… Некого мне пригласить. Может быть, ты гостей созовешь?
Олег не ответил, оперся о косяк и смотрел поверх головы волшебницы. Нельзя даже сказать, что он чувствовал себя неловко, глупость ситуации переросла все пределы. Девчонка лукаво взглянула исподлобья, потом не сдержалась, фыркнула.
— Шучу я! Не нужна нам свадьба, не нужны пир и гости. Хоть бы улыбнулся, а, ведун? Или нет, оставайся серьезным, смеяться я буду. Вот и будем хорошая пара.
— Вот что, электрическая сила, — процедил Олег. — Твой Глеб увел девочку, Всеславу… Верни ее, не по-людски над детьми издеваться. Вспомни себя.
— Глеб увел, Глеба и ищи, — покачала головой чародейка. — Зачем же мне в чужие дела вмешиваться? Он с тобой поговорить хотел, ночью, в Еловом лесу… Неужели ты, герой, идти испугаешься? Али к юбке прирос?
Олег шагнул назад в дом, взялся за дверь, но девушка в белом платье вытянула руку, и створку будто заклинило — даже не сдвинулась с места.
— Знаешь, откуда ведаю, что суженый ты мне? Загадала я, ведун, когда в Еловый лес тебя ночью зазвала познакомиться: если снимет с ветки клочок, что я от платья оторвала, значит, все у нас сладится. И ты снял, помнишь? А ведь легко мог пройти мимо в темноте, я не ворожила. Значит, судьба.
Как только она договорила, дверь захлопнулась сама. Олег вернулся в светлицу, прилег рядом с Радой, стараясь ее не потревожить. На губах ведуна застыла кривая усмешка. Ко всему готовил учеников старик, а вот о влюбленной ведьмочке, способной творить настоящие чудеса в своем заколдованном царстве, не подумал.

Царство Асфири

Олег пытался размышлять, но мысли путались, не лезли в голову. Надо было бы покинуть деревню, уйти подальше от зловещего колодца и увести Раду — но куда? В лесу опасно, даже если пойти не в Еловый, а в придорожный осинник. Сам ведун сумел бы отбиться от мелкой нечисти, но сберечь девушку было куда сложнее. Водному народцу Олег тоже не верил с тех пор, как понял, что чародейка получала живую воду через них. Но тогда… Тогда зачем ей колодец? Зачем староста Борис с сыновьями?
Середин сел, стиснул виски ладонями. Думай, ведун, думай! Где кончик нити, которая выведет к слабому месту волшебницы? Оно должно быть, иное и предполагать нет смысла — тогда просто конец. Поиграет еще немного, а когда поймет, что Олег не поддастся, убьет.
«А если поддаться! — вдруг пришло в голову ведуну. — Если она не потребует души, если ей, сопливой, по сути, девчонке, и в самом деле нужен компаньон-любовник? Тогда будет время не спеша во всем разобраться. Да, это предательство, но…»
Рада во сне пошевелилась, застонала. Олег взглянул на нее и понял, что потребует чародейка в обмен на свое доверие. Но ведь можно рассудить и иначе: Середин сам может поставить условием своей дружбы и преданности безопасность для девушки. Отправить ее к Ворону, а заодно и весточку передать… Впрочем, чародейка должна быть полной дурой, чтобы согласиться на это. Да и Раду придется уламывать изо всех сил.
Олег снова лег, закинул руки за голову, уставился в потолок.
«Еще раз, электрическая сила! Цель: убить умруна. Способ: поймать его в каком-либо из телесных воплощений. Но как?.. Разве только…»
Он вдруг вспомнил о Тиме и Тите, подземных стражниках. Вот уж в происхождении кого он не сомневался! Никакой морок не сможет подделать темную энергию земли, о которой до сегодняшнего дня Середин только слышал. Воины настоящие, поставлены охранять источник от волхвов, вот только с делом своим не справляются.
Ведун расширил глаза и с маху шлепнул себя ладонью по лбу. Тит и Тим навалились на него так быстро, что он не успел спросить у них самого главного: кто поставил стражу? Кто приказал им убивать всякого колдуна, добравшегося до источника? Почему-то там, в подземном зале, это показалось само собой разумеющимся. Но кто хозяин живой воды?
Олег даже вскочил, прошелся по комнате, стараясь не скрипеть половицами. Вернуться в колодец? Обиженные стражники наверняка опять нападут, да и Раду туда с собой не потащишь. Оставлять же ее одну нельзя: чародейка, если ей вдруг приспичит поревновать, мокрого места не оставит от соперницы. Как все не вовремя вышло… А виноват только сам.
Дремота прошла, Середин больше физически не мог находиться без дела. Рада продолжала спать, разулыбалась… Олег открыл дверь, спустился с крыльца и посмотрел в сторону колодца. Отсюда он мог видеть самый краешек сруба, а рядом… Рядом стоял Борис.
— Эй! — негромко позвал Олег, но староста не услышал.
Борис говорил с кем-то, заслоненным от ведуна углом дома. Олег, оглянувшись на распахнутую дверь, сделал несколько шагов вперед и увидел краешек белого платья.
— Значит, ты ее видишь, — удовлетворенно кивнул Олег. — Еще одно ква, если кому-то мало. Что же дальше?
Дальше староста, проверив, насколько крепко держатся за сруб колодца железные крючья, кряхтя полез вниз. В поле зрения пригнувшегося Середина вошел один из «сыновей» Бориса, опустил вслед за старостой ведро. Олег даже застонал тихонько: он опять ничего не понимал. Если волшебница была там, внизу, то зачем ей посылать к источнику людей? Значит, не через озера она добывает магическую воду?
О свойствах живой и мертвой воды Середин слышал предостаточно — и от Ворона, и от других людей. Если всему верить, то, имея в своем распоряжении оба вида магических жидкостей, что источаются самой землей, можно творить настоящие чудеса. Например, оживлять предметы — и не на время, как Олег подушку, а наделяя их частичкой самостоятельной души, не имевшей отношения к самому чародею. Что уж говорить, к примеру, о трупах? Обычный волхв способен лишь поддерживать в них видимость жизни, тут — совсем другое дело.
Чародейка подошла к самому колодцу, теперь Олег видел ее целиком. Еще раз оглянувшись на открытую дверь, он рискнул подобраться поближе, прячась за росшими вдоль деревенской улицы кустами, — если враг здесь, то Раде пока ничто не угрожает. Да и впервые выпал Олегу случай оказаться за спиной волшебницы. Чем черт не шутит, вдруг именно сейчас она не ожидает удара?
Однако «сын» старосты находился лицом к Середину, а еще два его разноволосых близнеца стояли рядом с чародейкой. Олег решил пока не рисковать и притаился в трех десятках шагов, быстро прочтя наговор для обострения слуха:
— …Дай мне, кошка, свои уши, дай мне, птица небесная, свои глаза…
Вскоре существо, прежде бывшее человеком, вытянуло из колодца полное ведро. Вода расплескивалась текла со сруба, и Середин впервые обратил внимание, как зелена трава у дома старосты. Будто и не палило ее солнце, не покрывала пыль. Чародейка, оставив в покое косу, которую она беспрестанно то заплетала, то распускала снова, подошла к ведру, зачерпнула воду руками, умылась. Все смотрели только на нее, Борис еще не показался из колодца — и Олег привстал, прикидывая, сколько прыжков придется сделать…
— Напиться не желаешь, ведун?! — звонко выкрикнула чародейка, задрав лицо к небу.
— Спасибо, нет. — Понурив голову, Середин повернул назад.
Было стыдно, будто его застали за чем-то неприличным. Волшебница за его спиной расхохоталась, что-то сказала. Ей ответил Борис, который тут же окликнул ведуна.
— Олег! Разговор к тебе у меня есть!
— А у меня к тебе нет, — отозвался ведун, останавливаясь. — Разве что на ремни тебя порубить…
— Прости, что лгал! — Борис низко поклонился. — Но ты ведь видишь, как сильна наша хозяйка. Такую не ослушаешься, да и… Любим мы ее.
— Да как же ее не любить? — усмехнулся Олег и пошел своей дорогой. — Попробуй такую не полюби…
— Постой же! — Борис бегом догнал его, зашагал, сопя, рядом. — Я ведь серьезно, Олег Середин. Поговорить с тобой хочу. Прежде хозяйка не разрешала, хотя я хотел…
— Ты мне и в прошлый раз так сказал, — кивнул ведун, прикидывая, рубить старосту или в этом нет никакого смысла.
— Присядем! — попросил Борис и первый опустился на крыльцо дома Рады. — Понимаю я, что веры от тебя мне теперича никакой… Об одном прошу: выслушай, ведун, всю правду расскажу. Давно уж мы, да и, конечно, овражкинские, ну и те, кто дальше к востоку живет… В общем, давно под властью Асфири ходим.
Олег вздрогнул, впервые с интересом посмотрел на Бориса.
— Да, так ее назвали с самого детства. Повелительница разрешила мне ее имя назвать. Не наше имя, отец ей такое дал, Элокай его прозывали, из дальних стран в наши края прибился. Давно это было, очень давно, еще отец мой сызмальства знал про Асфирь и меня учил ее слушаться. Так вот, Олег Середин, зла нам чародейка не чинила, наоборот, одно добро от нее и справедливость. Хотя люди к ней жестоки были… да ты знаешь уже, поди. При Асфири у нас ни воровства нет, ни блуда, ни зависти, потому как она всему пригляд. Она и слуги верные ее.
— Ставр? — спросил Олег.
— Ставр над ними начальник был, но слуг много. Все как на подбор, богатыри, из тех, что изводить Асфирь приезжали. Да только одолеть ее невозможно. И не нужно — кто это понял, тот служить ей остался. Полюбить Асфирь не каждому позволено, а лишь тем, кому она откроется. Тебе открылась, ведун, счастье твое.
— Да уж я вижу, что за счастье… — Олег почесал затылок. — Значит, полна деревня оборотней — это вам от нее благодарность за верную службу. Так? За то, что новых жертв для своей паучихи приманиваете.
— Не надобно так о хозяйке! — Борис испуганно покосился в сторону колодца, откуда доносился звонкий голос Асфири. — Она, почитай, тут царица. Мы все у нее как за пазухой, тепло и сытно. А оборотни… Так ты не понял ничего, ведун. Оборотнем стать — и правда награда. Ни болезней, ни хозяйских забот, да жизнь вечная в придачу. Послужи хорошенько, и позволено будет ночью оборачиваться — это те, кто из леса в одном сапоге приходил. А еще срок выдержишь без прегрешений — получишь полную власть над собой. Такие к нам и не возвращаются, больше по лесам бегают да радуются.
— Волки, — кивнул Середин. — Я уж понял.
— Нет, — качнул головой староста. — Волки — это как раз и есть ее любимые слуги, богатыри. Асфирь их заколдовывает так, на самом-то деле они люди обычные, только кажутся тебе волками. Удивился? — Борис, завладев вниманием Олега, почувствовал себя в безопасности, рассмеялся. — Да, ведун, Асфирь сильнее тебя, сильнее всех. Заморочит любого! В целом свете нет никого, кто бы смог ее в колдовстве превзойти. И ты, не серчай, против нее как ребенок.
— Откуда же у Асфири столько силы? Ведь она совсем маленькой была, когда отец ее в нежить превратил.
— Элокай ей секреты оставил, — напомнил Борис. — Но она и сама постаралась. У отца-то, вишь, только мертвая вода была. А у нашей повелительницы и живая имеется. Вон колодец, бери сколько хочешь! А в мертвой и живой воде сила великая.
— Что же она сама за водой не спускается, если такая великая чародейка? — Середин решил во что бы то ни стало выслушать все, что расскажет староста. Врет или наконец-то не врет — надо слушать.
— Для себя ей живую воду получить не трудно, а равно и мертвую, уж давно Асфирь и тут, и там, за Еловым лесом, стражей обхитрила, — охотно продолжил Борис. — Но для нас не может никак, подземные духи не пускают. Сам-то я не видел их… Но слыхали мы, как ты с ними бился. Тряслась вся деревня!
— Зачем вам живая вода?
— Чтобы оборотни жили вечно, нужна им и живая, и мертвая вода, — развел руками староста, будто говорил что-то само собой разумеющееся. — Ты же ведун, ты должен знать. Сами мы, конечно, чар не знаем, но Асфирь о своих слугах заботится.
— Значит, без нее вы не можете, — сделал вывод Олег. — Вот так она вас держит. А служба ваша — ни в чем не повинных путников заманивать.
— Так им же лучше! Разве Асфирь им что плохое делает? Нет… Правда, некоторых убила. Но ведь, Олег, люди это были очень плохие, не чета тебе. А иные с виду и хорошие, да никак не соглашались чародейке служить, и ее и нас извести хотели. А за что? — Староста уставился на Олега своими круглыми глазками. — За что? Кому мы зло чиним? Вот я уж старый, другой бы на моем месте в гроб собирался — а я и бодр, от живой водицы, и надеюсь на Асфиреву милость. Заберет она меня скоро в лес, недолго осталось маяться.
— Заберет, если я позволю. — Олег положил руку на эфес сабли, с интересом наблюдая за реакцией старика.
— Мертвая вода да живая вода — из кусков меня Асфирь соберет, — спокойно ответил Борис. — Бей меня, руби, ничего не боюсь. И за все спасибо нашей благодетельнице. Мало-помалу и другие деревеньки приберем, там тоже люди счастливы станут…
— А их спросили?
— Мы благо несем для всех, — твердо ответил староста. — Кроме тех, вестимо, кто от блага отказывается. Их право — смерть выбрать.
— Благо у вас странное, недоброе благо…
Олег потянулся, размял шею. Опять все перевернулось… Хотя в этот раз все ладнее складывается, сразу ко всем загадкам ответы нашлись. Хочется поверить, да нельзя. Сперва проверить… Впрочем, времени, кажется, будет достаточно. Нет другого выхода, кроме как идти на службу к Асфири и караулить там свой шанс прыгнуть чародейке на спину. Впервые Середин пожалел, что выбрал судьбу охотника за нечистью.
— Жена твоя не похожа на тех, кто живой водицей по утрам умывается, — припомнил Середин.
— Марья провинилась, — нахмурился Борис. — Бежать хотела… Асфирь на юге чем-то занята была, далеко отсель, а Марья, вишь, за озера, по болотам пошла. Всей деревней в погоню мчались… Изловили. Но и ей недолго ждать прощения, милостива Асфирь.
— Понятно, — опять кивнул Олег. — Складно брешешь, старик. Расскажи мне теперь про своих сыновей, в прошлый раз ты про них не очень-то ласково отзывался.
— Да не сыновья они мне, и не люди вовсе, — сморщился староста. — Так, в помощь даны. Чурбаны в облике человеческом. Уж не знаю, шутила Асфирь или всерьез, а сказала, что из чурбанов их сделала, чары новые учила. Вот и вся сказка, Олег… Пойду я, все же, пока в доме живу, надобно и огородом заниматься.
— Нет, уж ты постой! — Середин сгреб старика за шиворот, вернул. — Еще скажи: отчего живую воду здесь берете, а не на озерах, куда она сама вытекает?
— Потому что тут удобнее! — подивился непонятливости ведуна Борис. — В озерах она с обычной смешивается, сила не та.
— А Рада? — спросил наконец Олег о наболевшем. — Она — тоже все знала?
— Вот про нее Асфирь наказала с тобой не разговаривать! — закричал Борис, изо всех сил выворачиваясь. — Да пусти же! Все, поговорили уже! Пусти, а то повелительнице пожалуюсь!
Олег вытащил нож, всерьез намереваясь вытянуть ответы из Бориса не страхом, так болью. Он и сам не ожидал, что Рада успела так глубоко проникнуть в его сердце, возможность обмана приводила в ярость. Но на счастье старика, ветхая рубаха треснула, и староста кубарем покатился по земле. На шум тут же подбежали двое «сыновей» с луками в руках. Борис махнул на них, и все трое быстро удалились.
— Вот и вышел воздухом подышать, электрическая сила! — Олег в сердцах плюнул. — Ладно, продолжим разбираться в этом тумане. Рада! Радушка, проснись!
Ему никто не ответил. Войдя в светлицу, Олег увидел пустую кровать. На простыне неровными красными буквами было выведено:
«Ты все почитаешь себя самым сильным?»
Ведун потрогал простыню — кровь была совсем свежей, еще теплой.
— Ратмир, поганец! Если это ты со мной играешь, берегись… Не посмотрю, что малец!
Обнажив саблю, Олег прошел через дом к выходу во двор.
Он помнил, что дверь здесь была задвинута на засов, — проверил это, уходя. Теперь она была распахнута.

Правда и кривда

Середин пробежал огородами, оглядываясь в поисках неведомого похитителя. Но редкие фигурки людей вдалеке не проявили к ведуну никакого интереса, все были, как обычно, заняты своим делом. Под ноги попался знакомый веселый поросенок, Олег наградил его здоровенным пинком, и тот, обиженно похрюкивая, улепетнул куда-то прочь.
— Эй, ты! — закричал Олег на всю деревню ближайшей крестьянке, пухлой бабе в завязанном на затылке платке. — Иди сюда!
Баба сделала вид, что не услышала, повернулась спиной к ведуну и засеменила к сараю. Но Середин уже сам мчался к ней, перемахивая через плетни.
— Смотри в глаза! — Олег схватил ее за плечо, развернул к себе и сгоряча немного перестарался — баба плюхнулась на землю. — Не ори! Сейчас из дома Глеба сестру его увели, Раду! Ты не могла ничего не видеть!
— Да я… — Баба обеими руками указала на выроненную деревянную тяпку, губы у нее тряслись. — Не бей меня, добрый человек! Ни видала ничего, не слыхала!
— Тьфу!
Олег сообразил, что если Раду увели задами, то или к озеру, или на другой конец деревни, иначе он мог бы заметить похитителя от колодца. Ведь все случилось только что, когда он говорил с Борисом… Ох, за все заплатит этот староста, посмотрим тогда, сколько у него на самом деле жизней!
Сперва Середин взобрался на крышу невысокого сарая — отсюда как на ладони были видны все огороды, спускающиеся к самой воде. Не мог человек, волокущий Раду или несущий на себе, успеть скрыться в кустарнике на берегу!
— Если только это был человек, электрическая сила! — сам себе напомнил Олег.
Но к Асфири следовало обращаться в последнюю очередь, пока еще была надежда, что обошлись без ее колдовских штучек. Спрыгнув с сарая на мягкую землю, Середин побежал вдоль домов к дальней околице. В голове прыгали мысли: надпись указывала на Ратмира, прыщавого поганца, но один бы он не справился. Убить мог, но тело унести бы не сумел, слишком хлипок. Тогда кто ему помогал? Глеб! Обозленный на Олега, Глеб мог отыграться на сестре!
Против этого предположения выступали сапоги Глеба, которые находились в деревне и не должны были пустить сюда оборотня. Но после того, что наплел ему Борис, Олег сомневался и в этом, сомневался опять во всем. Добежав до крайнего дома и еще раз пнув вездесущего поросенка, Середин остановился, тяжело дыша. Никого.
«В домах, — понял он. — В любом доме могли спрятать ее… Врете, гады, не с тем связались!»
Труднее всего было успокоиться. Зажмурившись, Олег несколько раз глубоко вдохнул, представляя, как принимает в свое сознание весь мир, со звездами, планетами, с деревней Озерцы и Радой. Потом тихонько выдохнул и почувствовал, как возвращается хладнокровие.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду во чисто поле, поймаю птицу черную, птицу белую, птицу алую… — Привычные слова легко скатывались с языка, пока Середин выбирал подходящий наговор. Что-нибудь попроще и покороче… Да что же проще? — Дай мне, Ярило, нюх собачий, дай мне, Даждьбог, сухости в земле, дайте мне, боги древние, безветрие на час — не для ссоры, не для брани, вора злого выследить, свое отнять…
Он шептал последние слова уже на ходу, опять возвращаясь, теперь по улице — так быстрее, — к дому Глеба. Запахи ворвались в Олега целой бурей. Запахи деревни, озер, осинника — даже из Елового леса долетел запах трупный, недобрый. Но не это нужно было сейчас Середину.
Олег снова вбежал в светлицу, жадно принюхался к окровавленной простыне. Вот и след, оставалось только бежать по нему, жадно раздувая ноздри. Середин старался не думать про Асфирь, и все же где-то в глубине души уже зрело решение. Если она… Если она что-то сделала с его Радой… Если он больше ее никогда не увидит… Сто лет был готов Олег служить чародейке верной службой не за страх, а за совесть ради одного только мига, когда сможет ей отомстить.
Ведомый запахом крови, Середин снова вышел через заднюю дверь, снова оказался на огородах. Охнула баба, едва успевшая подняться с земли, кинулась прятаться в свой сарай. Олег прошел еще несколько шагов, перемахнул через покосившийся заборчик во двор к соседям и здесь, на серой от дождей и времени бревенчатой стене, увидел длинный бурый мазок. Дверь оказалась заперта, но стучать он не стал, прошел к открытому окну, саблей сорвал грязные занавески.
— Он пришел! — закричали в соседней комнате, и Олег сразу узнал Ратмира. — Быстрее, чурка, он ведь уже здесь!
Крякнув, ведун перевалился через подоконник, кувырнулся через маленькую горницу и опять наткнулся на запертую дверь. Он не стал стучать в нее, не стал кричать, сразу ударил плечом. Хлипкая, тонкая дверь все же выдержала три удара, прежде чем слететь с деревянных петель.
Комната оказалась пуста, ее заполнял стремительно развеивающийся едкий дымок. Обостренное обоняние заставило Олега несколько раз по-собачьи чихнуть.
— Тройное ква. — Для очистки совести ведун выглянул в окно, потом уселся на стол, задумчиво огляделся. — Ратмирка-то кое-чему научился. Неужели из той самой книжки?
На полу и стенах были аккуратно вычерчены сажей знакомые Олегу символы. Маленький чернокнижник добился своего, сумел усвоить по крайней мере некоторые фокусы. Например, мгновенный перенос на любое расстояние. Середин сам не владел такого рода магией, но слыхал из разных сказок. Сейчас где-то неподалеку — когда Ратмиру успеть уйти далеко? — между точно такими же нарисованными символами возникли из воздуха сам сопливый чародей, Рада и, скорее всего, кто-то из оборотней. Если верить Борису, то твари обладают свободой воли и вполне способны на самостоятельные поступки. Глеб?
— К малолетней кокетке, у которой силы немерено, а ума с горошину, добавляется волшебник-недоучка, истеричный Ратмирка, — прошептал Середин и со вздохом вложил саблю в ножны. — Спокойствие, только спокойствие.
Не успел он подумать про Асфирь, как та уже появилась — заглянула в окошко, раздвинув занавески. Быстро оглядела помещение, нахмурилась.
— Я знаю, кто тут шалит!
— Кто же? — спокойно поинтересовался Олег.
— Ратмир, Яромиров внук! — Асфирь влетела в окно, плавно опустилась на пол. Все же ее полная власть над этим кусочком мира, над своими многочисленными телами производила впечатление. — Знаешь, такой… Да он же с тобой явился! Все сидел тут в кустах, книжки читал. Я не стала мешать, все же, почитай, родная душа. Радушку твою украл… Убьешь его теперича?
— За что? — пожал плечами Олег. — Выпороть не мешало бы.
— Ну как это за что? У тебя из постели девку умыкнул! Сейчас, поди, тешится с ней где-нибудь… — Асфирь прошлась по комнате, покачивая бедрами. Ну, точь-в-точь подросток, изображающий принцессу. — А что? Он уже в возрасте.
— Чепуха… — сморщился Середин, хотя должен был признать, что если Ратмир сумел утащить девушку, то сумеет и все остальное. Сковывающая магия — это не так уж трудно, Рада не сумеет противостоять. — Асфирь, помоги мне, если в самом деле зла не желаешь. Где он? Далеко ведь не мог уйти.
— Это если не подготовился заранее, — заметила чародейка. — А ну как он несколько дней старался? Тогда ищи-свищи его, далеко мог пентаграммы оставить, где-нибудь в лесу глухом.
— Не пошел бы он один в лес.
— А если не один? Да, тут кто-то еще был… — Она провела пальцем по стене, понюхала испачканный в саже кончик. — Точно говорю, кто-то был. Ох, плохо это… Мои слуги до человечинки охочи. Но в том я не виновата! — Асфирь круто повернулась к Олегу, развела руками, хотя он не успел ничего сказать. — Люди хотят жизни долгой да беззаботной, а она — вот такая… Со своими вкусами да привычками. Что имеется, то им и даю, а люди не отказываются. Так от них зло или от меня?
— Найди Раду, — опять попросил Середин. — А потом поговорим, обещаю.
— Разве еще не надоела она тебе? Все время одинаковая… Ах, да! Ты же такой неторопливый, только с утра до девки и добрался. Знаешь, обычно кто в Озерцах останавливался, в лопухи с Радой уж в первый вечер отправлялся. Ты какой-то… несмелый или ленивый. Ведь Глеб тебе сразу ее показал, а ты? Ушел. — Асфирь фыркнула в кулачок. — Я уж подумала — не случилось ли с тобой чего? В бане вроде нормальным показался, но я про всякое слыхивала…
— Найди Раду, — спокойно повторил Середин. — Тогда поговорим. До тех пор я тебя слушать не стану.
Он спрыгнул со стола, на котором все еще сидел, вышел на двор. Солнце начинало понемногу клониться к западу, усталые крестьянки на огородах едва шевелились. Олег снял куртку, повесил ее на локоть и не спеша начал спускаться к озерам. Пора еще раз поговорить с водяным. Тоже нечисть, но возможный союзник — и, похоже, единственный возможный. Кроме того, и про Ратмира его можно порасспрашивать. Хоть водный народ по земле и не ходит, а по любопытности своей за всем подглядывает, все подслушивает.
Неподалеку от ближнего озера стояла старая, кряжистая береза. Олег услышал шум в ее ветвях, когда проходил мимо, посмотрел — и отпрянул. С ветвей спускался огромный, с человека, паук, выпуская толстую, влажную, блистающую на солнце паутину. Повиснув невысоко над землей, паук, продолжая перебирать лапами, завертелся, будто играя.
Середин стиснул саблю, но остался на месте. Хватит уже гоняться за фантомами, смешить умруна. Паук, будто поняв, что атаки не предвидится, заговорил знакомым шипящим голосом:
— Знаешь, ведун, отчего я тебе всякой показываюсь? Обманывать не хочу. А могла бы, могла бы стать такой, что и Рада мне бы в подметки не годилась. Ты ведь в любую кривду поверить готов, лишь бы она была похожа на ту правду, что тебе так люба. Но мир таков, как есть, а не таков, как тебе хочется.
Паук действительно был отвратителен, теперь Олег рассмотрел его получше. Длинные, но вечно полусогнутые лапы, множество холодных глаз по всей головогруди, мягкое, то и дело колышущееся брюшко. Брюшко, на котором виднелся какой-то узор, серым на черном… Три запятые или три шестерки, как посмотреть.
Продолжив путь, Середин постарался ступать твердо. Не может быть, чтобы все вокруг было связано с проклятым умруном. Где-то есть хоть что-то, не испачканное его чарами. Пусть даже не снаружи, пусть внутри. Душа Рады, например… Неужели она все же знала про Асфирь, но молчала?!
— Ведун! — Он оглянулся и увидел волшебницу, она стояла под березой и шустро, как паук лапами, заплетала косу. — А что ты на озерах забыл?
— Не твое дело, — хмуро буркнул Середин через плечо.
— Как же не мое? Ты мой суженый, я всегда хочу с тобой рядом быть. Иди куда хочешь, только странно мне… Я думала, ты Раду искать собирался, а не рыбу ловить.
— Верни ее мне, тогда поговорим.
Больше не оборачиваясь, Олег спустился к воде и, петляя между озерами, пошел прочь от деревни. Теперь он был почти уверен, что девушку похитила именно Асфирь, а Ратмир, скорее всего, лишь орудие в ее руках. Слуга — вряд ли, уж больно бестолков и склочен. Три шестерки не шли из головы. Откуда здесь этот символ? Середин читал про него всякое, многие утверждали, что к силам зла он не имеет никакого отношения, что «число зверя» — ерунда. Так, может быть, Асфирь нашла еще один способ потешиться над своим «суженым»? Однако родимые пятна появляются не за одну ночь…
Олег даже споткнулся. А почему, собственно, не за одну ночь? Да у Рады, может быть, вовсе нет никаких родинок! Ведун увидел и сразу поверил, а ведь их можно было просто… Нарисовать. Нет, конечно, Асфирь не подкрадывалась к спящим с кисточкой в руке, но для ее чар такая задачка — пустяк.
Сплюнув в сердцах, Середин пошел дальше. Нет, нельзя возвращаться в деревню, неспроста был тот сон про выход из тела. А может, и не сон вовсе… Морок висит над Озерцами, мешает думать, мешает видеть очевидное, заставляет верить, как ни стараешься сохранять хладнокровие.
Отыскав шалашик у Среднего озера, Олег сразу вспомнил про Всеславу. Вот еще загадка — что с девочкой? Если она слуга Асфири — то к чему было ее красть? Если нет — то как ей помочь? Ждать труднее всего, догонять куда легче. И все же ведун должен уметь ждать — ждать, набираясь сил и спокойствия.
Середин уселся по-турецки на берегу, макнул в воду крестик, извещая водяного о своем прибытии. Может, крестик уже и не тот, а может, и тот самый — кто разберет? Ведун в себе-то давно не был уверен. Вот разве что сабля оставалась надежной опорой: «Аз есмь».
Лезвие блеснуло на солнце, когда Олег вытянул саблю из ножен, и на душе разу стало легче. «Аз есмь». Да, и с этой простой истиной никто не сможет ничего поделать до тех пор, пока бьется сердце ведуна. Пусть вокруг водят хоровод кривды — сабля оборонит душу. Нежить всегда несет зло, что бы ни говорили, как бы ни расхваливали ее слуги. Паук — вот истинный, единственный облик умруна, все остальное морок. И Олег здесь для того, чтобы навсегда этот морок разрушить, других задач у него нет. А вот потом, когда Асфирь навсегда исчезнет из подлунного мира, потом он снова посмотрит на Раду. И увидит, кто она такая.
— Если она будет до тех пор жива! — В сердцах ведун шлепнул саблей по воде и успел заметить там между спутанных водорослей чьи-то выпученные глаза.
Бледная тень метнулась в сторону, больше никто не появился.
— Да не бойтесь! — крикнул ведун. — Эй! Солнце садится, приходи, друг водяной!
— Друг водяной! — непохоже передразнила его из камышей какая-то нечисть. — Друг водяной!
— Молчи, а то в поле отнесу и в землю вобью!
Середин знал, что так не понравилось болотной твари. Не может быть дружбы между водяным народом, самым прямым образом относящимся к нечисти, и ведуном, истребителем ночников. Знает это и сам водяной, будь его воля — утопил бы Олега не задумываясь. Но Асфирь — общий враг, так что ведун надеялся на помощь и сочувствие озерной нежити. В конце концов, можно поклясться их не обижать, не так уж они и опасны. Только совсем уж дурная голова может полезть купаться в лесные озера ночью, в другое же время все, на что отважится водяной народ, — схватить за пятки да притопить чуть-чуть, надеясь на удачу, и тут же удрать.
Олегу подумалось, что, в сущности, с водяными можно было бы жить в мире. Да так и происходит у большинства водоемов, там, где людей мало. А вот когда строят люди города, когда заводят на берегах кожедубные сарайчики — нет жизни водяным, гибнут они неминуемо. Всем на радость гибнут: больше можно не волноваться за детишек, ночью на речку побежавших за русалками подглядывать. А ведь могли бы жить в мире, не трогать друг друга… Да не выходит. Не нужен этот мир никому, а значит, невозможен.
— Вот ты где? — опять возникла Асфирь.
Отвлеченный от своих мыслей, Олег покосился на чародейку с неприязнью. Страха уже не было, он слишком привык к надоедливой повелительнице Елового леса.
— Озера… Зябко здесь. — Чародейка поежилась, обхватила себя руками. — Зачем тебе водяной? Борис ведь тебе все рассказал, теперича ты все знаешь.
— Не все. Я не знаю, где Рада и Всеслава. Найди их, тогда поговорим.
— Вот заладил! — фыркнула Асфирь, косясь на волну, пробежавшую по озеру. — Найди, найди… Тебе нужно, ты и ищи. Почему я Глеба неволить должна или Ратмира? Ты ведь на меня злишься, что я в людскую жизнь вмешиваюсь, — вот и не буду вмешиваться.
— Тогда убирайся! Не вмешивайся и в мои дела.
— Ты — другое дело, ведун, ты мой суженый.
Асфирь отошла подальше от берега, села на корточки, приготовившись наблюдать. Олег заметил, как девчонка покосилась на заходящее солнце, снова поежилась.
«Нет тут полной твоей власти, — злорадно подумал Олег. — Водяная магия для тебя чужая, паучиха».
— Ты пришел, душу разбередил, — выговорила Асфирь. — Стала я батюшку вспоминать, матушку… Все эти годы не вспоминала, а нынче опять. Ставра больше нет, Старой Милы тоже, ты у меня один теперича. Да и не хочу больше никого. Станешь моим мужем, потом…
— Не стану, — перебил ее Олег. — И ты это знаешь.
— Нет, я знаю, что станешь. Я ведь загадала — помнишь? Это не ворожба была, а судьба наша. Ты меня полюбишь, — убежденно произнесла чародейка. — Уже почти полюбил. Думала, пожалеешь… Но к жалости твое сердце не способно, злой ты. Злой, а тем люб. Слуги мои верные, что волками по Еловому лесу бегают, не злые. А ты, ведун, злой. Правду любишь, а видеть ее не хочешь, кривдой зовешь.
— Зла я не люблю, — не оборачиваясь, ответил Олег.
Под водой снова появилось бледное упырское лицо. Существо делало какие-то знаки, которые можно было понять как призыв подождать. Середин будто невзначай кивнул, утопленник отплыл на глубину.
— Значит, ради добра и на кривду согласен, правду забудешь? — обрадовалась его ответу Асфирь. — Эх, Олег, легко тебя заморочить, но не хочу этого. Хочу, чтобы видел ты меня, какая есть, такую и полюбил. И полюбишь, когда увидишь, как я, зла творение, ненависти лютой дочь, добро творю.
— Хорошо ж добро! — крякнул, не удержавшись, Середин. — Деревню за деревней оборотнями населяешь!
— Что людям нравится, то для них и добро, разве нет? Я олешек в лесах солью кормлю, это для них добро. Крестьяне болели, бедствовали, от лихих людей да от хищных зверей страдали. Я им здоровье дала, звериным обликом от хозяйских забот избавила, лихих людей извела, сильнее хищников мужичков сделала. Добро? Добро. Да они тебе за меня глотку перегрызут, Олег-ведун.
— Оборотень родной матери горло перегрызет…
— Матери, может, и перегрызет, а мне руки лизать станет. Без ворожбы — за добро, что творю. А ты, Олег, зло сеешь. Оборотней бьешь без разбору, упырей осиной протыкаешь. Разве это добро? Это охота твоя, злая душа крови просит. Ведь тебе нравится убивать нечисть, а, ведун? Разве хорошо это, когда нравится убивать?
— Мне не нравится убивать… — Против воли Олег задумался. — Нет, не нравится. Защищать мне любо. Жизнь — от нежити, правду — от кривды.
Он погладил саблю, и прикосновение пальцев к холодному лезвию дало приятную трезвость мысли. Да, он прав, а не Асфирь. Нежить, которая, дай только волю, заполонит всю землю, несет исключительно зло людям. Для них же самих понятия добра не существует, каждый добро только по себе одному меряет. А царство Асфири на страхе построено, не на любви — что бы паучиха ни говорила, какие бы паутины ни плела.
— Знаю я, где Рада, — поднялась чародейка. — Идем.
Солнце уже наполовину опустилось за лес. Под водой снова появился утопленник, начал гримасничать, явно требуя не уходить. Середин колебался.
— Идем, тут недалеко! Еще ничего с ней не сотворил Ратмир, успеешь.
— Кто же ему помогал?
— Чурбан.
Олег удивленно оглянулся. Асфирь, медленно шагая в сторону деревни, улыбнулась.
— Разве Борис не рассказал? Шутки ради я четырех молодцов из чурок сделала, чарами своими. Глупые они… Вот Ратмир одного себе сумел в слуги заполучить. Уши бы ему надрать, да мне жалко мальца… Ты-то злой, ты сможешь.
— Зачем же он ее украл?
— Ты идешь или нет? Все кричал: верни мне Раду! Идем.
— Я тебе не верю, — решился Олег и опять погладил саблю. Каждое твое слово — ложь.
— Ах так? Уже не нужна Рада? — Асфирь уперла руки в бедра и расхохоталась. — Так я и знала! А ведь волноваться уже стала: не влюбился ли в нашу красавицу мой суженый? Нет, ты ее не любишь… Что ж, это хорошо. И правильно, у нее до тебя многие были, и опосля тебя будут, пускай и Ратмирке перепадет. Прощай пока, Олег. Зябко здесь…
Она сделала еще несколько шагов, истаивая на глазах, а с последними лучами солнца исчезла окончательно. Тут же плеснулась вода в озере, на поверхности появилась огромная голова водяного, он опять начал шумно и долго откашливаться.

Хозяева озер

— Будь здрав, Олег-ведун! — солидно заговорил водяной и тут же снова закашлялся.
— Слышал, что она сказала? — спросил Олег. — Девушка пропала, и не знаю я, слуга она умруну или нет. Радой ее зовут, вы должны ее знать.
— Мы всех деревенских знаем, — кивнул водяной, расправляя плавающие в воде усы. — Знаем и Раду. За водой каждый день по нескольку раз приходит.
— Так кто она? Говори скорей!
— Не торопи, — попросил хозяин водоема. — Я ведь о другом думал, пока тебя не было, а ты теперь вот — девушка… Красивая она, эта Рада. Но мои русалки разве хуже? Выбирай любую, и…
— Водяной, не гневи меня! — пресек Олег речь старика, скатившегося на привычные увещевания. — Не о твоих русалках речь! Рада служит умруну или нет?
— Как поглядеть. Мы ведь в деревне не бываем, всего не видим… Но если отсюда, из озера, поглядеть…
— Ну, быстрее же, говори!
Душа Середина рвалась на холм, догонять чародейку. Что, если не обманула, если в самом деле отведет к Раде? От одной мысли, что девушка оказалась во власти прыщавого Ратмирки, повелителя чурбанов, ведуна трясло.
— Когда в деревне новый человек появляется, то с Радой гулять начинает. Воду ей носить помогает, а умрун всегда незримо для простых людей рядом с ними. Что это значит? — сам у себя поинтересовался водяной и сам же ответил: — Не знаю. Сам решай.
— Значит, каждый раз, как новый человек… — вздохнул Олег. Похоже, если Асфирь и врала, то не во всем. Некстати вспомнилось, что у Рады он и в самом деле был не первым… — И давно это так?
— Мы годов не считаем, — фыркнул водяной, и ему тут же откликнулся хор подобострастно хихикающих лоскотух. — Чай, не смертные существа. Но давно. Почитай, с тех самых пор, как умрун впервые возле озер объявился. Еще вот тот дубок желудем в земле лежал, а то и раньше.
Олег оглянулся на вырисовывающийся в сумерках силуэт могучего, столетнего дуба и мысленно присвистнул. Вот тебе и на! С кем же ты, ведун, так сладко обнимался? С нежитью. Стало противно, и все же в глубине души трепетал язычок надежды: а вдруг обманывает водяной? Или перепутал что-нибудь.
— Ты в прошлый раз не сказал мне, что умрун давно людьми командует в Озерцах.
— А это так? Буду знать, — булькнул водяной. — Мне из озера многого не видать, говорю же.
— Но уж про то, что на озерах творится, ты все знаешь, верно? — недобро улыбнулся Олег. — Из-под холма живая вода к тебе сюда течет. И ты не можешь не знать, что это значит для умруна, какую силу она ему может дать! Почему не рассказал мне?
Ухнув, водяной на миг погрузился в озеро с головой, будто чтобы охолонуться. Набежавшая волна заставила Середина привстать, чтобы на замочить порты. А вокруг поднялась суматоха: заплакали тоненько русалки, заверещали анчутки в камышах. Всплыли за спиной Олега несколько утопленников, подтащили свои расползающиеся тела к мелководью. Ведун почуял их, но виду не подал. Неужели конец дружбе с водяным?
Тот снова вынырнул, пустил вверх фонтан воды.
— Про тайну нашу проведал! — как-то даже укоризненно произнес старик. — Прознал… А отчего я тебе про нее говорить должен, ведун? Чем ты от умруна так отличен? Тем, что биться с ним собрался? Да, живая вода чародею силу дает, но ведь и тебе так же. Лучше бы вы провалились все в сырую землю, нас в покое оставили!
— Убей его батюшка, убей! — загомонили лоскотухи. — Он тайну нашу проведал, тайну! Сгубит нас, враг он!
— Молчите уж! — раздраженно зафыркал водяной. — Да, течет живая водица из холма в озера наши. Мы ее найти можем среди ста ключей на дне, а больше никто. Умрун-чародей приходил, просил, но не открыли мы ему тайны. Тогда он колодец выкопал в деревне, да только все зря…
— Почему же зря? — Не найдя на берегу сухого места, Олег опустился на корточки.
— Потому что… Да ты спустись туда, вот все и поймешь, — неумело слукавил водяной. — А я объяснить не умею, подземные дела на подводные не похожи.
— Там стоят на страже духи земные, кои любого ведуна, что туда сунется, убьют, — за старика договорил Олег. — И хочешь ты меня погубить, туда отправив.
Опять забурлила вода, снова в гневе зашевелился водяной. Лоскотухи заверещали, теперь скорее от ужаса, чем от горя. Утопленники поползли на берег.
— Значит, был ты там уже, — вздохнул наконец водяной. — И живой ушел… Плохо это. Но хорошо то, что земная стража не пустит туда ни тебя, ни умруна, а одолеть ту стражу невозможно.
— Кто ее поставил? — вспомнил Середин еще одну загадку. — Кто стражникам приказал источник охранять, водяной? Мне это важно знать. Откуда ты, кстати, сам про них слышал? В озерах-то они не показываются.
— Что с водой связано, то мне ведомо. Поставил же стражу тот, кого и имя давно забыто. Не только людьми — им оно и ведомо не было, — а и вечными жителями. Всегда там стояли и всегда будут стоять воины земли-матушки, Тат и Там. Одолеть их невозможно и обмануть нельзя: всякого ведуна, всякого волхва видят они с первого взгляда.
— Тат и Там… — медленно повторил Олег. — Так ты их назвал?
— Так, — кивнул водяной. — Вода до нас их имена донесла. Вода все слышит.
— Все слышит, да ничего не знает! — буркнул Середин. Сообщать старику, что нынче стражников ключа зовут немного ног другому, он почел преждевременным. — Значит, тебе толком ничего не известно об умруне? А имя ты его знаешь?
— Никогда не слышал, — вздохнул водяной. — Мы не люди, мы не любим называть свои имена… У нас имена — настоящие. Не думаю, что умрун сообщит кому-то свое истинное имя, да и не для человеческих оно ушей.
— Верно, — кивнул Олег. — Это верно… А ты знаешь, хозяин озер и ключей, что чародей получает столько живой воды, сколько ему надобно? И живой, и мертвой — в источнике за Еловым лесом, слыхал о таком?
— Слыхал, — признался водяной. — Про мертвую воду ничего не знаю — может, и добрался до нее умрун. Но живой у него нет, иначе давно бы извел он всех своих врагов и нас тоже. Не любят нас лесные да кладбищенские твари… Нет у умруна-чародея живой воды, стража не пропустит!
— Как же, не пропустит. Людей-то она не трогает, стража твоя! А люди умруну служат — он, видать, специально не всех оборотнями делает, — понял Олег. — Так что ошибаешься ты, водяной царь, близок твой конец.
Лоскотухи заплакали, исхитряясь выводить какую-то примитивную, но стройную мелодию. Водяной молчал, а Олег напряженной аурой почувствовал, как поползли назад, на глубину, утопленники. «Значит, испугался водяной не на шутку», — сделал вывод Середин.
— Ты обещал подумать, чем можешь мне помочь, — напомнил ведун. — Времени было достаточно, говори.
— Хочешь ты чародея извести, — медленно начал водяной, будто все еще что-то припоминая. — Обещаешь нас опосля этого не тронуть, серебром магическим не мучить, воду не портить. Помни же о своем обещании, Олег-ведун.
— Не забуду, не бойся, — пообещал Середин.
— Я как раз о мертвой воде и хотел с тобой говорить. Есть источник за Еловым лесом, но если ты о нем уже знаешь, то знаешь, должно быть, и где его искать?
— Нет, не знаю, — вскинулся Олег. — Говори. Далеко?
— Напрямик близко, да не добраться тебе через лес. Идти надобно болотами. Осмелишься? Тамошний народ моему родствен, но мне не подвластен. Пройдешь ли…
— Пройду, — отмахнулся Середин. — Если не заморочат, не собьют с пути, то пройду. Дорогу подскажешь?.. Стой, болота ведь к северу, а Еловый лес за холмом!
— Так и есть, крюк тебе делать нужно, — согласно кивнул водяной. — Идти через север на восток, а оттуда, оврагами, к югу вернуться. Только имей в виду: там деревня Овражки — по слухам, нечеловеческая. Попадешь к ним — не выручат, сожрут с костями. А может, и не так, нам отсюда не видать… Дорогу подскажу: иди на север Большого Разлива, увидишь сразу, там ничего не растет, одна вода. И не вздумай на него ступать! Тогда больше не увидимся, там топи бездонные. От него к востоку забирай, как болото кончится — к югу поворачивай. Ключ с мертвой водой, как известно мне, на дне большой коломны обретается, по этой примете и ищи, а найдешь — ни с чем не спутаешь, ты ведун. Простая дорога, вот только живым по ней пройти нелегко. В оврагах сам спасайся, а на болоте можешь про меня говорить, скажи, что по моему поручению шагаешь.
— Какой же знак мне дашь?
Олег с тоской подумал, что оставляет в лапах паучихи и Раду, и Всеславу, да и сопливого Ратмира, раз уж на то пошло. Чья правда — не разобрать, но, вполне возможно, погибнут души невинные. И все же надо идти, потому что, пытаясь спасти немногих, ведун рискует погибнуть сам, а тогда куда больше народа умруну на закуску достанется.
— Знак? — удивленно переспросил водяной и задумчиво побулькал. — Небогаты наши озера, но могу подыскать тебе и золотую вещицу, и камень красивый…
— Да нет же! — Середин выпрямился. — Дай мне такой знак, чтобы на болотах поняли, что я твой друг, чтобы не губили.
— Нет такого знака, а слово скажу, — понял наконец старик. — Скажи им, что идешь от царя рыб пучеглазых, они поймут. Вот только… Не все из тех, кто поймет, твоими друзьями станут, иные и сгубить тебя постараются, если поймут, что мне тем досадят.
— Понял, — кивнул Середин. — Хорошо, старик, я дойду до источника. Но что там делать? Почему древние силы у ключа с мертвой водой стражи не поставили?
— Потому что слабей она, я так думаю, — неуверенно предположил водяной. — Как чародея от источника отлучить, мне неведомо, я ведь только слышал о том ключе, а никогда не видал. Может, там и есть кто из моих сородичей, но мнится мне, извел их давно умрун. Придумай уж сам что-нибудь.
— Что-нибудь! — передразнил Олег. — Ладно, схожу и посмотрю. Еще что-нибудь толковое скажешь?
— Больше ничего не припомнил, — вздохнул старик. — Иди теперича, к рассвету с озер на болота выйдешь. В моих владениях не остерегайся, я послал уж предупредить о человеке. А болота постарайся до темноты пройти, иначе… Прощай, ведун.
— Прощай. — Олег зашагал прочь, продвигаясь по лабиринту озер к северу.
Идти оказалось легче, чем он думал: рядом плыли лоскотухи, восклицаниями привлекавшие его внимание, если ведун выбирал не самый быстрый путь. Поначалу Олег попробовал считать озера, но, вступив в лес и оказавшись в полной темноте, бросил это занятие. Деревья то росли прямо из воды, то ютились на берегах, корнями сплетая мостики. Кто-то был там, в ветвях, кто-то следил за ведуном голодными злыми глазами, но напасть побоялся. Середин предположил, что это леший, которому не нравится власть водного народца в принадлежащих ему по праву владениях, а потому и их приятель-человек.
Русалки тихо пели свои песни, похожие одна на другую, покрикивали ночные птицы. Как ни странно, этот путь дал ведуну больше отдыха, чем такое же время, проведенное в постели. Впервые за последние дни он оказался если и не среди друзей, то уж точно не среди врагов, а еще имелась пусть смутная, но цель, к которой он приближался с каждым шагом.
К словам водяного «К рассвету доберешься до болот» Олег отнесся как к некоторому преувеличению — уж очень быстро он двигался, а ночь только еще начиналась. Но час проходил за часом, а озера все не кончались. Поневоле ведун проникся куда большим уважением к пузатому старику, царство у него было не маленькое. Поэтому, видимо, чародейка и не смела пока предъявлять ему свои претензии, утверждать себя здесь в качестве «старшего зла».
Олег представил себе, как Асфирь сейчас мечется но деревне, по осиннику вдоль дороги, ожидая скорого появления ведуна. До рассвета она в погоню не пустится, зато потом оборотни бросятся по следу, волки, скорее всего, тоже. Однако болотная нечисть не боится солнечных лучей и на своей территории отнесется к любому пришельцу как к врагу.
«А ведь Борис говорил, что сбежавшую Марью на болотах нашли, — вспомнил ведун. — Почему же местная нечисть ее выпустила? Или не успела далеко забраться беглянка? Как бы не было у болотных тварей страха перед умруном — тогда придется туго».
Эти мысли немного охладили пыл Олега, вернули его к действительности. Как ни крути, а он отправился на затерянные в лесах болота один, не имея ничего, кроме своей головы и сабли. Это само по себе дело нешуточное, а учитывая также и погоню на хвосте — рискованное вдвойне.
— Далеко ли еще, электрическая сила? — крикнул он лоскотухам, перепрыгивая узкую протоку.
— Недалече! — хором ответили озерные девы. — Да рассвет еще далеко! Батюшка наказал о тебе заботиться, не пустим ночью в болота!
— Я сам о себе позабочусь, кровососки! Скажите только, когда власть вашего батюшки кончится.
Под ногами вскоре началась топкая земля, лес поредел. Еще немного — и лоскотухи запели в последний раз:
— Прощай, враг наш ведун! Не увидим тебя боле, ночью на болота уходишь, смерть тебе!
— Раскаркались, — хмыкнул Олег, останавливаясь.
С севера тянуло запахом гнили, болота начинались прямо здесь. Если бы не ночь, то ведун, наверное, видел бы сейчас перед собой заросшее камышом и мелколесьем пространство, озера, сплошь покрытые ряской… Водяной народ не может иметь дружбы с болотным, воюют их стихии.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, — не спеша начал шепотом наговаривать ведун, — выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят… Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…
Словесная формула отняла немного энергии, но после прогулки по озерам Середин чувствовал себя посвежевшим, сумел даже заставить себя не думать о Раде.
— Ну, вперед, — приказал он сам себе и продолжил путь, поглядывая на пляшущие впереди болотные огоньки.

Болота

К удивлению Олега, до самого рассвета он никого не встретил. Мелькали далеко впереди огни, на энергетическом плане выглядевшие как красные и зеленые облачка агрессивной, голодной плоти, но они будто не замечали гостя. Так быть не могло, и Середин сделал вывод прямо противоположный: его заметили, за ним продолжают следить издалека, но трогать не будут, по крайней мере до тех пор, пока ведун движется вперед, к сердцу болотного царства.
Когда начало светать, Середин увидел ту картину, что и ожидал. Озера постепенно смешались с топкими, сползающими в воду берегами, превратились в сплошное море полужидкой грязи, заросшее травами. Сапоги проваливались едва ли не до колена, в них уже хлюпало, но Олег не придавал большого значения таким неудобствам — впереди ждали настоящие опасности.
Первого обитателя он заметил издалека. Крикса, прикинувшаяся торчащей из болота корягой, ждала его, сильно излучая фиолетовые, голодные волны. Незаметно поправив саблю, Олег взял левее и почти миновал тварь, когда она не выдержала и, с чавканьем вырвав жирное тело из грязи, кинулась на жертву.
У нее оказались три конечности, коричневые, похожие на сухие ветки, и змеиное тело. Голову твари так густо облепили гниющие травы, что Олег и не пытался понять, где у нее пасть, а где глаза. Потратив на три вытянутые к нему когтистые лапы ровно три удара, он разрубил извивающееся туловище и поскорее отошел в сторону — из грязи со всех сторон полезли мелкие криксы, чтобы под шумок вонзить в мертвого сородича острые зубки. Такие могли и сапог прокусить — просто от жадности и недомыслия.
Занятно было наблюдать, как по мере приближения закопавшихся в грязь крикс разгорались их жадные красные огоньки. Но вот появилось фиолетовое пятно — это была аура какого-то сильного, крупного существа, поднимавшегося с самого дна болота. Это напомнило Олегу, что враги здесь окружают его не только со всех сторон, но и снизу; он пошел дальше быстрее, стараясь обходить изредка встречавшихся обитателей гнилой страны.
Спустя пару часов после рассвета Середин не только знал, что за ним следят, но и мог видеть преследователей. Они двигались примерно на глубине человеческого роста по обеим сторонам от ведуна и сзади него, осуществляя нечто вроде конвоирования. Олег не сомневался также, что болотные твари знают, с кем имеют дело, именно поэтому они, видимо, и не спешили нападать. Ведун — лакомая добыча для любой нечисти. В особой своей питательности Олег сомневался, но, убивая колдуна — одного из тех, кто так или иначе порабощал и заставлял служить себе нежить, — криксы испытывали ни с чем не сравнимое наслаждение. А уж если они прознали, что им попался настоящий охотник за нечистью, то шансов на спасение практически не оставалось.
Любопытство или испуг заставляли нежить держаться в стороне, но до самого Большого Разлива, выглядевшего как огромное озеро черной воды, ведуна никто не тронул. Олег предположил про себя, что криксы надеялись на его глупость. Если полезет напрямик через топи, где человека от черных глубин отделяет только тонкая подстилка из гниющих корней, то сам себя погубит.
Но Середин рисковать сверх меры не собирался и пошел направо, едва завидев черное «озеро». Деревья в этом месте, даже те чахленькие, что все-таки существовали на болоте, совсем закончились, и Олег бодро запрыгал с кочки на кочку, имея вокруг хороший обзор, которому не мешали невысокие кустики. Если случится бой, то место удачное и погубить ведуна может разве что численное превосходство противника. Чар местной нежити Середин не опасался — болотники народ хоть и хвастливый, но привыкший вариться в собственном соку, с настоящими врагами почти не сталкивающийся.
Но сопровождавшим его болотным тварям изменение направления движения ведуна не понравилось. Те, что «охраняли» его с востока, быстро стали подниматься, их ауры засветились ярче. Олег, прикинув их скорость, решил попробовать прорваться и перешел на бег. Он промчался, разбрасывая сапогами грязь, прямо над болотницами, не успевшими выбраться на поверхность, и уже оторвался от них на несколько десятков шагов, когда позади раздались громкие звуки. Будто лопались огромные грязевые пузыри — да так оно и было. Вдобавок трещали тесно сплетенные корни болотных растений, разрываемые корявыми телами. Шум для тихой топи вышел совершенно невообразимый.
— Кто там?! — Олег остановился, предпочтя повернуться лицом к врагам. Краешком ауры он уловил движение чего-то крупного и агрессивного со стороны Большого Разлива. — Чего от меня хотите?!
Поднявшиеся из грязи криксы, числом около двух десятков, выглядели совершенно по-разному, только серо-бурый цвет у всех был одинаков. Ближе всех к Середину находился кряжистый великан, более всего напоминающий огромную кучу дров. Существо глубоко и часто дышало — видимо, редко ему случалось оказаться на свежем воздухе. Он и заговорил:
— Пришел на болото ведун за слугами, а не за ягодами. Силушку свою мнит непобедимой, чарами пугать нас хочет.
— Не к вам я пришел, мимо спешу. Поручение у меня от царя пучеглазых рыб. Знаете такого? — Олег мысленно послал часть энергии в правую руку, а от нее на кончик сабли. Не поздоровится тому, кто испытает на себе действие заряженного таким образом клинка.
— Знать не знаем, ведать не ведаем… — Великан, хлюпая и истекая жижей, пополз к ведуну. Стали видны четыре крупных глаза, ощерившаяся черными зубами широкая пасть. Остальные криксы держались позади, видимо, признавая старшинство кряжистого. — Ни рыбы пучеглазые, ни царь их, ни ты, ведун заблудший, нам не указ. Похрущу твоими косточками, попью твоей кровушки…
— Да я ведь тебе на один зуб, — примирительно сказал Середин. — Постой драться, лучше позови своих начальников. Говорить с ними буду.
Со стороны Большого Разлива поднималось что-то чересчур уж крупное, древнее. Понятно, почему оно жило в глубине топи: выбраться на поверхность болота такой гигант просто бы не смог — увяз бы в грязи от собственного веса. А там, в черной воде, ему удавалось плавать. Олег не знал, радоваться приближению чудовища или бояться. Скорее всего, это и был болотный царь — но если и он так же отреагирует на «пароль» водяного, туго придется ведуну.
— Не нужны мне начальники, чтобы тебя проглотить. — Великан был уже совсем рядом, ведун почувствовал смрадный запах из его пасти. — Не было у меня таких дорогих гостей сто лет да сто зим, соскучился по теплому сердцу…
— Погрейся!
Олег ударил по протянувшейся к нему лапе с тремя толстыми пальцами. Он не старался ее перерубить — главное было освободить накопившуюся в лезвии силу. Порядочную часть тех сил, что собрал ведун для боя… Кончик сабли вспыхнул яркой звездой, потом будто огненное облако окутало фигуру болотника, а когда оно так же быстро рассеялось, тот уже горел. Пылал сразу весь, будто не из сырой грязи только что вылез, а сох на солнце все лето.
— О-ох! — только и сказал великан, закрутившись на месте. — О-ох, горячо!
Остальные криксы в панике отползли назад. Олег смотрел на огромный жаркий костер, ничего не понимая: он-то был уверен, что болотник тут же зароется в сырую грязь, отправится залечивать раны, переживать свое унижение. Но великан оказался то ли слишком глуп, то ли вообще впервые в своей ненастоящей, нечистой жизни столкнулся с огнем — он только вертелся, охая, до тех пор, пока не затих, не превратился окончательно в кучу пылающих головней.
Олег воспользовался костром как прикрытием, повернулся к нему спиной, готовый встретить поднимающееся из Большого Разлива чудовище. Там уже ходили волны, крутились водовороты, в воздух поднялись сотни уток со всех концов болота, полетели куда-то к северу — пережидать зловещие события.
Под их кряканье и высунулась из черной воды уродливая, облепленная гнилой тиной, голова древнего болотника. Он был невообразимо уродлив, весь покрыт глубокими морщинами, более походящими на трещины, из которых тонкими струйками продолжала течь грязная вода. Олег вспомнил лысого, гладенького водяного, и тот показался по сравнению с болотной тварью просто красавцем.
— Здравствуй, хозяин! — Середин прикинул, что при таких размерах болотное чудовище гнаться за ним просто не сможет, и немного успокоился. — Привет тебе от Царя рыб пучеглазых!
Болотник помолчал, разглядывая гостя мутными глазами, потом открыл рот, но вместо того, чтобы ответить, принялся отрыгивать грязную воду. Олег даже на таком расстоянии почувствовал жуткую вонь, а еще вспомнил о болотных газах: «Ох, осторожнее надо быть с огнем…»
Еще одна крикса прыгнула сбоку, то ли атакуя ведуна, то ли просто демонстрируя готовность напасть. Хотя корявые лапы скользнули по траве в трех шагах от человека, Середин решил не спускать такой наглости некрупной твари. В два взмаха обкорнав ей лапы, он схватил криксу за обрубок и, поднатужившись, кинул в еще пылающий костер. Болотница заверещала и тут же выкатилась обратно, рассыпая шипящие в воде угольки.
После бесславной гибели великана все более или менее крупные существа предпочли держаться от ведуна на расстоянии, вокруг ползали — по поверхности и внизу — твари поменьше, но и позлее, голодные. Опасности для Олега они не представляли почти никакой — слишком слабые, ломкие. Но случись на месте ведуна обычный человек, не способный видеть свечение темных аур крикс, не умеющий защищать себя от насылаемых волн ужаса, — все было бы кончено в несколько минут.
За это время хозяин болота наконец вылил из себя достаточное количество воды и оказался способен говорить. Заниматься этим ему явно доводилось не часто, голос его больше походил на клокотание воды в горном ручье, и Олегу приходилось напряженно вслушиваться, чтобы разобрать слова. Глядя на неподвижную, приоткрытую пасть, ведун понял, что болотник для произведения звуков пользуется не ею, а, скорее всего, одним или несколькими из длинных грязно-бурых языков.
— Ведун, который сам забрел на болото… Да еще привет от царя пучеглазых рыб передает! Вот так история.
— История моя длинная, а дела торопят! — крикнул Олег. — Водяной наказал через болото пройти, чтобы от умруна-чародея спрятаться. Слышал о хозяине Елового леса, что за Святогоровым холмом?
— Слышал. Чудно все, что ты говоришь… Умрун-чародей сюда приходил, со мной говорил. Силе-е-ен… Не тебе с ним тягаться. Было дело, что и помогал я ему, в обмен на мертвую воду. Так, значит, водяной озерный, дурак проточный, тебя сюда от умруна прятаться прислал?
— Да! Я по краю болота на восток пройду и навсегда с твоих глаз скроюсь! Клянусь обеими руками и обоими глазами зла не чинить ни сейчас, ни потом! — Не нравилось Середину спокойствие болотника.
— Зла не чинить? — повторил тот и вдруг рывком приблизился к колышущемуся «берегу», положил на него голову.
Олег почувствовал, как под ним вздрогнула почва, качнулась несколько раз, словно живая. Как велик болотный царь? Что будет, если бросится, — не провалится ли ведун вместе с ним в черные топи бездонные? Криксы отползали подальше, и это не придавало Олегу бодрости.
— Я тебя вижу, — продолжил болотник, — враг наш. Но говоришь от души… Что ж, не причиняй нам зла. Кто спорить станет? Идти своей дорогой хочешь, умруна-чародея лесного изничтожить… Нет, не победишь ты его, сам сгинешь. Отчего должен я из зубов добычу упускать, умруну лесному отдавать?
— Добыча я невеликая, — Олегу показалось, что сейчас это наиболее весомый аргумент спора, — но если с умруном справлюсь — всем выгода. Ведь набирает силу чародей! Одолеет водный народ на озерах — к тебе придет! Тогда туго вам придется.
— Туго придется, — согласился царь болотный. — Так как ты сказал: водяной, дурак-рыбоед, тебя сюда прислал от умруна прятаться, так?
— Так, — признал Середин.
И тогда болотник засмеялся. Из зловонной пасти полезли пузыри, полетели куски тины. Этот смех тут же поддержали криксы и анчутки, которые до этого вели себя необычайно тихо, не в пример вечно перебивавшему своего «батюшку» водяному народу. Смех, самых разных видов, но одинаково жуткий, нечеловеческий, заполнил собой все болото, Середину сделалось не по себе.
— Что смешного я сказал?!
Болотник затих, и тут же замолчали все, мертвая тишина повисла над царством гнили, только лопались продолжавшие подниматься в Большом Разливе пузыри.
— Иди, — изрекло чудовище. — Только вот еще что… Второй раз увижу — с собой в топь заберу. А глаза у меня везде, по всему болоту.
— Согласен!
— Да я не спрашивал твоего согласия, ведун… Еще: если убьешь умруна, то в наши дела больше не лезь. Поклянись не помогать водяному озерному, дураку похотливому, русалок разводчику.
— Клянусь левой и правой рукой… — начал было Олег, но его тут же прервали:
— И еще! Есть у меня три сына, три твари ненасытных, ненавистных мне. Пойдут они за тобой по следу. Сумеешь от них живым ускользнуть — твоя взяла. Не сумеешь — тело сожрут, душу в топь унесут.
— Три сына?.. — Олег ничего не понял. — Что за сыновья?
— Вот если убьешь их, то, значит, не зря я тебя отпустил. Тогда, может, и одолеешь умруна… Хотя не верю в это: хитер чародей, а ты прост. Прощай…
— Погоня за мной может быть! — выкрикнул на прощание ведун. — От умруна! Ты уж их тут задержи хоть, если что…
Ответа не последовало. Больше не обращая на Олега внимания, болотник прикрыл глаза и с чавканьем ушел под черную воду. Закрутился грязный водоворот, и Середин остался один возле догорающего костра. Остальные криксы тоже успели подобраться к Большому Разливу и ныряли туда, прорываясь сквозь тонкую пелену сплетенных корней.
— А ведь страшные тут твари обитают, электрическая сила, — позволил себе немного испугаться ведун. — И еще про каких-то сыновей, которых сам же ненавидит, болтал болотник… Они не шутят, значит, тройное ква впереди. До заката надо выбираться.

Три сына болотного царя

Вдоль Большого Разлива, по узкой полоске с пружинящей «подстилкой» из корней поверх грязи, Олег бежал довольно легко, глубоко не увязая. Но вскоре озеро черной воды осталось по левую руку, дальше на восток дорога лежала мимо прижившихся на болоте деревьев, корявых, точно местные криксы. Тут приходилось то и дело перепрыгивать через корни, каждый третий из которых все равно исхитрялся зацепить за ногу. В очередной раз растянувшись во весь рост, Середин нехотя перешел на шаг.
Слово болотного царя оказалось крепко: обитатели гнилого царства не только не мешали двигаться ведуну, но, наоборот, расползались с дороги. Это и радовало Середина, и тревожило: значит, сыновья главного болотника обязательно появятся. Если они таковы, что после боя с ними и чародей становится не так страшен, то дело обещало быть серьезным.
Около полудня ведун почувствовал приближение нечисти — впервые за последние часы. Он сразу остановился, несколько раз вдохнул, возвращая себе спокойствие. От болотника на болоте не убежишь, придется сражаться. Вскоре Олег увидел и само чудовище — внешне очень похожее на глупо погибшего великана, только поменьше.
«Да тот ли это, кого я жду?» — усомнился Середин.
— Эй, тварь! Царь болота приказал меня не тревожить!
— А мне батюшкино слово, что облака в небе! — неожиданно весело ответил болотник и встал на две лапы, сразу превратившись из груды дров в какую-то пародию на человека. Весь сучковатый, на голове тина вместо волос, бороды и длинных усов, промеж тины горят красным огнем два глаза, точно угли. — Пролетели облака — и нет их. Сказал батюшка — и в топь ушел, сны смотреть. Знаешь, про что его сны, человече?
— Про что? — Олег вытащил саблю, примерился.
— Про то, как я подрасту, да его из топи вытащу, чтобы на куски порвать! — радостно сообщил болотник. — А чтобы расти, мне харч нужен. Ты хороший харч, чародей.
— Не чародей я. Ведун скромный, а промышляю тем, что таких, как ты, со свету сживаю, — представился честь по чести Олег. Пока рядом больше никого не было, и Середин рассудил, что тянуть не стоит. Сразу с двумя, а то и с тремя сыновьями болотного царя будет труднее. — Давай сюда свою головушку, не дождется тебя в топи отец.
Руководствуясь принципом «не меняй то, что работает», Середин снова сконцентрировал сгусток энергии на кончике клинка. Вторая за короткий период потеря жизненной силы дала о себе знать покалыванием в висках, но об этом Олег постарался поскорее забыть.
— Погубить меня хочешь, ага… — задумчиво кивнул болотник. — Вон что затеял, огнем своим меня жечь! Да уж, ведун, болото самое место для такого оружия… А я с тобой вот так поступлю!
Первый сын болотного царя одновременно вскинул обе «руки», которые вдруг выросли на три сажени. Между крючковатыми пальцами появился слабо светящийся шар, который Олег мог заметить только на энергетическом плане. Такого ведун от нечисти не ожидал: магией пользовались лишь те немногие, которых ведун привык считать «старшим злом».
— Это мне не страшно! — успел сказать Олег, прежде чем шар сорвался с места и полетел ему в лицо.
Чары болотника действительно были примитивны: сотканный из черной энергии гнилого царства шар был способен только разрушать. Даже ничего не предпринимая, Олег мог легко выдержать подобный удар, не зря так заботился о своей ауре. Но теперь в руке блистала напоенная силой сабля, и подыграть болотнику оказалось чрезвычайно соблазнительным.
Середин ударил в самый центр подлетающего черного сгустка, но соскользнувшая с сабли молния не пронзила его, а увлекла с собой обратно, к чудовищу. Болотник не ожидал от ведуна такой прыткости, так и остался стоять с растопыренными руками-корягами, когда белая и черная силы ударили его в грудь.
Тварь заверещала, подпрыгивая от боли, на сучковатой груди тлели угольки. Впрочем, этот болотник оказался и сильнее, и умнее погибшего великана — сразу бросился в грязь, прокатился, оставляя дымный след. Не переставая верещать, он подскочил, собираясь снова кинуться в атаку, но Олег, на его беду, на месте не стоял. Ведун принялся рубить не успевшее еще окончательно прийти в себя чудовище, в каждый удар вкладывая частичку невидимой силы. Поэтому сырое, неподатливое дерево разлеталось под клинком на куски, словно березовые дрова.
— Ай, не губи! — Болотник попробовал побежать, но ведун подсек ему опорную лапу, снова повалил в грязь. — Ай, не руби меня, службу сослужу! — Теперь тварь попыталась зарыться в землю, но Олег ударил еще дважды, и от сына болотного царя осталась лишь извивающаяся коряга с горящими глазами. — Ай, младшенький я, любимый, батюшка отомстит! Стой, человече, тайну открою!
— Это я сто раз слышал…
В поте лица своего Олег продолжал трудиться, разрубая болотника на мелкие щепы. Убить эту нежить не удастся — расползется тварь в стороны мелкими криксами, станет больше на болоте всякой нечисти. Но по крайней мере, Середину этот сынок болотного царя уже был не опасен.
— Кто вас тут разберет, чьи вы дети, какие любимчики и вообще откуда беретесь… — проворчал Олег, закончив труды и оглядываясь по сторонам. — Батюшка сказал: ненавистные сыновья, электрическая сила. За что же мстить?
Он, по-видимому, рассудил верно: мстить за погубленного болотника никто не мчался. Облегченно вздохнув, Олег пошел дальше. Если это и вправду был первый из трех обещанных сыновей, то победа над ним далась удивительно легко.
Однако обольщаться не следовало; ведун хоть и экономил силы, но старался идти побыстрее. Энергии он израсходовал много, а потому уже дал о себе знать голод — ведь с тех пор, как отобедал у Рады, Олег не съел ни крошки, — да и жажда начинала понемногу донимать. Солнце палило вовсю, над болотом поднимался пар, рубаха и порты были насквозь мокрые, а горло совсем пересохло.
«Добраться бы до Овражков, — с надеждой подумал Олег. — После местных тварей я оборотней в капусту порублю и не замечу. Должна же у них иметься и человеческая еда?.. Обидно, если не так».
По его расчетам, он уже сделал порядочную часть намеченного крюка. В погоню ему не верилось: болотная нечисть была сильна — особенно, конечно, своим царем. Что тут может сделать чародейка, вдали от своей паутины? И оборотни не пройдут, и волки увязнут по брюхо, станут легкой добычей для крикс. Хоть они и не простые волки — все равно.
«Батюшка с умруном-чародеем дружит… — Олег даже не сразу понял, что это вовсе не его мысль. — Батюшке нужна живая водица, а еще пуще мертвая…»
— Кто здесь?!
Ведун никого не чувствовал, и от этого было особенно жутко. Тварь, которая вот так запросто, не приближаясь, может внушать мысли, пожалуй, обладает недюжинной силой — с такими Олег еще не встречался.
«Как это кто? Сын болотного царя. Ловко ты моего дурного братца погубил… Туда ему и дорога».
— И тебе туда же! — Олег вытащил саблю, приготовился к обороне. — Покажись только!
«Ух, расхрабрился… Ну, смотри же!»
И Олег почувствовал, как кто-то возник будто из ничего со всех сторон сразу, а секундой позднее крестик в кармане портов так разгорелся, будто вспыхнул огнем. Ведун закрутился на месте, ожидая атаки, но когда немного успокоился, то понял, что враг поднимается снизу. Именно один враг, а не множество, просто длины это враг неимоверной.
— Змей? — наугад спросил Середин. — Ну и детушки у вашего батюшки, один другого чудней!
«Хоть червяком назови…» — последовал холодный ответ.
Говорить вслух тварь то ли не желала, то ли не умела вовсе. Олег прислушался к своим ощущениям и наконец разобрался, с кем имеет дело. Длинный и тонкий, будто и вправду червяк, болотник поднимался вверх по спирали, выписывая вокруг Олега круг диаметром шагов в двадцать. Но постепенно нечисть сжималась, укорачивалась, становясь все толще.
— Ты и есть червяк, — со вздохом согласился Олег и побежал дальше, торопясь еще хоть немного продвинуться к востоку.
Болотник не успел достигнуть поверхности, а ведун уже вырвался из очерченного его телом круга. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, как враг, сократившись до пяти шагов в длину, выскочил наверх толстым белым червяком с зубастыми пастями по обеим сторонам жирного тела. Больше всего Олега сейчас интересовала скорость, с которой болотник умеет передвигаться.
И она оказалась впечатляющей: нечисть нагоняла ведуна скачками. Тут уж аура не могла помочь, и, заинтересованный, Олег оглянулся. Червяк, оказывается, и правда скакал. Он сокращался, становясь совсем коротким и толстым, потом рывком выбрасывал себя вперед, пролетая сразу десяток саженей, и приземлялся с громким чавканьем, исхитряясь совершенно не вязнуть в грязи. Более того, он в ней даже не пачкался, оставаясь ослепительно белым.
— Мерзок же ты! — Середин остановился, согнув колени, приготовился к бою.
«А ты зато не быстр. Хоть и немного не дошел до края болота, а все равно не дошел. Зря тебя батюшка отпустил».
— Не тебе судить!
Олег отскочил в сторону от прыгнувшего на него червя, полоснул клинком по длинному белому боку. Сабля вошла в него как в масло, почти не встретив сопротивления, распорола по всей длине, но рана тут же закрылась, будто ее и не было. Зато собранная в оружии энергия обожгла плоть, заставила болотника послать мысленный импульс боли.
— Не нравится, нежить?! — вслух возликовал Олег, хотя ему самому такое начало тоже не слишком понравилось.
«Больно бьется твое железо», — пожаловался ему червяк, словно лучшему другу, и снова прыгнул, разевая на лету круглую зубастую пасть.
— Будет больнее! — успел пообещать Середин. Ведун опять легко ушел с линии атаки, но на этот раз не стал вкладывать в свой выпад энергию, которой осталось не так уж много, и ударил поперек. Не успела широкая рана начать стягиваться, как Олег ударил еще и еще раз, следуя за извивающимся червем, пока не разрубил его пополам.
«Теперь нас двое», — предупредил враг.
И правда — на Олега прыгнули сразу два червя, хотя и поменьше размерами. От одного Середин увернулся, а вот второй зацепил крючковатыми зубами по ноге, распорол порты. По голени потекла теплая струйка, и ведун, нашептывая наговор на затворение крови, отбежал в сторону.
«Мне так даже сподручнее будет, — не преминул заметить разговорчивый болотник. — И сожру быстрее в четыре рта!»
«Рубить! — понял Олег. — Рубить, пока передо мной не окажется сотня червячков, а потом растоптать!»
«Это дело», — согласилась тварь.
Но ничего другого Олег придумать уже не успел, червяки напали, прыгая на человека по очереди. Они действовали согласованно, будто две руки, управляемые одной головой, — что, в сущности, так и было. Получив еще несколько царапин, Середин разрубил обоих на две части, потом располовинил и одного из получившихся мелких червяков. И только после этого понял, что ему не выстоять.
Болотник оказался не совсем таков, как думал о нем ведун. Извивающиеся вокруг Олега червяки, хоть и мелкие, но по-прежнему очень зубастые, сами с удовольствием делились на части, а при желании так же легко соединялись вновь. Не успел Середин даже помянуть любимую электрическую силу, а длинная белая веревка, сложившаяся из нескольких частиц болотника, оплела его ноги. Мгновение — и он уже барахтался в грязи, чувствуя укусы по всему телу.
Теперь борьба пошла не на жизнь, а на смерть. Не жалея себя, не думая о ранах, Олег сдергивал с себя червяков, вырывая вместе с их зубами целые куски мяса из ноги, и отшвыривал как можно дальше, а другой рукой, сжимающей саблю, рубил тех, что возвращались. Хуже всего, что болотник исхитрился еще и подгрызть корневую «подстилку», и одна нога Олега уже не чувствовала опоры, ушла по бедро в сырую, странно податливую почву. Чересчур податливую — и здесь потрудилась магия…
«Не мучайся, человече, — совсем по дружески предложил болотник. — Ты слишком слаб, чтобы выжить. Я тебя сожру, батюшка или умрун-чародей — что тебе за разница?»
Болотник говорил спокойно, будто и не было никакой борьбы. А Середин задыхался, не мог ответить колкостью даже в мыслях. Горло захлестнула скользкая веревка, натянулась, пытаясь сократиться, в глазах Олега понемногу темнело. Он уже давно не экономил силы, разбрасывал ее во все стороны, но ничего, кроме запаха паленой плоти, не добился.
Дыра под ведуном разрасталась, червь исхитрялся быть сразу везде. Он и душил, и кусал, и тащил куда-то вниз, вниз… Болотная жижа уже попадала в рот, мешала дышать. Олег продолжал биться, без конца раня врага, но раны эти мгновенно заживали, хоть болотник и вскрикивал то и дело. Эти крики и были бы последним, что услышал Середин, не появись Рада.
Она пришла — и будто развела руками темноту, заполнявшую сознание ведуна, прогнала пляшущие перед глазами цветные кольца. Воспоминание о нежном, любящем теле, о добрых и грустных глазах придало Олегу сил, и он, не задумываясь о природе происходящего, мгновенно их использовал. Разрезая кожу на шее, он просунул саблю под затягивающуюся петлю, бросил на клинок всю свою ярость. Болотник закричал громче, и его мысленный крик сопровождался шипением, червь почти горел.
И хватка врага ослабла. Олег продолжал бить, он уже понял, где уязвимое место болотника, — аура, а не тело. Сабля рубила ее, лишь «случайно» попадая по белым кускам жирной плоти, и каждое такое попадание сопровождалось новым воплем болотника.
— Больно бьюсь, электрическая сила?! — Все еще видя перед собой Раду, ведун уже поднимался, отползая подальше от вырытой для него в грязи могилы. — Больно?!
«Больно! — признался болотник. — Пусти, пусти…»
Черви, которых оказалось великое множество, разом опали с Олега, словно толстые макаронины. Он в ярости продолжал еще рубить их, втаптывать в грязь сапогами, но сдавшийся противник уже по частям просачивался в грунт. Раны его были слишком сильны, на три четверти выжег его своим гневом Олег. А гнев этот рос из любви, пришедшей на помощь в последний миг…
— Двойное ква… — Кашляя и пошатываясь, израненный ведун побрел к востоку, не оглядываясь. — Рада… Любовь… Как она смогла? Кто она такая?.. Откуда узнала?
Ведун слишком много повидал за последнее время, проведенное в этом странном и жестоком мире. Он не верил в необъяснимые чудеса… Появление девушки, ее любящего образа ранило его в самое сердце — неужели Рада тоже колдунья? Это было как предательство, и только что спасший Олега образ тускнел. Ему показалось, что в глазах девушки показалась обида, слезы блеснули на нежных щеках.
— Уйти бы с болота… — пробормотал Олег, расставаясь со спасшим его мороком. — Уйти бы только с болота…
Червь потрепал его изрядно, наговоры едва могли сдержать кровь, сочившуюся из множества глубоких ран. Куртка, подаренная все той же Радой, выдержала, почти не пострадала, но рубаха и особенно порты висели клочьями.
Впереди показались деревья — не те чахлые, что росли на болоте, а настоящие, высокие. Лес! Спасение совсем близко, и солнце еще недалеко от зенита — при свете ведун успеет добраться до края болота. Но вместе с надеждой в сердце вернулся страх, Олег стал чаще оглядываться.
Третий сын должен был вот-вот появиться, не мог не появиться, Середин знал это. Сзади или спереди, со всех сторон или снизу, но он придет. И это будет старший сын болотного царя, самый могучий. Выстоять против него почти нет шансов… Если только опять не поможет Рада — но Олег теперь и сам не хотел этого. Он перешел на спотыкающийся бег, поминутно падая, утыкаясь лицом в грязь. Стена леса приближалась, он уже мог различить множество черных птиц, сидевших на ветвях. Вороны.
О приближении старшего сына повелителя болота известило содрогание почвы. Она забилась, будто чье-то могучее сердце, — размеренно, неотвратимо. Это были шаги смерти Середина, он понял это сразу, сил хватило только на жалкую улыбку.
— Уже не свидимся, Ливон Ратмирович! Извините, что был так глуп…
Оглянувшись, Олег никого не увидел в физическом мире, да и в энергетическом обнаружил лишь следы передвигающейся твари. Огромные пятна света, свободно перетекающего из болота в неизвестное существо и обратно, были так тяжелы, что грязная вода разбегалась от них во все стороны волнами. Мощь, которую нельзя и увидеть… Середин был недостаточно силен, недостаточно сведущ, чтобы даже попытаться сразиться с этим болотником. Да и был ли он родственником живущим в царстве гнили?
Отвернувшись, Олег продолжил ковылять к лесу. Он не успевал, это было ясно, но упасть в грязь и ждать конца казалось слишком унизительным. В уголке сознания забилась мысль о Раде, даже об Асфири — а что, если послать зов, попробовать докричаться? Может быть, и выручат… Но Середин покачал головой, упрямо стиснув зубы. Нельзя принимать помощь от зла. По крайней мере, сознательно.
— Вот и я, — протянул густой бас, и прямо перед Олегом из воздуха соткался грязный, растрепанный человек с саблей в руке. — Узнаешь?
— Не смешно… — сплюнул Середин. Его копия тоже сплюнула, поудобнее перехватила саблю.
— Сразимся? Или сразу поймешь, что самого себя победить невозможно?
— Это не я. — Ведун демонстративно выпрямился, лениво стер грязь с лица. — У меня и глаза-то другие…
В неожиданный выпад он вложил всю свою быстроту, всю силу. Двойник сумел-таки парировать удар, но не вполне, сабля прорвалась к врагу, скользнула по ребрам…
— Ох… — Олег согнулся, с изумлением посмотрел на свой бок.
Из-под разрезанной куртки выступила струйка крови и тут же свернулась, остановленная наговором. «Так вот, значит, как… Себя победить невозможно».
— А сам-то ты где? — спросил Середин и тут же отскочил, уходя от атаки своей копии. — Или испугался меня?
— Я и есть ты, — улыбнулся двойник. — Без тебя меня просто не было. Умрешь — и меня опять не станет.
— Кому же достанется моя сила?
— Присоединится к остальной! Она до поры до времени спрятанная, а вот как пойду я батюшку в топи на куски рвать, тут-то она и пригодится… Отдай сам! Не мучайся.
«Спрятанная сила?»
Середин отступал по болоту, отражая выпады двойника.
На счастье, тот действовал именно как сам Олег, не сноровистее и не изобретательнее, и все возможные трюки противника ведун знал назубок. Одним отличался враг: он не знал устали.
«Где ж ты прячешь свою силу, болотная тварь?..»
Тут и думать было не о чем — в болоте, где же еще. Там, на самом дне, под толстыми слоями пропитанной влагой грязи, там, где ее никто не найдет. Существо, напавшее на Олега, умело быстро получать подпитку снизу, то есть само все время оставалось там, выпуская наверх лишь фантомов. Неуязвимый противник, сражаться с таким может только обладатель таких же огромных источников силы, а у Середина кончалось и то немногое, что он еще имел.
«Выбраться с болота…»
Но как? До леса еще несколько сотен шагов, а враг — вот он, теснит обратно, на запад, к трясине. Враг, которого нельзя победить, потому что энергетические нити плотно опутали самого ведуна, связали с его болотной копией.
— Отдай сам! — опять заговорил двойник. — Не трать силу, отдай.
— Врешь…
Олег все еще мог легко отбивать удары болотника, хотя и слабел. С ним опять играли, и это рождало злость. Тоже источник энергии, как ни крути, причем источник сильный.
«Смеешься надо мной? Что ж, ты за это заплатишь…» — пообещал Олег, еще не зная, что собирается предпринять.
Как спрятаться на болоте от болота? Оно чувствует каждый шаг, видит каждое движение. И все же попробовать стоило.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору… — Середин не знал, слышит ли его болотник, разбирает ли шепотом произносимый наговор, но терять все равно было нечего. — А ты, ключевая вода, дай мне сырости, а ты, солнце, преврати ее в туман, а ты, луна, спрячь меня в нем от глаза недоброго!
Туман поднялся легко — солнце и без того испаряло с болота много влаги. Олег поднырнул под руку своей копии, собравшейся произвести «коронный» выпад, так хорошо известный Середину, оттолкнул ее подальше. Толчок он почувствовал, конечно же, и сам, отлетел в грязь, потеряв двойника в тумане, а это и требовалось. Теперь только бы не сбиться!
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой… — Олег вскочил, побежал к лесу и тут же услышал за собой топот двойника. — Дай мне, луна, меня, дай мне брата не родного, не названого…
Вовремя! Топот сзади прекратился, зато впереди неясно вырисовывалась новая фигура. Болотник мог легко перемещать двойника-фантома — от него не убежишь. Но может быть, в тумане хоть ненадолго запутается? Середин выбросил в сторону руку, посылая копию своей ауры в ложном направлении. Сам он на миг присел, потом снова бросился вперед — никого!
— Стану не помолясь, выйду не благословясь…
Сил почти не осталось — но кто будет беречь их остатки, если на кону стоит собственная жизнь? Истощая себя, Олег создал еще одного двойника, потом еще… В голове прыгала, мешаясь, глупая фраза: «В эту игру можно играть вдвоем!..» Да, можно. Снова топот где-то близко — значит, нужно опять, выжимая из себя последнее.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь…
И еще раз, и еще… Середин уже ничего не видел, зато слышал, как рычит от ярости болотник. Тварь чувствовала, что упускает добычу, раз от разу хватая пустое место. Туман вдруг сгустился, Олег почувствовал на лице капли. Значит, старший сын владыки гнилого царства понял, что надо делать, значит, все пропало — сил еще на один наговор просто не осталось. Нет сил даже на еще один шаг, но… Под ногами уже твердая почва!
Олег с маху налетел на незамеченное в тумане дерево, упал, прокатился немного и побежал дальше на четвереньках, будто собирался забодать кого-то. Дальше, как можно дальше от болота! Почти на одних руках Олег втащил себя на пригорок, а потом кувырнулся с него куда-то вниз и не смог оттуда выбраться. Ловушка! Со всех сторон — стены, склоны… Ведун замер, стараясь успокоить хриплое дыхание, сжал саблю.
Но враг не пришел. Когда способность нормально воспринимать окружающее вернулась к Олегу, он обнаружил себя на дне узкого оврага с крутыми склонами. Вот и дошел. Ведун попробовал встать, но трясущиеся ноги не держали, перед глазами во всех направлениях летали крошечные звездочки.
— Ну и пусть, — то ли сказал, то ли только подумал Олег, проваливаясь в забытье.

Оборотень и слуга

Во сне на него опять набрасывались болотные твари, потом на их место пришли оборотни, и от всех Олег должен был убегать, потому что сражаться с пересохшим горлом он не мог. А нечисть, как назло, стерегла пуще всего единственный ручей, где текла чистая, свежая вода. Ведун проявлял чудеса ловкости и героизма, пробиваясь к нему, перепрыгивал оборотней, рубил их в капусту, но врагов все равно было слишком много, а сухость в горле росла и росла. Оборотни одолевали. Приходилось убегать и прятаться, умирая от жажды. Наконец Середин сумел всех обмануть и прыгнул прямо в поток, но вместо влаги почувствовал под собой лед.
— Мертвая вода! — сказал кто-то и засмеялся. — Ты думал, ее можно пить, а она мертвая! Она умерла!
От обиды Олег чуть не заплакал — и решил во что бы то ни стало разрубить сказавшего такие слова. Он схватился за саблю… И нащупал на ней чьи-то чужие пальцы. Еще не проснувшись толком, ведун до хруста сжал кисть вора, другой рукой схватив его за горло.
— Глеб?!
Пойманный с поличным хрипел и все пытался вырвать саблю. Олег, полностью осознав, где находится, отпустил горло и со всего маху ударил Глеба локтем, потом выкрутил у оглушенного нелюдя едва не потерянное оружие. Когда оборотень попытался вскочить на ноги, ведун уже прижимал к его горлу клинок.
Глеб колебался, в самом прямом смысле этого слова. К ведуну он подкрался в человеческом облике, а теперь то на глазах обрастал шерстью, то снова превращался в деревенского мужика. Олег обратил внимание, что Глеб бос, потом посмотрел на свои сапоги.
— Как ты меня нашел? — спросил Середин и не узнал собственного голоса.
— Так по сапогам же, — даже развел руками Глеб. — Я же их чую, магия же в них заложена… Да ты все уж знаешь!
— Знаю, — согласился Олег. — Только упомнить всего не могу. Говори: что за человек Рада?
— Отпусти меня и поговорим! — заерзал Глеб. — Ты не смотри, что у тебя сабля, я не боюсь. За меня повелитель заступится! Умрун-чародей!
— Асфирь?
— Она… — опешил оборотень. — Она тебе открылась? — Такого поворота событий он явно не ожидал и даже расстроился, но все равно храбрился. — Асфирь справедливая! За что меня убить хочешь? Я тебе не сделал ничего. Голову с меня снимешь — хозяйка тебя накажет, а меня оживит!
— Не оживит, — усмехнулся Середин. — Я тебя не просто убью, я твое тело на болоте брошу. Там и Асфирь не поможет, нет на болоте ее власти.
Эти слова произвели на Глеба впечатление, он стал превращаться в волкоподобную тварь и обратно с удвоенной скоростью.
— Ты мне много вреда сделал, Глеб. Ты мне самый первый враг. Обманывал меня… Но самое главное — в Озерцы заманил. Тебе и отвечать. Но пока скажи: что за человек Рада? Человек ли она?
— Сестра моя. — Оборотень наконец остановился на человеческом облике: видимо, испугался. — Что еще сказать? Ни на мать, ни на отца не похожа. Я вот в лесу отца встретил… Смотри-ка, на тебе его куртка! Неужели с Радой сошелся?
— Ты мне зубы не заговаривай! — хрипло прикрикнул на него Олег и слегка надавил на горло оборотня клинком. — Кто отец Рады?
— Не знаю. Никто не знает. Асфирь, поди, ведает, да ее спрашивать боязно… Олег, прости ты меня! Ведь за свое счастье я трудился, на торги ездил, тебя высматривал. Иначе не получить бы мне жизни вечной, беззаботной! Прости…
— Рада знала про Асфирь, да? — Олег опять надавил, по шее Глеба потекла струйка крови. — Знала, как и все вы…
— Нет, не так, — прохрипел оборотень. — Асфирь ее больше других жалела. Влюбляла в нее заезжих ведунов да богатырей, что чародейку нашу изводить приезжали. А потом что-то с памятью ее делала… Опосля этого сестра моя несколько дней будто не в себе ходит, а потом опять все хорошо. Про Асфирь она… Пусти, Олег, больно мне! Дышать нечем! Про Асфирь она не знает, забыла ведь все. И так каждый раз. Потому люди с ней и не разговаривают, а Рада думает — боятся ее. Не боятся, жалеют. Но хозяйка ее любит, она как лучше хочет. Настанет день, и Раде будет хорошая жизнь, как службу выслужит. Мне Асфирь сама так сказала… Ну, пусти же!
Середин смотрел в сторону, укладывая в голове новые познания. Вроде бы все сходится…
— Знаешь, где источник мертвой воды?
— Зачем он тебе? — спросил было Глеб, но Олег глянул на него так, что оборотень опустил глаза. — Я тебя провожу, если хочешь.
— Хочу, а пока, чтобы я тебе поверил, расскажи дорогу. Вот мы потом пойдем и узнаем, не врешь ли ты в каждом слове.
— Да? — Оборотень, видимо, не взял в толк, как это все произойдет, но послушно заговорил: — Отсюда к югу если идти и чуть вправо забрать, то аккурат к Овражкам выйдешь. А надобно забирать наоборот, влево, тогда попадешь на луг, а посреди луга ямина, вроде Коломны. На дне той коломны источник…
— Как источник может быть внизу? — заинтересовался Середин. — Озеро там, что ли?
— Вода-то мертвая! — Глеб удивленно посмотрел на Олега. — Не обычная вода.
В кустах громко треснула ветка, и ведун решил, что разговор пора заканчивать. Он наступил на грудь оборотня коленом и изо всех своих небогатых сил надавил на саблю. Глеб рванулся, успел превратиться в косматое чудище и, будь в руках у ведуна обычное оружие, смог бы еще спастись. Но сабля, та, что когда-то приснилась, а уж потом выковалась, не была обычным оружием. Подергавшись, Глеб затих.
Олег встал, подождал появления из кустов нового врага. Но то ли ветка треснула под лапой какого-нибудь животного, то ли ему просто это послышалось — никто не вышел. Тогда ведун вернулся к трупу.
Тащить все тело к болоту было выше сил истерзанного ведуна, но и бросать предателя Глеба в лесу, чтобы Асфирь его нашла и подняла живой водой, Олег не хотел. Пришлось отделить голову, а потом, подойдя поближе к краю гнилого царства, зашвырнуть ее подальше в грязь. После этого ведун как можно скорее скрылся между деревьев, искренне надеясь, что больше никогда не вернется к этому болоту.
В лесу опять хрустнула ветка. Кто-то был там, и этот кто-то любил наблюдать, а не показываться.
«Двойное ква не может быть случайным», — устало подумал Олег.
На то, чтобы создать энергетического двойника, запустить в чащу свою тень и отвлечь на нее внимание незнакомца, просто не было сил. Не было их и на бой, поэтому Середин продолжил путь, надеясь отыскать хотя бы ручей, чтобы наконец напиться. Опускалась ночь, и ведуну просто повезло, что еще засветло он услышал журчание в одном из многочисленных оврагов.
Не успел ведун утолить первую жажду, как почувствовал чье-то присутствие.
— Будь здрав, — буркнул он, не оглядываясь, но взявшись за саблю.
— Будь здрав и ты, ведун! — отозвался звонкий молодой голос.
Середин не спеша обернулся и увидел волка. Но только на миг — волк исчез, вместо него под березкой сидел молодец. Светловолосый, румяный, с простым и честным лицом.
— Неужели болотом прошел, Олег-ведун?
— Болотом, — признал Середин и еще зачерпнул воды. — А ты откуда меня знаешь?
— Встречались, на дороге возле Озерцов, — усмехнулся молодец и на миг снова обернулся волком. Или только показалось? — Меня зови Мирополком. Знаешь, Асфирь ведь о тебе волновалась…
— Да ну? — Олег отошел от ручья, тоже присел на траву.
Болели все мышцы, саднили многочисленные царапины и укусы, но хуже всего было с головой. Казалось, что если сейчас же не уснуть, то она просто лопнет. А может быть, внутри уже все полопалось, и жить ведуну осталось до заката, да и то по инерции.
— Кто же ты такой, Мирополк?
— Я? Слуга нашей хозяйки, кто же еще. Вот, решил с тобой потолковать… Прости, Олег, но бестолковый ты! Еще никто так долго не упирался.
— А много было вас? — Середин понял, с кем имеет дело. — Тех, кто приехал нечисть извести, а вместо этого к ней в слуги подался?
— Много, — улыбнулся Мирополк. — Почти все уразумели, что… Олег, вот скажи: ты людям добра желаешь?
— Знаю, знаю, какая ваша Асфирь благодетельница, — поморщился Олег. — Жизнь дает людям вечную и безбедную. А сам-то ты такой жизни рад, Мирополк?
— А у меня и нет такой жизни, — ответил молодец. — Никогда бы я ее не принял. Человеком родился, человеком в свой срок и умру. Правда, срок теперь определяет Асфирь. Но она не держит — когда смерть позовет, отпустит, вот как Ставра. Есть такая штука, ведун: зов. Некоторые сюда приехали правды искать, а были и те, кто по зову прибыл. Смерть их звала, их Асфирь тоже отпустила.
— Убила, — уточнил Олег. — Тех, кто ей служить отказался, — убила.
— Не так. Смерть — не самое страшное, ты-то ведь это знаешь. Асфирь великая чародейка, она могла бы превратить этих людей в отвратительных существ или просто в чурбаны. Да-да! Асфирь умеет из чурбанов людей делать, сумеет и наоборот. Но она их отпустила, потому что не желает никому зла.
— Благодетельница, — опять кивнул Олег. — Меня, наверное, тоже скоро отпустит?
— Нет, Асфирь говорит, что ты все поймешь! — широко улыбнулся Мирополк. — Ты, почитай, лучший… Ставр таким был, лучшим среди нас. Его Асфирь себе в суженые выбрала, да только недавно зов он свой услышал, затосковал. Хозяйка его отпустила. Ведь наша жизнь и наша смерть в ее руках, только в ее руках.
Мирополк говорил так убежденно, что на миг Середину показалось, что над ним потешаются, что вот сейчас этот румяный парень рассмеется и… Вытащит меч хотя бы. Но верный слуга чародейки и в самом деле хотел, чтобы Олег понял что-то важное.
— Асфири трудно, ведь она человеком была совсем недолго, ребенком умерла. Встань на ее место — чтобы ты делал? Хозяйка людям много зла сделала, но потом-то переменилась.
— Зачем? — вставил Олег.
— Как — зачем?.. — осекся Мирополк и задумался. — Да затем, поди, что все время одним и тем же заниматься скучно… Что Асфири за интерес: деревню разорить, жителей повывести. А вот создать свое царство, где все счастливы, где ее любят, — это задача. И только ей такое по плечу.
— Значит, не такая уж она и добрая, — сделал вывод Середин.
— Да я разве сказал, что она добрая?.. — Молодец почесал затылок. — Добрая, только не по-человечески, ведь не человек она. Она больше, чем человек! Знаешь, что ты должен понять, Олег?
— Ну, что? — Румяный парень был симпатичен ведуну, а еще совсем не было сил биться с ним. — Что я должен понять?
— Я сам только сейчас слова нашел! — Мирополк был очень горд собой. — Слушай: Асфирь — бог!
Как ни устал Середин, но все же расхохотался. Вот уж кого он не ожидал встретить в этих краях, так это сектантов, почитателей живого бога.
— Да, да! — ничуть не смутился Мирополк. — Сам посуди: она бессмертна, она может все!
— Все ли? Ну что ты такое болтаешь, молодец? — устало привалился к дереву ведун. — Совсем у тебя ум за разум зашел, электрическая сила…
— Она может все! — очень серьезно повторил слуга Асфири. — Просто не везде. Но там, где хозяйка обосновалась, там она может все. Ты знаешь, почему я сюда попал? Думал, что зов услышал… Невеста у меня утонула. Вот и поехал я гибели искать, очень любил свою Людмилу. Прослышал, что есть за лесами умрун-чародей, поехал с ним биться. А теперича… Теперича моя невеста всегда со мной и никому, кроме меня, не принадлежит. Такая же красивая, как и прежде, и любит меня.
— Морок… — посерьезнел Олег. — Она подсунула тебе призрака вместо человека, а ты и рад?
— Морок или нет, а со мной моя Людмила, — покачал головой Мирополк. — Я-то ее знаю… Там, где нет власти Асфири, я бы ее не нашел. А здесь отыскал, вот как… Многим хозяйка вернула потери, другим мечту дала. Но тебе нужно чего-то большего, вот ты и не находишь своей мечты. Но запомни: Асфирь — бог, могущественнее любого Ярилы или Перуна. Проси — и воздается.
— За службу, — уточнил Олег.
— Нет, не за службу! Я по любви служу хозяйке. И оборотнем не стал, как эти сиволапые, я человеком быть хочу. Асфирь разве меня неволит? Нет… Служить ей буду, пока сама не отпустит, а если придется голову сложить — с радостью сложу.
Середин сорвал травинку, стал ее сосать, стараясь хоть немного отогнать голод. Болела голова, а тут еще этот сумасшедший про живых богов рассказывает. Или ведун в самом деле чего-то не понимает?.. Рискуя, что голова все же лопнет, Олег решил продолжить разговор.
— Послушай, Мирополк, я сейчас пришел с болота. По-твоему, там тоже боги живут, которым надо служить, любить их?
— Боги бывают злые и милостивые. Асфирь — милостивая богиня.
— Милостивая, милостивая… Но разве она может сделать что-нибудь с этими облаками?
— С этими облаками? — Мирополк очень серьезно посмотрел вверх. — С этими, почитай, может. Но, конечно, Асфирь не властна над небом, звездами, солнцем, луной и над землей — по крайней мере пока.
— Пока? — Олег схватился за голову. Этот парень кого угодно способен довести до истерики. — Всего лишь — пока?
— Не знаю… — вздохнул добрый молодец. — Ты зря смеешься надо мной, Олег, ты просто еще не понял. Силы Асфири растут… Но не в этом дело. Она создала здесь свое царство, свой мир. И в этом мире она — богиня, всесильная и милостивая, никого ни к чему не неволящая.
— А как же я? Почему я не могу уйти от нее?
— Ты сперва должен понять, зачем пришел, — терпеливо, как ребенку, пояснил Мирополк. — Сюда приходят или чтобы найти счастье, или услышав зов. Тот самый зов, зов смерти. Асфирь помогает тем и другим. Ты до сих пор сам не понял, что тебе нужно, вот и Асфирь, наверное, не может понять… Хотя, возможно, у тебя другая судьба, как у Ставра… Ставр пришел сюда за суженой. Это тоже зов.
— Зов такой, зов сякой — набрался ты, паря, всякой премудрости, — вздохнул Олег. — Значит, свой мир построила Асфирь. И в этом мире всем хорошо, кроме тех, кто в нем жить не хочет. Тому, значит, помирать положено. Все понятно, Мирополк, не такой уж я и глупый, чтобы не понять. Странно только, что богиня твоя мне столько времени на все лады голову морочит.
— Значит, суженый ты ее, — убежденно произнес Мирополк и даже почтительно склонил голову. — Счастлив ты, Олег-ведун. Богиню любить — счастье.
— А не любить — несчастье, — вяло сострил Середин. — Послушай, Мирополк, я очень устал. Скажи, могу я отдохнуть, будучи уверен, что ты не побежишь докладывать Асфири, где я нахожусь?
— Докладывать? — опять искренне удивился Мирополк. — Она всеведуща, Олег!
— Ты же сам сказал: Асфирь беспокоилась. Значит, не всеведуща.
— Она доверила тебе испытание, послала на болота, к нашим страшным врагам. И ты испытание выдержал! Вот почему беспокоилась Асфирь — не знала, справишься ли ты без ее помощи.
— На болоте нет власти умруна! — со злобой сказал Олег, вспомнив привидевшуюся ему там Раду.
— Власти Асфири там нет, но если она захочет помочь, то поможет. В конце концов, это ведь она тебя туда направила!
— Вот и нет, мне посоветовал водяной болотом пройти, — уверенно заявил Олег.
— Озерный водяной? Так ведь он ее слуга… — Мирополк вдруг густо покраснел. — Хотя я не уверен, не уверен. Не слушай меня. Откуда мне знать?
Середин печально посмотрел на парня и без сил повалился на траву. В голове опять все перемешалось. «В этой сказке нет порядка…» Если бы сейчас к нему подошел Ратмир с крохотным ножичком, который они, уходя, прихватили из корчмы, то ведун, скорее всего, не нашел бы в себе сил сопротивляться.
«Так вот почему на болоте смеялись, когда я сказал, что водяной посоветовал мне у них спрятаться от умруна», — вспомнил Олег и провалился в сон.
Во сне болотники снова смеялись над ним, и даже Олегу было смешно за компанию — уж больно ловко его все дурачили.

Овражки

Он проснулся на рассвете от пения птиц. Полежал, не открывая глаз, чтобы отсрочить возвращение в мир, построенный Асфирью, но голод заставил шевелиться. В качестве приятного сюрприза Олег обнаружил рядом с собой сверток, в котором лежали краюха хлеба и ломоть сала.
— Спасибо, милостивая богиня, за пищу насущную, а также и тебе, Мирополк, пророк ее, — наскоро помолился Олег и приступил к еде.
В голове царила уже привычная путаница. Все, что произошло с ведуном за последние дни, казалось какой-то несусветной чушью. Однако после этой чуши оставались раны, и не только телесные.
— Чего ты добиваешься от меня, Асфирь? — пробормотал Олег, подозревая, что чародейка действительно может его слышать. — В самом деле хочешь любви? Но ты же не ребенок и должна понимать… Неужели все-таки ребенок? Что же я, получается, с детьми воюю?
Середин подумал, что от таких размышлений может даже аппетит испортиться. Но беспокоился он зря — после приключений на болоте и хлеб, и сало исчезли очень быстро. Завершив трапезу водой из ручья, ведун задумался. Куда идти? В Овражки, к источнику мертвой воды, или лучше куда глаза глядят?
Но вспомнились Всеслава и Рада. Вот ведь дурак, убил Глеба, даже не спросив его о девочке! Только усталостью и путаницей в голове Олег хоть немного мог себя оправдать. А Рада… Он больше не мог оставить эту странную девушку на произвол судьбы. Если все, что рассказал ее брат, правда — а похоже, что так, — то Асфирь заслуживает страшной смерти.
Так ничего толком и не решив, Олег все же пошел к Овражкам. Не для того, чтобы искать там пропавших, а, скорее, просто посмотреть на деревню оборотней со стороны. Озерцы являлись местечком для приезжих, там «службу служили», а здесь жили уже заслужившие награду.
Деревня оказалась совсем недалеко, задолго до полудня Середин увидел одинокий дымок. Это его немного обнадежило: если печи топят, то, значит, живут по-людски. И действительно, десяток бедных домиков выглядели бы вполне похожими на Озерцы, если бы не распахнутые настежь двери и порушенные заборы.
— Да, хозяйством тут себя не очень-то утруждают…
Олег вспомнил того мужика, что ехал на телеге из Овражков в Озерцы по каким-то своим делам, да не доехал, повстречав ведуна. Ему стало интересно: а был ли вчерашний Мирополк среди тех волков, что загрызли лошадку? Но задать этот вопрос было некому, и пока Олег подполз поближе, прячась, словно мальчишка, в лопухах.
Лошади в Овражках действительно были, целых две. Худые и старые, на подножном корму, явно уже не собиравшиеся когда-либо жеребиться. Огороды выглядели заброшенными, ни кур, ни гусей Середин не высмотрел.
— Зачем оборотням хозяйство, электрическая сила, — покивал своим мыслям Олег. — Обратился, поймал зайчонка и съел. Все просто.
Людей в Овражках почти не было, ведун насчитал всего троих: старуху, мирно копавшуюся на том огороде, что выглядел приличнее прочих, молодую девку, которая шила что-то у окна, да мужика, уснувшего прямо на покатой крыше. Не высмотрев, таким образом, ничего для себя интересного, Олег уже собирался уйти, как почувствовал чье-то приближение.
Сабля оказалась уже в руке — в последние дни она проводила там больше времени, чем в ножнах. Спрятавшись за дерево, Середин вскоре обнаружил тихонько подбирающегося к нему оборотня, человековолка. Тот не знал, где именно притаился ведун, а искал его по запаху, жадно раздувая ноздри.
— Я здесь. — У Олега накопилось слишком много злости, чтобы тянуть. — Иди ко мне.
Оборотень прыгнул, даже не дослушав ведуна. Отшагнув обратно за дерево, Середин оставил на пути безмозглой нечисти саблю, а сам подумал, что Асфирь то ли действительно редко вмешивается в дела своих подданных, то ли мало дорожит жизнью ведуна. Последнее как-то слабо вязалось с уверениями в грядущей взаимности, и Олег, размышляя над этой странностью, зарубил оборотня почти не глядя.
Умирая, тот оглушительно заверещал. И на этот крик ответили не меньше десятка глоток со всех сторон. Инстинкт самосохранения заставил Олега мгновенно вернуться в реальность. Куда бежать? Чутье бросило вперед, к деревне, и уже задним умом он одобрил это решение: в лесу шансов на победу куда меньше, чем на открытом месте.
С треском проломившись через кусты, ведун выскочил к домам. Сидевшая у окна девушка вполне по-человечески взвизгнула и отпрянула в глубь комнаты, зато мирная с виду старуха, ковырявшаяся на огороде, одним махом перепрыгнула через плетень и бросилась наперерез. Узел на ее платке развязался — для волчьей шеи он был слишком тесен. Олег, подбегая, прокатился по земле, рубанул оборотня по ногам и, тут же вскочив, вонзил саблю ему в спину.
Из леса один за другим выбегали оборотни, и Середин пожалел о своем легкомысленном поведении. Конечно, бойцы из них были никудышные — вместе с человеческим обликом, похоже, исчезал и разум, — но уж слишком много высыпало из-за деревьев тварей. Куда больше, чем ожидал ведун, судя по количеству домов.
У Середина было еще достаточно свежих ран, чтобы ввязываться в потасовку с тремя десятками оборотней одновременно. Он забежал за угол дома, надеясь петлянием по деревне растянуть ораву преследователей и бить их по одному. Напитывать саблю энергией, на счастье истощенного боями с болотниками Олега, было не нужно — сталь сделает свое дело не хуже.
— Дядя! Сюда! — Из-за сарая выскочил мальчонка, года на два младше Ратмира, поманил рукой. — Сюда, спрячу!
Место и правда выглядело укромным, сарай окружали высокие заросли крапивы. Середин в два прыжка оказался рядом, наискось ударил саблей начавшего уже превращение маленького хитреца, разрубив его от плеча едва ли не до желудка, и присел, скрылся от глаз преследователей.
В потасовке не было никакого смысла — ведь Асфирь сможет легко оживить всех своих подданных, причем не магией, а живой водой, то есть оживить в буквальном смысле. Надо бы было трупы сжечь, да где взять столько времени? Когда толпа оборотней разбежалась по деревне, Олег решил, что лучше всего было бы ускользнуть по-тихому.
Низко пригнувшись, он побежал вдоль стены дома обратно, туда, где оборотни должны были теперь искать его в последнюю очередь. Однако не успел Олег сделать и нескольких шагов, как прямо из окна на него прыгнул оборотень в сарафане — наверное, та самая девка с шитьем. Острые зубы впились в загривок, от боли Середин взвыл не хуже человековолков, не глядя стал кромсать тварь саблей. Оборотень, как и все остальные обитатели Овражков, смерти не боялся, свято веруя в милость своей богини, и висел до последнего. Сбросив наконец с себя мохноголовое тело, ведун оказался лицом к лицу с окружившими его оборотнями. Их было даже больше, чем прежде, — примерно полсотни.
— Стоять! — закричал Олег, надеясь, что слабому разуму оборотней потребуется какое-то время, чтобы разобраться в происходящем. — Всем стоять! Чурки сиволапые!
Действительно подействовало — часть овражкинских замерли, а другие, разогнавшиеся было к ведуну, нерешительно притормозили. Один все-таки оказался на расстоянии удара, и Середин с удовольствием разрубил ему висок.
— Меня трогать нельзя! — как можно более внушительно сказал он дернувшемуся вперед рослому человековолку. — Нельзя ни в коем случае!
Проклятая девка, прыгнувшая из окна, разодрала Середину ухо, да так здорово, что краешком глаза он видел странно торчащий кусок кожи. Только вот трогать его боялся, лишняя боль была сейчас ни к чему. Допятившись до открытого окна, Олег повернулся спиной к оборотням и со всей возможной скоростью забрался в дом. Здесь он первым делом бросился к дверям, на которых, по счастью, оказался ржавый, но еще крепкий засов. Едва Середин вернулся к окну, как туда просунулась первая рычащая голова. Ведун взмахнул саблей, подозревая, что сделать ему это придется не один раз.
Так и вышло — «бессмертные» оборотни отчаянно перли на рожон, снаружи ревели и выли попеременно, скулили раненые. Против воли Олег подумал, что неплохо бы и Асфири появиться, навести порядок… Тем более что, потеряв шестерых, жители Овражков наконец догадались выломать дверь.
Защищать одновременно и дверь, и окно Олег не мог, поэтому предпочел, раскроив череп еще одному оборотню, выскочить из дома тем же путем, каким оказался внутри. На его счастье, почти все враги толпились в сенях, прорываясь в дом через дверь, и Середин достаточно легко прорубился через кольцо, снова побежал по улице.
На скорость рассчитывать не приходилось, и ведун бросался из стороны в сторону, стараясь опять оторваться от преследователей, затеряться между домов. Но ничего не вышло: спустя некоторое время пришельца опять загнали в угол, причем к его ранам добавились разодранная от колена и выше нога и прокушенная кисть. Середин чувствовал, как зараза проникает в порезы, распространяется с кровью по всему телу.
Оборотни подступали, некоторые догадались вооружиться оглоблями и колами, так что полоса сверкающей стали уже не могла держать их на расстоянии. И тогда Олег внутренне сдался.
— Именем Асфири! — нарочито негромко сказал он, и наступила тишина.
Ведун вздохнул, потрогал все же разодранное ухо, скривился от боли и продолжил:
— Именем хозяйки нашей Асфири! Я ее суженый, вы не должны нападать на меня.
Оборотни и не нападали, но и не расходились. Сплошная стена мерзких морд, с клыков капает слюна, в глазах желание убивать. Они боялись, но не имели сил оставить добычу.
— Он говорит правду!
Олег опустил саблю и привалился к стене сарая, когда сверху раздался знакомый звонкий голос. Асфирь медленно снижалась, будто с самого неба. Вышло очень изящно, а когда она, покосившись на Середина, еще и поболтала ножками в воздухе, он не смог сдержать улыбки. Не смог, хотя за миг до этого ему показалось, что от девушки к краю крыши тянется тонкая паутинка…
— Молодец, сообразил! — Чародейка поманила Олега за собой и первая пошла на расступающуюся толпу. — Только что-то поздновато. Надо было с самого начала сказать, что ты мой.
Середин шел за ней молча, чувствуя одновременно и облегчение, и стыд. Пусть только на миг, только чтобы спастись — но он спасовал перед девчонкой, перед паучихой.
— Мирополк рассказал мне, что ты благополучно вернулся с болота. Вообще-то, я не сомневалась. Если ты тогда в лесу мой лоскуток подобрал, то иначе и быть не могло. Но все же… Страшно там, в топях.
— Водяной твой слуга, — вспомнил Середин. — Встречу его — зажарю вместе со всеми русалками. Если бы я знал, не пошел бы ни на какие болота. Зачем тебе это было нужно?
— Ты мой суженый, но я ведь не простая невеста. Я хочу тебя испытать, посмотреть, каков ты.
— Ну и каков? — без интереса, просто чтобы поддержать разговор, спросил Олег.
— Хорош, — улыбнулась Асфирь. — Злой, никому не веришь, между дракой и разговором всегда выбираешь драку — настоящий слуга добра! И еще умный, только медленно соображаешь.
— И зачем тебе такой жених? Я бы его и в тюрьму не принял.
— Ты честный, вот что главное. Ты готов идти до конца. Ты верный… Если, конечно, веришь. А что злой — так это мне просто нравится. Я ведь тоже когда-то была очень злая! — подмигнула ему Асфирь. — Как только люди не умирали в деревне Глинки… А потом и еще кое-где. Детство мое такое было, ты мне его напоминаешь.
— Я напоминаю тебе молодость, старушка, — буркнул себе под нос Середин. — Вот теперь все понятно. В твоем возрасте это бывает… Сколько тебе лет, Асфирь?
— Много! — отмахнулась чародейка и вдруг начала таять. Они как раз дошли до опушки леса, оборотни разбрелись кто куда. — Ты дел натворил, ведун, а невесте твоей исправлять! Я в Озерцы, за живой водой для побитых тобою людишек. Мертвая-то здесь в запасе имеется… Прощай пока, Олег, не уходи далеко.
— Обещать не могу, — сказал Середин пустому месту и с кряхтением опустился на пригорок.
Овражки лежали перед ним как на ладони. Трупы, раскиданные между домами, отмечали маршрут, которым прошел ведун, а под окном, где он держал оборону, валялась их сразу груда. Злой… Станешь тут злым, когда тебя собираются порвать на части. Олег, морщась, потрогал ухо.
Оборотни разошлись, заботиться о телах никто не собирался. Точнее, одно существо собиралось — Асфирь. Она их бог, она дарует им вечную жизнь в пределах своего царства. А вот Глеб уже не вернется… Если сравнивать болото и мир, сплетенный Асфирью, то здесь, конечно, гораздо уютнее. Оборотни счастливы, а те, что еще остаются в Озерцах людьми, ждут не дождутся своего счастья. Недаром у Олега сорвалось про чурок сиволапых. Злой? Станешь тут злым.
Позади раздался шорох. Ведун обернулся, выставляя вперед саблю, которую так и держал в руке. В десятке шагов стоял волк. Именно «стоял», потому что на его месте уже возник Мирополк. Середин посмотрел в голубые волчьи глаза, усмехнулся.
— Следить за мной приставлен? Где же тогда раньше был?
— Нет, не приставлен. Что, потрепали тебя?
— Есть немного, — признал ведун, опять трогая ухо. — Устал я что-то.
— А ты отдохни. Спешить-то некуда! И подумай над моими словами спокойно. Асфирь здесь бог. Про болото ты верно вспомнил, там свои боги… А знаешь, ведун, отчего озерный водяной сам пошел в услужение Асфири, под руку ее попросился?
— Вот даже как? — присвистнул Олег с деланным удивлением.
— Да, так и было. А случилось это, потому что болотные войной на озера пошли, воду замутили, крикс гнилых наслали. Если бы не Асфирь — сейчас болота к самому Святогорову холму бы подходили.
— Война была? — усмехнулся Олег. — Жаль, я не видел.
— Да ты тогда еще, поди, и не родился, — улыбнулся и Мирополк.
Про себя ведун подумал: когда он родился и родился ли вообще — это вопрос отдельный и крайне интересный. Вот только обсуждать его с этим розовощеким сектантом было бы глупо.
— А сколько ты уже служишь Асфири, Мирополк? Выглядишь молодо, но говоришь, что остался человеком. А сам к тому же в волка обращаешься — странно это как-то. Не сходятся концы с концами. — Середин даже погрозил пальцем Мирополку: — В чем-то ты, добрый молодец, привираешь.
— Ни в чем! — рассмеялся верный слуга чародейки и, легко вскочив, сбежал вниз, к деревне, придерживая одной рукой ножны. Уже у крайнего дома обернулся: — Понимаешь, ведун, я человек лишь тогда, когда нужен Асфири! В остальное время вместо меня по лесу бродит волк, но ко мне он не имеет никакого отношения. Я ничего не помню, да и не нужно мне это. Он — волк, я — человек. И ежели сложить все те часы, что я был нужен хозяйке, получится, почитай, год или два.
— И ты думаешь, что это называется «быть человеком»? — выкрикнул сверху Олег. — Может быть, ты сто детей загрыз, пока был волком!
— Да не бываю я волком! Волк сам по себе, я сам по себе! Жди меня здесь, я скоро принесу мертвой воды, лечить тебя стану.
Середин сплюнул от охватившей его досады. Встретился один обычный с виду человек, который к тому же очень гордится этим и оборотнем становиться не торопится, так оказалось, что и он тоже… Даже еще хуже прочих.
— Не буду тебя ждать, сам справлюсь! Умник, электрическая сила! Богиню себе нашел!
Олег встал и решительно зашагал прочь. Пора было навестить источник мертвой воды. Зачем — Середин уже и сказать не мог, но хотя бы повод имелся. Ухо болело жутко, сильнее даже, чем рваная рана на плече и почти ободранные в схватке с «двойником» ребра.
Петляя по лощинам, ведун быстро оставил позади проклятую деревню Овражки и направился к впадине, которую отчего-то не заполняла мертвая вода. Как это может выглядеть, он пока представить себе не мог. Мертвая вода, по понятиям Олега, обязана вести себя точно так же, как и обычная. Почему должно быть иначе? Ведь живая вода из Святогорова холма только бодрит — и ничего больше. Для чар мало воды, нужны сами чары…

Мертвая вода

Дорога оказалась длиннее, чем думал ведун, и связано это было с его состоянием. Наговоры уже не справлялись с остановкой кровотечения и обезболиванием — иногда с организмом даже магия ничего не может поделать. Каждый подъем давался с трудом, а двигаться приходилось, как назло, поперек бесконечных оврагов.
Когда Олег уже решил, что просто-напросто заблудился и, кроме оборотней да волков, ничего в этом лесу не найдет, с очередного обрыва перед ним открылся вид на какую-то странную котловину. Довольно обширное пространство будто кто-то вдавил в землю, и лес в этой вмятине почему-то не рос. Зато росли кустарники, и такие густые, что Середин быстро отказался от идеи пробиваться напрямик.
«Коли есть источник, то должна быть и тропа к нему, — рассудил ведун. — Не может же Асфирь по воздуху ведра таскать? То есть, возможно, и может, но не станет».
Он не ошибся: тропа имелась, и довольно широкая. Готовый в любой миг нырнуть в кусты, Олег пошел по ней и очень скоро услышал журчание ручья. Поразмыслив еще немного, в кусты Середин все-таки полез, рискуя окончательно испортить одежду. Ведь странная получалась штука: источник есть, а котловина не заполнена водой. Куда же она девается?
Как можно осторожнее Середин наконец добрался до границы кустов и, раздвинув ветви, увидел источник. Ключ находился посреди круглого каменного бассейна примерно десяти шагов в поперечнике, его можно было заметить по легкому свечению, исходившему от струи. Далее мертвая вода наполняла бассейн, стекала из него по каменному желобу на землю и… просачивалась в нее, уходила в почву. Некоторое время Олег с каким-то благостным равнодушием наблюдал эту картину, даже не пытаясь как-то ее объяснить.
Но время шло, и ведун почел за лучшее хоть что-то предпринять.
— Уходит — и уходит, — высказался он о воде, обращаясь к самому себе. — Какое твое дело? Пора полечиться.
Середин спустился к водоему и тут же оказался лицом к лицу с двумя копьеносцами, физиономии и одежда которых показались Олегу смутно знакомыми. Он даже спросил их:
— Вы Тим и Тит?
— Нет, — дружно ответили воины. — Мы Тем и Тет!
— Я очень обрадован, — печально кивнул Олег. — Значит, обознался, электрическая сила. Тогда я пойду…
— Он сказал: тогда я пойду! — радостно завопил то ли Тем, то ли Тет, а его приятель басовито расхохотался:
— Да, так он и сказал!
— Разве мне нельзя уйти, если я забрел сюда по ошибке? — Середин пятился, обреченно выставив вперед саблю.
Он не смог бы сейчас повторить тот фокус со светящимся камнем, даже имейся такой камень возле водоема. Сил не было — они остались на болоте, и не хватало времени их восстановить. Если Тет и Тем решат атаковать… Об этом Середину не хотелось даже думать.
— Ты ведун! — сообщил ему один из стражников. — А ведунов к источнику пускать не велено! Верно, Тет?
— Хорошо, я ухожу, — продолжал пятиться Середин, но Тет вдруг пропал из его поля зрения и ответил приятелю из-за спины ведуна:
— Конечно, Тем! Не велено, а иначе что же мы здесь и от кого сторожим?
— Я не знал, что здесь источник… — Олегу очень, очень не хотелось звать на помощь Асфирь. — Я ведун, но пришел сюда случайно.
— Впервые вижу, чтобы так нагло лгали, — посуровел Тем. — Ты искал то, что перед тобой. Но мы не можем допустить, чтобы ты это нашел. Поэтому…
Оба стражника одновременно занесли копья. Олег видел только один выход, способный хотя бы отсрочить его бесславную гибель, и бросился на Тема. Уже опробованным в тоннеле под Святогоровым холмом приемом он рубанул по копью стражника, в тот же миг ударив владельца копья ногой. Тем с воплем оскорбленного достоинства отлетел в сторону, а Середин с разбега прыгнул в центр бассейна.
По крайней мере, мертвая вода позволит быстро заживить раны, а уж потом, может быть, что-то и придумается. Биться со стражниками в воде Олег не собирался и потому, поспешно окунувшись с головой, приготовился выскочить наружу. Однако Тем и Тет замерли возле бассейна, благоговейно разглядывая ведуна.
— Что прикажешь, хозяин? — спросили они хором, и Олег от неожиданности хлебнул мертвой водички.
— А что я вам могу приказать?
— Тебе видней!
«Вот те на, — немного растерялся Олег. — Значит, кто к источнику пробрался, тот и хозяин? Кто же это придумал такие глупые правила? Надрать бы задницу дураку».
Между тем ведун чувствовал, как зарастают раны. Это сопровождалось приливом сил, рвавших сейчас поврежденные каналы и тут же латающих их. Это было больно, но приятно, Олег стоял пошатываясь и глуповато улыбался.
— Так что прикажешь, хозяин? — снова хором вопросили Тем и Тет.
— А что вам приказали раньше?
— Мы не отвечаем на вопросы, мы исполняем приказы, — все так же бодро доложил Тем.
— Если это приказы, которые нам разрешено выполнять.
— Кем? — опять спросил Олег, но копьеносцы, как и обещали, промолчали. — Ладно. Я приказываю не пускать к источнику никого, кроме меня.
— Приказ невыполним, противоречит старому приказу.
— Я его отменяю!
— Приказ невыполним, противоречит старому приказу!
«Что-то мне это смутно напоминает, — нахмурился Олег. — Приказывай, только этого не сделаю, этого тоже, а что именно сделаю — не скажу».
— Тогда… Приказываю идти на край света!
— Приказ невыполним, противоречит старому приказу!
— Замечательно… — Середин еще раз окунулся с головой, отфыркался, потрогал ухо. От резаной раны не осталось и следа.
Пора было уходить, но Олег не был уверен в преданности стражников. Что, если они набросятся на него, как только ведун покинет водоем? И вообще… Похоже было, что Асфирь получила доступ к роднику примерно таким же образом. Наверняка и в Святогоровом холме все устроено так же примитивно: прошел к источнику — значит, хозяин. Зачем так устроено, выяснять не у кого, да и ни к чему.
— Вот что: приказываю не пускать сюда чародейку-нежить по имени Асфирь. Знаете такую?
— Приказ невыполним, противоречит старому приказу!
— Да что за чушь! — рассердился Середин. — Зачем же вам новые приказы, если вы обязаны выполнять старые?
Стражники не ответили. Олег еще немного поплескался в мертвой водице, которая, похоже, перестала оказывать на него какое-либо воздействие. Значит, всё, напитался силой под завязку.
— Пусть Тем отныне зовется Тим, а Тет — Титом, — без особого плана брякнул ведун.
— Приказ невыполним, это чужие имена!
— Ага! — обрадовался Олег. — Значит, вы с ними из одной компании… То-то водяной в именах стражников живой воды путался, кто-то там потрудился. А если Тем станет Тамом, а Тет — Татом? Так можно?
— Исполнено, — тут же сообщили копьеносцы.
— А если я теперь прикажу, чтобы чародейку Асфирь к источнику не подпускать?
— Исполнено!
— И вообще никого не пускать, — решился наконец Середин. — Правда, если она один раз вас обхитрила, так обхитрит и другой… Ну, все равно, пусть потрудится немного. Только вот не пойму: отчего… А, ладно, электрическая сила, я слишком многого не понимаю. Не нападете на меня, если выйду из воды?
— Приказано никого не подпускать! — сообщил Там.
— А чтобы не выпускать — не приказано! — добавил Тат.
— Чурбаны вы, ребята. А я чуть не сгорел в том колодце, хотя мог просто приказывать… Вот оно как бывает, — печально подвел итог Олег и вылез на сушу. — Значит, и меня больше не пустите… А, все равно.
Его внимание привлекла вода, пропитавшая его одежду. Она стекла вниз вся, до последней капли, единым ручьем. Миг — и порты, и рубаха стали сухими. Олег немного задержался, чтобы вылить воду из сапог. И обувь тоже стала сухой, мертвая вода не желала уходить от источника.
— Может, потому она и в землю уходит? — поинтересовался Олег у Тама, но стражник ничего не ответил. — Что ты можешь понимать, дурак с копьем? Лучше у Ворона спрошу, если свидимся.
От былой неуверенности не осталось и следа. Олег чувствовал себя будто заново родившимся, способным на любые подвиги. Если бы сейчас на него напала полсотня оборотней, он не упустил бы ни одного и за помощью к умруну обращаться бы не пришлось. Оставалось решить, что теперь предпринять, в какую сторону направить усилия.
— Рада и Всеслава, — вспомнил Середин. — А значит, и Ратмир. Перенесся мальчишка тогда недалеко, значит, сейчас, скорее всего, в Озерцах. Он же не оборотень, что ему здесь делать?
Обратно к деревне ведун не шел, а бежал, лихо прыгая по склонам оврагов. Возле домов уже не было трупов, а на огороде копалась бабка, как две капли воды похожая на убитую. Середин на ходу погрозил ей кулаком, но бабка лишь улыбнулась в ответ. Сплюнув, Олег выбрался на дорогу к Озерцам и быстро зашагал к Святогорову холму.
По дороге его опять взяла злость на Асфирь и, конечно, на водяного. Как лихо прикидывался союзником, пузатый мерзавец! Середин поклялся сам себе в случае победы над чародейкой заняться озерами. Данные водному народцу обещания теперь цены не имели, водяной сам во всем был виноват.

Дорога до Озерцов вытянулась по краю луга, будто стрела, соединяя два селения. Не успело еще солнце склониться к горизонту, а с удовольствием прогулявшийся и ничуть не уставший ведун увидел вдалеке журавль колодца — самое высокое сооружение в Озерцах.
— А крюк делал по болоту, сто раз едва не сгинул, доплелся еле живой! — бормотал вполголоса Олег, потихоньку закипая. — Пойти, что ли, на озера прямо сейчас? Как с Асфирью выйдет, еще неизвестно, но водяному уж точно не поздоровится!
Так бы он и поступил, не заметь у колодца сразу две знакомые фигуры. На одной поблескивал островерхий шлем, она застыла, глядя на дорогу. Другая, невысокая и белобрысая, беззаботно спускалась с холма, пыля по наезженной дороге. Ведун, забыв о солидности, бросился бегом к роще, чтобы подкрасться к Ратмиру незамеченным.
Однако в роще Олега ждала еще одна неожиданная встреча. Ломая в руке шапку и переминаясь, меж деревьев топтался староста Борис.
— Будь здрав, Олег Середин!
— Что надо? — подошел к нему ведун.
— Асфирь меня послала здесь тебя встретить. Просила передать, что за источник на тебя не в обиде, а что ты с хозяйством разбираешься — молодец. Вот так и просила передать, слово в слово, — Борис подобострастно улыбнулся. — Мое дело маленькое, передал и пошел.
— Ну, передал? — хмыкнул Олег.
— Вроде передал…
— Тогда — пошел!
Борис мелко покивал, затем часто, по своей всегдашней привычке, посеменил обратно к холму — но вдруг остановился.
— Не вели казнить, Олег! Забыл! Еще Асфирь приказала передать тебе, что люб ты ей все сильнее.
— Иди! — отмахнулся ведун. — Да не вздумай сказать паршивому Ратмирке, что я здесь! Вон его рубаха уже мелькает…
— Мое дело маленькое… — пробормотал староста и наконец ушел.
— Уважает, — вздохнул Олег. — Начальника чует. Суженого паучихи, электрическая сила. Как же мне все это надоело! Если бы не Рада, да еще Славушка…
Дунул ветер, зашумели деревья. Ведун глянул в небо, ожидая увидеть набегающие тучи, но вместо этого заметил показавшиеся на миг тонкие нити, натянутые над лесом и дорогой, деревней и озерами. Только на миг, видение тут же рассеялось.
— Где же я это видел уже? — нахмурился ведун. — Когда?..
И вспомнил — когда спускался в колодец. Тогда не придал значения, но повторяющееся видение — это уже кое-что.
— Двойное ква, — подвел итог Середин. — Не забыть бы.
Ратмир приближался, напевая что-то веселое, похабное — явно из репертуара княжеских дружинников. Олег припомнил Добрыню, покачал головой: ну что за сын у обычного, славного мужика? Будто случайно встав за кустами, ведун подпустил отрока поближе, а потом выскочил на тропинку и схватил его за плечи:
— Попался?!
Только что весело распевавший мальчишка взвыл, как волчонок, рванулся так, что затрещала рубаха. Олег повалил его на траву и не без труда утихомирил, а уж потом заметил, что глаза Ратмир крепко зажмурил.
— Ну, что дрожишь?! Рога у меня выросли?
— Это ты?! — Ратмир уставился на Олега то ли с облегчением, то ли это облегчение хорошо разыграв. — А я-то думал… Думал, она меня схватила!
Середин вспомнил, какой хороший актер получился бы из этого сопливого паренька, и настроился на долгую беседу. Он всегда был против того, чтобы бить детей, но раз уж дело касается Рады, разговор начинается взрослый.

Чародей-самоучка

— Я ничего такого не делал! — кричал Ратмир, растирая по лицу кровавые сопли. — Не делал я ничего такого!
— Разве я не просил тебя вести себя потише? — спокойно спросил Олег и поправил сбившуюся веревку на груди отрока.
Ведун счел за лучшее начать разговор только после того, как хорошенько прикрутил Ратмира к толстой березе. Веревка нашлась случайно, в траве, но очень кстати. А еще Середину показалось, что это та самая веревка, на которой Всеслава водила непослушного козленка.
— Ладно, бей меня, бей! — завыл Ратмир, но уже не так громко. — Ты сильнее — значит, бей… А вот я бате расскажу, что ты тогда будешь делать?
— Ты ему ничего не расскажешь, — вздохнул Олег и слегка придушил Ратмира. — Неужели еще не понял? Ты отсюда никуда не уйдешь, вот в этой рощице жизнь свою окончишь.
— Да за что? За что?! — Отрок получил еще один тычок под ребро и опять заговорил тише. — Подумаешь, камнем в тебя бросил… Так ведь не попал же!
— Я знаю, что ты сумел унести Раду…
— Да как?! Как я мог ее унести, ведун? Я же слабый, ты посмотри на меня!
— Значит, не такой уж и слабый, кое-чему научился из книжек чародейских. А слабым только прикидываешься, чтобы свои подлости ловчее творить было, — отверг эти возражения Олег. — Я знаю, что это был ты. И не один, а с сыном старосты Бориса.
— Они же не люди! — взмолился Ратмир. — Олег, да я к ним подходить боюсь! Ты знаешь, почему я сюда не хотел идти? Потому что тут одни оборотни в деревне, почти все! Вот ты, ведун, ничего не знаешь, а я все подмечаю. Ты меня послушай, я тебе много расскажу!
Ведун отошел в сторону, покашлял в кулак, скрывая усмешку. Если врет — а он, конечно, врет — то врет талантливо. Отказываться — так уж от всего. Знать ничего не знаю, про умруна-чародея не ведаю…
— А помнишь, как ты мне тогда кричал: «Что ты скажешь, когда она тебя в бараний рог согнет?» — припомнил Середин. — Твои слова! Или скажешь, это морок был?
— Нет, не морок, мои слова… — понурил голову Ратмир.
— Так кто же такая эта «она», если ты даже не знаешь, кто в Озерцах оборотень, а кто нет, если ты чурбанов Борисовых боишься?
Отрок молчал, шмыгая носом, и Олег счел возможным съездить ему еще раз, уже в ухо. Привязанный к дереву застонал, а потом вдруг навзрыд расплакался. Даже не расплакался, а разревелся в три ручья. Ведун попробовал остановить поток легкими шлепками по щекам, но успеха не добился и в раздражении отошел.
Ратмира он увел в дальний уголок рощи, чтобы им никто не помешал. Детей в деревне, по понятным причинам, было немного, влюбленных парочек тоже не наблюдалось, поэтому Олег надеялся поговорить спокойно и никуда не торопясь.
И вот теперь мальчишка, как Середин и ожидал, начал нести небылицы. Не ожидал ведун другого: что пара оплеух не только не развяжут ему язык, а вроде бы даже наоборот.
— Хватит реветь, ты же не баба! Уж натворил дел со своим чернокнижием — так ответь!
— Не трогал я Раду… — провыл отрок.
— Ладно, ладно, поговорим о другом. Ты хочешь, чтобы я тебе верил? А с чего? Ты вот говоришь, что знал, подозревал об оборотнях. А почему же мне, ведуну, ничего не сказал?
— Потому что ты ведун… Сам все знать и видеть должен… Только я решил, что ты не ведун никакой, а вор и обманщик обычный.
— Почему же ты так решил? — опешил Середин.
— Потому что одет как скоморох. Ведуны так не одеваются. А когда по земле слух идет об охотнике на нежить, многие могут захотеть себя за него выдать, пожрать всласть за чужой счет, — объяснил Ратмир и вроде бы немного успокоился. — Теперича-то я верю, что ты ведун.
— А это почему?
— Потому что в осиннике тогда не одолела тебя нечисть, — вздохнул Ратмир. — Я ведь видел, как на тебя напали. Но помочь-то не мог! Думал, ты пропадешь, а все по-другому вышло. Вот я и догадался, что ты тот самый ведун.
— Догадался! — замахнулся на него Олег. — Людям не веришь, а только догадываешься?! Если бы по дороге сюда ты мне все рассказал, многое могло бы по-другому выйти… Хотя что я говорю? Ты же все мне врешь.
— Не вру… — опять заплакал мальчишка.
«Не верить этому артисту, не верить. Сейчас плачет, а вчера в это время, может быть, Рада перед ним плакала», — сурово подумал Олег и для порядка еще раз сунул кулак парню под ребро.
— Не врешь?! Ладно… Глеб Всеславу увел, бабку ее, Лушу, на куски порвал. Почему ты мне ничего не сказал? Ведь знал уже, что я ведун!
— Ты и без меня знаешь.
— Знать-то знаю, а почему ты не сказал?
— И еще… — Ратмир последний раз всхлипнул и задышал ровно: — Бабка Луша-то живая. Путаешь ты что-то, Олег.
Середин закатил глаза. Ну конечно, бабка Луша может быть живая! Вон она, живая вода, под холмом. Это ничего не доказывает. Но не пересказывать же это все Ратмиру? Он все знает, просто придуривается!
— Оставь в покое бабку Лушу! Девочку украли.
— Глеб унес, — согласно кивнул Ратмир. — Я слышал, как он к Раде в дом ломился, как тебе отомстить обещал, — мы же соседи. Только странно мне показалось, что так много шуму… Он ведь, оборотень, мог тихонько, через окно или по крыше. Я видел, какие они ловкие! Страшно мне. А тут еще ты, убить меня хочешь… За что?! Сам же говорил о правде, что она важнее силы! Врал, значит.
— Ты меня обсуждать перестань, а то опять по зубам схлопочешь, — пообещал Олег. — Где может быть Славушка, говори? Или уже поздно ее искать?
— Расскажу, что знаю. — кивнул Ратмир. — Только ты меня развяжи потом! Не трогал я Раду! А прознал я, ведун, что есть у старосты Бориса в доме сундук, а в сундуке сапоги и другая обувка всех тех, кто из Озерцов ушел да в Еловом лесу остался!
— Знаю я про сундук. И что?
— Знаешь?.. — поник Ратмир. — А я думал, не знаешь… Что же тогда спрашиваешь про Всеславу? Иди к Борису да припри его к стенке, как меня, поройся у него в сундуке.
Середин отвернулся, чтобы скрыть замешательство. Отрок оказался совершенно прав! Если бы Славушку уже обратили, лишили человеческого облика, то ее обувь лежала бы сейчас в сундуке у Бориса, и проверить это можно было очень быстро. Зачем Асфири понадобилась вся эта «сапожная» магия, Олег не понимал. Но важно ли это? Может быть, не такая уж она умелица, может быть, считает это самым простым способом держать оборотней вдали от деревни. Глеб говорил, что нашел ведуна по своим сапогам, почуял — и, скорее всего, не врал. Значит, работают «сапожные» чары.
Ратмир вот понял сразу, с чего надо начинать поиски девочки, а Олег не догадался. Есть от чего разозлиться на себя.
— Ведун! — робко позвал его мальчишка.
— Что тебе?
— Не убивай меня, ведун! Не трогал я твою Раду, клянусь! А то, что я тебе там, у колодца, кричал… Не могу я тебе про нее рассказать. Тогда уж лучше… Лучше убивай.
По соплям, которые двумя ручейками текли из ноздрей Ратмира, Середин сразу понял, что вовсе это не «лучше» и мальчишка вот-вот сломается. Или что-то придумать успел?
— Почему же ты мне не можешь сказать? Сам же сказал, что веришь мне, что признал ведуна. Значит, мне все сказать можно.
— Вот потому, что ты ведун, и не могу сказать, — картинно вздохнул отрок. — Лучше убивай.
— Быстро или медленно? — Олег решил пока подыграть ему и достал нож. — Можно нос тебе отрезать и подождать, пока ты соплями истечешь. Верная смерть! А можно по капле кровь тебе выпускать, прыщи резать Что выберешь?
— Олег, поклянись, что не тронешь ее! — попросил Ратмир.
— Как же я буду клясться, когда не знаю, о ком речь? — развел руками ведун. Потом изобразил прозрение: — Ба! Да она, наверное, нежить ночная, вот ты и не хочешь мне, охотнику на нечисть, о ней рассказывать! Так?
— Так… — едва слышно шепнул мальчишка.
— Значит, я просто обязан из тебя правду вынуть. И ты все равно расскажешь… — Олег попробовал остроту ножа на волосе, остался доволен. — Знаешь, какие крепкие мужики у меня все рассказывали? У, не чета тебе! Так что даже и беспокоиться не о чем. Обычно становятся разговорчивыми, когда третий палец отрезаю. Особенно крепкие атаманы, конечно, до пятого-шестого держатся. Но совсем без пальцев скучно жить, понимаешь? Тем более что после пальцев я примусь за уши, глаза…
— Не губи! — затрясся Ратмир, и ведун почти с ужасом уставился на темное пятно, расплывающееся по штанам отрока. — Слабый я… Один палец отрежешь, я все и расскажу, а тогда зачем резать? Не трогай ее, ведун, пожалуйста!
— Кого же это — ее?
И Ратмир начал говорить. Сначала медленно, потом все быстрее, все откровеннее.
— Книжки чародейские у меня не от нее! Я сам грамоте выучился, и не только нашей, — это когда у нас греческие монахи жили. Я им хлеб таскал потихоньку от бати… И книги так же достались, один мужик их принес. Украл, наверное, где-то. Я на хлеб и сменял… Стал читать, а там — колдовство! Все расписано — как наговоры составлять, как чары накладывать! Вот только не получалось ничего. Почему — не знаю, может, перевел неверно… Попадаются же и такие слова, которых монахи не знали. Да и откуда им знать, если колдовства чураются? Одним словом, надеялся я с помощью этих книжек сильным стать. И не для того, чтобы зло творить, ведун! Не обязательно же чародеи злые, вот хоть тебя взять. А еще защититься я хотел, потому что сам из этой деревни и знаю, что от детей тут много всего скрывают. Говорить никто не хочет, а творится жуткое… Так рад был, когда мы уехали, а батя меня чуть что — обратно одного отправил, да еще с первым попавшимся проходимцем. Справедливо это, Олег?
— Он же не знал, что тут творится, — попробовал Середин вступиться за Добрыню.
— Я ему все рассказывал, да он не верил. Батя вообще ни во что не верит, кроме как в коня, меч да лук. И вот пришли мы сюда… — Ратмир даже зажмурился, вспоминая. — Ночью я, как в книжке написано, пошел в поле духов вызывать. Страшно! Но я себя пересилил. Читал-читал всякие наговоры — ничего не вышло. А как уже домой пошел — встретил ее.
— Да кого же? — поторопил Олег. Ему было интересно, чем это вранье завершится, однако и день уже заканчивался. — Хоть бы имя назвал.
— Не знаю я ее имени. Она примерно моего возраста, чуть постарше, может быть… В белом платьице, очень красивая, косу любит то заплетать, то расплетать. Она такая красивая, ведун, что у меня сердце в пятки ушло, но не от страха, а от… — Ратмир замялся.
— От чувств, — ухмыляясь, подсказал ему Олег.
Мальчик все разыгрывал как по-писаному. Надо же, как хорошо задумал: они с Асфирью действительно выглядели примерно одногодками. Конечно, чародейка куда самостоятельнее, и сопли у нее из носа не текут… Но для наивной детской любви имеется прекрасная почва. Любой ведун должен растаять и заплакать не сходя с места. Олег, может статься, и поверил бы, если б не Рада.
— Да, от чувств, — скромно подтвердил Ратмир. — Она заговорила со мной, спросила про книги. Я испугался, конечно… то есть не сильно, но ведь ночь, а у нас в деревне таких нет. Я все рассказал о себе, а она мне о себе. Мы подружились, стали видеться ночами, болтать. Она обещала мне помочь во всем разобраться… В книгах то есть.
— И кто же она такая?
— Она… Ведун, не трогай ее! Она ни в чем не виновата! Просто она — дочь нашего умруна-чародея. Когда их дом жгли, он же там вместе со всей семьей был, и…
— Ну, хватит! — Олег навис над Ратмиром, приблизил нож у его лицу. — Или ты мне будешь говорить правду, или пеняй на себя!
— Я правду говорю… — заныл отрок. — То есть… Она мне так о себе сказала!
— Нет мне дела до Асфири! Скажи, где Рада!
— Асфирь… — Ратмир замер с открытым ртом, даже позабыл про нож. — Так ты ее знаешь? А я решил имени не выдавать, потому что если колдун узнает имя, то он все что хочет может сделать с этим человеком. Но ты… Ты ее видел?
— Где Рада? — Олег окончательно вышел из себя. Он взял дрянного мальчишку за волосы и начал слегка постукивать его затылком о березу: — Где Рада? Где Рада?
— Не знаю! Не трогал я ее!
Чтобы ненароком не прибить парня насмерть, Середин нервно обошел вокруг дерева, по пути от души пнув два других. Опять вперил взгляд в Ратмира.
— Я бы тебе поверил, стервецу, складно ты врешь. Но когда я входил в дом, то слышал твой голос. А на стенах были рисунки сажей, очень похожие на те, что я видел в твоей книге. Но главное — голос! Я тебя слышал, перестань же врать, не вреди себе!
— Не было меня там! — затрясся Ратмир, увидев в глазах Олега свою скорую гибель. — Не было! И не рисовал я сажей ничего такого! Клянусь, Олег, матерью-покойницей клянусь! Вот, я вспомнил! Вспомнил! Я когда в тебя камень бросил, не в себе был, обиделся на тебя. Пригрозил тебе своей знакомой чародейкой, она мне сильнее тебя намного казалась, вот и пригрозил. От обиды, не всерьез! А потом побежал в осинник, где мы с ней часто встречались. И опять ее там видел… Да, как раз тогда! Хочешь, я найду Асфирь, и она тебе все подтвердит! Ты только ее не трогай, пожалуйста…
Олег со вздохом опустился на корточки. Ну, что за бред? Только что так складно врал, так хорошо все придумал, а теперь вот — Асфирь в свидетели зовет! Надо же такую глупость изобрести.
— Пусти меня, дядя Олег… — тихонько заревел от рок. — Не виновный я ни в чем… Я тебе помогать хочу, только Асфирь не трогай, она хорошая, добрая…
Ну не кромсать же его ножом в самом деле?! Олег в сердцах перерезал веревку и пошел, широко шагая, к деревне. Сзади тут же послышались торопливые шаги Ратмира — не отставал почему-то.
— Дядя Олег! Я с Асфирью поговорю про Всеславу и про Раду. Если она что-то знает, то расскажет обязательно. А я сразу тебе передам, ладно, дядя Олег? Только не трогай ее, она хоть и нежить, а хорошая! Она нам помогать станет!
— Цыц! — приказал Середин. — Иди, говори с ней. И спроси заодно, зачем она мне сказала, что это ты Раду забрал.
Ратмир остановился, будто налетел на столб, скоро его редкие всхлипы остались далеко позади.
«Нельзя терять самообладания, — чеканя шаг, внушал себе Середин. — Потеряешь его — потеряешь себя, тогда конец всему. Что бы ни случилось с Радой или Славушкой, это не должно помешать главной цели. Надобно извести чародейку. И мысль должна быть одной-единственной, простой и острой, как бритва. Где слабое место? Там, где сила. А сила ее не в воде, живой или мертвой, не в оборотнях и не в слугах-богатырях. Может быть, исходит она от тех слов, что кричал, сгорая, Элокай, ее отец? Но эту историю рассказала мне Старая Мила, которой тоже нельзя верить. Может быть, и не было никакого Элокая, не горела девочка в доме. Все может оказаться ложью, а вот источник настоящей силы Асфири надобно найти во что бы то ни стало. Если не на кого опереться, кроме сабли верной, — одному искать».
Так и дошагал Олег до Борисова дома; не стуча, открыл дверь. Охнула, увидев его, старушка, дрожащей рукой указала на комнату, где отдыхал от трудов праведных староста.

Кружной путь

Борис подскочил с лавки, на которой мирно дремал, шагнул навстречу Олегу, потом отчего-то передумал и сел, понурив голову. Ведун, ничего не говоря, подошел к сундуку, который оказался здесь же, смахнул на пол горшки. На их грохот отозвалась за печью тяжелым вздохом Марья, и Олег почувствовал мимолетную жалость к жене старосты. Все же бежала когда-то, осмелилась пойти на болота, чудом осталась жива.
— Что ищешь, Олег Середин? — робко поинтересовался Борис, когда ведун начал вышвыривать на пол сапоги, поршни, лапти.
— Обувку Всеславы, — не стал скрытничать Олег. — Приносил, сразу говори?
— Нет, клянусь!
— Проверить надо… — Середин продолжал вышвыривать обувь, но детскую нашел лишь на самом дне, всю перепревшую от долгого нахождения в сундуке. — Тебе веры нет, Борис. Стоит одни только мои сапоги вспомнить. Говорил, что твои, а подсунул Глебовы.
— Вышло так… — проблеял Борис. — Испугался я… Запутался. Прости меня, Олег.
— Боишься, — удовлетворенно кивнул ведун и уселся напротив старосты. — Значит, не ходил в Еловый лес за обувью Всеславы? Говори только правду, а то, клянусь, зарублю. Жалеть мне тебя незачем, девчонку Глеб унес именно потому, что я в его сапогах из деревни ушел.
— Моя вина, — мелко закивал староста. — А в лес за ее сапожками ходил — думал, лежат там под елочкой. Но волки мне всегда место показывали, а в этот раз не было такого. Так что не приголубила еще Асфирь нашу Славушку, рано ей.
— Если опять соврал — зарублю, — напомнил Олег. Они помолчали, потом в дверь робко заглянула Марья.
— Откушать не желаешь, Олег Середин? — спохватился староста. — Не забудь, ты у меня на постое! Гость дорогой.
— Да уж, надеюсь, что такой гость выйдет тебе дорого… — пробурчал ведун, но, вспомнив, когда последний раз ел, предпочел согласиться. — Давай перекусим, раз уж сам предложил.
— Прости, если не угодим чем… — завел Борис, но Олег махнул рукой:
— Напрасно пресмыкаешься. Что бы ваша Асфирь ни выдумала, а суженого пусть в другом месте ищет.
— Повелительнице нашей виднее, — очень тихо заметил староста. — Она никогда не ошибается…
— А вот тут — ошиблась! — Олег даже пристукнул кулаком по столу.
Разговор на время оборвался, оба сидели молча и глядели в окно, на растворяющуюся в сумерках дорогу. За ней зеленел луг, а Еловый лес уже поглотила тьма, виднелась лишь темная остроконечная стена, будто огромная крепость.
— Где Всеслава? — тихо спросил Олег, когда Марья поставила пищу на стол и скрылась.
— Не знаю… Не знаю, ведун, честно говорю.
— Но куда Глеб мог ее унести? Хоть предполагать-то ты должен.
— Славушку, внучку мою, Глеб унес, знамо, в Еловый лес, больше некуда, — уверенно сообщил Борис. — Но вот что с ней дальше случилось — не знаю.
— А у Асфири спрашивал?
— Благодетельница не допустит, чтобы с ребенком беда приключилась, — уклончиво ответил староста.
Поужинали в тишине. Олег вдоволь напился квасу, но от бражки отказался: не ко времени. Он уже решился идти искать Всеславу в лес, а что-то подсказывало ему, что и Рада будет где-то неподалеку. О Раде хотела тогда сказать Асфирь, звала его, но ведун не поверил… И правильно сделал! Верить паучихе нельзя, даже если говорит правду. Звучит смешно, а по сути верно.
— Слышал я, и Рада пропала, — будто прочел мысли Середина староста. — Но если хочешь совета, Олег — не ищи ее.
— Это отчего же?
— Девица она не простая, Асфирь сама о ней заботится. Красота Рады прельстительна… Уж коли повелительница решила ее забрать из деревни, то, значит, так тому и быть. — Борис хитро посмотрел на Олега, даже слегка подмигнул. — Не ищи, не то и на себя, и на нее беду накликаешь.
— Ревнует Асфирь? — фыркнул Олег. — Все ты перепутал, старый пень. Разве не Ратмирка негодный, с черными книжками балуясь, Раду из деревни куда-то перенес?
— Ратмир не сможет в Озерцах сделать ничего, что бы не дозволила ему наша благодетельница, — убежденно заявил Борис.
Середин был вынужден признать, что старик прав. Он и сам подозревал это с самого начала. Ратмир мог быть просто орудием в руках чародейки. А мог, с другой стороны, вообще не иметь отношения к похищению… Олег ведь его даже не видел, только слышал похожий голос.
— Спасибо за угощение. — Ведун поднялся, поправил саблю.
— Ночевать не останешься? — спросил Борис. — А может, баньку протопить? Чурбаны эти, сыновья мои, все здесь. Крикну — воды натаскают.
— Я сегодня уже купался, — усмехнулся Олег. — А ночевать, наверное, приду. Прогуляюсь перед сном — и вернусь.
Он уже решил утром идти в Еловый лес. Именно утром, ночью нежить все-таки становится сильнее. Если волки будут мешать… что ж, придется сразиться с волками. Хватит их бояться, после путешествия по болоту это даже смешно.
Не только искать Всеславу и Раду собрался ведун. У него наконец-то появился план, хотя все зависело от его же чувствительности. Дважды он видел в небе паутину, накрывшую всю эту проклятую местность. Если искать силу чародейки — то именно в центре этой паутины. Так уж заведено у пауков: сеть крепится по краям, а сидит тварь в середине. Там ее и ищи, ежели хочешь убить.
По всем прикидкам, этот центр не мог находиться возле Озерцов или Овражков, владения повелительницы простирались на юг. Значит, следовало идти в Еловый лес, искать там.
На улице Олег окунулся в чудесный летний вечер — немного душный, но зато ароматный, напоенный уютным пением насекомых. Он пошел по улице, намереваясь в конце ряда домов свернуть к озерам. Злость на водяного, союзника-предателя, все еще кипела в Олеге, а спать пока не хотелось. Что ж, если и не отомстить, то хотя бы высказать водному народу все, что о нем думаешь, — и то хорошо.
Он не спеша, разглядывая крупные звезды, дошел до околицы, потом свернул направо и издалека увидел тонкую фигурку в белом платье, застывшую у самой воды. Встреча не показалась Олегу нежелательной. Бояться умруна? Поздно, он давно в паутине. Не ускоряя шаг, Середин приблизился к чародейке, остановился рядом.
— Ты про Раду выспрашивал? — тут же заговорила Асфирь, даже не оглянувшись.
— Неужели ты думала, что я о ней забуду?
— Я думала, что ты уже забыл. Вспомни, почти на этом самом месте я звала тебя к ней. Ты не пошел, поверил водяному…
Олег промолчал. Да, так все и было — лишний счет к «царю пучеглазых рыб». И все равно он правильно сделал, что не пошел с Асфирью, — хоть один раз, да отказался играть в ее игры.
— Понравилось тебе болото? — насмешливо поинтересовалась чародейка и, не дождавшись ответа, заговорила серьезнее: — Вот где зло. Вот где страх. Если дать им волю, всю землю превратят в такую топь, и людям места не будет. А ты говоришь — я плохая… Меня любят.
— Будет время, доберусь и до болота, — буркнул Олег.
— Сил не хватит, пропадешь, — качнула головой Асфирь и снова была права. — Учиться тебе еще нужно. Много лет… Слишком много для обычной человеческой жизни. Вот поэтому и послала тебе судьба меня, суженый мой.
— Я пойду, погуляю… — Ведун прошел мимо чародейки, углубился в перемычку между озерами, в которых отражались тысячи звезд. — Надеюсь, не увидимся.
— Злой! — весело крикнула вслед Асфирь. — Но про Раду еще хочу сказать! Я думала, ты между нами уже выбрал, забыл ее. Ошиблась?
— Я между вами выбрал! — откликнулся из темноты Олег. — И не тебя!
— Злой!
Когда Олег оглянулся, белого платья на берегу уже не было видно. Усмехнувшись в усы, ведун пошел дальше, осторожно нашаривая сапогами дорогу. Вот чертовка, все еще играет с ним… На что надеется? Непонятно. Но это не важно, теперь надобно найти слабое место и ударить — вот и вся работа для охотника на нежить. А вот потом придется поговорить с Радой… Если будет с кем говорить.
Сердце сжалось, но Олег приказал ему биться ровно. Главное — сохранять самообладание. Сейчас ведун немного потешится над водяным народцем, а потом отправится спать. Утром — в бой.
Достаточно далеко углубившись в царство водяного, Олег позвал его, опустив в воду крестик. Однако он просидел на берегу битый час, а никто так и не появился.
— Эй! Царь пучеглазых рыб! — негромко крикнул Середин. — Лоскотухи, кровопийки толстозадые, где ваш лысый батюшка?! Это друг ваш пришел, Олег-ведун. Или не ждали живым?
Тишина. Даже лягушки притихли и криксы не хихикали. Олег насторожился, огляделся. Озера выглядели мертвыми — ни русалок, ни упырей. Никого. Неужели так испугались возвращения ведуна?
— Эй, кто-нибудь! — Олег опустил руку с крестиком под воду, поболтал там ладонью. — Что, передохли? А почему тогда не всплыли кверху пузом?
Долго никто не показывался, а потом раздался тихий, нежный плеск, и в озерцо через протоку вплыли лоскотухи. Они не пели, двигались медленно, и Середин понял, что случилась беда.
— Здорово, девки! — нарочито бодро позвал он. — Батю утопили и празднуете?
— Враг наш! Враг наш! — заголосили кровососки, но не так громко, как обычно. — Губитель!
— Да разве я вас губил? Это водяной, царь рыб пучеглазых, меня сгубить хотел, на болота послал. Разве не помните?
— Нет больше нашего батюшки, осиротели мы… — пропели лоскотухи, кружась хороводом в середине крохотного водоема. — Некому больше защитить, некому наказать… Ты пришел, губитель, враг наш. Кто отразит тебя?
— Что с ним случилось? — окончательно посерьезнел Олег. — Убили? Кто?
— Умрун-чародей… — тихо пели лоскотухи. — Умрун-чародей погубил батюшку… Все его забыли и покинули, все по протокам попрятались, одни мы горюем. Бедный наш, бедный батюшка…
— Да за что же?! — всерьез удивился Середин. Случившееся опять все переворачивало с ног на голову. — Разве водяной не слуга умруну был?
— Служил поневоле… Да хотел тебя погубить, за это и наказал его умрун. Хочет умрун на тебе жениться, осерчал. А батюшку жалко…
Середин поднялся на ноги, вздохнул. Лоскотухи, конечно, все перепутали, Асфирь не жениться собиралась на Олеге, а скорее уж замуж выходить, но разве объяснишь это толстозадым дурам?
— Значит, водяной меня убить хотел тайком от чародейки? Так? Ну, хватит петь, ответьте же!
— Да! — сердито ответил хор. — Не хотел батюшка, чтобы ты в силу вошел, враг наш. Теперича вместе с умруном всех победишь, никому нет спасения. Бедные мы, бедные, осиротели…
— Плывите в другое место плакать!
Лоскотухи стали ругаться, но хор не сложился, и ведун ничего не расслышал. Когда кровопийки уплыли, Олег еще немного постоял на берегу, подышал свежим ночным воздухом и понял, что развлечься не удалось. Асфирь его опередила. Делать у озер было больше нечего, и ведун не спеша направился к деревне.
Утопленника он заметил издалека, когда тварь, распластавшись на песчаной отмели, выползала на берег. Олег на ходу вытащил саблю, пошел прямо на нежить.
— Ведун! — узнал его утопленник и так же медленно пополз задом обратно в воду. — Враг наш…
Голос у нечисти был шипящий, тихий. Олег бегом приблизился, занес оружие.
— А ну, стой! На вопросы ответишь — помилую!
— Говори, враг… Не губи, клад покажу…
— Клады себе оставь, лгун донный. Расскажи, как и за что умрун убил водяного.
— Батюшка у ключа с живой водой на дне все время лежал, — сразу поведал мертвец. — Хорошо ему было, привольно. Но умрун-чародей ту воду как-то отравил, вот и умер батюшка. Лежит на дне, на том же месте, рыбы его гложут, лоскотухи куски рвут. Гниет…
— За что она его так? — присел на корточки Олег. Утопленник оказался куда более приятным собеседником, чем лоскотухи.
— За то, что тебя сгубить хотел, к болотникам на Большой Разлив послал. Испугался батюшка, что твоя сила умруну перейдет, сможет он тогда свою власть на озерах поставить.
— А разве не так было? Разве не служил водяной умруну-чародею? — Олегу показалось, что по склону холма кто-то спускается к воде, но аура незнакомца едва светилась.
— Не служил, а младшим себя признал. Опосля того, как умрун помог болотников отразить. — Утопленник понемногу все же сползал в озеро. — Батюшка говорил: скоро всем нам конец. Или умрун нас изведет — не нужны мы в его царстве, — или болотники погубят. Потом и ты пришел, враг наш… Батюшка сказал: у ведуна сила могучая, никому не подвластная, чужая… С ней умрун вдесятеро сильнее станет, нельзя того допустить…
С тихим всплеском утопленник ушел на дно, Олег не стал его задерживать. Вряд ли нежить лгала, утопленники обделены мозгами. Значит, и вправду была когда-то война озер с болотом, в которой помог умрун водяному. А теперь Асфирь убила его, отомстила за попытку погубить своего «суженого».
Олег вспомнил, как Мирополк сказал о беспокойстве чародейки. А еще на болоте ему помог выжить образ Рады, давший силы. Случайно ли это произошло?.. Ведуну не положено верить в случайности. А еще нельзя верить красивой девушке, рядом с которой все время нежить. Даже если верить очень хочется.
Вспомнив о существе на склоне холма, Олег заторопился навстречу. Неплохо бы узнать, кому понадобилось пробираться сюда в темноте. К огромному разочарованию, Середин вскоре увидел одного из «сыновей» старосты, блондина с натянутым луком. Целился он не в ведуна — иначе тот сразу бы это почувствовал, а куда-то в воду.
— На кого охотишься? — На ответ Олег не рассчитывал и просто встал рядом со стрелком.
Тот продолжал внимательно следить за озером, натянувшая тетиву рука даже не подрагивала. Середин вспомнил о своем давнем желании иметь лук и научиться из него стрелять, чтобы никогда больше не зависеть от угощений одиноких старух. Оружием он с тех пор так и не обзавелся, да и новую одежду успел изорвать, разве что сапоги мог занести себе в прибыток.
Вдруг стрелок едва уловимо изменил позу, напрягся. Олег тоже заметил цель: хоровод русалок вплыл в ближнее озеро, подобно какой-то траурной процессии. Ведун видел их благодаря агрессивному свечению их энергетики, но как воспринимал их сделанный из чурбана человек, он не знал. Тренькнула тетива, стрела унеслась в ночь, блеснув в свете звезд.
— Серебро? — вслух удивился Олег.
На озере закричала пораженная русалка. Ведун увидел, как ярко вспыхнула, а потом быстро погасла ее аура. Подруги убитой дружно погрузились в воду, а лучник, у которого с собой не оказалось хотя бы одной запасной стрелы, поспешил обратно в деревню.
— Серебро, — ответила возникшая рядом Асфирь. — Я приказала каждую ночь убивать по твари, если они будут к нашему берегу приближаться. За тебя мщу, суженый мой!
— Так рассердилась, что я едва не погиб? — хмыкнул Олег, начиная подъем.
— Люб ты мне!
— Да? Что-то от оборотней своих ты меня не больно-то бережешь.
— Для моего жениха, удалого воя, это не беда, оборотни да упыри! — рассмеялась чародейка, легко шагая рядом. — А если все же убьют тебя… С такой невестой, как я, можно ничего не бояться. Живой водичкой полью, может, заодно зачарую…
Середин даже закашлялся от такой перспективы. Превратиться в ходячую нежить, полностью подчиненную чужой воле, как эти «чурбаны»… Есть вещи гораздо хуже смерти.
— Да не бойся! — опять засмеялась чародейка. — Ты мне вот такой нужен: злой, правдолюбивый!
— Не получишь ты меня таким, — твердо отозвался ведун. — Уж давно бы понять пора.
— Значит, Раду выбираешь? — помрачнела Асфирь. — Смотри, как бы я не рассердилась. Чужое счастье рядом со своим несчастьем тяжело стерпеть. Повезло еще девушке, что люблю я ее, как сестрицу…
— И оттого в беспамятстве держишь? — не удержался Олег.
— Прознал? От кого, интересно… Да, держу в беспамятстве, потому что жалею. Многих любила твоя Рада, так же как тебя сейчас любит. Все от души, все от сердца… А я думала, ты скоро к ней охладеешь. — Чародейка дернула головой, перекидывая через плечо косу, быстро принялась ее расплетать. — Ошиблась? Или ты мне назло упорствуешь? Чем Рада лучше меня?
— Красивее, — попытался уколоть Асфирь ведун. — И росточком повыше. И глазами синей.
— Нет, ты не можешь любить за это, — легкомысленно отмахнулась Асфирь. — Наносное, внешнее… Морок. Ты, ведун, смотришь внутрь. Что ты там увидел? Одному тебе ведомо. Однако не серди меня, суженый, поиграй еще, да и брось — мой тебе совет.
— Ревнуешь? А сама-то с Ратмиркой прыщавым на свидания ходишь! — вспомнил Олег, и ему тоже стало смешно, несмотря на постоянное ощущение исходящего от чародейки зимнего холода. — Он мне рассказал.
— Подлец какой! — напоказ удивилась Асфирь, всплеснув руками. — Я же запретила ему! Сказала, что боюсь ведуна… Подлец! Нравится он мне.
— Вот и суженый твой, что тут думать? — предложил Олег, ступая на тропинку, что вела к дому старосты. — А нам прощаться пора.
Чародейка ничего не отвечала, только смотрела в глаза человеку, а он все сильнее чувствовал холод. И еще голод, бесконечный голод жаждущего чужой силы существа.
— А еще он говорит, что не крал Раду, — добавил Олег. — Сказал, что был в это время далеко, да еще и с тобой.
— Врет, — пожала плечами Асфирь. — Любой бы на его месте соврал, когда к березе-то привяжут. Парнишка способный, книгочей, сильным быть хочет… Нравится он мне. Но Ратмир хочет стать сильным, а ты — сильный. Ты мой суженый. Забудь про Раду, для нее же забудь.
Олег не стал отвечать, да Асфирь и не ждала ответа, исчезла в темноте. Ведун попробовал представить себя на ее месте: существует в мире, который сама же и построила, легко в нем перемещается, обо всем знает, всех видит… Или не всех? Что о «забытьях» Рады Олегу рассказал перед смертью Глеб, она, кажется, не догадалась. И все равно — наверное, здорово чувствовать себя на таком обширном пространстве как рыба в воде.
— Скорее, как паучиха в паутине, — сам себе возразил ведун. — И не создала она никакого мира, только оплела его сетью для охоты. Ей удобно, а остальным… Все же я тебя достану, Асфирь. Слышишь ты эти слова или не слышишь. Достану, электрическая сила. Для того я пришел в этот мир, для того «Аз есмь».
По дороге к дому старосты Олег различил какой-то шум на огороде Яромира, деда чародея-самоучки. Наверное, юный чернокнижник опять осмелился ночью выйти за порог. Ведун склонялся к тому, чтобы поверить мальчишке. Не мог он так легко, по чужим книгам, освоить колдовскую премудрость. Разве что в самом деле помогла Асфирь…
Староста услышал его шаги, открыл дверь навстречу. Ведун постоял на крыльце, разглядывая старика. Хотелось что-нибудь выкинуть: например, потребовать, чтобы ему кланялись и стаскивали сапоги на ночь, но Олег сдержал эмоции.
— Спать пора, Борис.
— И тебе, Олег Середин. Ты сегодня намаялся, по болоту прошел, чудищ из топи победил. Уж по деревне слух идет о твоих подвигах. Укладывайся на перинку, ведун, отдохнуть надобно. Скоро свадьба твоя с суженой, с благодетельницей и повелительницей нашей…
— Уйди с глаз моих, — попросил Олег подхалима и ушел к себе в светелку.
После купания в мертвой воде чувствовал себя Олег великолепно — даже не верилось, что совсем недавно едва выбрался из болота, умирая от потери сил. И все же отдохнуть требовалось, завтра он отправится искать центр паутины, и горе тому, кто встанет на пути. Хватит ходить кругами.

Капище

Поднялся Олег на рассвете и со всем доступным нахальством потребовал себе завтрак побыстрее и посытнее, а также харчей в дорогу. Хозяйка, ничему не удивляясь, накрыла на стол, а ее муж немедленно подсел к ведуну и порядком надоел ему осторожными расспросами. Впрочем, Середин нашел простой выход: не произнес ни слова вообще, усиленно набивая рот. Вскоре он уже спускался с холма, чувствуя между лопаток настороженный взгляд Бориса. Достигнув дороги, Олег оглянулся и увидел рядом со старостой всех четверых «сыновей», каждый стоял с луком за плечами. Середина такой парад даже не встревожил — слишком он привык чувствовать себя мухой в паутине, беззащитной и обреченной. Он помахал Озерцам рукой и зашагал через луг к Еловому лесу, не пытаясь обмануть наблюдателей.
Олег специально шел медленно. Нужно было попытаться вновь увидеть паутину, а для этого — войти в похожее состояние. Но какое именно? Наверное, ожидание опасности, смертельный риск, даже паника… Вглядываясь в небо, Середин постарался как следует испугаться. Это удалось не сразу — уж очень хорошо, уверенно он себя чувствовал. Однако постепенно сердце забилось чаще, вспомнился образ огромного паука, без конца перебирающего лапами по толстой нити…
Паутина проявилась на небе. Это были мощные энергетические линии, действительно очень похожие на тенеты паука. Две нити прочно прилепились к Святогорову холму, еще одна крепилась где-то возле озер, третья уходила куда-то в направлении тракта. С луга ведун мог рассмотреть и еще одну, протянувшуюся над лесом. Вероятно, она уходила к Овражкам.
Олег встал под одной из «нитей», запомнил направление в физическом мире. Где-то там, далеко в лесу, или даже за ним, все нити должны сойтись вместе — там и есть центр паутины. Там надо искать силу Асфири и там же — ее слабость. Была еще у Олега надежда на встречу с Радой или Всеславой, но он старался себя убедить, что не это главное.
Прорвавшись через подлесок, Середин снова оказался в полумраке Елового леса, но теперь он знал, куда и зачем идти. На земле он заметил множество крупных волчьих следов. Как все-таки быть с волками, если окружит стая? Поудобнее передвинув на поясе саблю, Олег решил положиться на «авось». В крайнем случае, будет рубиться с ними, как с болотниками — не страшнее же тех нежитей четвероногие хищники? И уж точно не страшнее умруновы слуги, набранные из заезжих богатырей.
Однако никто не появлялся. Олег шел и шел, не встречая вообще никакой живности, даже птиц. Время от времени он останавливался на полянах, снова искусственно вводил себя в испуганное состояние и сверялся с небесной «картой». По всему выходило, что до центра паутины он доберется к середине дня, а по пути придется пройти через поляну Старой Милы.
Вспомнив эту грязную, необычайно вонючую, к тому же еще и когтистую старуху, Середин поежился. Что, если Асфирь пожалела подружку, оживила ее? Тогда новой встречи не миновать, а Олег уж лучше предпочел бы волков. По крайней мере, от вони не будет щипать глаза.
Еще до того, как он добрался до знакомой поляны, появился волк. К счастью, только один, к тому же не проявлявший никакой агрессивности. Крупный серый зверь сперва мелькал между елей, то спереди, то по сторонам от ведуна, а потом пошел сзади, сверкая яркими синими глазами. Олег сразу вспомнил Мирополка и в шутку поздоровался, но серый никак не дал понять, что узнает Середина.
— Пока ты волк, ты только волк, понимаю, — кивнул Олег. — А что, ты мне так даже больше нравишься.
Понемногу волк отставал, и наконец то и дело оглядывавшийся ведун перестал его замечать. Это могло говорить только об одном: Асфирь размышляла, допустить ли Олега к центру своей паутины, и все же решила не мешать. Что ж, его это вполне устраивало. Чем проще будет дойти до источника силы чародейки, тем больше останется сил, тем легче будет выполнить свою задачу. О которой, правда, ведун пока имел очень приблизительное представление.
Выйдя на поляну Старой Милы, Середин сразу узнал место боя. Помятая трава будто решила навсегда сохранить память о поединке, и даже бурые и черные пятна крови не смыло дождями и росами. Волей-неволей Олег стал оглядываться в поисках тела, но не нашел его.
— Похоже, старушка и в самом деле жива, — предположил он. — Волки, даже слуги умруна, не стали бы жрать такую гадость.
— Нет, Старая Мила умерла.
Ведун аж вздрогнул от неожиданности — за его спиной стояла Асфирь, явно только что появившаяся, иначе он бы ее почувствовал.
— Мы похоронили ее там, на юге. Она услышала зов… Она хотела умереть.
— Приятно слышать. А я тогда ночью как раз хотел ее убить, и наши желания совпали.
— Смешной ты! — улыбнулась чародейка. — А я рада была, что ты ее одолел. Даже заранее ее предупредила: знай, старая подруга, что пришел к нам человек, коего твоя сказка не разжалобит. А Старая Мила в ответ: ежели не увижу в нем веры своему рассказу, значит, смерть моя пришла. Совсем из ума выжила! А может, наоборот, все поняла… Поди вас разбери, смертных.
— Это Старая Мила смертная?! — Середин вспомнил перепончатые крылья, когти. — Да она и человеком-то не была.
— Когда-то была, а потом понемногу изменилась… Не знаю, была ли она человеком, а существом была смертным. Не о том мы говорим, ведун. — Асфирь забежала вперед и остановилась, выставив ладони. — Стой! Ответь мне сейчас: кого выбрал?
— Я никого не выбираю, я по лесу иду, — попробовал обойти ее Олег, но чародейка перемещалась не шевеля ногами, то и дело заступая ему дорогу.
— Сердце тебя ведет к Раде, скажи? Верно идешь. Но и я тебя позвать хотела, на свадьбу нашу. Этим же вечером… Так кого ты выбрал Олег, к кому идешь?
— Не к тебе, — нахмурился ведун. — Не суженый я тебе, паучиха.
— Значит, к Раде… — печально склонила голову Асфирь. — Но до вечера еще далеко! Я верю, что не случайно ты в лесу мой лоскуток нашел. И не бросил, с собой понес!
Когда она говорила вот так уверенно, после мимолетной печали высоко задрав подбородок, Олегу казалось, что перед ним действительно смешная, нахальная девчонка. Хотелось дать ей щелчок по носу и попросить не мешаться. Но все это видимость, видимость…
— Сколько тебе лет, Асфирь?
— Я скажу, а ты поверишь? Или ты веришь, что меня в самом деле зовут Асфирь? — Чародейка отвернулась и быстро пошла прочь, будто вспомнив о чем-то. — Я ведь тебе как-то говорила об именах. Зови меня как хочешь, а годы… И годов пусть будет сколько тебе надобно.
Уже почти скрывшись среди толстых стволов, она обернулась:
— А ты ступай! Все время иди на юг и увидишь место, где мы вечером свадебку сыграем. Не ошибешься!
Прежде чем Олег успел ответить какой-нибудь грубостью, Асфирь исчезла. Пожав плечами, ведун еще раз сверил направление по висящей в воздухе «нити», обратив внимание на то, что она явно клонится к земле. Центр был где-то совсем рядом…
Он увидел его спустя какую-нибудь сотню шагов. Действительно, «не ошибешься». В центре круглой поляны лежал большой плоский камень. От него, по спирали, шла цепочка мелких камушков, с каждым оборотом все более крупных. Последний ряд составляли валуны почти с человеческий рост. Олег приблизился и почувствовал, как вибрирует здесь воздух, насыщенный закрученной водоворотом энергией. Центр паутины, все нити царства Асфири вели сюда.
— Не рано ли ты пожаловал? — Мрачного вида детина появился из-за одного из валунов. — До вечера еще далеко.
— А мне делать нечего, вот и шатаюсь где ни попадя, — ответил Олег. — Ты сам-то кто таков: человек ли нежить?
— Я слуга… — загадочно ответил детина и, важно прокашлявшись, представился: — Стас.
— Слуга Стас? — Олег не скрыл издевательской усмешки. — Асфирь хочет сделать меня твоим хозяином, Стас. Может, уже сейчас начнешь слушаться?
— Еще рано, — серьезно ответил Стас. — Еще слишком рано, ведун. Пока тебе нечего делать у капища.
— Капище? — Середин окинул взглядом спираль. — Чье же это капище?
— Древнее оно, старше чуди, что прежде здесь жила. Не Перуна, не Ярилы святилище, а неведомых богов, чье и имя-то все забыли. Ступай пока, Олег.
— Здесь ли Рада? — Ведун не решался доставать пока саблю, но и подчиняться был не намерен.
— Там, у ручья найдешь, — кивнул в сторону слуга чародейки.
Середин, помедлив, все же отошел от капища. С расстояния в десяток шагов он даже лучше мог его рассмотреть. Теперь не нужно было напрягаться, приводить себя в паническое настроение — слишком много энергии скопилось над древними камнями. «Нити» растянутой Асфирью паутины над валунами искривлялись и дальше, сливаясь вместе, повторяли в воздухе спираль, постепенно спускаясь к земле. Плоский камень в центре капища и был центром паутины, там энергетический завиток растекался пульсирующей лужицей, покрывая камень целиком. Олег подумал, что если спираль паутины так точно соответствует каменной, то нарушить верхнюю можно, просто разбросав камни. По крайней мере, стоило бы попробовать, но Стае наверняка для того и поставлен тут на стражу, чтобы не позволять таких шалостей. А еще — то, что легко разрушить, легко и починить.
Пока Середин раздумывал над своей задачкой, позади послышался заливистый смех. Ведун оглянулся и увидел бегущего по краю поляны крупного синеглазого волка, на котором верхом сидела Всеслава. Платочек ее сбился на шею, сарафан был сильно перепачкан — и все равно именно сейчас девочка более чем когда-либо напоминала шоколадку «Аленка».
— Дядя Олег! — радостно завопила Всеслава, увидев Середина, и тут же плюхнулась с серого друга в траву. — Дядя Олег! Ты пришел в горелки играть? Помнишь, обещал?
— Не умею я, Славушка! — Середин пошел к ней, с опаской поглядывая на развалившегося в траве волка. — Лучше расскажи мне, куда же ты пропала?
— Я пропала? Я не пропадала! — Всеслава обняла волка за толстую шею, но ручонок не хватало, как она ни старалась. — Меня Глеб унес в лес, ночью! Сказал: дождемся дядю Олега. Мы и ждали. Сначала вместе, потом я одна, а ты все никак не шел! Страшно одной в лесу, дядя Олег! Это не я пропала, это ты куда-то пропал!
— Я был очень занят, Славушка, — смущенно признался ведун. — Что же с тобой дальше было?
Жутковатое зрелище производил на Олега ребенок, играющий с волком, засовывающий ему в пасть ручонки. Хищник казался вполне довольным; он развалился на траве, высунув язык, и вообще поведением напоминал добрую крупную собаку. Но волк есть волк, это чувствовалось в бугрящихся мышцах, в беспокойных ушах… А более всего почему-то в хвосте, валяющемся на земле, как полено.
— Он добрый! — перехватила его взгляд Всеслава. — Я с ним давно познакомилась!
— Как же ты его назвала? — Это, похоже, был тот самый волк, что шел по лесу за ведуном.
— Полканом! — сообщила Всеслава, и Олег вздрогнул. — Тебе не нравится?
— Нравится, на Мирополка чем-то похоже. Есть у меня знакомый по имени Мирополк, с такими же вот глазами.
Если волк и понял, о чем речь, то виду не подал ничем. Всеслава продолжала с ним возиться, чесала за ушами, как кота, шептала что-то.
— Как ты сюда попала? — повторил вопрос Олег. — Кто тебя привел, Славушка?
— Одна девушка, я ее раньше не видела, а имя вроде как знакомо, — беззаботно откликнулась девочка. — Асфирь — ты ее знаешь?
— Немного…
— Она хорошая, добрая, и у нее платье красивое. Если ты ее не знаешь, то я вас потом познакомлю! А еще здесь Рада со мной, она тоже хорошая. Болеет вот токмо…
— Чем болеет? — насторожился Середин.
— Да так… Говорит: тебя не помню, этого не помню — ничего не помнит. Токмо Глеба и родителей. — Всеслава вскочила, потянула волка за загривок. — Мы пойдем, дядя Олег! Моему Полкану вредно долго лежать, он любит бегать. Побежали, Полкан!
По Полкану нельзя было сказать, что он любит бегать. Скорее, волк всем своим поведением показывал, что любит лежать на траве, высунув язык. Но Всеслава упрямо тянула его за собой, и хищник встал, послушно затрусил следом, болтая хвостом-поленом.
— Славушка! — позвал Олег. — А где Рада?
— Там, у ручья! — показала рукой девочка. — Токмо она тебя не помнит, так и знай. С ней немного скучно, но она хорошая.
— Я тебя обязательно заберу обратно, домой, — пообещал ведун. — Потерпишь еще немного?
— Домой?! — даже испугалась Всеслава. — Дома плохо теперича… Бабку Лушу Глеб убил, я видела. А к деду в дом не хочу, дядьев боюсь. Я уж лучше здесь с Полканом поживу!
— Понимаю. А волки здесь еще есть? — Середин предположил, что на «свадьбу» хозяйки должна собраться вся стая.
— Волки? Конечно, их тут много!
— А где они?
— Где елки, там и волки! — засмеялась Всеслава, убегая вместе со своим серым другом.
Судя по всему, девочка была совершенно счастлива. Асфирь хорошая, у нее красивое платье… Счастье, что девочку еще не тронули. И это тоже не очень понятно. Зачем она нужна чародейке? Середин пошел в указанном направлении искать ручей.
Он оказался совсем рядом, и на его берегу, положив голову на колени, сидела Рада. Олег тихонько подошел, опустился рядом.
— Здравствуй, Радушка! — Олег осторожно потрогал девушку за плечо.
Рада подняла голову, сонным взглядом посмотрела на Олега, улыбнулась.
— Здравствуй, добрый молодец! Как тебя зовут?
— Олег меня зовут, — тоскливо ответил Середин. — Я тебя знаю.
— Меня все знают, а я никого. Помню только, что живу много-много лет, что отца и мать мою сожгли заживо злые люди… Но это было давно. Ты красивый, Олег.
— Да… То есть… У тебя болит рука? — вспомнил Середин свое неловкое движение саблей. — Покажи.
Рада, ничего не понимая, вытянула руку. Олег ощупал ее плечо и не нашел ни малейших следов раны. Он помнил, как клинок срезал кусочек кожи вместе с мясом, как много было крови… Обычной красной крови. Все еще не веря, Середин засучил рукав платья, пальцами ощупал чистую ровную кожу, потом проделал то же самое с другой рукой. Ни следа.
— Я тебе нравлюсь? — по-своему поняла его Рада и потянулась, прижалась к груди Олега. — Ты мне тоже нравишься. Поцелуй меня…
— Подожди, Радушка, дай мне немного подумать о нас, — попросил Середин, но Рада уже развязывала тесемки сарафана.
— Мне так грустно было одной… А с тобой хорошо. Погрей меня, зябко в тени…
— Перестань, увидит кто-нибудь, — остановил Олег девушку, даже оттолкнул немного.
— Да кто увидит? — удивилась Рада. — Мы тут одни, смотри.
— Где елки, там и волки, — не нашелся, что еще сказать, Олег. — Радушка, ты совсем ничего не помнишь?
— Волки здесь добрые, игривые, — сообщила девушка, снова заскучав. — Помню много, путается все. Разные люди, некоторые на тебя похожи. Любила я многих, а родители мои сгорели в избе, злые люди их сожгли. Очень давно…
Середину хотелось заплакать. Рада — нежить, самая обыкновенная нежить… Или это другая, морок, обман? В тоске Олег обхватил голову руками, застонал.
— Ну, скоро уже вечер, — остановилась рядом Асфирь, погладила по голове Раду. — Ты уже понял?
— Что я должен понять?
— Что любишь меня, если любишь ее. Но вечер скоро — ты заметил, что здесь время течет быстрее? Пора выбирать, какая я тебе больше нравлюсь. Если такая, как Рада, то… Я тебя прощу! — рассмеялась Асфирь.
— У тебя два лика, — кивнул Олег. — Я слышал о таком. Только оба не настоящие, так?
— Так, — кивнула чародейка. — Этот лик женской жизнью живет, так мне лучше, приятнее. А я — по воздуху летаю, везде бываю! Выбирай любую. Я, ведун, думала, что ты меня полюбишь… И лоскуток подобрал…
— Дался тебе этот лоскуток! — Олег в сердцах вскочил, и чародейка испуганно отлетела в сторону. — Что за ерунда!
— Может, это потому, что я маленькая умерла, — предположила Асфирь и подошла к Раде: — Идем, пора на капище. Там посидишь, подождешь, пока начнется свадьба.
— А чья будет свадьба?
— Наша.
— Как со Ставром! — вдруг вспомнила Рада и этим окончательно разрешила все сомнения Олега. — Я помню его!.. Он выбрал тебя, хотя все обычно выбирают меня…
Они ушли, а Олег остался сидеть, тупо глядя в ручей. Он только сейчас понял, какое место в его сердце успела занять Рада. Теперь же выяснилось, что он пришел ее убить — ни в чем не виноватую, добрую, человечную часть чародейки, которая умрет вместе с Асфирью-паучихой. Никакого морока не было — ведун знал, что почуял бы его, отличил бы фальшивую Раду от настоящей.
Солнце опустилось уже низко, кусты отбрасывали длинные тени. Ведун оглянулся на капище — здесь действительно часы текли быстрее, чем в других местах. Ему показалось, что он видит, как тени от валунов ползут по поляне, стараясь дотянуться до деревьев. Времени совсем не осталось, надо было выбирать.
«Она одна, — понял Середин. — Нежить, которая выросла нежитью, почти не была человеком. Ребенок… Ее душа почернела от зла, но у нее были и телесные потребности. Нежить создала нежить — красивую, нежную. Это тоже настоящая Асфирь. Рада не меньше Асфирь, чем эта взбалмошная девчонка. И даже не хорошая ее часть, нет — просто теплая, любящая, земная… И тоже нежить, тоже не настоящая, не человеческая. Асфирь лишает ее памяти, потому что любит, любит сильнее, чем сестру. Хочет, чтобы всегда все было как в первый раз. И все мужчины, приходящие в царство Асфири, тянутся к Раде, а не к сумасшедшей девочке, летающей куда попало и болтающей о лоскутках на ветках. Но иногда такие, как Ставр, выбирают душу. А я подвел ее… Я выбрал низшее. Я расстроил паучиху. Что ж, спасибо и на этом…»
Теперь Олег понял, что вскоре произойдет. Он должен будет выбрать. А если откажется выбирать, то услышит тот самый зов, когда узнаешь свое настоящее имя и не можешь не откликнуться. Те, что сейчас бегают волками, выбрали Раду. Ставр предпочел Асфирь, и девчонке стало одиноко. Олег расстроил ее.
Он встал, поправил саблю. Это все, что у него осталось, больше опереться не на что… Да и не на что было с самого начала. Разрушить капище ведуну не дадут, для этого не нужны даже слуги-волки, здесь Асфирь поистине всемогуща. Наверное, она способна убить ведуна одним мановением руки или даже желанием. А может быть, его не убьют, а превратят… Олегу не хотелось даже думать об этом.
Бежать? Середин сделал несколько шагов в сторону леса и увидел умные глаза, выглядывающие из-за ели. Где елки, там и волки — это не шутка. Он пришел сюда и уже не может уйти.
Но какое-то смутное сомнение прорывалось сквозь волну паники, кричало, предупреждало о чем-то. Олег не мог, не умел сейчас его расслышать. Что не так? Слишком долго его морочили, слишком через многое заставили пройти. Ради чего? Чтобы он выбрал Асфирь? Но как можно было поверить, что он, ведун, согласится на эту глупую свадьбу. Или просто не сталкивалась прежде паучиха с такими, как он? Олег пытался поймать какую-то очень важную, ускользающую мысль и не мог.
Не в силах больше стоять на месте, Середин пошел по поляне, надеясь на ходу «раскачать» свой разум, сбросить с него оцепенение. Мимо, задев ведуна боком, пробежал крупный волк — не тот, с которым играла Всеслава. Олег обернулся и увидел девочку на капище, она прыгала по камням. Зачем она здесь? Неподалеку, опираясь на крупный валун, стоял, скрестив руки на груди, Мирополк и смотрел в глаза ведуну. Дрогнули веки, еще и еще раз.
Середин, глядя в сторону, подошел ближе. Утопающий хватается за соломинку — что скажет ему этот почитатель «богини» Асфири? Мирополк повернулся спиной и зашел за валун, оказавшись вне поля зрения хохочущей в центре капища чародейки, оттуда поманил Олега рукой.

Мирополк

— Быстрее, сейчас она не может нас слышать! Не смотри на меня, просто стой рядом и слушай, ведун.
— Почему Асфирь не может нас слышать?
— Потому что она вошла в спираль! Послушай меня, Олег: около ста лет назад я пришел в эти края и понял, что чародейку надобно уничтожить. Но я не мог этого сделать, я тогда вообще не понимал, как ее можно убить. Тогда я сделался ее слугой. Ты мне веришь? — Руки Мирополка мелко подрагивали, но лицо оставалось спокойным. — Тебе не приходило в голову так поступить?
— Я подумал… — Олегу тяжело было усвоить столь внезапное превращение врага в друга. — Я подумал, что это наверняка связано с какими-то чарами… Ведь вы — оборотни!
— Нет, я же говорил: мы люди! Все оттого, что Асфири нравится повелевать людьми. Много не спрашивай, Олег, времени совсем не осталось, скоро поздно будет. Она — ребенок, и всегда ребенком будет. Многие поступки Асфири просто необъяснимы, а Рада… Ты понял, кто такая твоя Рада?
— Она — тело Асфири… — неуверенно произнес Середин. — Нет, точнее, она душа тела Асфири… но они — одно целое, когда я целовал Раду, я целовал Асфирь.
— Все и сложнее, и проще — но сейчас нет времени объяснять подробно. У каждого из нас была своя Рада.
Не одна, ведун! У каждого своя, и звали их по-разному. Мою зовут Людмила, я рассказывал тебе. Она копия моей невесты. Рада — та девушка, с которой ты мог бы быть счастлив. Но это обман, Олег! Обман, как и все остальное! — Голос у Мирополка тоже задрожал, на лбу выступили крупные капли пота. — Они могут существовать лишь по одной, и сегодня это Рада — твоя Рада, твой морок. Но это не все, Олег. Есть еще и третий облик, третья часть единого целого.
— Какой? — быстро спросил Олег. Похоже, это было близко к той мимолетной мысли, которую он так и не смог поймать.
— Ты увидишь… Сегодня необычная ночь, сегодня ночь свадьбы. Такая бывает раз в году, и раз в год сюда заманивают жениха. Ты прав, во время свадьбы происходит кое-что… опосля чего ты уже никогда не сможешь стать прежним. Рада олицетворяет тело умруна, Асфирь — душу. Но неужели ты думаешь, что кто-то из них мог бы придумать всю эту паутину, построить это царство? Кроме тела и души, есть еще ум чародея. Ты скоро увидишь. — Мирополк осторожно огляделся. — Он задерживается. Но он придет. В ночь свадьбы все три части умруна должны быть на капище — иначе им не удастся напитаться силой… твоей силой. Им нужны сильные женихи.
Олег взглянул на каменную спираль. Всеслава продолжала весело скакать по камням, Асфирь стояла рядом и, хохоча, что-то ей рассказывала. Безразличная Рада, присев на валун, смотрела вниз.
— Зачем здесь ребенок, Мирополк? — забеспокоился Олег. — Ведь Славушка — обычная девочка, ведь…
— Да! Тебе разве не странно, что в такой деревне, как Озерцы, есть обычная девочка? — скривил губы Мирополк. — Я не знаю, что они задумали, но Всеславу привели сюда неспроста. С ней что-то сделают… Что-то страшное. Вот, он идет, смотри!
Взглянув на противоположный край поляны, Середин едва не вскрикнул от удивления. Прижимая к животу свою книжку, к капищу шествовал Ратмир. Отрок улыбался до ушей, махал рукой Асфири и старательно делал вид, что не замечает ведуна.
— Ратмир?!
— Тише! — взмолился Мирополк. — Да, Ратмир. Мальчик куда умнее, чем кажется, и гораздо старше. Сто лет назад, когда я попал в эти места, я пришел сюда с ним, как и ты. Ратмир приводит всех.
— Сто лет назад? — усомнился Олег.
— Он нежить. А я… Я за все эти годы очень мало времени провел в человеческом облике, не успел состариться. — Мирополк взглянул на солнце, почти коснувшееся краем леса, заторопился. — Я сказал тебе, что мы остались людьми. Это и так, и не так — во время свадьбы что-то происходит. Мы становимся рабами капища… Без него мне нет жизни, я знаю, что умру. Но я хочу убить чародейку, и сегодня есть такой шанс.
— Почему именно сегодня?
— Потому что за сто лет мне впервые выпала честь дежурить внутри спирали! Я буду охранять Асфирь — ведь опосля заката солнца она обретет телесный облик, ее можно будет убить, хоть это и нелегко. Я сделаю это, но все будет напрасно, если одновременно с ней не умрут обе другие части чародейки. Если хоть одна останется, то мы проиграли, умрун снова восстанет из праха.
Асфирь, искоса поглядывая на Олега, начала выстраивать всех внутри капища. Олег все еще не мог поверить, что прыщавый недотепа Ратмир и есть третья, недостающая, часть умруна. Но когда Асфирь усадила его в самый центр, на плоский камень, все наконец встало на свои места. Середин поверил.
— Что надо делать? Меня пустят туда, на капище?
— А как же! Ты ведь жених. — Мирополк шептал со всей скоростью, на какую был способен. — Когда нужно будет сделать выбор между Радой и Асфирью, выбери Асфирь. Тогда ты будешь сидеть ближе к центру, совсем рядом с Ратмиром. Помни, Олег, мы должны успеть убить всех троих за то время, что будет длиться ритуал. Это всего одно мгновение…
— Мы справимся вдвоем?
— Мы будем втроем. За эти сто лет в волчьей шкуре я многому научился, прежде всего — хитрить, обходить магические запреты. Я успел поговорить со Всеславой, я объяснил ей, что умрун собирается делать. Всеслава знает, что терять ей нечего. Я дал девочке нож.
— Что?! — Олег уставился прямо на Мирополка, и тот быстро отошел, чтобы не привлекать внимания чародейки.
У ведуна опять помутилось в голове. Неужели Мирополк сумел объяснить этой девочке, скачущей по камням, что другого выхода нет? Впрочем, Всеслава уже не прыгала, она чинно сидела рядом с Асфирью, сложив руки на коленях. Платочек аккуратно завязан под подбородком, ямочки на щеках… Она не сможет!
Слуга умруна зашел в капище, подобрал пучок сухой травы, занесенный ветром, вынес его за круг валунов и снова оказался рядом с ведуном.
— Да, Всеслава сделает это. Я верю ей. Но если не сумеет, то всему конец. Терять нам нечего, Олег, и тебе тоже. Ты погибнешь, станешь таким, как я, рабом на века, а когда представится другой случай… Его может совсем не представиться, ведун, никогда. Ты поможешь нам?
— Конечно, — сразу вырвалось у Олега. — Но Всеслава не сможет!
— Тогда попытайся помочь ей, коли успеешь. Помни, их нужно убить во время ритуала. Он начнется, когда верхняя спираль станет видна.
Середин и теперь видел энергетические потоки, с каждой минутой они становились все более заметны. «Скоро солнце скроется, и тогда… Времени совсем нет. Нет времени упорядочить мысли, надо решаться».
— Я не смогу помочь ни Всеславе, ни тебе. Во время свадьбы… Мы ведь окутаны чарами. Как только я нападу на чародейку — то сразу умру, поспею я лишь ударить ее. — Мирополк окончательно успокоился, хотя и стал очень бледен. — Сегодня я дождусь своего зова… Мне не жаль. Но если вы не справитесь, все зря. Ты погибнешь, а с девочкой случится что-то страшное. И всякий год это будет повторяться. Готов ли ты, ведун?
— Да.
— Ты готов, ведун?! — крикнула из центра каменной спирали Асфирь. — Солнце заходит! Ты сделал выбор или отказался от него?!
— Я сделал выбор! — крикнул Олег.
Мирополк пригнулся, подтягивая сапоги, опять заговорил:
— Выбирай Асфирь, чтобы быть ближе к центру, так она тебя посадит! Я буду рядом с ней и убью ее, как только верхняя спираль будет видна. Всеслава должна ударить ножом Раду. Прости, ведун, я знаю, как тебе тяжело. Но она всего лишь нежить… часть умруна. Тебе достанется Ратмир — он сидит в середине, ты окажешься рядом. Убей его и постарайся успеть помочь Всеславе — пока светится верхняя спираль. Это всего лишь мгновение, Олег, не опоздай!
Трое внутри каменной спирали заняли свои места — только Асфирь стояла, с немыслимой скоростью заплетая и снова расплетая кончик косы. На губах чародейки блуждала рассеянная улыбка.
— Так ты сделал выбор, Олег-ведун? — крикнула она, с трудом сдерживая торжество.
— Да!
— Кто твоя суженая?
— Ты!
— Я знала! — Асфирь быстро выплела из косы белый лоскуток и подняла его вверх. — Ты должен был выбрать меня! Рада — лишь тень, лишь тяжесть, я — свет! Иди ко мне!
Середин прошел между валунами внутрь спирали, Мирополк последовал за ним. Всеслава очень серьезно посмотрела на ведуна, и он понял, что девочка готова действовать. Что ж, возможно, она еще слишком мала, чтобы понять, какое дело предстоит ей сотворить. Олега усадили на один из маленьких камней рядом с Ратмиром, который, сидя на плоском валуне в самом центре, счастливо и глупо улыбался.
— Он нравится мне, Олег! — крикнула Асфирь. — Пусть будет в середине! Смотрите все: солнце заходит!
Все, кроме Рады и Олега, смотрели на кровавый, неестественно быстрый закат. Девушка-нежить просто глядела себе под ноги, а внимание ведуна привлек большой, замысловато изогнутый, богато инкрустированный лук, лежавший за спиной у Всеславы. Вездесущая Асфирь заметила это.
— Узнал, Олег? Это древний лук, обычно я держу его у источника живой воды. Стрелы, выпущенные из этого лука, не убивают. Просто тот, в кого они попадут, перестанет быть и в будущем, и в прошлом. Мне нравится брать его сюда, я чувствую себя богиней. А ты, мой суженый, назовешь ли меня богиней?
— Назову, — сухо пообещал Олег.
Не до чародейки ему было. Ратмир, засмотревшись на закат, одной рукой прижимал к животу книгу, другой расковыривал прыщ на щеке. Нежить, самая опасная, умная часть умруна… Но ведун так привык относиться к нему как к человеку, презирать и ненавидеть, что никак не мог настроиться на мгновенный удар.
Середин посмотрел на Всеславу — та спокойно встретила его взгляд. Девочка сидела сосредоточенная, плотно сжав губы; одна рука прикрыта подолом сарафанчика. Она готова, она понимает, что иначе нельзя… Должен понять и Олег.
— Сейчас, Ратмир, сейчас все начнется, — тихо пообещала Асфирь. — Когда погаснет последний луч солнца… Ты все увидишь.
— Спасибо тебе! — У Ратмира от благоговения срывался голос. — Я всегда буду тебе благодарен, Асфирь! Коли б не ты, я бы никогда такого не увидел!
— Ну что ты, дружок. У тебя еще все впереди, ты способный! — заворковала чародейка со странной нежностью в голосе.
«Опять игра, — подумал Середин. — Опять игра, опять морок, даже в последний миг. Зло не любит ясности, простоты. Нет смысла пытаться разобраться в этих играх. Нужно просто доверять сабле, и ничему больше».

Древний лук

Солнце уже закатилось за лес, но небосвод еще был бледно-розовым от его лучей. Время в капище действительно шло быстро, темнело на глазах, и как только ведун нащупал рукоять сабли, верхняя спираль вспыхнула ярким фиолетовым светом.
Олег вскочил, занося саблю над головой сидевшего спиной к нему Ратмира, но смотрел не на него. Он видел, как одним движением извлек из ножен и вонзил в грудь Асфири свой меч Мирополк, после чего оба тут же вспыхнули фиолетовым пламенем. Видел, как Всеслава, вскочив со своего камня, с недетской силой вонзила нож по рукоять в грудь безразличной ко всему Рады.
Теперь они смотрели на него. Смотрели горящие, умирающие чародейка и предатель-слуга, смотрела Всеслава. Олег начал опускать свое оружие на голову как раз поглядевшего вверх, на энергетическую спираль, Ратмира. В глазах отрока отразился ужас, но не он заставил Олега в последний миг отклонить оружие в сторону. Сабля звякнула о камень. Мгновение прошло, а верхняя спираль, к удивлению Середина, все не гасла.
— Убей! — хором взревели пылающие Мирополк и девчонка-чародейка. — Убей же его!
А Середин снова глянул на Всеславу. У девочки появились клыки, они не помещались в рту и выползали поверх губ, словно острые белые червячки. Клыки загибались, желтели…
Всеслава нагнулась, схватила лежавший на земле лук, неожиданно легко подняла его. Олег в ужасе попятился, споткнулся о камень, упал, едва не разбив голову. И понял все. Над ним пролетела одна из древних стрел, каких люди, к счастью, никогда не умели делать.
Олег понял, что именно ради убиения Ратмира они и пришли сюда. Именно кровь этого колдуна-недоучки должна была дать энергию чародейке, подпитать силы коварной паучихи. Но еще ведун увидел каким-то внутренним, незнакомым прежде зрением всех тех, чья кровь пролилась на этом плоском камне.
Жертвоприношение, силу которому придает кровь невинного, пролитая во имя добра. Верхняя, энергетическая спираль паутины умруна должна была впитать эту силу, которой хватило бы на много лет. Что должно было произойти с ним самим, Олег мог только догадываться.
Погасло наконец фиолетовое свечение, рухнули на камни горящие нежити. Их возрождение не свершилось. Или Мирополк в самом деле был верным, любящим слугой Асфири? Это не интересовало Олега, когда он бросился к валунам, лопатками чуя направляемую в него страшную стрелу.
Но Всеслава опять промахнулась. Куда попали две ее стрелы, не мог знать никто, ибо они унесли своих жертв и из настоящего, и из прошлого. Олег добежал до валунов, спрятался за ними, сжался в комок.
Все произошло слишком стремительно. Ведун еще даже не мог осознать, какой участи только что избежал. В голове стучали слова старика из корчмы: «Не ходи!» Старшее зло выследило ведуна и почти добилось своего… Кровь невинного, убитого во имя добра, отдала бы Олега в полную власть умруна навечно. Но морок рассеялся.
— У меня осталась еще одна стрела! — сказал шипящий, клокочущий голос.
Середин, у которого сердце от ужаса выскакивало из груди, вжался в землю. Бежать! Вернуться потом, может быть, с Вороном, со знанием о враге, с силой.
— Передо мной стоит невинный!
Ратмир! Олег совершенно забыл о прыщавом недотепе. Он выглянул из-за валуна — и в свете догорающих трупов нежити увидел умруна. Шея Всеславы исчезла, грудь раздулась, из-под сарафана выползло отвратительно дрожащее брюшко. Шестью лапами паук вцепился в камень, на котором сидел, а двумя натянул лук.
Умрун целился в Ратмира, который, разинув рот, стоял прямо перед ним. Полные ужаса глаза раскрылись, казалось, на половину лица, все тело мелко дрожало, не падал отрок только каким-то чудом. Или волей умруна…
— Ты избежал своей участи. Стрела, предназначавшаяся тебе, попадет в мальчишку. Ты много говорил ему о силе и о правде, я знаю. Смотри, как побеждает сила, Ратмир. Смотри, как спряталась правда, которой не было и нет. Сейчас ты исчезнешь так, будто тебя и не было. Если только ведун не выйдет за своей стрелой.
— Отпусти его! — потребовал Олег. — Все равно я убью тебя! Не сейчас, так потом!
— Зачем мне его отпускать? Я не хочу умирать, и так мертва. Вернись, Олег, покажи мне правду в своих глазах, покажи добро. Оно тут же исчезнет — даже память моя не сохранит о них воспоминания. Но если ты не выйдешь, ты всю жизнь будешь знать, что больше не имеешь права говорить: «Я — добро». Никогда.
Ведун замер. Если бы за валуном его ждала смерть, он вышел бы с легким сердцем. Но древний лук внушал ужас; Олег не мог видеть результатов его выстрелов, но чувствовал, что это хуже смерти. Это небытие.
— Не будет или его, или тебя. Стрела одна, и я ее выпущу. Если исчезнешь ты, то я заберу себе мальчишку. Если исчезнет он, то я отпущу тебя. Живи, ты больше не будешь мне страшен.
Прыщавый истерик, сопливый чернокнижник, так отравлявший жизнь Олегу — вот кто стоял перед умруном. Ведун стиснул рукоять сабли и ступил на свет. Он дважды сумел спастись от небытия, но теперь шел навстречу ему.
— Смотри, Ратмир: сейчас там кто-то есть. Но кто — уже не важно, потому что там уже никого нет и никогда не было! — прошипел умрун, и древний лук выстрелил в последний раз.
Лук выстрелил и исчез, потому что нет смысла в существовании такого лука без стрел. А стрела все еще жила, она рассекала воздух, приближаясь к Олегу. В последний миг он плашмя повернул саблю, инстинктивно защищаясь от того, от чего нет, не было и не могло быть защиты.
Острый наконечник попал в вытравленную надпись «Аз есмь», и стрела разлетелась на куски. Не успев упасть на землю, обломки исчезли. Олег продолжал идти вперед, держа перед собой саблю.
— Не может быть! — закричал умрун. — Ты должен исчезнуть! С мига рождения и навсегда! Тебя уже нет!
— Аз есмь! — Ведун ударил по мерзкому лицу, все еще сохранявшему подобие детского. — Аз есмь!
Паук подался назад, прикрывая лапами разрубленную головогрудь, но Олег опускал саблю еще и еще. Во все стороны летела черная жижа, кровь умруна. Когда ведун смог наконец остановиться, то обессиленно прошептал:
— Забыл предупредить… Меня и вправду нет. Я еще не родился.
И тут он услышал, как кто-то тихо плачет.
— Ратмир?
— Дяденька Олег, давай убежим отсюда! — Мальчишка размазывал по щекам свои неизбежные сопли, приплясывал на месте, не в силах справиться с кишечником. — Дяденька Олег, уведи меня!
— Ты хотел видеть силу? Увидел две. Хотел магии? Вот она. Вот чародей, — перечислял Середин, — нежить, которая горит магическим огнем. Нежить с красной кровью, красивая и ни в чем не виновная, потому как лишена памяти. Нет, Ратмир, теперь мы не убежим. Надо идти в лес, собирать хворост. Нельзя их так оставлять.
Отрок повернулся было, чтобы выйти из капища, но вдруг завизжал от неожиданности. Олег подпрыгнул, в воздухе развернулся, замахиваясь саблей… Но там были только волки. Мертвые волки: они устремились со всех сторон к каменной спирали, чтобы защитить своего повелителя, и лишились жизни в тот миг, когда сабля ведуна вышибла мерзкий дух из умруна.
— Как же так, дядя Олег? — не мог понять Ратмир. — Как же так?
— А как ты думал? — Середин ногой отпихнул мешавший пройти труп хищника и вытолкнул мальчишку из капища. — Так умирают верные слуги чародея. Они продали ему свои жизни — или же не сумели отстоять.
Отрок жался к ведуну, шарахался от каждой тени. Вдвоем они таскали хворост весь остаток ночи, чтобы избавиться от мертвых тел и душ, которые еще могли восстать и творить зло. Ратмир порывался бросить в костер и книгу, но Олег его остановил.
— Зачем? Лучше прочесть и изучить. Может быть, там описано, что бывает, если ночью на капище пролить во имя добра кровь невиновного руками уверенного в своей правоте. Мне бы все-таки очень хотелось узнать, потому что я многого по-прежнему не понимаю. Отдай лучше мне.
— Ты же не умеешь такие руны читать, дядя Олег! — возразил немного оправившийся Ратмир. — Лучше я ее прочту, а тебе расскажу опосля. А сейчас — можно нам уже уходить?
— Нет, Ратмир, на сегодня ты ученик ведуна.
Костер Олега вполне устроил, трупы должны были как следует прогореть — такие не пригодятся уже ни одному колдуну, каким бы черным он ни был. Но не следовало оставлять и капище.
— Бери те камни, какие можешь поднять, и носи к ручью, кидай в воду, — приказал Олег, выворачивая из земли тот самый, плоский, веками поливаемый кровью. — Полностью уничтожить капище мы не сможем, но хотя бы разорим.
— А зачем? Чародея-то больше нет, — напомнил Ратмир, будто ведун мог об этом хоть на миг забыть.
— Место намоленное, — пояснил Олег. — Много крови, много зла. Такие запахи по тысяче лет держатся, не выветриваются. На них и приползут новые хозяева.
Камень, с трудом поднятый ведуном, оказался злым, действительно насквозь пропитанным кровью. Пока Олег его нес, он будто слышал крики тысяч убитых здесь жертв. Наконец камень кувырнулся с обрыва, булькнул, скрываясь в воде.
— Все, дядя Олег? — Ратмиру не терпелось покинуть и капище, и Еловый лес. — Идем! А то ведь вся ночь впереди.
— Вот поэтому и не пойдем, лучше у костра посидим, посмотрим, как нежить в огне корчится, — поучительно заметил Олег. — Теперь в этих лесах бесхозные оборотни бродят. Нет у них больше богини и повелительницы, а есть только голод и злость.
— Ну, они друг на друга не бросались, — робко заметил отрок. — Будут жить, как и раньше.
— Нет, не будут. Болотники быстро прознают, что на озерах водяного нет, что умрун из Елового леса исчез. Явятся, не сомневайся. А если не придут, твои оборотни станут друг другу глотки рвать, это обязательно. Зло в мире с родичами живет только под властью старшего зла.
Ночью Ратмир даже исхитрился уснуть около устроенного погребального костра, только часто вздрагивал и стонал. А Олег сидел, зябко ежась, вдыхал запах жареного мяса нежити, вновь и вновь переживая произошедшее. Он мог не просто проиграть, даже не просто убить ни в чем особом не повинного Ратмирку — он мог попасть в рабскую службу к своим злейшим врагам.
— Где же ошибка, электрическая сила? Неужели и впрямь не надо было сюда идти?

Назад

— Только в деревню не пойдем, дядя Олег! — Ратмир к ведуну уж по-другому и не обращался. — Пожалуйста! Хватит уже, надобно на тракт выбираться, и прочь отсюда.
— Да как раз теперь не так уж и страшно, — не согласился Середин. — Оборотни, конечно, быстро разойдутся, на всех кидаться станут, но с ними я уж как-нибудь слажу.
— А что тут делать-то? — заныл отрок, расковыривая очередной прыщ. — Идем к тракту!
Олег не знал, как лучше поступить. Может быть, остаться, попробовать оборонить эту землю от болотников? Имея и живую, и мертвую воду — со стражниками ведун теперь знал, как обходиться, — можно было бы заставить подчиниться себе всю окрестную нечисть.
«А может быть, именно этого они и хотели, — подумалось ему, — Убил бы я Ратмира, а остальные сгорели бы, и остался б я вдвоем со Всеславой. Если бы она не открылась, то что бы мы стали делать? Девчонка бы меня заморочила, и я стал бы вместе с ней по паутине лазить, захваченное у умруна защищать от болотников, прочих тварей, а потом и от людей. Лиха беда начало!»
Ему теперь во всем мерещился морок. Ночью отблески от костра так упали на лицо Ратмира, что ведун схватился за саблю. Ее вообще стало очень трудно убирать в ножны, Середин сразу чувствовал себя голым.
— Пойдем к тракту, дядя Олег! — опять пристал мальчишка. — Я же сирота, какой мне Яромир теперича родственник? Надобно батю искать.
— Ладно, — махнул рукой ведун. — Видать, не отпустят меня здесь мороки, слишком уж присосались, днем и ночью покоя не дают. Надо уходить, а то слишком часто думаю про оборотней. Лишили мы их повелительницы, лишили сладкой жизни… Жалко бедняг.
— А смог бы ты их заставить с людьми в мире жить? — неожиданно спросил Ратмир. — Мне вот Асфирь наплела, что мечтает о таком. Я и поверил, сдуру-то…
— Я бы смог их заставить, — уверенно кивнул ведун. — Капище починить — и можно их заставить делать что угодно. Или не делать. Но вот себя бы я не заставил в мире с ними жить, Ратмир.
— Не очень я все это понимаю… — Отрок занялся очередным прыщом, что обычно говорило о его задумчивости.
— Поймешь, какие твои годы.
На круглой поляне с капищем Олег подыскал для спутника меч полегче — один из тех, что остались от верных слуг умруна, — и научил правильно его держать. На остальные уроки не было времени, если они хотели добраться до тракта без приключений.
Через лес пошли с опаской, боясь возможных ловушек. Поставить их умрун мог не для Олега или Ратмира, а для тех, кто мог бы случайно помешать «свадьбе». Отрок, быстро отошедший от ночного кошмара, заскучал и стал приставать с расспросами.
— Ты как ведуном стал, дядя Олег? Книги читал?
— И книги тоже, но главное — учитель. А еще, Ратмир, — предназначение. Поэтому не думай, что охотником на нечисть можно стать по своему хотению. — Олег боялся, что отрок, едва оставшись без надзора, тут же бросится сражаться с упырями и оборотнями. Уж очень глаза у паренька горели.
— А как понять, что имеется оно, предназначение это?
— Вот ежели учитель появится — значит, есть и предназначение.
— Ну, тогда у меня предназначение почитай что есть, — изрек Ратмир и принялся с особым ожесточением ковырять прыщавую щеку. — Ты же мне учитель, верно?
— Нет, с чего это ты взял?! — взвился ведун. — Все эти дни только и делали, что ругались с тобой, — какой же я учитель? Да и ты — хорош ученичок! Спелся с умруном у меня за спиной! Чудом живы остались, а ты говоришь — учение.
Ратмир обиженно засопел. Он, видимо, уже успел выстроить планы на всю дальнейшую жизнь, в которой теперь видел себя не могучим чародеем, а еще более могучим охотником на чародеев.
А у Середина все из головы не шел проклятый морок. Как же он позволил собой так играть, гонять из ловушки в ловушку? И самое главное — почему тогда не убил Ратмира? Ведь был готов, хотел этого. Если бы не вылезли так рано клыки у Всеславы… Олега передернуло от отвращения. Шоколадка «Аленка», как же…
— Она была третьей частью умруна, да? — Ратмир без слов понял, о ком думал ведун.
— Может быть, и третьей. А может быть, единственной.
— А как же Асфирь? — не понял отрок.
— Да так, крикса обыкновенная. Морок, Ратмир. Теперь я понял, что самое страшное на свете — не колдуны и не болотные чудища, а морок. Самая страшная и сильная магия — магия обмана. Теперь о многом мы уже никогда не узнаем… Кто был кем… — Олег хотел поговорить о Раде, но раздумал. Они действительно никогда уже не узнают, кем она была на самом деле. — Выкинь всю эту историю из головы.
В Еловом лесу пели птицы, а неподалеку от полянки Старой Милы путники увидели сразу двух зайцев. Прежде тут живности не водилось. И когда успели прознать о гибели умруна и его слуг в волчьих шкурах? Наверное, и леший скоро появится. Олег почувствовал пусть маленькую, но гордость, и настроение у него понемногу стало улучшаться. Захотелось даже что-нибудь спеть на радостях. Какая ни есть, а победа.
— Дядя Олег, это что?!
Вопль Ратмира привел задумавшегося ведуна в чувство. Прямо на них из-под ели вылезала покрытая шипами тварь размером с хорошего кабана, только вместо рыла она имела длинный отросток, жадно искавший, к чему бы присосаться.
— Держись позади, Ратмирка! — скомандовал Олег, вытаскивая саблю. — Таких тварей я прежде не видел. Неведома зверюшка…
Ведун еще не закончил фразу, когда «неведома зверюшка» прыгнула на него. Скачок у нее получился настолько стремительным, что Середин не успел даже поднять саблю. Сбив его с ног, тварь, деловито пыхтя, постаралась пристроить отросток к шее ведуна. Олег схватился за него обеими руками и взвыл от боли: ладони будто обожгло кислотой.
— Ратмир, коли ее!
Но мальчишка не отозвался. Пытаясь отползти в сторону и в то же время не дать зверюге затоптать себя, Олег потерял в ковре из хвои саблю. Ладони горели, тварь, пыхтя, тыкалась отростком в куртку, капала на нее чем-то едким.
— Ратмир!
Наконец Олег увидел отрока — тот стоял, широко расставив руки и чуть присев, а смотрел на ту ель, из-под которой появилось странное существо.
— Ратмир, электрическая сила! — Сабля слабо звякнула где-то под каблуком, теперь до нее было и не дотянуться. — Ратмирка, это крикса! Она тебя схватила за душу, а ты плюнь на нее, будь сильнее! — Олег очень надеялся докричаться до отрока, потому что сам явно не справлялся, нож оказался за спиной. — Ратмир, электрическая сила!..
Мальчишка не шевелился.
«Вот глупо пропаду…» — подумал Олег, глядя, как на куртке расползается пятно, прожженное слюной криксы. Еще немного, и тварь просунет туда свой поганый отросток, доберется до тела.
— Электрическая сила! — вдруг внятно произнес Ратмир и выпрямил колени, а потом и опустил руки. — Электрическая сила! Действует, дядя Олег! Электрическая сила!
— Коли ж ее! Только близко не подпускай!
Ратмир подобрал оброненный меч, подбежал и с размаху вогнал клинок в толстый зад необычной криксы. Та немедленно оставила ведуна в покое, одновременно направив на него парализующее действие своей черной ауры. Олег буквально отмахнулся от этого потока слабенькой, но вредной энергии, снес одним усилием воли и вскочил. Через мгновение сабля была у него в руке, а вскоре крикса уже издыхала под ногами у путников.
— Спасибо, выручил! — поблагодарил Олег, сплевывая на все еще горящие ладони. — Видишь, как я попался: саблю выронил. Позор! Не рассказывай никому.
— Про «электрическую силу» тоже? — хитро улыбнулся Ратмир. — Я-то думал, у тебя, дядя Олег, это просто присловье дурацкое. А оказывается, наговор от крикс! Я повторял, повторял — она и отлипла!
— Хорошо, что отлипла… — Олег не знал даже, что сказать. — Но лучше бы не прилипала. Смотри, какая дрянь, вся в шипах. Прежде не видел я таких в наших лесах.
— Откуда же они берутся такие, новые?
— Наверное, от старших зол, Ратмир, — предположил Олег. — Они их пестуют, новых слуг себе с помощью чар заводят. Вот если бы наш умрун захотел не чурбаны в людей превращать, а, скажем, новых крикс выводить — неужели не сумел бы?
— Сумел бы, — кивнул Ратмир. — Вот, значит, за сегодня я уже один наговор выучил и узнал, что такое старшее зло. Хороший ты учитель, дядя Олег.
«Старшее зло, — хмыкнул про себя ведун. — Поди разбери, кто у них старший, а кто младший, когда морок столбом стоит, одна ложь и обман».
— Я так думаю, — уже рассуждал Ратмир, очень оживившийся после боевого крещения. — Научусь за годик мечом орудовать. А может, и саблю удастся хорошую раздобыть. И тогда буду мелкую нечисть рубить. Зачем тебе, опытному ведуну, на всяких крикс время тратить? Тебе надобно старшее зло находить, его истреблять. Вот как вчера.
— Спасибо, — кивнул Олег. — Мне надолго хватит. Я думал, и тебе тоже…
Ратмир умолк наконец, стал опять ковырять прыщи да шмыгать носом. Странно, теперь он не казался Олегу таким уж невероятно противным. Да и в истерики давно не впадал… Чудеса — когда все в порядке, готов на людей кидаться, а едва жив остался — спокоен и даже весел. Не сразу, конечно, но быстро очухался.
«Может, и правда его судьба — ведуном быть? Надо бы его к Ворону, да вот только молод еще».
— Ты к нам с батей будешь иногда в гости приходить, дядя Олег? — вдруг спросил Ратмир.
— Это куда же? — не понял Середин.
— Да куда батя приткнется, туда и заходи, — радушно предложил отрок. — Все одно ты человек кочевой, с места на место по дорогам бродишь. Вот и заходи хоть раз в год. Будешь смотреть, чему я уже научился, и как решишь, что готов, — с собой возьмешь.
«Вот еще!» — подумал Олег, но вслух сказал:
— Конечно, Ратмир. Ты способный, к тому же грамотный.
— Вот! — Ратмир радостно похлопал себя по животу, где за штаны была заткнута колдовская книга. — Я ее читать буду, разбирать не спеша, все как ты наказал. И память у меня хорошая. Только… Эх… Еле… Елепичи…
Олег злорадно молчал, не подсказывал.
— Етичи… Елепитичиская… Элокическая…
Так и шли почти всю дорогу: Ратмир пытался вспомнить полезное заклинание, Олег отказывался повторить. Это избавило его от длинных разговоров, но уже на подходе к дороге ведун не выдержал бесконечных переборов бессмысленных звуков и сдался.
— Электрическая сила, — аккуратно повторил Ратмир. — А это от чего наговор?
— От всего, — признался Олег. — Главное — произносить убежденно, а в крайних случаях еще и очень громко.
— Электрическая сила! — выкрикнул на весь лес Ратмир. — Да, звучит хорошо, и заковыристо очень. А что это?
— Это… Долго объяснять.
Ратмир, как ни странно, настаивать не стал, да и вообще оказался умнее, чем думал о нем ведун. Ковыряя прыщи, он одновременно сопоставил некоторые известные ему факты — и вдруг просветлел лицом, видимо, найдя все же им подходящее объяснение.
— Дядя Олег, а я все спросить хочу… Ты и правда из другого мира?
— Да нет, теперь, пожалуй, уже из этого.
— Понятно! — кивнул Ратмир с таинственным видом, и Олег ему откровенно позавидовал.
Впереди показался просвет — это начинался подлесок, край Елового леса. За ним луг, за лугом — Святогоров холм. Ратмир оглянулся на ведуна, и тот согласно кивнул: мол, не пойдем в Озерцы, хватит уже. Но отрок понял это по-своему и, хотя сам же умолял недавно поскорее убраться подальше от проклятых мест, вошел в подлесок, раздвигая рукавами молодые колючие елочки. Деревня была на месте, но о гибели богини здесь, кажется, уже знали.

Эпилог

Корчма, как ни странно, сохранилась, вот только хозяин здесь теперь был другой — курчавый темноволосый мужчина в грязном фартуке. А все остальное не изменилось: такие же залитые бражкой скамьи и столы, те же блюда и даже, похоже, те же самые посетители. По крайней мере, нескладная фигура скомороха показалась Олегу очень знакомой. Хотя кто их, пьяниц да воров, разберет.
Добрыня, обнаружив, что заведение прекрасно обходится без него, вздохнул с облегчением. Новому хозяину ничего не сказал и сел в углу, наверное, чтобы не встретиться взглядом с кем-нибудь из старых знакомых. Ему, самим князем возвращенному в дружину, не хотелось и вспоминать о проведенных на кухне годах.
— Значит, без чародейки все рассыпалось в прах? — спросил он, когда Олег закончил свой рассказ.
— Не то чтобы в прах, просто царства ее не стало. Оборотни еще долго будут по лесам скитаться, да и источники не скоро с глаз скроются. Но колодец на Святогоровом холме рухнет, осыпется, а к ключу с мертвой водой все тропки зарастут. Если кто случайно набредет, то и не поймет ничего, ведь стражники только на волхвов бросаться обучены.
— А если придет туда другой чародей?
— Это вряд ли. Места глухие, слава нехорошая, нечисти полно. Хотя… — Олег задумался. — Силы там много. Может, и придет кто-нибудь. Надо будет время от времени туда наведываться.
— Возьмешь меня с собой, дядя Олег? — Ратмир оторвался от кружки с квасом, перевел дыхание. — Все же я из тех мест.
— Нет уж, ты с отцом езжай, он тебе место нашел. Живи там, в городе, подрастай, а я буду проходить мимо — загляну, — пообещал ведун. — Книжки читай всякие, только помни, что мне обещал: без моего разрешения, один, ничего из написанного там испытывать не будешь.
— Я помню, помню, — закивал отрок и с шумом втянул сопли. — Да и сам не хочу. Что ты, такого страха натерпелся… Знаешь, батя, какая она ужасная была? Вылитая паучиха, только огромная, с клыками! А на клыках-то яд!
— Ты насочиняешь… — неуверенно хохотнул Добрыня.
Они встретились на тракте, когда Олег и Ратмир уже давно покинули разоренное гнездо Асфири. Добрыня скакал за сыном на коне с богатой сбруей, вез ему и родственникам гостинцы. Но вышло так, что принять те гостинцы оказалось некому… Ведун и Ратмир не стали рисковать и в Озерцы не зашли, только последили немного за деревней из подлеска. Они видели, как потерянно бродят вдоль единственной улицы «сыновья» старосты, как сам Борис сбегает вниз с холма, размахивая руками, а за ним мчится человековолк. Оба скрылись за березовой рощей, и чем закончилась погоня, осталось неизвестным.
Вернувшись в Еловый лес, отныне самое безопасное для путника место, ведун с отроком сделали небольшой крюк и вскоре оказались у знакомого мостика через ручей. К вечеру не спеша дошли до тракта, где и заметили рослого всадника на породистом коне.
— А у меня все просто вышло, — пожал могучими плечами Добрыня. — Товарища мы выручили, а Косого, разбойника, меж двух молодых сосенок за ноги привязали. Хотел я тогда же за тобой, Ратмир, вернуться, даже корчму хотел за собой отстоять, да конь пал. Помнить, один всего коняка был у нас? Поэтому пошли в село, хоть о ночлеге договориться, а там — князь! Узнал, разговорились. Оказывается, десятника недавно убили печенежские воры. Вот и вышло, что кстати я пришелся. А ты, Ратмир, на княжьем дворе младшим писцом будешь, им зачем-то писари нужны. Только смотри там, колотить себя кому попало не дозволяй, а чуть что — ко мне беги.
— Ладно, батя, ладно! — пообещал Ратмир. — Писцом — это, поди, неплохо. Интересно даже, да, дядя Олег?
— Может быть, — уклончиво ответил ведун. — Может быть, очень даже интересно.
По дороге мальчишка, как только немного отошел от пережитого, только и болтал о том, как станет самым сильным ведуном. Он обещал всю жизнь истреблять нечисть, потому что теперь-то понял, как это страшно, когда всюду зло. Олегу пришлось в свою очередь пообещать принять Ратмира в ученики, как только тот войдет в возраст. Не очень-то Середину это понравилось, но другого способа отвязаться от мгновенно влюбившегося в своего спасителя отрока просто не было.
— А ты не хочешь с нами отправиться, Олег? Тебе везде дело найдется, — подмигнул Добрыня. — Познакомлю с людьми высокими, наверняка кому-нибудь из них понадобишься. Годик пройдет, и приоденешься, пальцы перстнями унижешь!
— Да я и так приоделся, спасибо тебе, — улыбнулся Олег. — Нет, дело у меня в другой стороне.
Гостинцы Добрыни оказались никому не нужны. Вот и вышло, что досталась Олегу новая одежда, пояс наборный, живот защищающий, нож хороший и много еще чего по мелочи. Добрыня на траты был скор, одарить хотел понемногу каждого в деревне.
— Так что вы езжайте, а я здесь переночую. Утром хлеба краюху за пазуху, и по дороге, нигде не задерживаясь, — прямо к учителю своему. Звать его Ливон Ратмирович, а чаще Вороном кличут. Если буду очень нужен — посылайте этого старика искать, а он уж дальше путь укажет.
— Так и сделаем, — кивнул дружинник. — Но и ты нас, Олег Середич, не забывай! В следующем году добро пожаловать в гости, сын ждать будет. А пока — едем, Ратмир, князь ожидать не любит.
Олег вышел проводить товарищей и долго махал рукой, глядя на удаляющегося коня с двумя всадниками. Потом вернулся в корчму и присел на лавку доедать кашу. Двое его соседей как раз заговорили про упырей.
— Веришь или нет, — рассказывал рыжий вполголоса своему тучному спутнику, — а только завелась эта нечисть в наших лесах. И была деревенька, я там часто по дороге ночевать останавливался. Деревенька и теперича есть, да токмо ни за что я там затемно не останусь. Половина селян там стали синие какие-то и чмокают, когда говорят. Вроде как упыри… А как поймешь? Нет, я там больше не ночую.
Олег подул на ложку каши, задумался на миг, потом повернулся к рыжему:
— А в какую сторону отсюда эта деревня?

Александр Прозоров
Заклятие предков

Печора

Узкий санный след, местами занесенный снегом и кое-где отмеченный темными пятнами конских катышков, тянулся по белой пустынной полосе, плавно изгибающейся меж череды стройных сосен и мрачными еловыми зарослями. Прошедший недавно обоз оставил после себя и несколько щедрых пучков соломы, и горстку зерна, что, вероятно, высыпалась из протершегося мешка. Сущая мелочь для тяжело нагруженных путников — и целое сокровище для здешних, неизбалованных подарками, обитателей.
Серая полевка, отделившись от пышного красноватого кустарника, стремительными полуметровыми прыжками домчалась до просыпанной ржи, остановилась, торопливо поглощая утонувшие в снежном пухе зернышки. Судя по количеству следов, была она здесь уже не в первый раз, но неведомая мышиная берегиня так и не допустила нападения на нее ни бесшумной когтистой совы, ни пронырливой лисицы.
Внезапно меховой комочек замер, приподняв голову, настороженно к чему-то прислушался, а потом во всю прыть пустился назад, к кустарнику. А между деревьями заметалась громкая заунывная песня:

Об этом, товарищ, не вспомнить без слез,
Как двух инженеров послали в колхоз,
Их вывели рано, и дали на них
Огро-омное поле, огро-омное поле,
Огро-о-о-омное поле… Одно — на двоих.
Огромное солнце им лысины жгло,
Огромное поле сурепкой цвело,
Им в руки впивался колючий осоо-о-от…
Но шли инженеры, но шли инженеры,
Но шли инженеры вперед… и вперед…

Из-за поворота, следуя по санному следу, неспешным шагом выехал всадник. В толстом суконном налатнике, подбитом гладким бобровым мехом, в лисьем малахае, длинные наушники которого опускались до самых плеч, в пухлых заячьих рукавицах и в таких же толстых, заправленных в валенки, бурых шароварах, путник походил бы на небогатого боярского сына или весьма зажиточного крестьянина, если бы не длинная кривая сабля, что болталась сбоку, постукивая кончиком ножен по притороченному к седлу, круглому щиту, окованному железной полосой. Здесь, на Руси, пока еще мало кто предпочитал прямому обоюдоострому мечу это легкое, но куда более смертоносное оружие — так что одинокий воин, который вел в поводу навьюченного всего лишь парой чересседельных сумок чалого заводного коня, был отнюдь не так прост, как могло показаться на первый взгляд.
Впрочем, кто бы и как бы тщательно ни вглядывался в странствующего ведуна, истинная история его попадания в этот мир была слишком невероятна как для здешних обитателей, так и для физиков далекого двадцать первого века. В нее не поверил бы никто, даже расскажи ее путник сам, но Олег Середин отнюдь не стремился делиться своим прошлым, ставшим одновременно и будущим, со случайными знакомыми.

Ужасная боль нарастала в спине,
Хотелось упасть и лежать на земле,
Но начата грядка и бро-о-оси-ить нельзя-я-я-я!!!
«Дотянем до леса, дотянем до леса,
Дотянем до леса», — решили друзья…

Поравнявшись с кустарником, Олег натянул поводья и повернул голову, разглядывая полянку, что обнаружилась за густым ивняком. Хорошая, уютная, прикрытая со всех сторон от посторонних глаз. Не то что бы ведун боялся внезапного нападения — просто привычка заботиться о своей единственной шкуре уже успела въесться ему в плоть и кровь. Хочешь жить — всегда будь готов вступить в схватку с врагом. Даже когда опасности нет и быть не может.
— Опять же и от ветра прикроет, — задумчиво пробормотал Середин, покосился на небо. — Да, скоро совсем будет смеркаться. Пора и о ночлеге подумать.
Он потянул правый повод, поворачивая гнедую в сторону поляны, и, заехав за куст, спешился. Тут же расстегнул подпругу, снял щит и суму, скинул седло. Затем освободил от ноши чалого коня. Спутав лошадям ноги и оставив их хватать губами снег, он достал из одной сумки топор, отправился в быстро темнеющий лес. Вскоре ведун вернулся с охапкой хвороста и лапником, несмотря на мороз терпко пахнущим смолой. Второй ходкой притащил тонкую, сантиметров десяти толщиной, сухостоину. Разрубив ее пополам, Олег сдвинул получившиеся бревнышки, настрогал сверху щепок, сложил небольшим шалашиком, снизу поместил свернутую бересту. Достав из сумы просушенный болотный мох и зажигалку, он несколько раз чиркнул кресалом, выбивая искры на белесые упругие пряди, потом начал раздувать возникший дымок, подпихивая под него лохмотья бересты, — а когда она полыхнула пламенем, тут же сунул огонь в «шалашик».
Пока костер разгорался, Середин наполнил торбы овсом, чтобы после питья повесить их на головы лошадям, потом вбил в мерзлую землю длинный штырь с крюком, доставшийся ему вместе с хазарской походной кузней, повесил на него котелок, до краев закидал снегом, примял хорошенько, накидал еще. Вынул из сумки и встряхнул кожаный мешок, тоже набил снегом, пристроил возле шеста. Лошадям воду кипятить не нужно, только растопить. Так что в пламя мешок пихать ни к чему.
— Кажется, по хозяйству все… — задумчиво оглянулся ведун. — Теперь можно петь песни, пить пиво и смотреть телевизор…
С этими словами он расстелил на лапнике медвежью шкуру и с видимым удовольствием свалился сверху, глядя в весело приплясывающий огонь.
Хорошо зимой на Руси! Дождей нет, грязи нет, комары и мошка вместе с криксами, мавками, лопатницами и лихорадками забились куда-то по норам спать до весны. Для путника нет нужды одну лишь солонину да мясо сушеное или рыбу жевать. Бери с собой хоть свинину, хоть рыбу, хоть птицу ощипанную — дедушка Мороз все убережет, ничего по дороге червякам да плесени сожрать не даст. А что прохладненько бывает — так ведь не голышом люди по свету ходят! В шубейке добротной, да в шапке с ушами, да в валенках высоких, в штанах меховых и в крытых холстиной рукавицах — в любой холод жарко. Больше хочется ворот расстегнуть да морозный воздух вдохнуть полной грудью, а не на батарею теплую сесть, поджав ноги в ботиночках на тонкой подошве.
Середин, вспомнив ненавистную, слякотную, городскую зиму, криво усмехнулся, достал из сумы завернутую в тряпицу куриную полть, кинул в котелок, добавил еще снега — он, как растает, раз в десять по объему уменьшается, — сверху щедро сыпанул перца с солью, немного — сушеного сельдерея и петрушки, что дала на дорогу красавица Милена из Петушков, в которых он останавливался три дня назад.
Да-а, зимою Русь не та. Совсем другой страной становится — ни по виду, ни по жителям не узнать. В летнюю пору каждый человек на ее просторах — работяга старательный, отдыха не знающий. Всякому от мала до велика работа находится: и мальцам — гусей пасти, и старикам — баклуши бить. И девкам, и бабам — а уж крепким мужикам даже спать толком некогда. Все надо успеть: и вспахать, и накосить, и отрыть, и срубить — все, за что ни возьмись, летом делается. Леса под теплым солнышком стоят густые, поля — колосящиеся, луга — темно-зеленые, непролазные, с травой по пояс, густой, хрустящей. Летние, узкие и пыльные, дороги стыдливо петляют средь дубрав, огибая болота и овраги, то и дело упираясь в полноводные реки, по которым величаво скользят огромные ладьи; и каждый корабль несет в своем трюме тонн двести груза, а на палубе — с полсотни бойцов лихой судовой рати.
Но стоит матушке-зиме бросить на землю белое покрывало — как все меняется, словно по волшебству. Вместо летников бескрайние просторы прорезают зимники — дороги широкие, прямые, не боящиеся ни болот, ни полей, ни глубоких проток. Куда хочешь добраться — туда напрямую и торишь санную стезю. Впрочем, главными путями все равно остаются реки — ведь до каждого, почитай, селения дотягивается хоть один, пусть узенький и вертлявый, ручеек. Вот только тяжелым ладьям не подняться по мелководным протокам, не довезти товар в далекую глубинку. Однако же, едва стужа превратит воду из зыбкой ряби в прочную и ровную, как взлетная полоса, опору — как по этим ручейкам отправляются с товаром на санях, а то и просто верхом мелкие менялы, офени, дождавшиеся у битком забитых складов своего часа.
Зимой уходит в небытие черная непроницаемая ночь — потому как укрывающее все и вся серебристое одеяло отказывается принимать в себя свет и отражает его, заставляя висеть над землею желтоватой прозрачной пеленой. Сбросившие листву леса просвечивают далеко окрест, не желая прятать в себе ни зверя, ни человека. Поля, болота, луга сливаются в единый однотонный простор, коварно прячущий под хрупким настом где пенек, а где и глубокую яму. Ну, а люди… Что за дела зимой у мужика? Разве за дровами съездить, али по хозяйству что подлатать. А много ли на это времени нужно? Вот и начинается с первым снегом веселье. Где просто пьют запасенную в подполе бражку да мед хмельной, где гулянки устраивают: крепости снежные штурмуют, на кулаках дерутся, скачки затевают, девичники с песнями и хороводами. В порубежье мужики со скуки иной раз мечи дедовские вытаскивают, сколачивают щиты на скору руку, надевают тулупчики потолще, тегиляи, плотно стеганные, кому не лень — пластинками железными куртки обшивают. Да и отправляются ватагой к соседям — обиды старые поминать, юбки у девок задирать, добра разного для дома-хозяйства добывать. Глядишь — и вернутся с лишними конями, топорами, а то и невольниками. Коли зима — отчего бы и не побаловать?
Впрочем, как понимал Середин, в здешние припечорские земли такие разбойничьи отряды не совались. И не столько потому, что места эти считались новгородской вотчиной — а с новгородцами связываться не рисковал никто от Китая до Карфагена, — но в большей степени оттого, что деревеньки здесь стояли друг от друга далеко, жили небогато. Чтобы мало-мальски приличную добычу собрать, верст триста нужно тащиться, если не больше. Ради развлечения в такие концы не очень-то и отправишься. Опять же, промысловики новгородские тоже зимой за шкурками пушистыми уходят. Напорешься на таких… С местными они еще торгуют, а вот чужих — режут без разговоров. Пиши потом жалобы Белбогу, гаранту справедливости — живота уже не вернешь.
Олег подбросил в котелок еще снега взамен растаявшего, пошарил в суме, отломил краешек от закоченевшего пряженца, отнес к кустарнику и с поклоном положил у корней — а ну, не спит берсгиня в этом глухом углу? Глядишь, тогда и убаюкает, и покой ночью убережет. Ведун вернулся на шкуру, лег, прислушался… Нет, не шелестят ветки, не дует по щекам странный ветерок.
Стало быть, и здесь до весны рассчитывать можно только на себя.
Котелок, растопив снег, опять заклокотал, и по лесным зарослям поползли такие ароматные запахи, что у всех волков, лис и куниц на десять верст вокруг желудки должно было свести голодными судорогами. Середин, сглотнув, распахнул налатник, выдернул из ножен короткий, в полтора указательных пальца, узкий нож с резной костяной рукоятью, помешал им свое варево, потыкал мясо.
— Вроде мягкое, — решил путник. — Эх, горячее сырым не бывает.
Он вернул нож на место, отцепил с ремня большую, с половину поварешки, серебряную походную ложку, принялся помаленьку прихлебывать горяченный бульон. Получалось медленно — пока зачерпнешь, пока дождешься, чтобы остыло. Вскоре терпение у Олега лопнуло — он решительно снял котелок с огня, поставил его прямо в снег, выудил из бульона курицу, подержал немного на холодном воздухе и разорвал на несколько кусков, которые тут же один за другим уписал. Бульон к этому времени практически остыл и, закончив с мясом, ведун допил его через край. Тело налилось блаженной истомой. Электрическая сила — как же мало нужно человеку для полного счастья!
Даже не пытаясь удерживать слипающихся век, Середин нащупал в чересседельной сумке среди припасов лохмотья сальной хазарской шапки, привычно отполосовал кусок кожи с мехом, кинул на угли. Воздух мгновенно наполнился гнусной вонью.
— Вот так…
Наговоров и заклятий звери лесные не боялись, а вот запах жженой шерсти понимали отлично. Для них это означало опасность. Что же касается людей — то здесь, на затерявшейся среди печорских лесов реке Синташте, ночью, в трех днях пути от ближайшего селения… Здесь ведун не опасался людей ни капельки. Тем паче что огонь скоро погаснет, и в зимних сумерках с реки одинокого путника за кустарником все равно никто не разглядит. Поэтому Олег просто вытянулся во весь рост, завернулся в шкуру и закрыл глаза.
Разбудил ведуна краткий горячий укол освященного креста, примотанного к левому запястью. Еще не проснувшись толком, Середин сорвал с себя шкуру, вскочил на ноги, выхватил саблю… Однако же крест остыл так же быстро, как и нагрелся, а нечисть, вызвавшая столь резкую реакцию отторжения у серебряной вещицы, так и не проявилась в пределах видимости.
Олег с облегчением перевел дух, вернул оружие в ножны, огляделся. Небо уже светлело, в сосновых кронах с торопливым перестуком носились какие-то пичуги, на реке, среди конских кучек, старательно мышковала нахальная лиса.
— Будем считать, утро наступило, — сладко потянулся отдохнувший путник и снял опустевшие торбы с конских голов. — Пора и нам.
Лошади опустили морды к снегу, а Олег, достав из сумы пощипанный вечером пряженец с рыбой, принялся жевать его прямо холодным, одновременно сворачивая лагерь — складывая шкуру, убирая котелок, раскачивая и выдергивая из земли штырь. Вот и вся работа. Ведун закинул сумки на спину чалому мерину, седло вернул на спину гнедой, привычно поднялся в него.
— Поехали, родимая! — Он выбрался на припорошенный снегом речной лед, повернул направо и завел еще не написанную Высоцким песню:

В заколдованных, дремучих, старых Муромских лесах,
Нечисть там бродила тучей, на проезжих сея страх,
Воют воем, что твои упокойники,
Если есть там соловьи — то разбойники.
Стра-а-а-ашно, аж жуть…
В заколдованных болотах там кикиморы живут…

Тут Олег сбился, недоуменно поморщившись:
— С чего бы это кикиморам на болоте взяться? Кикиморы — они твари домашние. Сидят себе в темных сырых уголках да пакостят по мелочам. То пряжу перепутают, то квашню опрокинут. А болото… Чего им там делать? Ох, Высоцкий… Сбрехнул — а люди верят. Так потом и начинают у них в головах то русалки с рыбьими хвостами гулять, то кикиморы по болотам бегать.
Ведун зачесал затылок, придумывая рифму, но в голову ничего не пришло, и он, махнув рукой — все едино никто не слышит, — продолжил:

В заколдованных болотах там кикиморы живут,
Защекочут до икоты и на дно уволокут,
Будь ты конный, будь ты пеший — заграбастают,
Ну, а лешие так по лесу и ш-шастаю-ют.
Стра-а-а-ашно, аж жуть…

Неожиданно запястье опять кольнуло нагревшимся крестом. Ведун натянул поводья, остановился, приподнялся на стременах, внимательно оглядываясь… Ничего. Лес как лес. Ни шороха, ни хруста. Ну, разве берега в этом месте немного повыше, а более ничего особенного.
Тронув гнедую пятками, Середин двинулся дальше, и вскоре крест остыл. Заехав за излучину, ведун опять придержал коней, а потом решительно развернулся, помчался назад, приблизился к подозрительному месту. Крест нагрелся — но никаких изменений вокруг так и не произошло.
— Ладно, — решил Олег. — Может, и нет здесь никакой нежити. Может, колдун какой сильное заклятье сотворил, вот крест его и чует. Может, даже и доброе заклятье. Христианству-то ведь все равно…
Он бросил на берега прощальный взгляд и снова тронулся вверх по реке размеренным шагом — ни от кого не убегая и никуда не торопясь.
— Так, на чем мы остановились? На чем-то страшном… А, вспомнил…
Олег старательно прокашлялся и запел:

Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут,
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут…

Освященное в Князь-Владимирском соборе серебряное распятье остыло, свидетельствуя о том, что сгусток нехристианской магии остался где-то позади, и Середин снова придержал лошадку, испытывая нехорошее предчувствие — пока еще неопределенное, но ведун своему чутью привык доверять. Лучше десять раз понапрасну перестраховаться, чем один — булавой по голове схлопотать.

Но мы поднимем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу…

В этот момент откуда-то издалека донеслось конское ржание, и Олег запнулся, прислушиваясь к новым звукам. Ржание оборвалось, сменившись тихим всхрапыванием. Потом опять послышался призывный лошадиный крик.
— Вот и попутчики… — задумчиво пробормотал ведун.
Обычно наглое ржание означало близость дикого табуна или крупной княжеской дружины. Орут когда ни попадя только натуральные жеребцы. В смысле — не оскопленные. Доказывают, так сказать, свои мужские качества: то соперников на бой вызывают, то табун зовут, то с самками заигрывают. Посему ни в хозяйство, ни в боевой поход жеребцов не берут — больно уж капризные. Характер любят показать, драку затеять, с хозяином норовом потягаться. Голос опять же подать по поводу и без повода. На жеребце и в засаде на спрячешься, и в строю плотном не пойдешь — грызутся, брыкаются, выделиться норовят. В общем, коли жеребец под седлом и идет, то только один на армию, под полководцем, в чисто выпендрежных целях. Дескать — вот я какой, на жеребце гарцую! А выпендриваются чаще всего молодые князья, задиристые и безбашенные. Те, что еще ни имени, ни доблестей не имеют и очень прославиться хотят.
— Дикого табуна здесь быть не может, — вслух подумал Середин. — Значит, дружина скачет… А не сховаться ли мне в кусты?
Не сказать чтобы ведун испугался — все-таки не первый месяц по Руси бродит. К повадкам жителей привык, постоять за себя острой саблей и быстрым заклинанием умеет. Хуже будет, если юный правитель гостеприимство проявить захочет. Откармливать несколько дней станет, в усадьбу затащит, баню через сутки топить велит. Застрянешь на неделю, если не больше… И кто знает, чем дальше дело обернется. Может, и не доедешь до весны к Уральским предгорьям, не увидишь Бабы-Яги, о которой столько слухов в Вятских землях бродит. Дескать, и исцеляет, и детьми одаривает, и зло своим взглядом отгоняет.
Однако вновь прорезавшее морозный воздух тревожное ржание внезапно смешалось с человеческими криками, стуком, лязганьем железа и воем — холодящим жилы воем, в котором не имелось ничего человеческого.
— Электрическая сила, — сплюнул Середин, поняв, что спокойное путешествие закончилось. Он потянул правый повод, поворачивая гнедую, и со всей силы ткнул ее пятками в бока, посылая в галоп.
Спустя несколько минут ведун миновал злосчастную речную излучину, за которой его крест начал пульсировать жаром, и натянул поводья…
На звенящем речном льду сбились в кучу шесть саней, на которых стояли с топорами наготове возчики, но пока их отваги не требовалось — не менее полусотни ратников, в основном верховых, защищали груз от кровожадного врага. Куда больше ведуна поразили нападающие: коричневые двухметровые верзилы, облепленные глиной от пяток до макушки, с большущими дубинками в руках. Впрочем, многие вообще обходились увесистыми кулаками. Этих монстров набиралось около ста, а между ними юркали двуногие ящеры. Тоже выше человека ростом, зеленые, с беловатыми брюшками и кургузыми младенческими ручками, они напоминали знаменитых тиранозавров, но выглядели куда более поджарыми, худощавыми, с короткими клыками и внушительными — с футбольный мяч — костяными шариками на кончиках длинных хвостов.
— Ква… — выдохнул Олег, увидев, как ратник проткнул одного из монстров рогатиной насквозь, даже острие из спины вылезло. Однако верзила не дрогнул и в свою очередь занес над головой дубинку. Ратник метнулся вбок, уворачиваясь от удара, но находившийся неподалеку ящер взмахнул хвостом, и костяной шарик врезался воину в грудь, отшвырнув на несколько шагов в сторону. Монстр двинулся дальше и, не обращая внимания на рубящие голову удары меча, опрокинул следующего человека вместе с лошадью.
На мгновение позади них показался старик с узкой и длинной седой бородой, в балахоне из грубой ткани, опустил на верзилу посох. Гигант с торчащим из груди ратовищем неожиданно легко рассыпался на куски — ящер отпрыгнул сразу на пять метров, вскинул голову и издал тот самый вой, что Середин слышал из-за поворота. Ближайшие монстры, оттеснявшие всадников от обоза к прибрежным камышам, повернулись и двинулись на старика. Опрокинутый воин вскочил на ноги, ткнул одного из верзил мечом, но его, словно надоедливую муху, смахнули в сторону ударом кулака.
— Вечно мне на всякую мерзость везет… — Низ живота свело холодом от предсмертного ужаса. Середин расстегнул у горла налатник, одним движением скинул его с плеч назад, сдернул меховые рукавицы, бросил сверху. Оцепил от седла повод заводного коня, взял в левую руку щит, правой нащупал петлю кистеня. Сдавил пятками бока верной гнедой: — Пошла!
Лошадка прыгнула вперед, начала разгоняться во весь опор.
— Выйду из дома… Не окном-дверьми, закладным бревном, — торопливо зашептал заговор ведун. — В чисто поле пойду, под солнцем ясным стану. Дай мне, Хорс великий, твой жар в кровь мою, дай мне, Даждьбог, силу твою в плоть. Дай, Перун, свои молнии в мои руки, дай мне, Похвист, быстроту в дело ратное. Не для злого умысла, для правого дела…
Середин кинул последний взгляд вдоль обоза: монстры, за спинами которых нетерпеливо подпрыгивали тощие ящеры, прижали ратников к самым телегам, успев опрокинуть и частью затоптать боевых коней. На снегу скрючились и несколько людей. Крови, правда, не было. Порождения магии не рубили, они корежили своих жертв, ломая ребра и выкручивая конечности.
— Ур-ра!!! — До ближнего глиняного монстра осталось всего немного. Ведун качнулся вправо и опустил кистень ему на спину чуть ниже шеи. От удара священного металла весь торс разлетелся в куски. Одновременно гнедая грудью сбила с ног еще одно страшилище, после чего прошла поверх него, оттоптав подкованными копытами голову и левую руку. Старец, получив краткую передышку, что-то прошептал, быстро ткнул посохом еще в двух чудищ, отчего те взорвались, как пластиковые бутылки с перебродившим вином, затем уставил в Олега палец:
— Берегись!
Середин, не дожидаясь пояснений, резко пригнулся, сместившись влево и прижавшись к горячему лошадиному боку. Над седлом зловеще прошелестел зеленый хвост с костяной болванкой. Но порадоваться избавлению от удара Олег не смог, поскольку ощутил, как кожа седла скользит по ноге, а лука — под правой ладонью.
«Мне никогда не научиться держаться верхом!» — безнадежно подумал он и шлепнулся в снег. Гнедая, оставшись без седока, испуганно всхрапнула и помчалась прочь, то и дело подпрыгивая и взбрыкивая задними ногами
Ящер с готовностью прыгнул на жертву, готовый добить ее, растерзать, разорвать в клочья. К счастью, Олег успел прикрыться щитом, и острые когти сильных задних ног зеленой бестии лишь скребнули по дереву. К лицу метнулась клыкастая морда — но ведун отмахнулся кистенем, заставив врага шарахнуться назад. Ящер вскинул голову к небу, грозно завыв — и тут же у него из шеи выросла стрела. Из широкой раны тягуче заструилась черная, пахнущая керосином, жижа. Еще одна стрела впилась твари в бок. Та покачнулась, переступила, освобождая щит. Середин, избавившись от тяжести, моментально вскочил и со всего замаха опустил свой шипастый серебряный кистень на продолговатую голову. Послышался деревянный хруст — чудище повалилось набок и задрыгало ногами в предсмертных судорогах, одновременно колотя об лед костяным набалдашником хвоста.
Краем глаза ведун заметил сбоку глиняного монстра, обратным движением грузика ударил его в ногу, и та раскололась, словно хрупкая керамическая игрушка. Верзила потерял равновесие и рухнул прямо на ящера.
— Пять балов, — перевел дух Олег и осмотрелся.
С этой стороны они нападающих осадили. Старик отступил на ближние сани, по-прежнему удерживая посох двумя руками. Мужик-возничий, наоборот, спрыгнул и принялся азартно кромсать топором еще шевелящуюся глиняную тушу, отрубая ей ноги. Чуть дальше сразу пятеро монстров лезли на двух прижавшихся спиной к возку с сеном ратников. Те пока держались, прикрываясь от тяжелых ударов дубинки и кулаков щитами, и пытались подсечь понизу великанам ноги. Им помогали лошади — одна в ужасе билась в постромках, не давая порождениям магии обойти телегу спереди, а вторая, под седлом, брыкалась за возком, уже снеся одного из големов сдвоенным ударом копыт. В конце обоза три десятка спешившихся воинов сомкнулись в строй, кое-как удерживая напор чудовищ. Олег увидел, как опустившаяся дубина расколола один из щитов. Ратник рухнул — строй дрогнул, немного попятился, выровнялся снова.
На задних санях, в тылу своих товарищей, приплясывали на санях двое лучников. Стрелять им было не в кого: ящеры прятались за спинами глиняных верзил, а в самих големах уже торчало по нескольку стрел, и особого неудобства монстры от этого не испытывали.
— Электрическая сила! — выкрикнул свой боевой клич Середин и кинулся помогать двум ближним ратникам.
Его заметили ящеры, дружно взвыли, устремились навстречу. Все четверо. Ведун повернул вправо, к берегу, подальше от места схватки. Три хвостатые бестии ринулись за ним — и вышли из-под прикрытия глиняных монстров. Лучники своего шанса не упустили — всего за несколько секунд всадили в каждого зеленого врага по три-четыре стрелы. Ящеры заскулили, закрутились. Середин обежал их стороной, опять кинулся на помощь ратнику, бившемуся рядом с возком сена — второй лежал на снегу с неестественно вывернутой ногой. К счастью, туда же торопился и старец. Два удара посохом — двое монстров разлетелись в куски. Третьего разломал ударом кистеня Олег, а последнему тяжелый меч ратника все-таки отрубил ногу. Голем упал — ратник и мужик с первых саней принялись лишать его конечностей.
Ящеры, что так опрометчиво погнались за ведуном к берегу, лежали недвижимо, утыканные стрелами, как подушечки для булавок, а вот строй в конце обоза все-таки распался, и было видно, как монстры злобно ломают сани и топчут кого-то из упавших. Уцелевшие ратники утопали в рыхлом снегу, наметенном ветром под высокий берег, и из последних сил отмахивались от могучих врагов. Воины успели усвоить, что поражать глиняные махины в грудь или живот бесполезно, и пытались отсекать им руки. Получалось с переменным успехом. Если плечо или локоть перерубались одним ударом — монстр останавливался и тупо таращился на рану, не зная, что делать дальше. Если же клинок увязал в глине — воин оставался безоружным и на него обрушивался смертоносный кулак великана.
— За мной! — крикнул старцу и ратнику Середин и побежал людям на помощь.
Ему навстречу прыгнул ящер, повернулся боком, взмахнул хвостом. От страшного удара костяной булавой в щит левая рука мгновенно онемела, но дерево выдержало, да и сам ведун устоял, хотя его откинуло на несколько шагов. Чудовище отдернуло хвост, взмахнуло им снова. Олег устремился вперед, уходя из-под удара, вскинул щит навстречу несущейся к нему пасти и врезал поверх окантовки кистенем. Послышался влажный «чмок», рывка тросика не последовало. Олег отдернул кистень, метнул его снова, отводя щит в сторону. Голова ящера оставалась рядом. Зеленокожий был жив, но точный удар в черепушку, видимо, его оглушил, и двуногая тварь, покачиваясь, не делала попыток увернуться. Ведун ударил его еще раз, еще — и порождение магии рухнуло набок.
В тот же миг глиняные монстры отступили от загнанных в сугробы воинов, повернулись вдоль обоза и неторопливо зашагали в сторону старика. Их насчитывалось еще десятка два, не меньше. Старец остановился, вскинув посох, а воспрянувшие духом ратники ринулись в атаку. Монстры, потеряв несколько товарищей, принялись махать огромными кулаками, сбивая неосторожных бойцов. Но тут на спины големов обрушился посох, превратив в прах сразу четверых. Середин тоже кинулся в схватку — серебряный кистень разбил ногу стоявшему боком великану, расколошматил тело другому, снес ногу третьему и… глиняных монстров больше не осталось.
Тяжело дыша, ведун попятился, бросая взгляды то вправо, то влево. Сердце все еще стучало гулко и часто, разгоняя по жилам кровь, руки дрожали от предвкушения смертельного боя, голова была светлой, словно только что помытое окно, сознание работало ясно и четко, как отлаженные часы. Тело оставалось готово к схватке — но сражаться было не с кем. Изуродованные тела некоторых големов еще ворочались в снегу, истыканные стрелами тела ящеров подергивали лапами, перепуганные насмерть лошади продолжали биться в постромках — однако битва уже завершилась.
Олег вернул кистень в карман, оставив болтаться снаружи только петлю тросика, перекинул щит за спину, глубоко вдохнул сладкий морозный воздух, любуясь ослепительно-голубым небом, ажурными росчерками черных березовых ветвей на его фоне, бриллиантовыми блестками инея… Воистину — чтобы почувствовать вкус жизни, нужно заглянуть в глаза смерти. От прикосновения черного плаща Мары и краски становятся ярче, и вода слаще, и хлеб вкуснее. Сидя дома у телевизора, с банкой пива в одной руке и бутербродом с ветчиной в другой — этого не понять, не ощутить.
— Откуда путь держишь, добрый человек?
Середин вздрогнул, повернул голову к старцу. Встретив внимательный взгляд голубых глаз, вежливо поклонился.
— Зовут меня Олегом, еду из Новгорода, через Ярославль. Мир хочу посмотреть, себя показать. А там и видно будет.
— Благодарствуем тебе за помощь, Олег из Новгорода, — склонил голову старец. — Вестимо, сам Сварог вел твою руку супротив слуг Чернобоговых.
— Да, я молился ему о помощи, — признал ведун, разглядывая незнакомца.
Тот был худощав, словно постился не менее года. Щеки впалые, подбородок туго обтянут бледной старческой кожей, брови густые, но совершенно бесцветные, нос длинный и острый, с небольшой горбинкой. Выглядел человек изможденным — но вот дышал ровно, словно и не махал только что тяжелым посохом добрых полчаса. Никакой одышки — не то что у тренированного и привыкшего к стычкам Середина. Свободный балахон, где могло бы поместиться как минимум пятеро людей такого же телосложения, не говорил абсолютно ни о чем. Серая дерюга, из которой он был скроен, с одинаковым успехом могла свидетельствовать и о нищете владельца, и о ею высоком духовном сане — когда плоть уже не так важна для духа, а каждый встречный должен знать путника в лицо, вне зависимости от одеяния.
— Ты знатно бился, добрый человек, — покивал старик. — Однако же откуда столь чудное оружие взялось в твоих руках? Слуги Чернобога разлетались от него, ако от перуновых молний.
— Бил сильно, вот и разлетались, — пожал плечами Середин. — Кое у кого посох вообще не хуже гранатомета работал.
— Так заговоренный посох-то, — легко признал старец. — Никак и твое оружие заклятиями усилено?
Что такое «гранатомет», он почему-то не поинтересовался.
— Ничего особенного, — отмахнулся Олег. — Кистень серебряный. А нечистая сила этого металла зело не любит.
— Не любит, — согласился старик, и его губы расплылись в улыбке. — Да токмо я, мил человек, первый раз слышу, чтобы добрый молодец заместо крепкого стального серебряное оружие носил. Поди, с тварями болотными да ночными куда чаще встречаешься, нежели с половцами али хазарами проклятыми?
— Встречаюсь, — кивнул Середин.
— Олег.. — задумчиво повторил старец. — Слыхивали, слыхивали мы о таковом. Бродит якобы такой по свету. Где серебра отсыплют, там оборотней да ночниц истребляет. Где злата нет, за баню и ночлег то же самое делает. А коли жилья человечьего нет в зачарованном месте — так и без платы рубится. Помнится, ведуном тебя кличут. Потому как от звания колдовского и волховского отказываешься. Вот, значит, кого Белобог всевидящий нам в помощники и защитники послал…
— Никто меня не посылал, — оглянулся Олег на своих топчущихся у излучины лошадей. — Повезло вам просто. Слух до меня дошел, что у предгорий уральских Баба-Яга есть. Любопытно стало посмотреть — вот я в эту сторону и поехал. Извини, отец, пойду я. Сбегаю, лошадям ноги спутаю, добро свое со снега соберу. Потом вернусь, помогу с ранеными.
Когда Середин начал накладывать шины на переломанные руки и ноги ратников, нашептывая лечебные заговоры, туго перематывать ремнями тела с переломанными ребрами, укладывать увечных людей к огню, на принесенный из леса лапник, он понял, что его поездка к Бабе-Яге накрылась медным тазом. Без него огромному количеству раненых не обойтись — кто-то должен сопроводить их до ближайшего крупного селения.
Из полусотни воинов больше двух десятков оказались убиты — затоптаны, переломаны, как куклы в руках несмышленого ребенка, забиты ударами тяжелых костяных шаров. Из тридцати оставшихся в живых без переломов из схватки вышли только семеро — считая самого Олега. Пятеро теперь рубили в лесу лапник, таскали дрова, раскладывая на прибрежной поляне сразу четыре костра. Старец, не расставаясь с посохом, так же как и ведун, прикладывал к переломам палки, фиксируя повреждения с помощью ремней или длинных полотняных лент, с неожиданной легкостью относил одетых в тяжелую броню ратников к огню.
Медицинские хлопоты заняли весь день — к тому времени, когда Олег, зажав меж двух толстых сосновых веток сломанное плечо лежащего без сознания бородача, выволок бедолагу из-под конских туш и оттащил его к пылающим кострам, на лес спустились сумерки.
— Все, что ли? — устало опустился Середин рядом со стариком, задумчиво взиравшим на пляску огненных языков.
— Настало время уступить свое место Маре, ведун, — степенно кивнул тот. — Теперь уже она выберет тех, кому предстоит уйти в мир далеких предков.
— Луба бы надо надрать. — Олег пошевелился, поудобнее устраиваясь на лапнике, и протянул руки к огню. — На палках кости нормально не срастутся.
В мире, куда неудачно произнесенное заклинание зашвырнуло бывшего кузнеца из автобусного парка, лубки заменяли медицинский гипс. Содранная с вяза или липы кора, разрезанная в виде лодочки, накладывалась на сломанную конечность и туго заматывалась, плотно прилегая к руке или ноге, надежно фиксируя перелом. Палка такой надежности обеспечить не могла — как ни привязывай, а все одно кости смещаются. Вместо сращения ложный сустав образоваться может.
Старик поднял посох, поставил его между ног, прижался лбом к отполированному дереву:
— Прости, Триглава, недостойного слугу твоего. Слаб я, силы моей на деяния достойные не хватает. Пришли хранительниц твоих, берегинь лесных и речных, снизойди до нас своею милостью.
Подошел возчик с первых саней. Распарившись от тяжелой работы и жара костров, тулуп и рукавицы он скинул, оставшись в холщовой рубахе и пухлых шароварах. За толстой веревкой, заменявшей ремень, торчал топор, сквозь черную кудрявую бородку просвечивали румяные щеки. Настороженно покосившись на Олега, он поклонился старцу, поставил перед ним в снег медный котелок, в котором из темного густого варева выглядывали золотистые бока двух крупных луковиц.
— Благодарствую, Православ, — кивнул старик. — О госте нашем не беспокойся, он со мной похлебает. Раненым отвар погуще навари, им сие зело полезно.
Мужик опять поклонился, отступил, а старик, легко взяв раскаленный котел за край, переставил его ближе к Олегу, чтобы еда оказалась на равном расстоянии от обоих.
— Угощайся, ведун. День у нас долгий выдался, силы потребны изрядные. Сей отвар для меня с весенних двугодков тройным варом творят, через день на третий. Не побрезгуй трапезой старого волхва.
Середин дважды себя упрашивать не заставил, вытянул из чехла на поясе главную драгоценность каждого русича — большую серебряную ложку, — запустил ее в котелок.
Тройную уху на своем веку Олегу доводилось пробовать не раз — но то, чем угощали его ныне, больше походило не на суп, а на густой, еще не застывший, холодец. Можно было подумать, воды к рыбе при варке не добавляли вообще, а просто прогревали крупные куски белорыбицы до тех пор, пока они не расслоились, превратившись в месиво из мясных прядок и костного желатина. Разумеется, по здешнему обычаю, кашевары не пожалели и перца с солью, и лук добавили для аромата, и мелко порубленную репу с морковкой. Получилось, надо сказать, вкусно и сытно. Уже после трех ложек ведун почувствовал, как по телу растекается сладкая горячая истома, после пяти — желудок приятно потяжелел, глаза начали слипаться.
— Ешь, ешь, не останавливайся, — подбодрил его старец. — Опустошить надобно, дабы воды для увечных накипятить. Кабы не замерзли на морозе-то.
Середин выловил луковицу, прожевал, зачерпнул себе еще две полные ложки, после чего в бессилии отвалился на лапник:
— Все, спасибо. Больше не могу.
— А и ладно. — Старец взял котел в руки, допил остатки супа через край. — Коли так, то подымайся. В дорогу нам пора, и без того засиделись. Распутывай своих скакунов.
— Куда? Зачем? — сонно отозвался Середин, закрывая глаза. — Ночь на дворе. Нам ныне только седло под голову да налатник на ноги, ничего больше и не нужно.
— Вставай, ведун! — потребовал старик. — Куда скакать, и сам ведаешь. Где Баба-Яга стоит, туда и торопимся.
— Какая Баба-Яга, волхв? — удивился Олег. — У нас два десятка раненых на руках. Да еще и убитых столько же. Тризну нужно поутру справлять, а потом назад, к жилью поворачивать. Увечных бросить нельзя, пропадут они без нас.
— Они с нами пропадут, ведун! — повысил голос старец. — Не за ними твари земляные охоту затеяли, меня травит нечисть Чернобогова! Коли останемся с увечными — сызнова придут, всех истребят, до единого. Без меня же никто ратных людей не тронет, добредут до Нювчима кое-как. Не сгинут. Смерть их у меня в торбе увязана. Коли увезем торбу, все уцелеют!
— Да электрическая сила! — открыл глаза Середин. — А каково им будет без лекарей столько верст чесать? Давай лучше, ты пару ратников возьмешь — на случай, коли отбиваться потребуется. А я с ранеными поеду.
— В грамоте моей, что в Дюн-Хор везу, беда земли русской заключена! — решительно ударил посохом в снег старец, и снизу, откуда-то из глубины, отозвалось гулкое тревожное эхо. — Любым путем отвезть ее надобно! Потому и прислал Сварог тебя, ведун, ко мне в помощь. Не сподручны воины простые с сими тварями без страха биться. Твоя рука, твой меч мне потребны. Вставай немедля, в седло поднимайся, пока чудища из чащоб лесных сызнова не собрались! Среча, Богиня ночи, глаза нам застить не станет, я ей жертвы на три месяца загодя принес, знаки милости получил. Вставай!
— Вот тебе и ква, — недовольно сплюнул Олег, однако встал. — Может, ты хоть скажешь, что случилось?
— Не вовремя ныне лясы точить, — недовольно отрезал старец. — Опосля обо всем поведаю. Чудищ от становища увести надобно, путь оговоренный пройти. Ступай к коням своим, а я подъеду.
— Как тебя хоть зовут-то, начальник, — со вздохом подчинился Середин категорическому приказу.
— Сварославом с младенчества рекут, — кивнул старец ведуну и резко отвернулся к воинам, что обгладывали насаженные на ножи крупные куски мяса со слегка подгоревшими краями. — Православ, Макоша, сумы мои на коня навьючьте, да лошадку самую резвую заседлайте не мешкая. Покидаю я вас. И дело свое делаю, и беду увожу. Да пребудет с вами милость Хорса и покровителя вашего, могучего Перуна.
Спустя четверть часа два всадника, ведущие в поводу заводных коней, помчались вниз по реке, разбрасывая в стороны искрящийся в лунном свете снег. Похоже, старому волхву и вправду удалось договориться с ночными богами: небо оставалось ясным, лед — без промоин и полыней, а лошади ни разу не оскользнулись, словно неслись во весь опор не по гладкому, слегка запорошенному снегом, льду, а по сухому, присыпанному песком, асфальтовому шоссе.
Поначалу Сварослав, а за ним и ведун, ехали тряской рысью, разогревая лошадей, потом перешли в стремительный галоп — так что кусты и деревья на берегах мелькали, словно за окном скоростного поезда. Когда же кони, роняя из-под ремней упряжи белую пену, начали задыхаться, старец опять перевел их на относительно спокойную походную рысь. Где-то за час лошади оправились — и волхв снова заставил их мчаться со всех ног. Спустя примерно час он пустил скакунов шагом, а когда те остыли, и вовсе остановился.
— Пора переседлаться, — спешился старик. — Есть хочешь?
— Нет, — тяжело дыша, покачал головой ведун, расстегивая подпруги.
— Возьми мяса вяленого, — достал Сварослав из переметной сумы длинную коричневую полоску. — Как поскачем, жуй его не торопясь. Тогда до вечера голода не почуешь.
— До вечера?! — Олег вскинул голову к небу. — Рассвета еще не видно!
— Смотри, чтобы снега лошадь не нахваталась, — указал старик, стаскивая сумы со своего заводного скакуна. — Запаришь.
Середин перехватил морду гнедой кобылки, не давая ей дотянуться до замерзшей влаги, погладил, успокаивая, потом закинул ей на спину свои небогатые пожитки:
— Вот, пока отдохни. — Потом забросил седло на чалого мерина, затянул подпруги, поднялся ему на спину. — Ну, что?
— Пока не чую, — по-собачьи шмыгнул носом волхв. — Видать, отстали.
— Эти големы земляные? — усмехнулся Олег. — Да они ходят со скоростью сонной мухи!
— То-то и оно, — согласился старик. — Ходят медленно, однако же конных нагоняют многократно.
— Так кто это такие? Откуда взялись?
— Потом… — лаконично отозвался волхв и пустил коней рысью.
До рассвета они преодолели, по оценке Олега, километров пятьдесят, выбравшись с узкой лесной протоки на куда более просторную, полноводную реку, в которой Середин заподозрил Печору — хотя полностью уверен не был. Здесь Сварослав перешел на шаг и ехал не торопясь почти час, после чего сделал остановку. Но не потому, что хотел отдохнуть — в передышке нуждались скакуны. Дав четвероногому транспорту остыть, старик позволил лошадям сжевать немного снега, потом путники повесили им торбы с ячменем, а сами тем временем снова их переседлали.
Достав из-за пазухи небольшой бурдюк, волхв выдернул деревянную пробку, отпил немного сам, дал своему спутнику:
— Вот, глотни.
Внутри оказался теплый, отдающий медом и пряностями, сладкий напиток, похожий на сбитень, но более жидкий.
— Спасибо, — вернул бурдюк Олег, сделав несколько глубоких глотков.
— Торбы снимай. Поскакали.
Вот и весь привал…
Солнце, которое местные жители, исходя из каких-то своих соображений, называли то Хорсом, то Ярилом, то Световиджем, а то и вовсе Даждьбогом, поползло вверх по небосводу, а всадники, следуя глубокой санной колее, поскакали дальше вниз по течению, распугивая невесть откуда взявшихся ворон. Не иначе, поживу чуяли гнусные падальщики.
— Плохая примета, — пробормотал Олег, не ожидая, что его услышат.
— Скоро надо всею Русью воронье закружит, — неожиданно оглянулся волхв, и слова его прозвучали четко и ясно, словно переданные стереонаушниками. — Коли с вестью тревожной не успеем…
— Какой вестью? — встрепенулся Середин.
— Потом..
Старик потянул правый повод, отворачивая с Печоры в узкую протоку, спрятавшуюся между темными, почти черными, развесистыми гигантами. Ели поднимались ввысь метров на пятьдесят, в обхвате имели не менее полутора метров, и Олег подумал, что топор дровосека в здешних землях не бывал лет сто, не меньше. Хотя — какие сто? Никогда не бывал! И еще лет тысячу не появится. Так что не суждено этим деревцам покрасоваться игрушками, орехами, конфетами и елочными гирляндами, никто не станет водить вокруг них хоровод и петь веселые песенки…
— В лесу родилась елочка, в лесу она росла, — негромко пропел Олег. — Зимой и летом стройная, зеленая была…
— Ты чего это, ведун? — с подозрением оглянуло Сварослав.
— Не обращай внимания, — усмехнулся Середин. — Просто вот думаю, холода крепкие стоят. Новогодние.
— Дык… Откуда ж на новый год холода? — не понял волхв, для которого смена лет происходила в сентябре. — О чем ты?
— Стой! — Середин подтянул поводья, заставляя гнедую перейти с рыси на шаг, сдернул рукавицу, покрутил кистью руки.
— Затекла? Обморозил?
— Около того, — тихо ответил Олег, чувствуя, как наливается жаром примотанный на привычное место серебряный крест. — Не нравится мне здесь что-то…
Он пошарил за седлом и привычно принял щит в левую руку. Правой проверил, удобно ли свисает из кармана петля верного кистеня. Кистень — не пистолет. Осечек у него не бывает, смазка не застывает. Даже не тупится, как сабля. Лишь бы выдергивался легко, а там — никакой оборотень не страшен.
— Не опасайся, ведун, — покачал головой старик. — Который раз сим путем иду. Ели здесь нехорошие, но спокойные. Лиха не таят.
— Я знаю, — кивнул Олег. — Да только ты, Сварослав, лучше позади держись. Осторожного и судьба пуще хранит, и боги от испытаний избавляют…
Спокойным шагом Середин обогнул по широкой дуге поросший густым кустарником мысок и притормозил. Покосился на старика:
— А другого пути к Бабе-Яге нет?
— Сей зимник самым удобным издавна… — начал волхв и осекся, увидев выстроившихся поперек реки коричневых големов и трех ящеров, нетерпеливо бьющих хвостами позади строя. Монстров было не больше десятка, но этого с избытком хватало, чтобы перекрыть протоку от берега до берега.
— Ты был прав, Сварослав, — задумчиво качнул головой Олег, оглядывая нежданных гостей. — Как же они нас обогнать ухитрились?
— Что делать станем, ведун? — натянул поводья старик.
— Удирать!!! — заорал Середин, видя, как глиняные чудища нетерпеливо двинулись на людей, и со всей силы рванул левый повод. — Выноси, родимая!
Гнедая дважды упрашивать себя не заставила и во весь опор понеслась по старым следам, разбрасывая ногами легкую снежную пыль.
— Стратима бессмертная, твоих крыльев молю! — мчался в нескольких шагах позади волхв.
Големы отстали сразу, а вот трое ящеров гнались за путниками широкими, трехметровыми скачками, едва не дотягиваясь мордами до лошадиных хвостов, низко пригибая головы при каждом прыжке и балансируя далеко вытянутыми хвостами. Поворот протоки, еще один — и все вместе они вылетели на заснеженный простор Печоры.
Олег оглянулся еще раз. Волхв держался рядом, ящеры отстали от силы на пять шагов.
— Зеленые, кажись, живые, — негромко отметил ведун. — Против таких хороший клинок надежнее будет…
Он прекратил давить пятками бока кобылы — отчего та сразу скинула скорость, — вытянул саблю. Клинок он ковал сам, а потому мог быть уверен в нем, как в собственной руке.
Волхв и заводные кони промчались мимо. Первый ящер, сделав мощный рывок, дотянулся почти до крупа лошади — и тут Середин дернул поводья, одновременно взмахнув саблей справа от себя. Ящер отреагировать не успел, и его низко опущенная голова сама вошла под лезвие. Остро отточенная сталь распорола ему кожу, перерубила выступающую вперед челюсть и глубоко врезалась в череп. Двуногое порождение магии еще продолжало торопливо переставлять лапы — но уже падало и собственным весом легко освободило клинок из сочащейся чем-то темным раны.
— Давай! — Ведун потянул левый повод, одновременно втыкая пятки кобыле в бока, но гнедая не сообразила, чего от нее хотят, и вместо того, чтобы шарахнуться в сторону, вскинула голову и возмущенно заржала.
— Ква… — только и успел произнести Олег, прежде чем второй ящер всей своей массой врезался в четырехногую дуру. От удара Середин кувыркнулся через круп и ухнулся в снег, представляя, как сейчас его станут рвать в куски сразу две зубастые морды.
Однако матушка-зима решила сделать непутевому колдуну драгоценный подарок: обе тяжеленные твари, со скрежетом прочерчивая когтями во льду глубокие борозды, пронеслись мимо. Каких-то пара секунд — но ведун успел вскочить, подхватить оброненный щит и замереть, для устойчивости широко расставив ноги.
Ящеры наконец развернулись, вытянули морщинистые шеи и, угрожающе шипя, кинулись в атаку. Олег встретил щитом распахнутую пасть, чуть отступил, краем глаза следя, как второй враг разворачивается боком, и в последний момент резко пригнулся, пропуская костяной шар над головой. Послышался звучный шлепок, возмущенное шипение… Когда ведун выпрямился, зеленые твари сердито пыхтели друг на друга, притоптывая, как торопящиеся в туалет малолетки.
— Я здесь, бестолочи! — не удержался от довольного смеха Олег.
На этот раз на него кинулся только один ящер, снова попытавшись вцепиться куда-нибудь широко разинутой пастью. Правда, щит опять оказался немного больше в диаметре. Середин встретил тычок прочным деревянным диском, после чего со всей силы ткнул сбоку изогнутым сабельным клинком. Ящер обиженно вякнул, чуть отскочил, попытался цапнуть ведуна справа за ногу, но получил новый укол, зашипел, как тысяча рассерженных гадюк, выпрямился во весь рост и попробовал сверху ухватить Олега за голову. Середин вскинул саблю над головой, и его зеленый враг сам напоролся шеей на лезвие. Ведуну оставалось только успеть выскользнуть из-под удара и хорошенько рвануть лезвие к себе, разрезая клинком вены и трахею. Неумелый противник повалился в снег, судорожно подгребая его под себя и мелко постукивая хвостом.
— Экзамен по начальной военной подготовке не сдал, — с облегчением выдохнул Середин, возвращая саблю в ножны, присел, тоже набрал снега и отер им себе лицо. Сейчас ему было жарко как никогда.
Внезапно он вспомнил о третьем ящере — вскочил, схватившись за саблю и оглядываясь по сторонам… Но третье порождение магии тоже лежало на льду, а рядом с ним возвышался на скакуне, нетерпеливо переставляющем ноги, седобородый волхв.
— Чем ты его, Сварослав?
Старик пожал плечами, показал свой посох. По мнению Олега, воевать этой палкой было совершенно невозможно — разве против скоморохов с их ножами и волынками… Впрочем, от волхвов всегда можно ожидать самых невероятных сюрпризов.
— Это же надо — тиранозавра палочкой завалить… — Середин опять закрутил головой, пытаясь понять, откуда исходит до боли знакомый запах, присел возле окончательно замершего ящера, макнул кончики пальцев в лужицу, поднес к носу… — Ешкин кот! Отработка!
Он в растерянности взглянул на старца, опять понюхал пальцы. Сомнений быть не могло — в жилах ящера текло отработанное моторное масло!
— Хотя почему отработанное? — поправил сам себя ведун. — Может, такое оно быть и должно. Или это вообще не масло, а что-то похожее… Типа нефти… Или керосина…
Он снова извлек саблю, сделал широкие надрезы крест-накрест, рванул уголки кожи. Нет, под наружными покровами никаких механизмов не скрывалось. Обычные жилки, суставы, позвонки, связки мышц. Но откуда тогда в теле взялась «отработка»?
— Ведун! — Сварослав указал посохом в сторону протоки. Оттуда рыхлой толпой выбредали глиняные верзилы.
Олег мысленно сплюнул, торопливо вытер пальцы о холодную шкуру ящера, побежал к уже поднявшейся на ноги гнедой. Подцепил валявшуюся на снегу чересседельную сумку, кинул кобыле через холку, наскоро подобрал пару куриных половинок, ломоть вяленого мяса, сунул в поклажу — собирать весь рассыпанный припас, разорванные мешочки с овсом и пшеницей времени не было.
— Ну что, довольна? — Он поднялся в седло и подобрал поводья. — Надеюсь, задница у тебя болит? Будешь в следующий раз знать, как не слушаться..
Середин поскакал к Сварославу, на ходу ухватив узду своего заводного коня. Вдвоем они отъехали к противоположному берегу, остановились, наблюдая за целеустремленно топающими големами.
— Как биться станем? — Старик перехватил посох немного пониже.
— А никак. — Ведун повесил щит на луку седла. — Я человек мирный. Особенно, когда врагов слишком много. Как же они нас нагнали, Сварослав? Ты посмотри, как ноги переставляют. Ребенок убежит!
— Не убежит, — хмуро ответил волхв. — Сколько малых они уже передавили, не счесть.
Олег покосился на своего странного спутника, но говорить ничего не стал, а просто пнул кобылу пятками. Та послушно тронулась рысью. По широкой дуге всадники обогнули уродливых глиняных бойцов и скрылись в протоке за их спинами.
За время погони големы отстали от ящеров минут на десять, а потому, доехав до места первой встречи с колдовскими тварями, Олег придержал коня без особого опасения. Снег здесь был истоптан изрядно, словно глиняные верзилы не поджидали путников в ровном строю, а сперва долго водили хоровод и устраивали догонялки. Однако ведуна интересовали следы не на самой реке, а рядом с ней — в густом ельнике, укрытом рыхлым и толстым белым одеялом.
Вот между елями тянется стежка трехпалых следов. Это, разумеется, ящер. Вот еще одна стежка, а рядом с ней — глубокая траншея, которую могли оставить только несколько идущих гуськом големов.
— Напрямую через лес ломились? — удивленно пробормотал ведун, — Странно…
Разумеется, реки почти никогда не текут по прямой, петляя зачастую самым причудливым образом, и если двигаться строго по прямой, то несложно обогнать даже впятеро более быстрого соперника. Но… Но лес не карта — и петлять по ровному льду в сотни раз проще, чем прорываться через кустарники и буреломы, проваливаться в овраги и ломиться сквозь густые ельники.
Для очистки совести Олег подъехал к противоположному берегу и… И первое, что увидел — сразу две «траншеи» и узкую стежку в стороне. Получалось… Получалось, странные твари не преследовали путников, а подошли к точке встречи с разных сторон? То есть знали о необходимости засады заранее?
— Земляные люди уже недалеко, ведун, — предупредил Сварослав. — Да и день уходит.
— Похоже, глаз на тебя положил весьма сильный колдун, волхв, — покачал головой Середин. — И слуги у него… зело странные. И будущее видеть хорошо у него получается. Ты ничего не хочешь мне рассказать, волхв?
— Хочу, — кивнул Сварослав. — Вечером.
И он послал коня в галоп.
Скорее всего, старец скакал бы без остановок и вторую ночь — но после почти двухсуточной гонки лошади уже не желали идти даже рысью и с трудом меняли широкий шаг на некий тряский, но такой же медленный аллюр. Однако даже такой темп был для них слишком тяжел, и спустя несколько минут они снова переходили на шаг. Впрочем, Олег и сам еле держался в седле, покачиваясь вперед-назад и с трудом не проваливаясь в сон. С его навыками верховой езды это наверняка закончилось бы тем, что ведун просто свалился бы в снег.
Наконец протока, поднырнув под вековой дуб, накренившийся на берегу, вывела путников на широкое, метров в сто, озерцо. Сварослав пересек его, успокаивающе поглаживая коня по гриве, спешился перед густым кустарником, провел ладонью по ветвям, устало вздохнул:
— Спят… Все спят, кроме порождений Чернобога и его слуг. Ну да ладно, места отчие, не продадут. — Старик взял коня под уздцы, двинулся вдоль кромки воды и, пройдя шагов двадцать, повернул на берег, к покрытым инеем березкам, и вскоре остановился в протяженной, неприметной издали, ложбине. — Остается токмо в милость тихой Сречи верить. А она, известное дело, к Чернобогу куда как добрее, нежели к одинокому волхву, покинувшему свое святилище.
— Угу, — кивнул Олег, спустился на землю, привычным движением расстегнул гнедой подпругу, снял седло, скинул оголовье. Потом освободил от сумок чалого мерина. Старательно растер глаза, стараясь отогнать подкрадывающийся сон. Сладко зевнул, расправил плечи. Кинул поверх сумок налатник.
Морозец с готовностью забрался под потертую кожаную косуху, прополз по спине, остудил грудь. На миг Середин почувствовал себя бодрее, но уже через минуту тот же холод стал навевать желание свернуться для тепла калачиком и закрыть глаза.
— Вот зар-р-раза! — Ведун сдался и полез в сумку за туго свернутой медвежьей шкурой.
— За холм сходи, — указач ему на противоположный от озера взгорок Сварослав. — Там о прошлой зиме снег много сосенок поломал. Подсохнуть за лето должны были. Притяни пару хлыстов для огня.
Волхв движением ноги раскидал снег в центре лощины, и там обнаружилось старое кострище. Олег тряхнул головой, отгоняя дремоту, засунул шкуру обратно, взялся за топор и отправился по жалобно хрустящему под валенками снегу в лес.
За холмиком начинался сосновый бор, больше напоминающий поле для игры в крикет — тут и там стояли «воротики» из сломавшихся на уровне человеческого роста деревьев. Такое с соснами случается сплошь и рядом — взметнувшийся кронами к небу молодняк не выдерживает веса налипшего на ветви снега. Особенно, если пара оттепелей за зиму случится: сперва лед застынет, потом снежок присыплет, потом подтает, подмерзнет… И как только хороший ветерок начинает раскачивать деревца, только и слышно: трах! Трах! Трах! Стволы ломаются, как спички, и с оглушительным треском падают вниз, заодно опрокидывая соседей, точно так же держащихся из последних сил.
Середин выбрал ствол диаметром сантиметров в двадцать, обрубил топориком удерживающую его полоску коры, закинул сосну на плечо и поволок к месту стоянки. Здесь уже вовсю пылал огонь — похоже, у волхва имелся где-то рядом, в потаенном месте, скромный припас сухих поленьев. На длинной веревке, растянутой между березами, раскачивался закопченный котелок.
Олег, молча кинув хлыст вблизи костра, отошел к лошадям, повесил им торбы, привязал за шею к дереву, чтобы не убрели за ночь далеко. Потом принялся рубить сосновый ствол на небольшие поленья. Сварослав тем временем кинул в котелок пяток заиндевевших кубиков. Спустя несколько минут над поляной пополз соблазнительный запах наваристой ухи.
— Заканчивай, ведун, — окликнул старик своего спутника. — Снедать пора.
— Сейчас…
Олег вогнал топор в торец ствола, кинул сверху косуху, присел около костра и выкатил в снег несколько угольков. Те обиженно зашипели, изошли легким белым дымком. Выждав еще чуток, ведун собрал угольки, растер их между ладонями, высыпав мелкую черную труху на толстую кожу куртки. Добавил из мешочка с приправой соли с перцем, тщательно перемешал, затем собрал получившуюся смесь в ладони и обогнул ложбину по широкому кругу, насыпая черную линию и наговаривая ее обычным заклинанием от нечистой силы:
— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, Срече порадуюсь. Доверяюсь вам по всякий день и по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. Поставьте вкруг меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес. Оградите меня, внука вашего Олега, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого ворога по всякий час..
Угля хватило еле-еле, чтобы замкнуть круг, и на последних шагах Олег отсыпал линию уже очень осторожно, дополнительно растирая крупные крупинки между пальцами. Зато защищенного пространства с избытком хватало и для коней, и для вещей, и самим людям для отдыха.
— Эту черту нечисти не в силах переступить, пока ее не разорвет кто-то из обычных людей, — пояснил он, возвращаясь к костру.
— Дело доброе, — кивнул волхв. Он дотянулся до посоха, со старческим кряхтением поднялся, нашептал что-то на свою полированную палку, после чего прошелся вдоль черной линии и провел по снегу еще одну черту. — А это — дабы нас никто, окромя людей живых да зверей лесных, увидеть не смог.
— Дотронуться можно? — и, не дожидаясь ответа, Олег прикоснулся к посоху кончиками пальцев левой руки. Запястье мгновенно обожгло непереносимым жаром, и ведун отдернул ладонь, потер заболевшее место: — Вот, значит, как, волхв. Я думал, сила в тебе. А она вся — в посохе.
— Сила в милости Сварога, коему я во младенчестве жертвой принесен был, — нахмурился старик. — А каким благословением он милость свою проявит: глазом вещим, рукой исцеляющей али посохом могучим — то неважно. Ешь давай, ведун.
Середин с готовностью придвинулся к уже снятому с огня котелку, запустил в него ложку.
— Сказываешь, ведун, у тебя покровителя небесного али родового нет? — спустя несколько минут спросил Сварослав. Похоже, слова Олега затронули-таки его душу. — Как ты в таком разе с нежитью биться решаешься?
— Голова и рука верная — вот мои покровители, — ответил Середин и отправил в рот очередную ложку, полную рыбной гущи.
— А родом у тебя кто? — с подозрением поинтересовался волхв.
— Извини, — пожал плечами Олег. — Нема у меня роду-племени. Не повезло.
— Нет, ведун, ты не блази, — покачал пальцем старик. — Не бывает такого, когда у человека предков нет. Коли не знамы они тебе, так и молви. А род есть всегда.
— Ну, как тебе объяснить? — Поднял на него глаза Олег. — В общем, всякое случается в этой жизни. А откуда я взялся — дело темное, объяснить не берусь. Расскажи лучше, откуда твари взялись, что за тобой гонятся?
И Середин, решив не пускаться в рассказы о сотворенном в далеком двадцать первом веке заклинании, о собственных путешествиях во времени и мирах, вновь отправил в рот ложку ароматной ухи.
— Беды сии странны зело и непонятны… — Волхв, так и не поев, отложил свою ложку в сторону, пригладил длинную седую бороду. — Зело странны…
— Так что случилось-то?
— Многое, ведун, — тяжело вздохнул Сварослав. — Зело…
— Все зело да зело… — Олег, решив, что нужно и совесть иметь, старательно облизал ложку, протер ее снегом, слегка подсушил над огнем и, бросив прощальный взгляд на еще заполненный почти на треть котелок, поинтересовался: — Что-нибудь более внятное ты сказать можешь?
— Могу… — Сварослав вздохнул снова. — Появилась эта напасть у нас о прошлом лете. Понерва несколько усадеб боярских разорила, опосля города стольные осадить пыталась. Однако же разбрелась. Так по сей час и бродит. По землям княжеств Муромского, Рязанского, Суздальского. Аж под Владимиром объявлялись. Супротив дружин княжеских, сам видишь, долго твари сии устоять не способны… когда числом малым сбираются. Но бродят повсюду. В деревни заходят — скотину жрут, детей давят, коли поймают, пахарей пугают, а то и топчут, коли много. Земляные чудища больше ломают, а вот зеленые которые — они больше живых ловить любят. Поймают, разорвут в клочья, да и сожрут, ничего не оставят.
— Скверно, — признал Середин, представив себе, как пара големов вламываются в деревенский двор и начинают крушить все, на что взгляд упадет. Это в чистом поле хорошо их по дуге широкой обогнуть да прочь умчаться. А коли хозяйство свое защищаешь — куда денешься? Мечом да оглоблей в одиночку отбиться тяжело. А если еще и ящеры верткие насядут — тогда точно хана. Заломают и в твоем же доме на ремни порежут.
— Хуже хазар сии твари, ведун, — словно подслушал его мысли старик. — Те, коли и наскочат, так убежать торопятся, пока князь с дружиной не нагрянул. Да и не убивают особо — угнать норовят. Стало быть, освободить опосля можно. А эти токмо давят и ломают. И не берут себе ничего — бросают селения разоренные и дальше бредут.
— Прости, Сварослав, что перебил, — откинулся на медвежью шкуру Олег, — да только не вяжется чего-то у тебя в рассказе. Если нечисть буянит на юге Руси, то откуда она здесь, среди печорских снегов, взялась? Не далековато для пеших-то прогулок?
— То не история была, ведун… — Волхв подтянул к себе изрядно опустошенный и остывший котелок, немного поколебался, а потом решительно выпил оставшееся варево через край. — То не история, то присказка была.
А история сия такова… Сложилась промеж Суздаля и Владимира шайка людей лихих. Бессовестных, однако же храбрых станичников, решительных. Промышлять они начали на тракте. Людей добрых да купцов зажиточных губить, добро их к себе в логово тащить. Грешно это, ведун, зело грешно.
— Когда «зело», — отметил Олег, — то не очень и грешно оказывается. Войной это называется, или бизнесом. Грешно, когда по мелочи…
— По первому морозу загубили тати молодого ратника, что к стольному граду Владимиру скакал, — пропустил мимо ушей высказывание Середина старик. — Броню с него сняли, кафтан лисий, сумы с припасом и серебром, коней увели. Вернулись, стало быть, в логово… Да токмо не успели добыче порадоваться. Поползли в их овраг и люди земляные, и твари зубастые. Как ни бились тати, однако же полегли все, окромя двоих. Умчались те станичники на конях приведенных, нерасседланных. Да и сумы, сам собой, приторочены остались. Сказывали, день-деньской скакали, и ночи изрядно прихватили. Но как отдохнуть собрались — опять полезли чудовища из леса.
— Так им и надо, — спокойно согласился Олег. — Для татей крепкая веревка — лучшая награда. Правильно их големы истребить пытались.
— Три дня, как один, тати от тварей Чернобоговых бегали, — невозмутимо продолжал Сварослав. — На четвертый вечер добежали они до святилища Кулимишевского и хранителю тамошнему с покаянием в ноги упали. Не поверил волхв, молодой был. Однако же еще до полуночи к священной роще твари стали сбираться. Округ тына бродили, стучались, выли громко. Хотя в само святилище проникнуть не пытались. Хранитель, страху поддавшись, поутру через тын напротив ворот перебрался, в деревню убежал, коня взял, да и ко мне примчался.
— Это куда? — с любопытством приподнял голову Олег.
— В град стольный Суздаль.
— Понял, — опять откинулся на шкуру ведун. В Суздаль его судьба пока не заносила. Ни в этом мире, ни в родном двадцать первом веке.
— Я у князя две полусотни выпросил, богатырей Володимира и Илью, гридней опытных, да и поскакал…
— Разгромили?
— Всех тварей перебили до единой. Три десятка ратников головы сложили, да увечных столько же оказалось… — Волхв подтянул к себе посох, почтительно поцеловал и положил обратно. — Татей мы в город увезли. Князь Гордей[2] приказал их на дыбу в допросной избе повесить и расспросить все в подробности.
— Они же и так покаялись! — возмутился Середин. — Ладно, просто повесить — на дыбу-то зачем?
— А я суму походную у татей разобрал, — притворился глухим старик. — Все добро мне обычным показалось, однако же вот этот свиток я понять не смог…
Старец запустил левую ладонь в правый рукав своего свободного балахона, вытянул из него туго скрученный пергамент сантиметров двадцати в длину, перевязанный алой шелковой ленточкой, и протянул Олегу.
Воздержавшись от комментариев, Середин сдернул со свитка ленту, развернул чуть желтоватый, толстый и упругий листок… И замер в недоумении. То, что он увидел, более всего напоминало смесь древнеегипетских символов и шумерской клинописи: какие-то ползущие змеи, лебеди, человечки с задранными руками, перемежающиеся с волнистыми линиями и странными рисунками, собранными из остроконечных треугольников. Клинописи было больше всего, и она то собиралась в солнцеподобные круги, то походила на воздушных змеев, то вдруг разрывалась отчетливым изображением человечка с крыльями.
— Вот только ангелов мне и не хватает, — вернул папирус ведун. — Предпочитаю рубить крикс и оборотней.
— Окрест города, едва татей привезли, чудища стали сбираться, — невозмутимо продолжил волхв. — Поначалу дружина истреблять их выезжала. Однако же варяги и богатыри другов своих теряли, а тварей токмо больше окрест становилось. К седьмому дню ратники за ворота выезжать отказались. А горожане и того ранее. К девятине[3] округ Суздаля чудищ столько собралось — не сосчитать. Все дороги и кусты кишели. Решились они на штурм идти. На стены лезли, ворота ломали, каменья кидали в лучников… Да, тяжко пришлось. Но устоял Суздаль. А мне князь Гордей повелел грамоту сию прочитать. Сказывал я ему: знаки подобные токмо любомудры Дюн-Хора далекого разумеют. Князь гонца снарядил. На ладье через Каменку повелел отвезть. Да не ушел далече вестник, вернулся. Вся нечисть поганая за ним кинулась, через реку поплыла, тропы перекрыла. Тут и поняли мы с князем: не град стольный слуги Чернобоговы разорить хотят, грамоту заполучить жаждут. Снарядил Гордей со мной полусотню ратников русских, отвагой известных, с дружиной первым из врат Владимирских вырвался, дорогу пробил. А уж мы с воями дальше помчались. Сюда, в земли печорские, к тайному граду Дюн-Хору. От чудищ оторвались, шли ходко. Да токмо давеча сам видел — полегла полусотня княжеская. На тебя да на меня надежда осталась. Некому более грамоту до святилищ древнейших довезти, до хранителей мудрости. Ты, ведун, в помощь мне прислан. Такова воля богов.
— Да говорил я уже, — лениво отмахнулся Середин. — Никакие боги меня сюда не посылали. Просто я услышал в вятских землях, что Баба-Яга где-то здесь стоит. Вот и решил хоть одним глазком на нее взглянуть. Любопытно все-таки.
— А ты мыслил, ведун, боги присылают своим избранникам вестника с грамотой и печатями княжескими? — негромко рассмеялся Сварослав. — Нет, они просто приводят смертного туда, где он и должен исполнить свое предназначение. И отказываться от этого — грех. Ибо раз за разом станут боги даровать тебе жизнь и приводить на место твоего подвига, дабы ты принял верное решение и исполнил его в точности.
— Раз за разом? — закрыл глаза Середин. — Это уже не жизнь, это квест какой-то получается. Сохраняешься на достигнутом уровне, и проходишь его раз за разом.
— Не гневи богов, ведун, — немедленно отозвался старик. — Прими их волю, как свою, и душа твоя обретет счастие и покой.
Несмотря на все уговоры старого волхва, счастье и покой Середин обрел безо всякого участия богов — поскольку высшим счастьем для него в эти часы был спокойный сон. Он же, наверное, означал и покой. Олег ухватил край шкуры, откатился чуть в сторону, заворачиваясь в нее, как сосиска в тесто, сразу ощутил, как по телу разливается блаженное тепло, и провалился в небытие.
Первое, что услышал Середин, открыв поутру глаза, — так это скрип снега чуть не у самой головы. Схватившись за саблю, ведун «раскатался» из шкуры и, оглядываясь, поднялся на колено. А посмотреть было на что. Справа и слева, спереди и сзади — в общем, везде вокруг отмеченной угольной пылью линии бродили глиняные чудища. Они отходили в сторону, разворачивались, топали снова к линии; натыкаясь на невидимую стену, пытались обойти преграду и снова в нее упирались. Никакой целенаправленности в действиях големов Олег определить не мог — больше всего их осада напоминала броуновское движение. Разумеется, ящеры здесь тоже присутствовали. Пятерка зеленых тварей стояла на льду, за лощиной, в которой укрылись путники. Они не двигались, только молча переглядывались между собой. За ними в два ряда выстроились двадцать великанов с дубинками.
— Да, ведун… — Услышав над головой голос старца, Олег подпрыгнул от неожиданности и даже отскочил метра на полтора. — Да, и я так мыслю: зеленые уродцы весьма умнее земляных людей будут. И бьются шустрее, и нападают с толком. Потому земляные воины их власть над собой и принимают.
— Это точно, — кивнул Середин. — Когда «зеленые» рядом, големы действуют слаженнее, ведут себя толково. А как ящеров нет — в толпу безмозглую превращаются. В общем, этих нужно выбивать первыми, как офицеров.
— Чем, ведун? Как я вижу, лука или самострела у тебя нет.
— Я это так, теоретически. — Олег присел у кострища, перевернул тлеющее с вечера толстое бревно, споро настрогал на угли лучинок, подсунул бересты, раздул. Когда над щепками заплясали радостные язычки пламени, кинул сверху еще несколько полешек.
— Ты чего затеял, ведун? — не понял старик.
— Как чего? Завтракать!
— Мяса вяленого по дороге пожуем.
— Не-ет, — замотал головой Олег, — я так не согласный. Ты что, не видишь — твари колдовские кругом?
— Вижу. И что?
— А то, что нас в любой момент убить могут, — весомо сообщил ведун, доставая половину курицы. — Представляешь: убьют раз и навсегда. А ты в последнюю минуту жизни голодный, холодный и с подошвой от ботинка во рту! Никакого удовольствия.
— С подошвой?
— Угу, — кивнул Олег, деловито натирая курицу солью с перцем. — Мясо твое вяленое по вкусу один в один получается.
— Жизнь любишь, ведун… — Волхв опустился на один из сосновых чурбачков, обнял посох. — Вкусно поесть, вволю поспать. Как же ты такой с тварями лесными Чернобоговыми сражаться не боишься?
— Боюсь, Сварослав, — признался Середин. — Ох, и боюсь. Но понимаешь, волхв… Когда на тебя оборотень идет в медвежьем облике, росту в две сажени, да с когтями железными, клыками каменными — вот тогда ты и понимаешь по-настоящему, что за прекрасная штука жизнь. И как это здорово: проспаться всласть на свежем воздухе, перекусить курочкой, в глине запеченной, да запить все водою чистой, талой, сажей не замаранной, дустом не присыпанной. В баньке попариться, пивка попить… А для чего еще жить?
— Странное речешь ты, ведун, — покачал головой старик. — А как же отчине своей послужить, богам родовым долг отдать?
— А разве обязательно делать это на голодный желудок? — рассмеялся Середин и пристроил куриную полутушку к огню. Затем привычно кинул косуху на сумки, щедро сыпанул на нее приправы, растер туда же холодные вчерашние угли, замешал, негромко нашептывая защитное заклинание.
— Солнце уходит, — недовольно буркнул волхв. Немного выждал, глядя на хлопоты Олега, покачал головой и добавил: — Упрям ты, ведун, однако…
Он поднялся, взял котелок, кинул в него из котомки кусочек меда, засыпал все снегом, повесил на веревку.
— Ладно. Хоть горяченького напоследок попьем.
К тому времени, когда курица «дошла», покрывшись румяной корочкой, а местами и чуток почернев, в котелке тоже закипело. Путники, наблюдая за бродящими вокруг големами, разделили и уплели мясо, запили сладкой водичкой. Затем, собрав вещи, заседлали коней.
— Так они нас не видят, Сварослав? — уточнил Олег, подбирая со снега так и не попавший в костер двухметровый кусок бревна.
— Не могут. Слово Сварога им глаза отводит.
— Это хорошо. — Середин глубоко вдохнул морозный воздух, поднялся на гнедую, потрепал ей гриву: — Ну как, малышка, сегодня дурить не собираешься? Сварослав, заводных забери. Куда нам теперь?
— Слева от лощины, саженей сто, протока идет.
— Ну, тогда погнали…
Ведун со всей силы ткнул пятками в бока лошади, тряхнул поводьями:
— Пошла, родная!
На огражденном угольной пылью пятачке лошадь в несколько прыжков разогналась во весь опор, и когда всадник перемахнул заговоренную черту, остановить его могла разве что бетонная стена.
— По-оберегись!!!
Олег перехватил бревнышко, словно рогатину, направив тупым концом в грудь ближнего голема. Копье, пронзив глиняного человека, вреда бы ему, может, и не причинило — но тяжелая тупоконечная лесина глубоко вмяла грудь, отчего туловище противника расползлось трещинами, а голова слетела с плеч. Правда, непривычный к конным сшибкам ведун оружия не удержал — отдача выбила бревнышко у него из рук. Да и хорошо, что выбило — с «копьем», еле умещающимся под мышкой, много не навоюешь. Середин дернул из кармана кистень, с ходу опустив его на голову следующего голема, перекинул налево, ударив в плечо еще одного врага.
Все! Из окружения вырвались!
Олег кинул взгляд через плечо — старик мчался следом через пробитый ведуном сквозь ряды глиняных людей проход.
— Поберегись!! — во всю глотку заорал Середин, направляясь в самый центр темнеющего на льду строя.
Ящеры, как и положено начальникам, торопливо отпрыгнули за ряды неуклюжих, но могучих подчиненных, големы подняли над головами дубины.
— Счас, разбежались… — тихо хмыкнул ведун, подбирая левый повод.
Маленький отряд с дробным топотом промчался перед вражеским строем, уходя вдоль самого берега. Возмущенные подобной коварностью ящеры злобно зашипели, кинулись следом — но путники уже успели оторваться на добрую сотню метров, и свежие, отдохнувшие кони в стремительном разбеге увеличивали этот разрыв с каждой минутой.
— Куда?! — оглянулся на старика Олег.
— За дубом протока!
Вековой дуб со стволом в три обхвата находился уже слева. Ведун рванул левый повод со всех сил, и гнедая просто чудом вписалась в поворот, не врезавшись в густые камыши, что росли у противоположного берега.
— Давай, давай, родная, — прошептал, наклонившись к самым ее ушам, Середин. — Выноси, милая… Хлебом одним неделю кормить стану, только вынеси!
Скорость тем не менее пришлось сбросить. Речушка петляла среди ивовых и березовых зарослей, как подползающая к мышонку гадюка, и всадникам приходилось постоянно направлять лошадей то вправо, то влево, и только шипастые зимние подковы, выбивающие из толстого зеленоватого льда крупные осколки, позволяли скакунам удержаться на ногах. Когти ящеров скользили, продирая во льду длинные царапины, а потому каждый поворот давал людям еще метров пять выигрыша.
«Хорошо, снега нет, — мысленно отметил Олег. — Сдуло, наверное. Значит, впереди уж точно заносы…»
Словно откликнувшись на его размышления, за очередной излучиной обнаружилась стена снега высотой метра в полтора, тянущаяся с крутого берега вниз, к камышам на узком мысе.
— Ква, — только и успел сказать Середин, для которого все предыдущие прыжки заканчивались неизбежным падением.
Гнедая все сделала сама — поймала момент, взметнулась в воздух. Олег отпустил поводья, наклонился вперед, вцепившись обеими руками в луку седла. Гладкая кожа чиркнула по ногам, ушла вниз. Между ног пробежал невнятный холодок — то ли ветер поддул, то ли страх отметился… И тут же в задницу со всей силы ударило седло — удержался! Олег ухватил поводья и легонько тряхнул ими, намекая лошади, что не мешало бы и прибавить ходу.
По берегам теперь возвышались тронутые инеем сосны, под которыми изредка виднелись кусты шиповника с ярко-красными, чуть сморщенными ягодами.
«В чай их полезно класть. Аскорбинки много», — не к месту вспомнилось Олегу.
Порой старые стволы кренились низко к протоке, и ведун не без страха думал о том, что, упади такое деревце поперек дороги — они не меньше получаса потеряют, пока переберутся. Но пока великий Сварог, прародитель всех славян, да Метелица-Зима и многочисленные лесные духи благоволили путникам.
Новый занос — гнедая рванула вверх, пошла вниз… и Олег вдруг понял, что после прыжка лошадь опускается значительно быстрее, нежели он.
— Электрическая сила! — безнадежно выругался он, отпуская бесполезные поводья. — Ну, почему так всегда?
Задняя лука седла предательски пихнула в бедро. Он кувыркнулся на бок, пытаясь сгруппироваться, и в такой позе ухнулся о твердый, как танковая броня, лед, чуть подлетел, ударился снова и, промчавшись по глянцевой поверхности метров двадцать, лихо врезался в прибрежный сугроб, зарывшись в него с головой. Противная холодная масса мгновенно наполнила уши, валенки, набилась за ворот и даже попала под джинсы — и тут же принялась таять.
— Тридцать ква в одном флаконе! — ругаясь и отплевываясь, Олег выбрался на лед, услышал насмешливое ржание гнедой и погрозил ей кулаком.
— Ты цел, ведун? — озабоченно поинтересовался Сварослав, придерживая коней.
— Все в порядке, волхв, — кивнул Олег, горстями выгребая снег из-за шиворота — Это я специально…
Он побежал к заносу, на ходу расстегивая поясную сумку, набрал целую горсть заговоренной угольной крошки, рассыпал вдоль снежной стены, на всякий случай повторяя заклинание.
— Вот так. После прыжка ящеров ждет сюрприз. — И Середин бодрым шагом направился к лошади, левой рукой придерживая болтающуюся на боку саблю. — Скачи, я догоню!
Вторую похожую ловушку ведун поставил примерно через полкилометра, насыпав заговоренную линию от густого, по грудь ему заваленного снегом, рябинника, через который и пеший не особо продерется, к высокому обрыву. Пусть ящеры обход ищут, коли погоню продолжать хотят. После этого Олег немного успокоился и перешел на рысь, давая отдых тяжело дышащим скакунам:
— Далеко нам еще, Сварослав?
— Верст полтораста, — не очень уверенно пожал плечами волхв. — Пять ден обыкновенно отсюда идем.
— Угу… — кивнул Олег — Понятно.
Верста в здешней Руси была понятием сильно относительным и колебалась в пределах от одного километра до двух с нехилым гаком. Получалось, чго идти им оставалось либо сто пятьдесят, либо все триста километров. Хорошенькая разница! Кони, если гнать их нещадно и переседлываться каждые четыре-пять часов на заводных, за день могут пройти километров сто. Учитывая обстоятельства — можно отказаться от ночной стоянки и к утру выйти к жилью, отдохнуть там. Но вот триста километров за раз одолеть невозможно — лошади просто сдохнут.
— Однако и останавливаться тоскливо, — вслух продолжал Середин. — Опять за ночь всякие твари наберутся. Кто знает, удастся ли прорваться так легко еще раз?
Сварослав промолчал.
Олег попытался вновь прикинуть: пять переходов. До этого дня волхв путешествовал с санями, не торопясь. За день подобный обоз обычно проходит километров сорок. Пять переходов — все едино двести ка-мэ получается. А лошадь — не мотоцикл, ей отдых нужен.
— Ладно, — наконец решился он, расстегивая косуху. — Пойдем, пока сил хватит.
Олег скинул куртку, мокрую изнутри от растаявшего снега, затем — красную шелковую рубаху, купленную в Белоозере минувшим летом, вместо них накинул налатник. Гладкий бобровый мех приятно захолодил кожу. Пожалуй, теперь он был готов ехать еще хоть сутки напролет. Главное — согласятся ли на это скакуны?..

Дюн-Хор

О том, что они приближаются к цели своего пути, Олег догадался сам. Просто лес внезапно отступил от берегов постепенно сужающейся протоки, сменившись чуть холмистыми полями с редкими островками заснеженных рощ. Только здесь ведун наконец-то перестал опасаться внезапного нападения порождений незнакомой черной магии: незаметно подкрасться на хорошо просматриваемых, идеально белых просторах было совершенно невозможно. И Середин наконец перешел с рыси на широкий походный шаг, который не сильно выматывал и без того замученных скакунов. День, ночь, еще половина дня — даже просто держаться в седле и то стоило людям немалых усилий. А каково тогда лошадям, больше двух суток разбрасывающим ногами легкий промороженный снег?
Сварослав не вмешивался. Похоже, старик убедился, что его молодой товарищ осознает чрезвычайную важность путешествия, верно оценивает опасность противника и теперь предоставил ведуну решать все вопросы. Волхв даже дороги указывать не пытался. Да и зачем? Река сама приведет.
По берегам стали попадаться пирамидки, искусно сложенные из валунов. Слегка присыпанные снегом, они ясно доказывали, что путники приближаются к некоему сакральному месту — подобными каменными памятниками народы выражают свое восхищение теми или иными чудесами чуть не во всех концах света. Чем больше пирамид — тем чаще доводилось удивляться забредающим в эти земли людям.
— Если до темноты не доберемся, — повернул голову к старцу Олег, — остановимся там, где окажемся. Всему должна быть мера.
Вместо ответа Сварослав вытянул вперед посох. Середин вгляделся в указанном направлении и неожиданно различил над тонкой нитью, разделяющей белую землю и белесое небо, некий остроконечный силуэт.
— Горы?
— Дюн-Хор, — одними губами прошептал волхв.
Река повернула в очередной раз — и на берету, по обе стороны от протоки, обнаружились две высокие, метра по три, каменные бабы. Время стерло с них черты лица, формы рук и ног — но ясно различимые головы над массивными плечами и выпирающий вперед животик доказывали, что перед путниками возвышаются рукотворные памятники.
— Дальние врата… — Старик слез с коня, со стонами разминая затекшие ноги, степенно опустился на колени и поцеловал снег.
Олег примеру волхва решил не следовать — этих богов он не знал и за помощью к ним никогда не обращался. Правда, короткой передышкой ведун все-таки воспользовался, надев подсохшую рубаху, душегрейку и косуху. Подумал — и снова накинул поверх всего этого налатник: мороз вокруг царит лютый, а пар костей не ломит.
Дальше река петляла уже между взгорками, закрывающими обзор, а потому каждая новая верста являла новые открытия. Вот за очередным поворотом предстали глазу многочисленные каменные уступы — невысокие, но идеально ровные, словно специально обточенные и отполированные. Вот появилась череда разлапистых толстенных дубов с широкими гнездами, сплетенными из крупного хвороста. Что за птицы сооружали подобные жилища, понять было невозможно — сейчас на гнездах покоились только снежные шапки. Однако Олег заподозрил, что существа эти почти наверняка хищные и в то же время священные. Хищные потому, что травоядные пичуги, клюющие зернышки, почки и ягодки, — обычно некрупные, этакое гнездовье им ни к чему. А священные — поскольку сами по себе дубы такими развесистыми не растут, какой-то добрый человек должен был подпилить всем дубам макушки, вынуждая разрастаться удобными для гнезд развилками.
Рассматривая могучие стволы, Олег как-то упустил две такие же коричневые и кряжистые фигуры, а потому остановка волхва и его очередной поклон застали его врасплох.
— Средние врата, — коснулся снега лбом Сварослав.
Только после этого Середин различил в присыпанных белым пухом высоких пнях глядящие из горизонтальной прорези шлема суровые глаза, массивную длань, лежащую на рукояти меча, и прислоненный к ногам круглый щит.
— Волхв, — негромко поинтересовался Олег, — а почему эти… врата выглядят более новыми, чем первые?
— Первыми остановились эти, — указал на воинов Сварослав. — Однако же они стражи. Хранители межи. Матери — дарители жизни. Коли соскоблить с них щепоть камня и в снедь добавить али к больному месту прикласть, любой недуг уходит, мор отступает. Оскоблили смертные богинь. Бо века стоят.
— Понятно… — Середин придержал коней, вглядываясь в истуканов.
И плечи вроде неширокие, и угрожающего ничего нет — только спокойствие. Меч в ножнах, щит на земле, ноги расслаблены. Но тем не менее в воинах угадывалась такая уверенность в своих силах, такая монументальная несокрушимость…
— Эх, придут сюда скоро люди с символами смерти, — с тоской прошептал Олег. — Опрокинут баб, расколют памятники, поставят новые молельни… Тыщу лет спустя новые освободители явятся, пожгут молельни, посрубают дубы на сваи для шлюзов и каналов, увезут остатки баб в музеи, рассыплют пирамиды по мелким камушкам… И останется земля пустой и дикой, словно и не жили здесь люди, а только волки дикие бродили. Прогресс называется. Цывылызация… И-э-эх!
Ведун пнул гнедую пятками, рассчитывая пустить вскачь, но та лишь недовольно хрюкнула и качнула головой. Полуторасуточный переход отнял у нее все силы. Середин понял, что еще два-три часа пути, пусть даже шагом — и кобыла просто упадет.
— Волхв, долго нам еще? — крикнул Олег и запнулся. Позади остались последние, спящие под зимним покрывалом, дубы, и путникам открылась высокая, метров семидесяти, скала, на которой отпечатался, вскинув руки, повернув голову и широко расставив ноги, человек тридцатиметрового роста. Четкий черный отпечаток на светло-коричневом камне. Натуральный негатив. — Это третьи врата?
— Это Куйва,[4] ведун, — степенно кивнул старик. — Тот самый…
— Какой? — не понял Олег.
— Тот самый, — повторил волхв. — Воевода великанов.
— Великанов?
Сварослав с подозрением покосился на спутника: а не смеется ли над ним молодой колдун? Потом снова указал на скалу, но уже посохом:
— Это Куйва, воевода великанов. Когда извечные великаны, потомки обитателей страны Семи Небес, начали войну с богами, немалая рать пришла сюда, к Дюн-Хору, хранилищу знания и вечности. Жители города отважно вступили в битву с великанами, но силы их были слишком малы. И тогда старейший волхв Дюн-Хора взмолился о помощи к древнему богу Кроносу, верховному властителю и породителю мира. Однако же бог не услышал его. Великаны прошли первые врата и вступили в священную рощу, убивая всех на своем пути. И снова взмолился волхв к богу Кроносу, породителю богов, о защите и помощи. И опять не услышал бог его молитвы. Великаны же продолжали биться и перебили всех защитников Дюн-Хора до единого, и миновали они вторые врата. И понял старейший волхв, что войдут великаны в святилище, заберут себе вечность и знания, обретут власть над миром и станут править в нем до скончания веков. И тогда обратился волхв к богам молодым. К Сварогу, создателю земли русской, к детям его могучим и внукам, рекомым до того часа славянами. Взмолил волхв о защите и помощи, о сохранении сокровищницы древних богов и их вечности. Услышал Сварог слова человеческие, послал сына своего Хорса на битву с великанами. Примчался Хорс на крыльях золотых, метнул в великанов огонь из огней, пламень из пламеней и истребил всю рать без малого. А от самого Куйвы токмо тень осталася, что на стене этой по сей час лежит. Едва закончилась битва, как смирился старый волхв с новым коловоротом жизни. Повелел он закрыть и запечатать все старые храмы на земле русской и молиться отныне новым, молодым богам, что не утратили еще слуха к людской боли. А себя повелел умертвить у ног старого Кроноса, дабы не изменять своему служению.
— Ква, — кивнул Середин, выражая свое восхищение. Он тихо подозревал, что перед ним всего лишь умелый рисунок — хотя легенда явно намекала на нечто вроде ядерного взрыва или лучевого оружия. Впрочем, древние знания — вопрос темный. Никогда не угадаешь, что могло оказаться у предков в загашнике. Тот же порох изготовить намного проще, чем испечь хлеб или сварить пиво. А пить пиво и закусывать хлебом человек умел издавна.
— Третьи врата, — спустился с коня Сварослав, когда скала с тенью Куйвы осталась позади.
— Что-то я их не вижу, — огляделся Середин.
— Первые врата — врата жизни, — ответил старик, вставая на колени. — Вторые врата — врата мужества. Третьи — врата духа. Разве можно высечь дух из камня?
Волхв, поклонившись, поднялся, взял коня под уздцы, двинулся дальше пешком:
— Ты устал, ведун, и не чувствуешь порога духа.
Насчет усталости Олег, пожалуй, согласился бы, но примотанный к запястью крестик никак не отреагировал на третьи врата. А уж он точно никак не мог замучиться от долгого пути. Тем не менее, Середин тоже спешился и взял кобылку за поводья. Въехать верхом в чужой двор считалось в здешней Руси немалым оскорблением. А путники, насколько можно было догадаться, как раз входили в Дюн-Хор.
Правда, покамест окружающее пространство ничем не отличалось от пустынной местности, тянувшейся до первых врат. Разве только выступы скальной породы торчали там и сям, в большинстве своем украшенные черными двойными спиралями или двойными кругами с жирной точкой в центре.
Гнедая всхрапнула, потянулась мордой вправо. Олег повернул голову и ощутил легкий запах гари, а затем разглядел на фоне серого вечернего неба несколько дымков. И лишь после этого Середин сообразил, что прямой холм за скалами есть не что иное, как обычный земляной вал, за которым, видимо, и скрывается секретный северный город. Поверх простенького укрепления сохранились участки кладки из крупных, многотонных валунов — но эти остатки былого могущества, присыпанные снегом, только больше маскировали вал под обычный взгорок с торчащими из него скальными уступами. Ворот Олег тоже не разглядел, и его неожиданно посетила странная мысль:
— Скажи, Сварослав, а почему врата Дюн-Хора стоят на реке, а не на дороге?
— Нет иного пути, окромя Синташты, ведун. — Пожал плечами старик. — Болота округ, леса на сотни верст. Ни пешему, ни конному, ни зимой, ни летом ходу нет.
— Значит, эта река называется Синташтой?
Волхв не ответил, свернув влево, за высокий земляной холм правильной конусообразной формы. Впереди показались заросли карликовых берез — узнать эти изломанные, стелющиеся по земле стволы труда не составляло. В центре уродливой рощицы стоял обветшавший частокол: многие колья накренились, торчали наружу, а некоторые и вовсе попадали, и сквозь щели проглядывали темные идолы славянского капища. Сварослав, оставив коней, вошел в ограду, поклонился идолу, положил что-то к его ногам.
— Не уважают, однако, русских богов в этих землях, — пробормотал Олег.
— То наша вина, ведун, — не оглядываясь, ответил старец. — Мы — волхвы. Они — хранители. Лето придет, братьев привезу. Обновим святилище, жертвы искупительные принесем. Прости слабого своего внука, Отец. Не все помню, не все успеваю…
Последние слова относились уже к идолу, и Середин отвернулся. Молитва — дело очень личное, в нее вмешиваться нехорошо.
Заскрипел снег. Ведун, взявшись за саблю, резко повернулся, отступил на пару шагов, готовый обежать лошадь и схватиться за щит. Однако это были всего лишь мальчишки — трое подростков лет десяти. Меховые штаны, переходящие внизу в мохнатые унты; светлые куртки, немного не доходящие до колен; горностаевые шапки со множеством хвостов, свисающих до плеч или падающих на спину, а спереди закрывающих лицо до уголков глаз. Вся одежда была сшита мехом наружу, что для Руси казалось странным, по краю курток шел рисунок из множества уже знакомых спиралей, закручивающихся в три витка.
— Нас дед Лепкос прислал, — мгновенно остановились ребята. — Сказывал, темный платок над вами витает. Повелел лошадей забрать, покуда живы.
— Сварослав?! — окликнул своего спутника Олег.
— Отдай коней, ведун, — отозвался старик. — Мы пришли. Токмо суму мою седельную сними, в ней грамота тайная.
— Счастливая, — легонько похлопал Середин гнедую по морде, — сейчас отсыпаться пойдешь. А мне, видать, не положено.
Лошадь презрительно фыркнула: дескать, тебя бы на мое место — вторые сутки под седлом. Тряхнула головой.
— Все, все. — Ведун отпустил подпруги, снял с задней луки щит, перекинул за спину. — Сейчас попьешь, поешь, отоспишься. А обещание про хлеб помню. Просто нет у меня сейчас хлебушка. После отдам.
Затем он снял с седла волхва полотняную сумку, повесил на плечо.
— Все, забирайте. Да только не торопитесь с ними! Хватит с бедняг, набегались.
Ребята повели скакунов к городищу, а Олег направился к святилищу, задержался в воротах. Крест на запястье оставался холодным — а значит, никакой магической силы в капище не было. Вот уж воистину — не боги дают людям силу, а люди богам. Любая деревяшка может стать намоленным, а потому могучим предметом. И в то же время самый великий храм теряет силу, когда в него перестают приходить верующие.
— Нам пора, ведун, — отвесив идолу низкий поклон, отступил от Сварога старец. — Время позднее. Коли до ночи не поспеем, Лепкос передаст мир иным хранителям, а он ко мне завсегда добрее относился. Пойдем.
Между тем, ночь, по мнению Середина, уже вступила в свои права. И без того низкое, холодное солнце спряталось за горизонт, на землю пришла тьма. Плотные облака не давали пробиться к холмам и скалам ни скупому свету звезд, ни желтоватому сиянию луны, и только посиневший в ночи снег продолжал отражать неведомо откуда берущиеся розовые отблески. Мороз заметно окреп, и вырывающийся изо рта пар мгновенно оседал инеем на усах, на наушах шапки, на вороте и крючках налатника. Уже в который раз Олег удивился выносливости старика. Возможно, под свободным балахоном волхва и были поддеты меховые штаны и кафтан, возможно, он носил очень теплые носки или портянки в грубых поршнях — но голову его укрывал только суконный капюшон, а на руках не имелось ни рукавиц, ни даже простеньких перчаток.
— Идем. — Сварослав, опираясь на посох, вышел из святилища и уверенно направился вкруг частокола дальше, в темную пустоту.
Олег, ориентируясь больше по мерно похрустывающему впереди снегу, двинулся следом. Розоватые отблески на снегу становились все ярче и ярче, неожиданно по лицу повеяло жаром, и впереди открылся висящий на десятиметровой высоте фонарь. И вот тут кожа под серебряным крестом впервые ощутила жжение.
Фонарь был заключен в абажур тонкого плетения, почти не задерживающий света. Из-за плеча всходящего на холм старика Олег прекрасно различал бойкие языки пламени, взмывающие над ними искры, темные торцы лежащих в очаге камней, и фигуры людей вокруг костра… С каждым шагом становилось ясно, что фонарь был всего лишь обманом зрения, а на самом деле впереди, на самой вершине какой-то возвышенности, стоит некий каркас, под которым отдыхают у очага трое человек. Один сидит, поджав под себя ноги, двое лежат на боку, любуясь голубоватым огнем, весело играющим на бесформенных кусках каменного угля.
— Поклон вашему миру. — Волхв низко склонил голову и шагнул внутрь.
— Да обретет радость всяк, сюда вошедший, — степенно кивнул сидящий у огня обитатель странного сооружения.
— Поклон вашему миру, — повторил Середин и невольно поклонился, входя в низкий проем.
— И тебе радости в каждом из дней, незнакомец, — ответил ведуну туземец.
Он был одет только в легкие штаны из тонкой замши и меховую безрукавку, раскрытую на груди. В свете огня кожа незнакомца казалась желтой и дряблой. Возраст с первого взгляда определить не удалось: лицо в морщинках, но нет ни усов, ни бороды, ни следов бритья. Нос приплюснутый. Выступающие скулы, тонкие брови… Хозяин очага походил бы на классического чукчу, если бы не глаза с широким разрезом, в которых плясало золотисто-алое пламя.
Туземец неторопливо протянул старческую руку прямо в огонь, достал оттуда бронзовую чашу, подал Сварославу:
— Испей с дороги, друг мой.
Волхв спокойно принял угощение, немного отпил, предложил Олегу:
— Вот, возьми, ведун. Это придаст тебе сил.
— Да, сейчас, — кивнул Середин и бросил щит на выстеленный шкурами пол. — Поставь пока, я немного разденусь. Что-то жарко тут.
В странном, просвечивающем насквозь, сооружении и вправду было тепло. Ведун расстегнул налатник, снял, положил рядом со щитом, потом приблизился к стене. Она представляла собой хитроумно переплетенные оленьи рога. Никаких креплений — многочисленные отростки рогов входили в зацеп друг с другом, с соседними «лапами». В целом строение напоминало огромную корзину из мудрено перевитых прутьев. И что самое интересное — сквозь полупрозрачную стену не дуло наружным холодом. Наоборот — она дышала теплом.
— Что было живым, незнакомец, — ответил на невысказанный вопрос туземец, — навсегда сохранит живое тепло и не пропустит сквозь себя ни тьмы, ни холода.
Олег, недоверчиво усмехнувшись, протянул вперед левую руку, словно хотел потрогать рога пальцами, — и крест тут же испуганно уколол запястье жаром.
«Так и есть, — мысленно кивнул Середин, — обыкновенное колдовство. Пусть они свои сказки про „живое тепло“ да „энергию жизни“ диким лапландцам рассказывают».
— У твоего друга совсем нет веры, Сварослав, — покачал головой хозяин очага.
— Зато в нем много отваги. Лепкос, — ответил волхв. — И он умеет обращать ее на благо многих, а не на свою наживу. Он послан мне Сварогом в тяжелый час в ответ на последнюю молитву и бился с ворогом, ако Хорс с Куйвой. Однако же меня привел к твоему очагу, мудрый Лепкос, не зов дружбы, а беда страшная, горькая напасть на отчие мои земли. Ведун, сделай милость, подай мою суму.
— Никто меня не посылал! — буркнул себе под нос Олег, однако сумку передал, а сам присел на оленьи шкуры рядом со щитом, потрогал чашу: горячая.
— Странное послание, Лепкос, как я мыслю, связано с напастями этими. И записано оно письменами не русскими, каковым мы детей малых в святилищах учим, а древними, мало кому ныне внятными…
Волхв откинул полотняный лоскут, защищающий содержимое сумки от снега и неизбежного в дальнем пути мусора, запустил руку внутрь, пошарил, напряженно прикусив губу…
— Вот оно! — Сварослав извлек свиток, вручил хозяину странного жилища.
Тот небрежно стянул ленту, развернул пергамент, глянул на него, покачал головой и небрежным жестом бросил в огонь.
— Да ты чего?! — Середин, сорвавшись со своего места, кинулся к костру, попытался сунуть руку в пламя и достать уже скручивающуюся с краев грамоту, но жара выдержать не смог и отступил: — Ты чего, старый, совсем умом сдвинулся?! Ты хоть знаешь, чего нам стоило эту писульку сюда довезти? Сколько людей за нее жизнями заплатили?
— Он еще очень юн, Лепкос, — покивал Сварослав. — Молод и горяч.
— Сам ты дурень стоеросовый! — не удержался Олег. — Это для этого ты меня почти неделю без отдыха гнал?! Чтоб камины письмами топить?
— Немало людей за эту грамоту живот отдало, — спокойно произнес хозяин. — Ты хотел, отрок, и наши животы к ним добавить?
— Чего?! — не сообразил Середин.
— Это зов, отрок, — покачал головой Лепкос. — Зов плоти земли и воды. Хочешь, я скажу, кто изводил вас на всем пути от русских равнин? Порождения земной плоти велики ростом, неуязвимы ни железом, ни заклятием. Но они глупы и медлительны. Арии рекли их монголами, могучими рабами. Другие, керносы — порождения плоти воды — хитры и быстры. Они похожи на болотных гадов, обретших ноги и размеры великие. Но плоть их слаба, и они подвержены смерти, как существа живые.
— Значит, вы их знаете… — прикусил губу Середин. — Тогда посоветуйте, как их истребить?
— Дело сие зело тяжкое, отрок, — поморщился хранитель древних знаний. — Пока есть зов, земля и вода станут порождать их волна за волной, пока не сгинут они совсем, пока земля не сделается пустыней, а вода — солью. Исчадья сии порождены были во времена четвертого неба. За тысячу лет они заполонили все земли, и не стало от них спасения ни в горах, ни в морях, ни в болотах. Иные были размером с дерево и пожирали за раз целые племена и народы. Иные имели пасти, что вмещали пять лошадей, и жили в водах рек и морей, и не давали никому подойти к берегу, так что города вымирали от жажды прямо на берегах. Однако во время третьего неба мудрецы нашли заклятие, обрушившее смерть на страшные порождения. И землю на пять локтей усыпало костями керносовыми, а кровь их, просочившись в недра земные, образовала бездонные моря и озера. С того часа всем ариям под страхом кары небесной заказано было порождать любых тварей неживых и немертвых.
— Правильное решение, — окончательно успокоившись, Олег снова уселся на шкуры, потрогал кубок. Тот оставался довольно-таки горяч, но уже терпимо, в руки взять было можно.
— Во время первого неба, когда арии стали спускаться на землю и смешиваться с людьми, колдуны решились нарушить запрет и создали зов. Любой арий мог написать зов на пергаменте, песке или глине, и плоть земная и водная отдавала ему свою силу. Порождения зова подчинялись только тому, кто его написал. Когда же к часу их появления хозяин оказывался мертв, они истребляли всех, кто оказывался рядом.
— А потом? — Олег осторожно поднял чашу со щита. — Что происходило потом? Монголы и керносы так и сходились на зов?
— Да, отрок, — кивнул Лепкос, — сходились. Но колдуны первого неба были мудрее своих предков, и зов их стал слабее. Он слышался токмо на день пути и порождал не таких страшных тварей, как прежние.
— Понятно. — Ведун пригубил чашу. Покачивающийся в ней напиток янтарного цвета оказался невероятно густым и жирным бульоном, и только огромное количество перца и иных специй забивали изрядную сальность, позволяя употреблять варево без обильной закуски. — А что это за время — «первое небо», «четвертое небо»? Это какое летосчисление?
Лепкос, поворотившись всем корпусом, уставился в глаза Олега немигающим взглядом. Потом развернулся к Сварославу.
— Он чист, как весенний родник, друг мой, — развел руками волхв. — Мое изумление было велико, как владения Мары, и полно, как окиян-море. Он не знает ничего. Вовсе ничего. У него нет рода, нет бога-покровителя. И он ищет встречи с нежитью, ако арий шестого неба.
— Может, мне соизволят сообщить, что происходит? — допив бульон, Олег с грохотом стукнул чашей о щит. — Я все-таки не полено, чтобы меня в глаза без объяснений обсуждать!
— Ты не знаешь про гору Мира? — Лепкос повернул лицо к огню и довольно зажмурился.
— Про трубку мира знаю, — пожал плечами Середин, — а про гору — нет.
— Тогда отдай мне чашу.
— Пожалуйста. — Олег взял со щита чашу и вручил хозяину.
— Ярейяха, сделай-ка нам еще, — передал ее Лепкос дальше.
Впервые за все это время один из лежачих туземцев пошевелился: достал из-за спины небольшой мешочек, раскрыл, ножом настрогал с полкило сала от белого ноздреватого бруска, потом из другого мешочка от души присыпал бурым порошком, протянул чашу обратно.
— Гора Мира стояла здесь спокон веков. — Лепкос непринужденно установил широкий бокал с салом в самые угли. — Кронос воздвиг ее в центре земли, округ которого гуляли Ярило и Луна. Поставил в знак любви к прекрасной Авродите. Гора была сделана из чистого золота, вершиной своей она касалась верхней тверди, а основанием стояла на тверди земной. На нижней тверди для всех земных тварей сияло солнце, текли реки. На верхней днем сияло Ярило, а ночью светили звезды и Луна. И в безмерном счастии своем Кронос создал на горе Мира семь небес, семь ступеней счастья. И населил их подобием своим и любимой своей.
— Семь… — кивнул Олег, давая понять, что он внимательно слушает, хотя в области живота разрасталось сытое усыпляющее тепло, а по коже побежали щекотные, мелко покалывающие мурашки.
— Порождения сущего бога, ничем не отличимые от него, жили на седьмом небе счастья, — продолжал Лепкос. — Они звались ариями. На седьмом небе не было ничего, кроме счастья, и арии жили там незнамо сколько, пока… Пока не пресытились пустым счастьем. И тогда они начали спускаться на шестое небо. На шестом небе счастья стало меньше, его уже не хватало на всех. Арии начали бороться за счастье, и это показалось им весело. Многие тогда начали спускаться на пятое небо. Там было еще меньше счастья — но там бог Кронос оставил знания, сытость, утоление жажды и иные наслаждения. Арии стали жить там и радоваться, пока не пресытились и не снизошли на четвертое небо. Там оказалось куда меньше наслаждений, но ариям нравилось бороться за то, чтобы получить их. И многие даже стали спускаться на самую твердь, где токмо знание и радость борьбы позволяли им сравняться с прочими тварями. Потом арии спустились на третье небо, научившись враждовать. Потом на второе, научившись мириться и радоваться власти над побежденным. Потом было первое небо, где арии научились причинять боль и страдания. А потом они и вовсе сошли с небес, пресытившись счастьем и радуясь нечистым удовольствиям.
— Поначалу племена, успевшие заселить землю, потомки первых ариев, возрадовались явлению великих исполинов, мысля их добрыми и славными, ако их предки. Люди к тому времени достигли высот безмерных в любви своей и радости. Носили они лишь ткани легчайшие, а для дел любых пользовали токмо изделия серебряные, почитая прочие металлы недостойными для взятия в руки. Они строили грады из земли и дерева, идолы вырубали токмо из самоцветов крупных и гранитов искрящихся. И обрадовались люди, что новые арии научат их новым наукам и удовольствиям. Но, вкусившие из чаши нечистых радостей, арии стали угнетать людей. Питаясь мясом человечьим, они изгоняли утробные плоды женщин для приготовления снеди. Блудно сожительствовали с родными матерями, сестрами, дочерьми, с мальчиками, животными; не уважали богов и творили всякие беззакония. И взмолились люди древним богам о милости. Явился на их призыв великий Крон и впал в ярость безмерную от увиденного. В гневе своем он раздавил гору Мира, залил ледяной водой ее останки, проклял земли сии страшным проклятием и запретил Ярилу подниматься на небо сорок раз по сорок лет.
Хозяин очага замолк, протянул руку, покачал чашу, в которой, в светло-желтой луже, плавали белые лохмотья еще не разошедшегося жира. Вздохнул.
Лепкос опять вздохнул, вынул чашу из очага, немного отпил натопившегося в ней жира.
— Снег и лед покрыли цветущие земли, — продолжил хранитель знаний. — Холод воцарился в селениях и городищах. Многие люди и арии тогда пошли вслед за скрывшимся Ярилом и теплом. Они бросили дома свои и долы как есть, не взяв в далекий путь ни котлов серебряных, ни игл и малых игрушек, ни топоров тяжелых, ни ножей вострых, уповая токмо на милость богов и мудрость колдунов. Многие служители храмов закрыли тогда свои святилища, заговорив их и спрятав сонными заклятиями. Многие хранители бросили тогда сокровищницы и отправились спасать живот свой и своих детей.
— А твои предки, Лепкос? — вежливо поинтересовался Олег.
— Мои пращуры остались, отрок, — с достоинством вскинул подбородок хранитель. — Они открыли тайну горючего камня и сохранили тепло в жилищах и знания в памяти.
— Значит, ты — потомок древних ариев? — сделал естественный вывод Середин. — А я-то думал, что арийцы белокожие и голубоглазые.
— Мы все потомки ариев в том или ином колене, — вмешался Сварослав. — Однако же хранители — потомки первых ариев, а многие иные народы — вторых ариев, прошедших все небеса и ставших злобными великанами. Великаны, затеявшие битву с богами, еще приходили сюда за знанием. И те, кто остался жив, осели в окрестных землях, смешавшись с прежними племенами человеческими.
— Отсюда же все ушли!
— Многие, — покачал головой Лепкос, — но не все. Не все предпочли сытость тела развитию духа, а теплые страны — любимой отчизне.
— И великаны ушли не все, — добавил волхв. — Мосох, сын Япета, основал свой род на нынешних землях голядских. От него ведется племя мосховитов. Ямбото остался, под руку свою род веси приняв. Черпаю остался, Селех тоже. Разошлось семя великаново по Руси, рода первых и вторых ариев меж собой смешав. Из колен первых ариев токмо хранители и уцелели.
— Городища наши далеки, места суровы. — Лепкос отпил еще немного и вернул бронзовую чашу в огонь. — Не селятся округ иные племена. Оттого и мешаться не с кем. Токмо новгородцы повадились гостевать. Серебро арийское из-под снега сбирают.
Олег молча кивнул. Все, что он услышал, можно было бы признать всего лишь одной из сказок, красивых древних легенд, если бы не один пустяк: серебро. На севере нет месторождений серебра, и тем не менее именно оно стало основной валютой в Новгороде, наложившем свою лапу на эти земли. Именно здесь зыряне, самоеды и юраки находили под ногами сотни пудов серебра в изделиях — в бусах, кубках, чашах, просто пластинах непонятного назначения. И несмотря на то, что много веков новгородцы превращали всю собранную с туземцев дань в звонкую монету, всякого серебряного добра тут сохранилось в избытке. Этого хватило, чтобы спустя десять веков наполнить коллекции и Русского музея, и Эрмитажа, и московских кладовых. Середин сам видел в музеях пластины с четкими изображениями крокодилов или целые лотки из драгоценного металла с глубокими рубцами на днище. Экскурсоводы рассказывали, что зыряне не видели ценности в найденных корытах и из поколения в поколение рубили в них капусту, или кормили оттуда скотину, пока грязную вошву не выменивал на зеркало или бусы заезжий проповедник или чинодрал.
— Арийцы имели великий рост, светящиеся мечи, кои рубили камень и железо, они могли летать и растворяться в земле. — молвил Сварослав. — Однако же тайны сии остались в сокровищницах, а сыны небес либо умерли один за другим, либо забыли древние тайны на веки вечные.
— Забыли? — приподнял брови Середин. — Интересно, а кто тогда написал только что сожженную писульку?
В хижине из сплетенных рогов повисла неловкая тишина. Сварослав взглянул на Олега с укоризной, словно это именно он нацарапал грамоту, вызывающую из недр земных глиняных чудовищ, а из водных глубин — ловких смертоносных ящериц. Лепкос снова извлек из огня чашу и сделал несколько глубоких глотков.
— Коли ты, отрок, желаешь бросить подозрение на хранителей, то знай: вот уж более двух лет и трех зим ни един путник али паломник не ступал на святые земли Дюн-Хора.
— Да мне, собственно, по барабану, — откинулся на меха ведун и закрыл глаза. — То Сварослава беспокойство. Он боится, что земли Суздальские нечисть разорит.
— Нежити не остановятся, — сухо произнес волхв. — Опосля каждого разгрома порождения колдовской хитрости не умирают. Многие погибают, но многие по земле русской разбредаются, пахарей тревожат, скотину пугают, девок забижают, детей малых топчут. Али не ты подрядился людей от пакости нечистой оборонять?
— Я и обороняю, — зевнул Олег. — Коли где увижу монгола или ящера — там и завалю. Дурное дело нехитрое. С ночницами да оборотнями и то совладать сложнее.
— Надобно не тварей земных истреблять! — повысил голос волхв. — Надобно колдуна, нечисть сию вызывающего, к ответу призвать, жало ядовитое вырвать!
— Рвите… — снова зевнул Середин, — Я ведь его не защищаю… Я ведь только на Бабу-Ягу хоть одним глазком глянуть хотел… А там и назад податься можно… Долг за мной есть для друга одного из Новгорода. Встретиться я с ним по весне обещал…
От костра веяло приятным жаром, и навстречу теплу внешнему разливалось внутреннее — от желудка. Полуторасуточный переход сказал свое последнее, самое веское слово: лежащий на мягких шкурах Олег решил ненадолго прикрыть уставшие глаза и тут же заснул.
— Он чист, но храбр. Он не имеет покровителя, но не страшится темных сил. И к тому же, Лепкос, он послан богами.
— Меня никто не посылал, — зевнул Середин и открыл глаза.
В Дюн-Хор пришел рассвет. Солнце, приподнявшись над горизонтом на высоту одноэтажного дома, пронизывало сооружение из рогов насквозь, а огонь почти погас — угли рассыпались на мелкие камушки, над которыми еле поднимались зыбкие огоньки. Двое из трех туземцев ушли, и возле очага оставались только хранитель и волхв. И сам ведун, естественно.
— Ты вступил в бой с монголами и керносами, когда я вознес Сварогу свою последнюю молитву, — безапелляционно сообщил старик.
— Вам просто повезло, что я проезжал мимо.
— В этом мире ничто не происходит случайно, — покачал головой суздалец. — Все мы ведомы богами и токмо волею их встречаемся и разлучаемся на просторах земли русской.
— Я являюсь сторонником свободы воли, волхв, — покачал головой Олег. — Меня эти штучки на счет всеобщей предопределенности ничуть не трогают.
— Ты воин, ведун! — повысил голос Сварослав. — Никто, окромя тебя, не отважится сразиться с колдуном. Я стар, у меня нет сил на подвиг сей. Хранители не знакомы с мирскими нравами, а прочие ратники не отважатся скрестить клинки с порождением тьмы и слугой Чернобоговым. У тебя нет небесного покровителя, и ты способен принять волю великого Кроноса, бога арийцев. Он приведет тебя к победе и уравняет силы твои с силами колдовскими.
— Я не готов, — поднялся на ноги Середин и сладко потянулся. — И вообще, мы так не договаривались.
— Ты избран богами, смертный! — Волхв тоже вскочил и гулко ударил посохом о мягкие оленьи шкуры. — Как смеешь ты противиться их воле?!
— У него нет покровителя, Сварослав, — усмехнулся у огня хранитель. — Оттого и противится. Для него нет богов. — Лепкос повернул голову и с легкой ехидцей посмотрел на Олега снизу вверх. — Однако же слышал я, ведун, ты берешь плату за истребление порождений тьмы. Я заплачу тебе за смерть колдуна. Серебром.
— Не хочу.
— Настоящим серебром. Арийским… — Хранитель древних знаний поднял правую руку на уровень груди и раскрыл ладонь. На ней лежал крест — но это не было распятие. Массивная серебряная фигурка изображала человека с раскрытыми за спиной крыльями.
— Не хочу.
— Разве когда-либо ты получал плату больше этой? — удивился Лепкос. — В тебе говорит упрямство, отрок, а оно плохой советчик.
— Не все измеряется деньгами, старик, — покачал головой Середин.
— Я знаю, — кивнул тот. — Ты не ищешь наживы, ибо истребляешь нечисть везде, а не возле людей торговых, имеющих мошну богатую. Ты не ищешь славы, ибо вершишь дело ратное в густых лесах, а не в княжеской дружине. Ты не ищешь покоя, ибо дом твой — дальняя дорога. А посему мыслю я, ты ищешь мудрость. Ты ее получишь, отрок. Ты получишь мудрость предков, небесного покровителя и серебро. Но за это ты исполнишь волю богов. Не отвечай мне, ибо душа твоя полна гордыни. Я помогу тебе успокоить сердце. В городище вам отведены светлые палаты, вас ждет горячий мед и жирное мясо. Ступайте. Оба вы есть гости вечного Дюн-Хора. Не думайте ни о чем. За вас это сделает Дюн-Хор.
Очаг догорал, давая совсем мало тепла. Да и то стремительно уходило через решетчатые стены, сквозь которые гостей неожиданно ударил порыв морозного северного ветра.
Середин коротко выдохнул, посмотрел, как от губ разлетается легкое облачко пара, подобрал налатник, накинул на плечи, поленившись застегивать крючки, подхватил и перебросил за спину щит.
— Своим недоверием ты обижаешь хозяев, ведун, — укоризненно покачал головой Сварослав.
— Если бы не доверял, взял бы в руку, — усмехнулся Середин и пригладил мягкие усы.
С тех пор, как он собственноручно сотворил заклятие, швырнувшее его в этот то ли древний, то ли просто чужой мир, Олег ни разу не брился, а потому волей-неволей обзавелся усами и небольшой бородкой. Увы, как все это выглядит со стороны, он не подозревал — поскольку зеркал приличных на Руси пока не имелось. Но на ощупь усики отросли не длинные и пушистые, как у Буденного, а темные и узкие. Да и борода размерами не побаловала.
Хранитель древних знаний, взглянув на гостей снизу вверх, многозначительно кивнул, извлек из углей желтую, слабо светящуюся чашу и поднес к губам.
— Ква… — отвернулся ведун. Про то, как люди ходят по углям, он слышал, а пару раз Ворон даже пытался своих учеников к этому приобщить. К счастью, костер ему развести перед клубом не разрешили. Но пить или даже просто взять в руку раскаленный в очаге металл — это выходило за пределы Олегова понимания.
Старик, не прощаясь с хозяином, вышел из хижины, и Середин, дабы не нарушать местных обычаев, поступил так же.
Ночь старательно замела оставленные на снегу следы, и гостям, жмурившимся от ослепительного солнца, понадобилось протаптывать новый путь. К счастью, идти пришлось недалеко: метров триста мимо заброшенного святилища до ровного льда Синташты, а потом меж скальных пальцев на земляной вал. Туземцам, видимо, уже давно стало лень обходить укрепление через ворота, и они вырубили в глине узкие ступеньки. С одной стороны — глупость, конечно, а с другой — плесни сверху пару ведер воды, и не будет нападающим от этих ступеней никакой пользы.
Поднявшись наверх, Середин прикрыл ладонью глаза от солнца, оглядывая селение, и тихонько присвистнул: опять спираль! Высокий вал не просто опоясывал город по периметру — он закручивался внутрь. И не просто закручивался — местами виднелись ходы между валами, перемычки, мостики.
— Электрическая сила, да это же лабиринт! — охнул Олег. — Надеюсь, нам не нужно его преодолевать?
— Это дозволяется токмо достойным, принявшим посвящение. — Старик подобрал полы балахона, повернулся боком и начал осторожно спускаться по ступеням вниз.
Расстояние между валами составляло метров пятнадцать, и между ними шел ряд из невысоких каменных строений. В нос привычно дохнуло запахом прелости, навоза, свежего хлеба, сена — того, что всегда выдавало близость человеческого жилья. Откуда-то слышались конское всхрапывание, радостное похрюкивание, деловитое кудахтанье, но живности никакой видно не было. Хотя — откуда? Не пустят же местные жители скотину на снег пастись. Люди тоже особо не гуляли. Навстречу гостям попались только тройка укутанных в шкуры женщин с плотно набитыми матерчатыми котомками за спиной, несколько мальчишек лет десяти, с гиканьем гоняющихся друг за другом, да один угрюмый старик с непокрытой лысой головой и длинной палкой в руке. К концу палки был крепко примотан ремнями камень размером с два кулака — самый обыкновенный булыжник, крест на него не отреагировал никак.
— Сюда. — Сварослав, похоже, знал, где отведено гостям помещение. Он уверенно пробрался в щель между домами, шагнул в распахнутые ворота, сделанные в валу, повернул налево, уткнулся в тупик, свернул налево еще раз: там обнаружился другой проход с воротами на одну створку.
Середин старался не отставать, поглядывая, тем не менее, по сторонам. Каменные строения не превышали в высоту полутора человеческих ростов. Кровля, как показалось ведуну, была сделана из дерна; щели кладки замазаны глиной, вместо дверей везде висели или шкуры, или кошма.
— Однако небогато живут хранители вечных знаний и великих сокровищ, Сварослав, — отметил Олег. — Откуда такая нищета в столь великом месте?
— А кто тебе сказал, что здесь нищета? — неожиданно остановился и повернулся лицом к ведуну старец.
— Я, что, не вижу, что ли? — развел руками Середин.
— Что ты видишь? Что ты можешь видеть?! — возвысил голос Сварослав. — То, что ты видишь, предназначено для плоти. А она — всего лишь сосуд духа. Хранители совершенны, и богатство духа для них дороже бренных накоплений!
— Да-да, я помню, — кивнул Олег. — Истинные арии так брезговали «бренными накоплениями», что не брали в руки ничего, кроме серебра. Оскверниться боялись.
— Ты ничего не понял, хвастливый рубака, — с горечью покачал головой волхв. — Арии брезговали прочими металлами, именно потому, что те подвержены тлену. Токмо век серебра равнялся веку потомков первых жителей небес, и токмо его они брали в руку, дабы не тратить сил на повторное обретение того, что уже получено.
— Век серебра равнялся веку ария? — ошеломленно переспросил ведун. — Это сколько же они жили?
— Много, — лаконично ответил Сварослав. — Вот наши хоромы.
Подойдя к одному из домиков, старик откинул кошму. Под ней обнаружилась шкура, под этой шкурой — еще одна, и только после этого гости очутились в доме.
Здесь оказалось тепло и относительно светло. Пол, стены, потолок — все, кроме небольшого слюдяного окна под потолком, было выстелено жесткими оленьими и более мягкими коровьими шкурами. Тепло исходило от стоящего в центре комнаты объемного казана из толстого серебра, внутри которого чуть покачивался мутный бульон и плавали куски мяса. Олег мысленно почесал в затылке: стоимость металла, понадобившегося для отливки этого котла, на глаз превышала цену всего города, который Середин успел увидеть. Вслух ведун ничего не заметил, просто обошел комнату — уж очень маленькой она представлялась по сравнению с домом. Метра три на три, не больше. Вскоре стало ясно, почему: за одной из висящих на стене шкур обнаружился проход в конюш— ню, где благополучно жевали сено гнедая и чалый Олега и оба Сварославовых коня. Увидев хозяина, лошадь заржала, требовательно стукнула копытом.
— Здесь я, здесь, все хорошо… — Ведун подошел к ней, потрепал по шее, прижался к горячей морде щекой. — Ты как, отдохнула?
Лошадь фыркнула и замотала головой, вырвав ее из рук.
— Да ладно, ладно, шучу, — рассмеялся Середин. — Отдыхай еще, мы никуда не торопимся.
На душе стало неожиданно легко и спокойно. Ведун скинул налатник и косуху на сложенные в углу сумки, туда же опустил щит, вернулся в жилую комнатку и присел к котлу, по-турецки сложив ноги; выдернул из костяных ножен на поясе свой тонкий короткий нож:
— Ну что, Сварослав, подкрепимся?
— Отчего не подкрепиться? — Волхв, обнажив свой обеденный клинок, подтянул повыше подол балахона, опустился напротив, наколол крупный кусок с полупрозрачной прожилкой, ухватился за него зубами.
Середин тоже выбрал и нанизал себе кусок мяса, неторопливо его объел. Когда закончил — взял еще, поинтересовался:
— А чем запивать дадут?
— Этим и запивать, — указал на бульон старик. — Али ты мыслил, мед-пиво поднесут? Так не балуют хранители винами да медами хмельными, сладостями заморскими, пряностями индийскими. А долг человеческий — дух свой растить…
— Это я уже слышал, — остановил его Олег. — Так, с запивкой все ясно. А как с удобствами? По нужде на двор бегать нужно?
— Женилку отморозишь, на двор бегамши, — усмехнулся в бороду волхв. — В хлеву бадья имеется на такой случай.
— Ну, тогда живем, — подвел итог ведун, вылавливая третий кусок и понемногу его обкусывая. Желудок, сперва обрадовавшийся щедрому горячему подношению, вскоре запросил пощады, не в силах вместить все, что хочется. — Однако сыто живут потомки небесных ариев.
— Плоть для хранителей — сосуд духа, — сладко зевнул волхв. — А потому сосуд этот надобно беречь, держать в тепле и сытости.
— Ты так и не ответил мне. — Задумчиво ковырнул ведун ногтем край котла. — Ты так и не сказал: сколько жили первые арии?
— Кронос создал их подобными себе. — Старик спрятал нож в ножны, поднялся от котла, отошел к стене, разгреб лежащие там оленьи шкуры. — И век их равен был веку божьему, золотому. Однако же злоба и плотские утехи сократили их век до века железного кольца. Каждый раз, как спускались потомки Кроноса с неба на небо, и сокращался их век. Золотой, серебряный, медный, свинцовый, оловянный, железный, глиняный. Злые великаны жили меньше дворового пса — и потому затеяли войну с богами. Дабы отнять власть небесную и вернуть себе век золотой. Но победили боги. А уцелевшие великаны смешались с потомками первых ариев — тех, что спустились на землю сразу с шестого неба и сохранили серебряный век. Они смешались с людьми и продлили свой век до железного, а людской сократили до… — старик запнулся. — Э-э-э… Тоже до железного. Посему и ведем мы свой род не от Кроноса, а от Сварога, прародителя, деда нашего. Токмо чистые дети и внуки ариев сохранили серебряный век. Токмо они живут до того часа, пока отлитая на их рождение серебряная ложка не рассыплется в серый прах. Так вот. А как спать соберешься, ведун, так у стены, что ближе к хлеву, тоже шкуры свалены. Они чистые, выделанные, на зимнем солнце выбеленные, от гнуса всякого выморожены. Заворачивайся в них без опаски и спи. Как боги о нас вспомнят, Лепкос придет. Лепкос с богами дружен…
Сварослав зевнул еще раз и окончательно затих.
— Век серебра… — задумчиво пробормотал ведун. — Это же сколько он должен жить?
Получалось, что много. Серебро, оно, конечно, не золото. Золото просто вечно. А серебро за несколько лет темнеет, покрывается пленкой, потихоньку разлагается. И все-таки… И все-таки срок его разрушения исчисляется как минимум сотнями, если не тысячами лет. И если кто-то из чистокровных арийцев родится сегодня, то, очень может быть, ему доведется слетать к Альфе Центавра по туристической путевке.
Олег тряхнул головой, чтобы избавиться от дурных завистливых мыслей, потом решительно откатился к стене и зарылся под теплые шелковистые шкуры.
Проснулся Середин от соблазнительного запаха жаркого. Закрутившись в теплой меховой постели, ведун высунул голову наружу и увидел Лепкоса, сидящего на корточках перед закопченным серебряным казаном. Из зажатого в левой руке мешочка хранитель доставал по одному какие-то мелкие коричневатые катышки, похожие на птичий помет, и попеременно кидал то в дышащий жаром котел, то себе в рот.
— Сегодня еще вчера или уже завтра? — сонно поинтересовался Олег, выбираясь наружу.
— Завтра, — усмехнулся хозяин. — Зело завтра.
«Зело», по всей вероятности, означало, что время давно за полдень. Через слюдяное окошко бил яркий свет, куча шкур у противоположной стены пустовала — у Сварослава, видно, уже нашлись неотложные дела.
— А это что такое? — кивнул на катышки Середин, присаживаясь к казану.
— Почки еловые.
— А-а-а… — Ведун успокоился, обнажил нож и наколол себе из густого соуса кусок помясистее. Почки хвойного дерева — известное средство от цинги. У северян, сидящих на чисто мясной диете, проблема с витаминами является хронической — равно как у вегетарианцев извечные заморочки с умственным и физическим развитием.
— Скажи, Лепкос, а как вы мясо подогреваете? Я тут что-то никакого очага или печи не вижу.
— Его варили не здесь, — покачал головой хранитель, завязывая свой мешочек с витаминами. — Я просил добрую Ябтомылку принести угощение к тому часу, когда вы придете и когда проснетесь.
— А откуда ты знал, когда мы придем? — не понял ведун.
— Меня зовут вещим, — скромно ответил хранитель.
— Вещий Лепкос… — Олег задумчиво покрутил перед собой обтекающий жиром мясной кусок. — Не скучно жить, зная все наперед?
Сидящий на корточках хозяин усмехнулся, покачал головой:
— Странные речи ты ведешь, отрок, для ратника и бродяги… Далеко зришь, да мало понимаешь. Хорошо, отвечу тебе, как гостю, хотя посвящения и не имеешь…
Хранитель подтянул к себе шкуру, положил рядом. Сверху кинул еще одну.
— Смотри, отрок. — Он запустил пальцы в шерсть самой нижней, лежащей на полу, шкуры. — Когда живешь здесь, округ ничего не различаешь. А когда здесь… — он поднял руку на шкуру повыше, — отсель видно, что понизу творится. Однако же ничего не видно окрест. А отсель… — Он переложил ладонь на третий слой меха. — Отсель видать, что понизу творится. Что совсем внизу — плохо, что повыше — хорошо.
— И таких слоев, наверное, семь? — предположил Олег.
— Три, — отрицательно покачал головой Лепкос. — Четвертое небо люди называют смертью.
— Значит, после смерти люди мгновенно становятся равными самым могучим колдунам? — сделал вполне естественный вывод Олег.
— Мы плохо знаем законы четвертого неба, — осторожно ответил хранитель. — Однако же многие из смертных слышат голоса почивших родичей и друзей и получают их помощь.
— Да, это бывает, — признал Середин, глядя на уложенные одна поверх другой шкуры. — Бывает…
Он торопливо сжевал оставшееся на ноже мясо и ткнул клинком в верхний слой:
— А не значит ли это, уважаемый, что добравшийся до высшего уровня колдун уже не способен видеть нижний уровень через промежуточную преграду?
— Не способен, — согласился хранитель. — Если только… Если только здесь, — указал он на второй слой шкур, — если здесь нет его учеников.
— Вот, значит, зачем нужны ученики? — Вернул оружие в ножны Олег. — Ученики следят со второго уровня за первым, колдун «прикрывает» их сверху, а сам… А самому ему, получается, требуется покровитель из мертвецов?
— Хватит! — Хозяин резким движением откинул шкуры в сторону и выпрямился во весь рост. — Для непосвященного ты и так узнал слишком много.
— А на каком уровне находишься ты, Лепкос? — поинтересовался Олег, тоже поднимаясь.
— Зачем тебе знать? — пожал плечами хранитель. — Ведь ты все равно не пойдешь ко мне в ученики.
— Тебе требуются ученики, — понимающе кивнул Середин. — Значит, ты собираешься перейти на третий уровень, но пока находишься на втором.
— Ты умеешь быстро делать выводы, — одобрительно кивнул Лепкос. — Но забываешь учесть все возможности. Посвященный может искать только знания, но не власти над нижним миром. И тогда ученики не понадобятся ему вовсе.
— Тогда ему один путь — в отшельники.
— Если бы мир был так прост, отрок, — вздохнул хранитель. — Но помимо власти, знания и учеников существуют еще долг, друзья, женщины и дети.
— А разве арийцы шестого неба не ограничены в своей жизни только чистым счастьем? — припомнил вчерашнюю лекцию Олег. — Для их уровня развития Кронос из всех удовольствий оставил только это, да и его на всех не хватало.
— А разве мы говорим про арийцев серебряного века? — мягко улыбнулся Лепкос. — Арийцы шли в своем духовном развитии от богов к смертным, сверху вниз. Наша участь — проделать тот же путь в обратном направлении.
— Вот, значит, какая цель у обитателей Дюн-Хора?
— Наша обязанность — сохранить древние тайны, оставшиеся от далеких предков, уберечь их сокровища от дурных рук и черных мыслей, — покачал головой хранитель. — Однако же ты умеешь задавать неудобные вопросы.
— Ну, раз уж я сюда все равно приехал, — пожал плечами ведун, — нужно узнать обо всем побольше.
— А разве ты не ведаешь, смертный, — в голосе хозяина прозвучал зловещий холодок, — что большие знания приносят своему обладателю маленькую жизнь?
— Ну, положим, серебряный век мне и так не светит, — хмыкнул ведун, — а железный у меня еще отобрать нужно. Некоторые пытались — да будет им земля пухом.
— Ты мой гость, отрок. — Развернул плечи хранитель, и меховая безрукавка разошлась, обнажив тощую костлявую грудь. — В моем доме для тебя нет опасностей.
— Благодарю тебя за доверие и кров, мудрый Лепкос. — Олег сообразил, что разговор их повернул в нехорошее русло, а потому с преувеличенной вежливостью приложил правую руку к груди, почтительно поклонившись, а левой задвинул болтающуюся сбоку саблю за спину, чтобы глаза не мозолила.
— Я слышал, отрок, ты проделал столь дальний путь, дабы узреть великую праматерь всех женщин богиню Ягу?
— Это так, мудрый Лепкос. — Выпрямился Олег.
— Я пришел, дабы проводить тебя к ней. — Хозяин повернулся и двинулся к дверям. — Идем.
— Электрическая сила! — Заметавшись, ведун заскочил в хлев, подхватил там свой налатник, сцапал шапку и выбежал следом.
На улице суровый северный мороз тут же принялся нещадно щипать за щеки, за нос, холодить грудь, а потому Середин надвинул шапку поглубже, запахнул налатник, застегнувшись на все крючки. Хранитель же шел впереди, как был в доме — в одной жилетке, в тонких штанах и с непокрытой головой. И никаких мурашек от холода или посинения кожи у него покамест не наблюдалось.
Лепкос вышел из ворот, обогнул край вала, быстро дошагал до следующего поворота. Там старик раскланялся с каким-то мужчиной в длинном меховом балахоне с отороченным лисой капюшоном, спешно двинулся направо по утоптанной дорожке, перепрыгнул узкую канавку, по которой, несмотря на мороз, тек ручеек парящей воды. Здесь Середин нагнал хранителя и пристроился рядом, глазея по сторонам.
Местных обитателей по-прежнему встречалось мало. Веселящиеся дети, несколько женщин с котомками, одинокая брехливая собака — и все. Правда, теперь Олег обратил внимание и на то, что, невзирая на всю странность формы, для обороны город довольно удобен. Если противник врывался на узкие улицы между валами — защитники имели прекрасную возможность расстреливать его сверху из луков или забрасывать копьями. Занятие вала тоже не приносило особой выгоды: остатки стен располагались у обращенного наружу края. Значит, за ними могли укрываться только обороняющиеся — для атакующих они были бесполезны. Лабиринт улиц не позволял найти быструю дорогу к центру города, чужакам пришлось бы долго петлять по ним под непрерывным обстрелом. Каждый новый виток сходящейся к центру спирали означал новый оборонительный рубеж. А если далекие предки смогли при всем этом придать городу еще и некий сакральный смысл, то честь им и хвала.
— А еще внутри города нет ветра, — вслух добавил неведомым строителям еще одну «галочку» Олег.
Хранитель никак не отреагировал — он прошел очередные деревянные ворота. За ними открылся совершенно чистый, без единого строения, коридор, тянувшийся между стенами почти на двести метров к створкам, за которыми виднелся снежный простор. Даже сейчас, когда наверху не было вооруженных воинов, а стены большей частью успели обвалиться, ведун чувствовал себя неуютно — словно в центре арены пред глазами сотен зрителей.
— Нам еще далеко, мудрый Лепкос?
— Как снег позволит, — отозвался хозяин.
Что означала его странная фраза, Середин понял минут через пятнадцать, когда отвернувшие от реки мужчины, перевалив пологий холм, стали пробиваться сквозь искрящуюся, пыльную, рыхлую целину к следующему взгорку. Сперва они брели в снегу по колено, потом уровень покрова дошел до пояса — его приходилось разгребать перед каждым шагом и высоко поднимать ноги. Когда высота сугроба превысила уровень груди, проход начали просто рыть — разгребать снег руками и утаптывать ногами. Хотя работать приходилось голыми руками, холода Олег уже не чувствовал. Наоборот — расстегнул налатник и несколько раз, пытаясь остыть, протер лицо руками. Заодно и помылся.
Наконец склон пошел наверх. Правда, с этой стороны оказался наст толщиной в полметра и прибитый ветром с такой силой, что по плотности напоминал пенопласт. Поначалу Середин пробовал рубить его саблей, но вскоре выдохся и уступил место хранителю. Лепкос опустился на четвереньки и принялся быстро пробивать неширокий тоннель. Пройдя так метров сто, он неожиданно выпрямился, раскидал руками снизу наст на несколько метров вперед и зашагал, высоко поднимая ноги. Здесь снег поднимался едва выше колен, что теперь представлялось сущей безделицей.
— Далеко еще? — с трудом перевел дух ведун.
Хранитель молча указал вперед. Там, в очередной ложбине, из земли треугольником выпирали несколько скальных уступов, а между ними поблескивало что-то желтое.
— Ладно, последний рывок…
Середин скинул налатник и двинулся дальше. Метров пятьдесят по колено, потом еще столько же — по пояс, несколько шагов по грудь — и он, опрокинув вперед снежную стену, очутился в некоем подобии колодца, ограниченного коричневыми скалами. Откуда-то примчался порыв ветра, проскользнул между скал, закружившись в крохотном белом смерче, подхватил осыпанный ведуном снег, обежал бабу и выкинул лишний мусор наружу.
Богиня Яга, мать всех матерей, бабушка всех детей русских, выглядела весьма упитанной дамой, и отнюдь не безобразной. Разве только слегка беременной — животик у нее выпирал, но не во все стороны, а именно снизу и вперед. Справа, возле пупка, у богини имелась странная овальная выемка, но в остальном это была не обычная для степей бесформенная каменная баба, а вполне приличная скульптура. Красивая обнаженная дама ростом немногим выше трех метров, из чистого, поблескивающего нетленной полировкой, золота. Неведомый художник одарил свое творение двумя тусклыми зрачками из обсидиана, а волосы казались белыми из-за какой-то странной паутины. Крест не реагировал на Ягу никак — магической силы в ней не имелось.
Предсказать дальнейшую судьбу этой красоты Середин мог без всякого колдовства: слишком тяжелая для транспортировки, она наверняка будет порублена на куски первым же северным путешественником, вывезена в несколько приемов и продана в ближайшей лавке. И ведуну захотелось взвыть от тоски и бессилия.
— Ну как, — поинтересовался из-за спины храните ть. — Ты рад, что успел узреть ее?
— Да, — перевел дух Олег. — Оно того стоило.
— Так пользуйся. — Лепкос присел перед скульптурой на корточки, сложил ладони на груди, постукивая подушечками пальцев друг о друга.
— Как?
— Если приложить руку к ее животу, то отступят женские хвори, будущий младенец родится благополучно, дети в доме от порчи избавятся, любой мор стороной пройдет.
Олег испытующе глянул на проводника, пытаясь понять, серьезен тот или издевается, однако Лепкос хранил полную невозмутимость.
— Вот, значит, откуда эта вмятина?
— Да, отрок. Она сделана руками тех, кому Яга подарила благополучие. Так выстроен сей мир, что за любое свое деяние надобно платить частицей самого себя. Яга, как сказывали первые арии, рождена сестрой Авродиты и не различима с ней ни ликом, ни силой лечебной. И до того часа, как спустились с первого неба вторые арии, многие бабы к ней приходили, и каждая искру благодати унесла на руке.
— Она красива…
— Это сестра Авродиты, отрок. Сия красота пленила великого Крона и побудила создать его гору Мира и семь небес счастья. Посмотри на нее, отрок… — Хранитель поднялся, отошел назад, и теперь Олег слышал его голос у себя из-за спины, почти в самом ухе. — Посмотри на нее. Она прекрасна. Ее любят все. Она хранит своей любовию каждого малыша, рожденного на земле русской, она незримо парит рядом с ним до поры отрочества, а потому любима всеми. Но настает час, отрок, когда наши матери больше не нуждаются в любви сыновей своих. Они нуждаются в их защите. Это женский бог, отрок. Боги воина выглядят иначе…
И Олег вновь увидел перед своим лицом серебряного человечка с распростертыми за спиной крыльями.
— Твое тело суть ножны для клинка духа. У тебя нет учителя — жизнь твой учитель. У тебя нет властителя — совесть твой властитель. У тебя нет оружия — воля твое оружие. У тебя нет крепости — твердый дух твоя крепость. И ты умираешь снова и снова, чтобы родиться прежним, — горячо зашептал хранитель. — Неужели душа твоя не слышит этих слов? Ты воин, и меч великих предков рвется в твою руку. Неужели ты способен отказаться от меча, воин?..
Олег почувствовал, как за ворот рубахи забирается предательский холодок, и передернул плечами:
— О каком мече ты говоришь?
— Ты избран богами для великой цели, отрок, — в словах хранителя Олегу почуялась довольная усмешка, — и приведен в хранилище древних знаний. Я дам тебе оружие, которое сразит незваных пришельцев, ворогов земли русской. Остальное ты сможешь сделать сам. Шестое небо открылось, ратник. Приходит твой век — Век воина.
— Твоя взяла, хранитель, — признал Середин. — Я не умею бросать оружия. И никогда не откажусь от меча, идущего в мои руки. Чего ты от меня хочешь?
— Ты поклонился матери, настала очередь поклониться отцу. Ты пройдешь обряд посвящения по запретным ритуалам — Первому из богов. Коли ты пройдешь испытание, он войдет в твою душу. С того часа ты станешь одним из ариев, сможешь применять силу заклятий ариев, станешь ощущать близость ариев. Великий Кронос будет оберегать тебя в пути и в сече, давать силы, хранить твой дух. Согласен ли ты, отрок, стать мечом Первого из богов?
— Побывать среди хранителей древних знаний — и не попробовать познать хоть что-нибудь? — пожал плечами Олег. — Конечно, согласен. Авось, пригодится в жизни.
Местный наряд оказался приятным для тела и очень теплым. Олег лежал в санях, смотрел в небо и негромко напевал про себя: «Вихри враждебные веют над нами…». Вихри действительно веяли — ветер холодил нос и щеки, проносил над лицом мелкую крупку, но проникнуть к телу морозу не удавалось.
Переодеться Олега заставил Лепкос — как только они вернулись в город.
— Оставь одежду нового мира здесь, — потребовал хранитель, передавая Середину сверток. — К древнему богу следует являться без одеяний, без оружия и без чуждых помыслов.
— Что же, мне совсем голым оставаться? — не понял ведун.
— Замерзнешь голым, — покачал головой хозяин дома. — Святилище Первого бога под запретом с того часа, как он отказал Дюн-Хору в защите супротив великанов. Древнее капище берегут посвященные, не допускающие молений.
— А как же я?
— Ты не станешь возносить молитв. Ты пройдешь ритуал. Он под запретом, но знание о нем хранится в сердцах многих ариев. Одевайся же!
Пожав плечами, ведун скинул всю одежду, что на нем была, натянул комбинезон из мягкой оленьей шкуры, сшитый мехом внутрь, завязал ремешки на груди и заднице, на которой имелся широкий откидной лоскут. Поверх комбинезона пришлось надеть уже нормальные куртку и штаны, на этот раз мехом наружу. Шапки не было — только меховой капюшон, стягиваемый вокруг лица с помощью тесемок. На ноги выдали высокие унты, плотно приматываемые к ногам тонкими ремешками.
Короткий жесткий мех приятно щекотал кожу. Ноги, казалось, погрузились в сухой болотный мох, а уши перестали улавливать слабые звуки и в то же время эхом сопровождали каждое произнесенное Олегом слово.
— Все свое оставь! Пойдем… — Лепкос вывел ведуна из дома, указал на терпеливо ждущую у дверей пару оленей, запряженных в прикрытые шкурами сани. — Ложись.
Сам хранитель уселся на передок саней, поднял со снега длинную палку с привязанным к ней камнем — и рогатые рысаки тут же рванули с места.
— Ложись, я сказал, — оглянулся на ведуна Лепкос. — Смотри на небо, стремись к свету. Думай только о нем и ни о чем другом. Только о свете. Больше ни о чем. Бог должен ощутить твое стремление, твой призыв. Тогда он спустится навстречу.
Середин послушно откинулся на спину, пялясь в плотную пелену, вновь закрывшую землю от небес.
Сани ехали недолго, часа два. Потом остановились. Ведун ощутил, как возок чуть качнулся, услышал мерное похрустывание шагов, но шевелиться не стал. В двойной меховой одежде ему было тепло и уютно, перед глазами лениво ползли облака. Раз Лепкос ничего не сказал — можно не беспокоиться.
Прошел еще час, опять послышались шаги. Сани стронулись, но минуты через две остановились снова.
— Вставай, отрок. Думай о свете. Только о свете, что струится с небес на землю, что согревает нас и дарит жизнь, — торопливо шептал на ухо хранитель, словно тренер боксеру перед схваткой.
Однако думать только о свете было трудно — впереди вздымалось нечто, похожее на космическую станцию: десяток белых куполов, соединенных меж собой низкими коридорами, без входов и выходов. Подобные строения, именуемые «иглу», Олег видел первый раз в жизни, и они, надо сказать, производили впечатление, несмотря на относительно небольшие размеры — метра два в высоту и примерно пять в диаметре. Идеальная геометрическая форма и совершенно гладкие стены наводили мысль на технологии далекого будущего, а отнюдь не тысячелетнего прошлого.
— Чего встал? — подтолкнул ведуна Лепкос. — Это место изгнания первых богов, здесь запрещено проявлять почтение. Думай о свете, о свете.
Они подошли ближе к крайнему иглу. Здесь обнаружилась яма около метра в диаметре. Лепкос спрыгнул в нее, вполз в какую-то нору. Середин спустился следом, увидел тоннель, по которому смог передвигаться только на четвереньках, и вскоре оказался внутри купола.
Здесь было заметно теплее, нежели снаружи, светло — свет просачивался прямо сквозь стены. Пахло пряностями, сеном и слегка — мускусом. Посреди иглу стояла укрытая шкурами юрта, почти упирающаяся верхней обвязкой в потолок.
— Что бы ни случилось, ты должен думать о свете, — последний раз напомнил хранитель и подтолкнул Олега к юрте.
Ступив внутрь, ведун обнаружил сидящих кружком семь женщин, примерно от четырнадцати до тридцати лет. Олег шагнул на единственное свободное место в центре круга, одна из женщин тут же поднялась и вышла.
— Раздевайся, отрок, — приказал Лепкос.
«Вот и первое испытание», — поморщился Олег.
Обнажаться в присутствии незнакомых баб его никак не тянуло. Однако и сдаваться так просто ведун тоже не хотел.
«Думай о свете, — напомнил он себе. — Только о свете. Можно подумать, я никогда с девицами голышом не валялся!»
Он скинул куртку, штаны, распутал завязки комбинезона, стянул и его. Оказавшийся на воле орган страсти встрепенулся, начал торопливо набирать свою мощь, но Олег твердо решил игнорировать все, что с ним сейчас происходило. Это просто обряд посвящения — все лучше, чем ритуальные татуировки где-нибудь у папуасов. Поднялись две девочки, вышли. Следом юрту покинула девушка лет двадцати. Ненадолго повисла тишина. Встала еще одна женщина, вздохнула, удалилась.
Послышался шорох за спиной — обойдя ведуна, перед ним остановилась узкоглазая белокожая туземка, почти на голову ниже Олега ростом, в легкой меховой накидке, похожей на плащ, опустила глаза на вздыбленный «нефритовый стержень», как называют его китайцы, потом оглянулась через плечо. Сидящая там женщина пожала плечами, поднялась и вышла прочь.
— Иди ко мне, отрок, — позвал ведуна Лепкос. — Нет! Одежду оставь! Между тобой и Первым богом не должно быть ничего.
Середин тут же спрятал за спину левую руку, к запястью которой был примотан крест, вышел на свет. Хранитель взял гостя за плечо, отвел к низкому тоннелю, выложенному из снежных кирпичей, коснулся ладонью Олеговой спины и уже в который раз напомнил:
— Думай о свете, стремись к свету, не ведай ничего, кроме света… — Середин получил легкий толчок и, низко наклонившись, шагнул в светлый коридор.
Потолок и стены излучали искрящийся рассеянный свет, одновременно осыпая путника мелкой морозной пылью. Ступающие по плотному снегу босые ноги слегка онемели от холода. Олег пытался думать о свете, только о свете… но куда больше его беспокоили стены: не задеть бы, и без того мокро и холодно. К счастью, коридор оказался коротким, и ведун очутился в очередном иглу, большом и светлом. Здесь, в отличие от коридора, пол выстилали лосиные и медвежьи шкуры, потолок поднимался метра на три, и в центре, упираясь головою в купол, стоял старик с палкой в руках, удивительно похожий на Сварослава. Или, может, среди волхвов мода такая? Все они словно на одно лицо.
Вырезанный из какого-то коричневого камня старец разгребал палкою явно человеческие останки, среди которых легко узнавались черепа и берцовые кости. Под правой ногой его суетились муравьи размером с хомяка, из-под левой выглядывали вороны и грифы. Постамент идолу заменял серый валун, перед которым лежал, раскинув руки, высохший мертвец в тонких кожаных штанах и расстегнутой на груди меховой безрукавке.
«Едва закончилась битва, как смирился старый волхв с новым коловоротом жизни, — вспомнил Олег. — Повелел он закрыть и запечатать все старые храмы на земле русской и молиться отныне новым, молодым богам, что не утратили еще слуха к людской боли. А себя повелел умертвить у ног старого Кроноса, дабы не изменять своему служению».
— Вот, значит, каков ты, Первый бог? — поднял глаза к суровому лику Кроноса ведун. — Основатель рода человеческого, тайное знание русских волхвов и черных магов, предок великого Сварога. Сколько же тебе лет? Действительно ли ты создал первых из людей и небожителей, великанов и богов? Или же тебя придумали северные отшельники специально для тех, кто не желает поклоняться русскому Сварогу и считать его создателем мира?
Середин вытянул вперед левую руку, поднеся крест почти к самой скульптуре. Ничего… Никакой реакции — словно перед ведуном лежал обычный замшелый лесной камень.
— Трудно, наверное, быть богом, которому никто не молится уже больше тысячи лет? — покачал головой Олег, опуская руку. — Остались ли у тебя силы, Первый из богов? Может, ты уже спишь вековым сном, и нет сил, которые способны достучаться до твоего могущества? А? Молчишь…
Ведун огляделся. В душу его закралось сомнение, что обряд посвящения столь далекому и, возможно, уже мертвому богу даст какой-то толк, но отступать было уже поздно. Да и некуда…
— Думать о свете. Стремиться к свету. Не знать ничего, кроме света.
Середин закатал край одной из шкур, опустился на колени так, чтобы получившийся валик попал под подъем ступней, свесил голову и закрыл глаза.
Свет!
Высшим пилотажем среди учеников старика считалось просто избавиться от мыслей, оставив голову пустой, как кошелек алкоголика, — и пару раз Олегу это удавалось. Однако самый простой путь — это сосредоточиться на том, о чем думать можно, и не допускать никаких отклонений.
Он попытался представить, как над головой разливается ослепительный океан, резко контрастирующий с чернотой под ногами. И как его тело медленно взмывает в текущее с небес сияние. Олег старался как можно четче увидеть все переливы этого света, окунуться в его тепло, дать ласковым лучам растечься по плечам, рукам, спине. Думать о свете, только о нем — и тогда всем прочим мыслям не останется места в сознании.
Спасибо Ворону — он научил своих учеников не идти на поводу у разума, а командовать им.
«У колдуна не может быть иных мыслей, кроме тех, которые он сам желает иметь, — наставлял старик. — Если, привораживая к сестре юношу, начинаешь думать о болотной лягушке — мальчишка влюбится именно в нее, а не в вашу сестру. Если, заговаривая клинок, вы станете мечтать о бутылке пива — клинок разлетится, как стекло, при первом же ударе. Все знают историю о рыжей обезьяне. Так вот, мальчики: маг отличается от простого человека именно тем, что, если ему сказали не думать о рыжей обезьяне — он не станет о ней думать!»
Там, у Ворона, такое мастерство называлось «дисциплиной мысли». И те, кому не удавалось в ней преуспеть, постепенно откалывались от школы, утверждая, что любое колдовство — это полная и беспросветная чушь.
Помнится, когда первый раз Ворон поставил перед ним колпачок от шариковой ручки и попросил думать и говорить только о нем, Середина хватило всего на четыре минуты — и это считалось хорошим результатом. Через месяц — на десять минут. Через год — на полчаса…
Олег резко оборвал воспоминание, поняв, что мысли едва не вырвались из-под контроля, чуть не ушли в сторону. Свет! Только свет! Сейчас его не интересует ничего, кроме сияющего света.
Внезапно совсем рядом гулко ударил барабан. Потом еще, еще, еще. Кто-то отбивал удары в ритме сердца — самом близком для тела — и пытался увести внимание на себя. Бум-бум-бум… По векам прокатились алые отблески пламени, заскрипели по снегу шаги. Появился еще один ритм, более редкий — барабанщик словно подслушал частоту дыхания Олега и принял на себя этот темп. Стуки давили на уши, ловили вдохи и выдохи — и ведун ничего не мог противопоставить этому ритму, поскольку борьба — это тоже уход из ничего, это тоже посторонние мысли, идеи, находки. А Олег сейчас купался в ослепительном океане и не собирался его покидать.
Свет, ничего кроме света…
Тело словно онемело — волей-неволей пульс приспособился к диктуемым извне ударам, дыхание тоже зажило своей жизнью. И когда рядом зазвучали однотонные мужские и женские голоса, ведун даже не дрогнул — ведь это ничуть его не касалось. Все это происходило вокруг тела, а сам он пребывал вдали.
Свет… Есть только свет, ослепительный теплый свет…
Над самой макушкой стукнул бубен, стал перемещаться вокруг, с глубоким придыханием какой-то мужчина заговорил речитативом на незнакомом языке. И почти сразу запястье кольнуло жаром, потом еще и еще. Середин быстрым движением отпустил края тряпицы, свернул ее с запястья вместе с крестом и подсунул под шкуру у ступней — при этом не посвятив действию ни единого краешка своего сознания. Теперь хотя бы крест не станет отвлекать от обряда. Хотя — какой обряд?
Ритмичные звуки доносились со всех сторон, кружились вокруг, мужские и женские голоса говорили, пели, просили — но ничто не могло пробиться сквозь скорлупу тела к спокойной душе ведуна.
По плечам, по спине пробежал холодок, словно кто-то пролил струйки родниковой воды — у Олега дрогнули плечи, но он все равно не дал выдернуть себя из света в земной мир. Кто-то толкнул его в плечо — ведун мягко свалился. Сопротивление — это лишние мысли и желания, а их быть не должно. Его толкнули снова — Середин так же мягко перекатился на шкурах с боку на бок. Так было даже лучше — чем расслабленнее тело, тем меньше оно отвлекает.
Маслянистый холод пролился на живот, на грудь, на ноги. Потом на них опустилась мягкая ворсистая ткань, начала растирать тело, наполняя его теплом, — но Олег не поддался и на это. И тут его ушей коснулось горячее прерывистое дыхание, на лицо упали мягкие локоны, он ощутил запах — запах женщины… и тело взбунтовалось! Оно не желало покоя! После стольких недель воздержания, после долгих тяжелых дней оно жаждало награды! Тем более, что эта награда находилась уже здесь, совсем рядом. Олег немалым усилием воли удержался в потоках света — по груди его пробежали кончики волос, горячие губы притронулись к соску, к другому, нежная рука скользнула по ноге снизу вверх, остановившись внизу живота. Тело выгнулось дугой, устремляясь навстречу ласкам, но, как ни пыталась молодая плоть подмять под себя сознание — ведун упрямо не пропускал в свою душу ничего постороннего. Ничего!
Тело металось, издавая стоны, оно отвечало на прикосновения, оно стремилось навстречу любви — но душа продолжала удерживаться в покойных лучах света, мягкая и невозмутимая. И с каждой минутой разрыв между земной сущностью и душой становился все сильнее, словно между двумя спутанными тонкой нитью лодками в бурном море. Олег почти не ощутил, как его плоть слилась в единое целое с чьей-то чужой плотью, не осознал того, что творилось в ином пространстве — лишь легкие горячие волны, накатывающие откуда-то снизу. Волны красные, бордовые, алые — пока вдруг все его существо не потряс взрыв невероятной силы, и он действительно воспарил!
Ведун больше не контролировал свою волю, не следил за мыслями, не знал и не желал знать ничего — он просто растекался в ослепительном, полном жизни и энергии свете, он пропитывался этой энергией, насыщался ею, как пересохшее поле упивается теплым летним дождем, как прогреваются травы первым весенним солнцем, как вливающийся в море ручей внезапно ощущает себя бесконечностью…
Когда он открыл глаза, в иглу не было никого. Если не считать молчаливого Кроноса, разумеется. Ведун рывком поднялся, глядя ему в глаза — но Первый бог был выше общения с простым смертным и стоял, вперившись куда-то вдаль сквозь светящийся купол. Впрочем, сейчас для Олега все это было глубоко безразлично — он чувствовал себя так, словно заново родился. Его мышцы распухали от спрятанной в них силы, его грудь дышала глубоко и спокойно, сердце билось с уверенностью кремлевских курантов. И, что странно — слетающая со снежного купола мерзлая пыль больше не раздражала его. Ничуть. Словно тело потеряло чувствительность.
Середин наклонился, приподнял край лосиной шкуры, нащупал под ней крестик, прижал к запястью, примотал тряпочной лентой. И тут же знакомое тепло согрело кожу. Пожалуй даже, слишком сильно… Ведун повернулся к идолу, вытянул руку вперед — и крест запульсировал ощутимым жаром.
— Вот как? — усмехнулся Олег. — Похоже, у тебя, Первый бог, появилась магическая сила. Наверное, тебе недавно вознесли молитву?
Ведун сладко потянулся, высоко вскинув руки, потом решительно двинулся в сторону коридора. И вдруг ему навстречу выступил низкорослый, но плечистый бородач с коротким охотничьим копьем — на широком наконечнике еще виднелись следы крови.
— В наше селение нет хода служителям Кроноса, — низким басом заявил охотник. — Отрекись от него или умрешь.
— Отрекись или убирайся отсюда, — поправили бородача от другого коридора. Там тоже появился ратник. Причем не просто в шкуре, а в кожаной куртке с нашитыми на нее костяными пластинами.
— Как нет? — искренне удивился Олег. — А кто же тогда…
И тут он осекся, поскольку нужный ответ сам собой появился в его сознании. Женщина, что вела ритуал, вовсе не обязана быть жрицей Кроноса. Ведь женщина — это всего лишь врата. Врата жизни, врата мира, врата души. Когда мать открывает младенцу врата мира — это не значит, что она в ответе за появившийся мир. Когда женщина открывает юноше врата любви — это еще не значит, что она станет заботиться о его счастье. Когда хранительница открывает неофиту врата души — это не значит, что она служит его богам. Женщина просто открывает врата — дальше ты должен идти сам. Это как на Синташте.
Первыми стоят врата жизни. Ты можешь поклониться им, прикоснуться к исцеляющим богиням и повернуть назад, А можешь войти, преодолеть священную рощу и поклониться вратам воинов…
— Я понял, — кивнул Олег. — Я должен вернуться от первых врат, либо открыть вторые. Понял…
Он обошел Кроноса, сопровождаемый суровыми взглядами вооруженных хранителей, преклонил колено перед богом, прикоснувшись лбом к его посоху.
— Значит, врата?! — Олег вскинул голову, громко расхохотался, оттолкнулся от идола и, пробежав несколько шагов, врезался плечом в стену. Снежные кирпичи разлетелись в стороны, и ведун вышел на волю через свои, собственные врата. И увидел в нескольких шагах свою гнедую — уже взнузданную и под седлом. Олег подскочил к ней, поднялся в седло, оглянулся.
Хранители вышли следом и остановились у пролома, опершись на копья. Похоже, то, что единственный поклонник запрещенного бога покинул снежное селение, пусть даже таким образом, их вполне устраивало.
— Не поминайте лихом! — помахал им рукой ведун и пнул пятками гнедую, поворачивая к недалекой Синташте.
Ему в лицо бил бодрящий ветер, легкие наполнялись сочным, пьянящим воздухом, мир вокруг сверкал и переливался, как гигантский бриллиант; гнедая мчалась широкой рысью, вздымая снежные брызги, словно глиссер на полном ходу. Еще никогда в жизни Середин не чувствовал себя таким счастливым.

Монгол

Дороги к запретному капищу Середин не видел, но обратный путь нашел без труда — по следам гнедой, заботливо приведенной кем-то как раз к моменту его выхода на воздух. И ведун прекрасно знал, кто способен на такую точность и предусмотрительность. Прозрачную хижину, в которой плясал голубой огонек, он заметил версты за две, поднявшись на очередной взгорок, и с бесшабашной удалью повернул прямо на свет. Расплачиваться пришлось гнедой, которая дважды пробивалась через низины по грудь в снегу, а в третьей, предпоследней, ложбине Олегу пришлось спрыгнуть из седла и торить тропу самому. Но настроение у Середина от этого ничуть не схлынуло — хотя его и облепило снегом от пяток до макушки. Однако же спустя час он все-таки вошел в хижину, небрежно набросив поводья на один из выпирающих наружу рогов.
— Поклон вашему миру, добрые люди, — шагнул внутрь Олег и сразу увидел свои походные сумки, сложенные у стены. — И за заботу спасибо. Что же ты, мудрейший Лепкос, одежду мне к запретному капищу не прислал?
— Зачем? — пожал плечами сидящий у очага старик. — Прошедшие посвящение не боятся холода.
— А почто ты мокрый весь, ведун? — поинтересовался Сварослав, сидящий рядом с хранителем.
— Ничего, зато наконец помылся, — расхохотался Олег и остановился почти над огнем. Облачаться он не торопился. Но не из бестолкового хорохорства, а именно потому, что не успел обсохнуть. Одеваться мокрому — не столько согреешься, сколько сопреешь. — В веселое посвящение ты меня втравил, мудрый Лепкос. Хоть бы предупредил, что к чему, что ли?
— Зачем? — пожал плечами хранитель. — Ты же прошел посвящение.
Он подбросил в огонь крупный черный камень и продолжил:
— Многие отроки готовились к сему обряду, танцуя без перерыва молельные танцы по три дня и три ночи без перерыва. Многие дышат подолгу во всю глубину груди, пока не перейдут на уровень духа. Но я увидел, ты осилишь посвящение без этого, и оставил токмо главную часть обряда.
— Самую приятную.
— Самую важную! — впервые за все время возвысил голос хранитель. — Создавая первых ариев, Кронос увидел, как много жизней понадобится создать, дабы заселить всю землю и все небеса. И понял, что не сможет вдохнуть жизнь в каждого. Посему Первый из богов вынул свою душу, оторвал от нее несколько частей и вложил в каждого из людей. С того мига каждый из смертных, порождая новую жизнь, открывает свою душу, извлекает из нее искру Кроноса и этой силой передает его дыхание своим потомкам. Именно в это мгновение и только в этот миг смертный становится равным Первому богу, и лишь в этот миг он способен соприкоснуться душами со своим Отцом. Не у всех в этот миг хватает воли подняться душой к богу, а не отдаться во власть плоти. Но иного часа нам не дано.
— И что я получил взамен? — с интересом осмотрел себя ведун.
— Силу воина, знание запретного и веру ария, — четко, как на уроке перечислил Лепкос. — Вера ария позволит тебе пользоваться древними заклинаниями, бесполезными в иных местах.
Он сунул руку под себя, достал тяжелую серебряную фигурку крылатого человека, протянул ее Середину, потом передал небольшой свиток на тонкой бересте.
— Буквы сии тебе знакомы? Токмо вслух их не реки.
— Вроде все разобрал… — после некоторого раздумья сообщил Олег. Разумеется, от послехристианской кириллицы значки эти отличались, но значение многих символов ведун понимал, кое-чему Ворон в свое время научил. — Прочитаю, не бойся.
— Сие заклинание ладит токмо вместе с пайцзой. Прикладываешь пайцзу ко лбу, заклинание молвишь — и в монгола земляного немедля обращаешься.
— Это еще зачем?! — чуть не отбросил от себя бересту ведун.
— Станешь монголом — зов новый услышишь, каковыми колдун новый нежить к себе сбирает. Придешь по зову — да и порубишь его, ако хазарина гнусного.
— Если я стану глиняным человеком, то не рубить его стану, а приказов слушаться, — покачал головой ведун. — Есть у меня такое подозрение.
— Пайцзу со лба откинешь, заклятие вмиг и рассыплется. А колдуна можешь не опасаться. Его заклятия супротив тебя бессильны. Вера у вас едина, оттого и вред колдовство чинить не станет. На мечах меряться придется.
— Ясно. — Олег взвесил в руке тяжелую серебряную пайцзу. — Хорошую ты мне оплату нашел, мудрый Лепкос. — Такую, что хочешь не хочешь, а все едино отдавать бы пришлось.
— Я волхв, ты воин, — пожал плечами хранитель. — Наступает твоя пора. Иди и сражайся. Я сделал для тебя все, что мог.
— Токмо от тебя покой земли русской ныне зависит, ведун, — наконец вставил слово и Сварослав. — На тебя едина надежда.
Снизу послышался топот копыт. Середин повернул голову и с удивлением обнаружил, что тот самый мальчишка, что несколько дней назад забирал коней, бежит, ведя за повод чалого мерина. Ведун перевел взгляд на хозяина странной хижины, и тот виновато пожал плечами:
— Поторопился юнец. Чуток попозже ты уйти должон.
— Когда нужно, тогда и уйду, — отмахнулся Олег и пошел к сумкам одеваться.

За врата жизни он выехал где-то через час. Придержал коней, оглядываясь на странный город Дюн-Хор. Ведун провел здесь всего несколько дней, но уже мог примерно представить его долгую историю. Когда в здешних местах царила тропическая жара, Дюн-Хор наверняка был богатой столицей обширного края, средоточием богатства и мудрости. Но пришли холода, люди убежали вслед за теплом, и здесь остались только самые упрямые, ведя аскетическую жизнь, с трудом отогреваясь каменным углем и пытаясь оправдать свои муки необходимостью оберегать древние знания. Потом холод начал отступать. Жить стало легче, народы и племена потянулись на забытую родину. Те из хранителей, что ценили сытость, тепло и покой превыше служения долгу, наверняка устремились в ставшие близкими обитаемые края. Зато из обитаемых мест к сокровищнице древних знаний стали перебираться иные смертные. Те, для кого мудрость и духовное развитие дороже мягкой постели и красивой одежды. И здесь, на реке Синташте Печорского бассейна, в руинах древнейшего из городов обосновалась новая общность, малопонятная окружающим, притягивающая мудрых и внушающая уважение всем прочим.
Внезапно ведун понял, что в его языке есть название для места, по всем признакам совпадающее с этим. И губы сами собой прошептали:
— Шамбала… — Олег вздохнул: — Прощай, северная Шамбала. Спасибо за все, что ты пожелала мне дать.

До Печоры ведун добрался за шесть дней. Торопиться ему было некогда, времени подумать над чем-либо имелось в достатке. Тем паче, что дорога зимой спокойная. Неторопливо сыплются с неба крупные хлопья снега, мерно шелестит по насту ветер, медленно разгорается и потом так же неторопливо угасает затянутое плотной пеленой небо.
К полудню шестого дня Синташта вильнула в последний раз, прорезала густой до черноты ельник и выскользнула на широкий простор Печоры. Метрах в ста впереди все еще лежали засыпанные снегом туши керносов. Олег подъехал ближе, остановился. Вокруг тел имелось множество звериных следов — и свежих, и давних, уже почти занесенных. Однако жрать порождения древней магии не стал никто.
— Живое живым, мертвое мертвым, — негромко пробормотал ведун, повернул вверх по течению и отпустил поводья. Пусть гнедая сама выбирает, с какой скоростью брести. Она уже доказала, что умеет выкладываться до конца, когда это от нее требуется. Так к чему понукать лошадь, когда в том нет особой необходимости?
Скакуны неспешно побрели по снежной целине, постепенно прижимаясь к берегу, начали на ходу прихватывать губами ломкие трубки камыша и торчащие из-под прибрежных наносов стебли осоки.
— Эх, хорошие мои, да вы, видать, уже животами маяться начали? — вышел из задумчивости Олег. — Пора на сено сажать. А ну-ка, пошли тогда рысью. Нужно к жилью человеческому поспешать.
Гнедая, получив ощутимый пинок пятками, недовольно тряхнула головой, однако затрусила заметно быстрее, потянув следом и заводного чалого. Вскоре по правую руку показалась какая-то протока. Середин уверенно промчался мимо, так же уверенно миновал устье еще одной речушки, третьей, но напротив четвертой уже придержал коней и тихо выругался: куда поворачивать? Какая из рек привела его из вятских земель к полноводной Печоре? Указатели среди таежных дебрей ставить никто не догадался, да и особых примет «своей» реки он, улепетывая с волхвом от нечисти, запомнить не удосужился.
— И что теперь? — Олег раздраженно сплюнул, и скакуны, почуяв плохое настроение хозяина, тревожно заржали.
Ошибиться было нельзя. Истоки Сысолы, вытекающей из вятских земель в сторону Ледовитого океана, отделяло от истоков Кобры, текущей в море Каспийское, всего верст тридцать. Оттого в тех местах и деревень имелось в достатке, и дорог летних, и зимников. Уж очень любили купцы этот волок: он позволял уйти к далеким европейским странам, минуя принадлежащие жадным новгородцам порты. Ни тебе здесь дани подорожной, ни попутчиков навязчивых. Но это на Сысоле, от которой к Вычегде, а по ней и к Ижме зимник тянется. А повернешь не туда, на реку другую, соседнюю — и растворится она километров через триста среди непроходимых чащоб, в снегах, что коню по брюхо, а пешему и вовсе выше сил. И что тогда? Без накатанного зимника из леса не выйти, припасов на обратный путь не хватит, весны ждать и того хуже — заместо снега болота откроются, нечисть дневная и ночная попросыпается… Да и как с пустым брюхом ждать? Не коней же резать! Охотничьим мастерством ведун отродясь не занимался.
— Что скажешь, вещая каурка? — поинтересовался Середин у гнедой.
Та обиженно всхрапнула.
— Понял, — кивнул Олег. — Сам завел, сам и выкручиваться должен.
Ведун еще раз обвел глазами сумрачный и холодный бор.
— Ладно, давай думать. Болгары, югра мимо Новгорода ходить не любят. Черемисы, как с вотяками в очередной раз поцапаются, до норманнов и прочей немчуры дорогу округ Новгорода и Холмогор так же находят. Многие купцы персидские, вятичи сказывали, опять же до Европы добираются — а этих новгородцы и вовсе через свои земли не пускают. Монополию на немцев берегут. А путь округ Великой Республики один — по Печоре. Там, в устье, говаривают, даже порт есть. Нарьяном, кажется, звать. Где и припасами запастись можно, и зазимовать, коли льды неожиданно запрут… Туда, вниз, и обоз шел, по следу которого мы поначалу двигались, помнишь?
Гнедая не ответила. Олег успокаивающе потрепал ее по шее, напряженно думая.
Эх, сейчас бы карту! Любую, пусть даже грубую и слепую школьную схему — хоть одним глазком взглянуть, как раскидываются на ней голубые ниточки рек, куда тянутся, где приникают друг к другу, чтобы растечься к разным океанам! Золотом бы чистым заплатил, монетами всю поверхность выложил в два слоя без жалости — а поглядев, пропитал бы чистым пчелиным воском, свернул в трубочку и хранил бы в серебряном тубусе с самоцветами… Нет карты. А от решения зависит многое… Потому как концы на русских просторах сотнями километров измеряются. Один раз в направлении ошибись — потом не один год на прежнее место выползать придется.
— Не может на Печоре ни одного селения не быть! — наконец решительно заявил Олег. — Слишком уж великая и знаменитая река. Хоть кто-то да на ней живет. А там и спросить можно. Вперед, родная. Вверх по Печоре пойдем. А там как карты лягут.
Гнедая явственно вздохнула и лениво потрусила дальше.
— Да, не может здесь не быть селений, — уверенно кивнул ведун, однако мысленно настроился утреннюю и вечернюю порцию урезать — мало ли что…

Дни потянулись дальше, перемешиваясь, вопреки всем метрическим системам, с километрами. По неглубокому, но рыхлому снегу верховую лошадь больше десяти километров разогнать нельзя — запарится. Роздых ей нужен от седла и сумок хоть раз, кормежка… Потом опять в путь. За день чистой дороги — часов двенадцать. Со всякого рода задержками — километров сто получается. Подъем, привал — сотня километров позади. И снова — подъем, привал.
Подъем. Облака изредка расходились, показывая небесную синь, потом снова сходились, присыпая землю мягкими белыми хлопьями. Налетал ветер, снося эти хлопья с открытого льда под деревья, а заодно обмораживая путнику нос и заставляя слезиться глаза, и Олег никак не мог понять — радоваться этому ветру или ругаться. Наверное, если бы не обряд посвящения, защищающий, по утверждению Лепкоса, от холода, Середин отморозил бы себе все лицо до кости. Но теперь ему было просто морозно — и все.

После пяти дней пути он наконец увидел деревню — два бревенчатых дома на высоком берегу. Весело гикнув, ведун пустил коней вскачь, взметнулся на пригорок, вежливо спешился, подошел к двери, постучал… Потом толкнул дверь и вошел в темную избу.
Нет, беды здесь не случилось: на лавках не лежало мертвых тел, столы не были порублены мечами, а глиняная посуда аккуратно стояла на узких деревянных полках. Под потолочными стропилами висели полотняные мешочки. На ощупь — с каким-то зерном. У низкой печи с короткой трубой лежало несколько охапок дров.
Обычный летний дом какого-то промысловика. Поработал человек летние месяцы, а потом и к дому подался. Охотники, правда, на промысел как раз зимой уходят, когда для лыжника нигде препятствий нет. Но ведь не каждому пушнину добывать? Есть еще рыбаки, бортники, кузнецы, угольщики…
Олег пожал плечами и прикрыл дверь. Топить печь, прогревать дом, чтобы один раз в тепле переночевать — так ведь полдня на это баловство потеряешь. Зачем?
— Одно понятно: люди здесь все-таки живут, — кивнул он лошади. — Глядишь, вскоре и нормальную деревню встретим. А сена тут, извини, нет. Не запасал его промысловик на зиму. Ты уж потерпи еще немного на ячмене и камышах. Хорошо?

После пустого селения за ведуном увязались волки. Весь день они шли метрах в трехстах позади, на удалении выстрела из охотничьего лука. Наверное, надеялись ночью разжиться парным мясцом. Однако ночной лагерь Олег по привычке окружил заговоренной линией из золы с перцем, и пересечь едко пахнущую черту хищники не рискнули. Следующий день они опять долгими прыжками тянулись позади, заставляя скакунов прядать ушами и опасливо всхрапывать, а половину ночи выли на луну из-за кустов. Утром же, проводив голодными глазами выходящих на реку коней, хозяева леса остались на месте. Видать, поняли, что падать от истощения в маленьком отряде никто не собирается, а ночью добыча неприступна, как в прочно запертом хлеву.

И снова потянулись долгие многокилометровые дни наедине с небом и бесконечными сосновыми борами по берегам.
— Дяденька, дяденька, поможьте! — выскочил однажды со стороны узкой протоки малец лет восьми, в длинном тулупе и заметно великоватых валенках. — Поможьте Макоши ради! Маменька моя в лесу упала, на ногу стать не может, плачет вся. Поможьте, пожалейте, Ярилом заклинаю! Маменька… Рядом, рядом совсем…
Малец всхлипнул и отер нос рукавом.
— Ладно, не хнычь! — Олег справился с первым удивлением от внезапного появления живой души среди безлюдного леса. — Давай, показывай дорогу. Сейчас, на заводного твою мамку посадим, до дома довезем.
— Сюда, дяденька! — Малец всхлипнул еще раз, побежал по протоке. Середин, пнув пятками гнедую, поскакал следом. — Сюда…
Протока оказалась извилистой — первый поворот почти под прямым углом, сразу за ним еще один в обратную сторону и… И ведун со всех сил натянул поводья, увидев двух конных ратников в полном вооружении: со щитами и рогатинами в руках, в темных кольчугах поверх толстых тулупов, со свисающими на боках мечами. Вот только на головах вместо остроконечных шлемов сидели подбитые лисой шапки. Да оно и понятно — не по здешним холодам с железом на голове шиковать.
— Скидывай сумки, офеня, — приказал тот, который находился ближе. — И с лошади слазь.
— Вы меня, чего, за торговца мелкого приняли? — усмехнулся Середин, оглянулся. Так и есть — из-за кустарника, отрезая дорогу к Печоре, выбегали еще два разбойника с обнаженными мечами.
— А нам без разницы, — пожал плечами бородач. — Слазь, коли лишних мук не хочешь.
Впрочем, прочие разбойники тоже были бородаты, в низко надвинутых шапках, из-под которых выглядывали только глаза. Просто конные броню имели, а пешие — нет.
В этот миг на небе разошлись тучи, и точно в лицо ведуна ударил солнечный луч. Ослепительно яркий, как объятия Кроноса, жаркий, как губы женщины, острый, как клинок сабли. И Олегу стало смешно. Его, потомка Первого бога, его, чьи мышцы разрываются от невероятной силы, его, чья воля прочнее камня, его, чье знание не имеет границ, — пытаются ограбить какие-то пигмеи! Плечи развернулись сами собой, по телу прокатилась волна жара.
Ведун расстегнул налатник, скинул его, отбросил на чалого мерина, снял и перекинул на сумки потрепанную за время долгих приключений косуху. Отцепил от задней луки поводья заводного коня.
— А и верно, молодец, — довольно кивнул душегуб. — Чего плакать да молить понапрасну? Теперича сам слазь…
Но вместо этого Олег поддернул вверх щит, перехватывая в левую руку теплую, ребристую поперечную рукоять, рванул из ножен саблю и дал шпоры гнедой, посылая ее вперед. Тать задорно-удивленно крякнул, опустил рогатину и направил своего скакуна навстречу, ободряя его короткими:
— Хок, хок, хок…
Ратник, похоже, воином был опытным, рогатину держал твердо, метясь ею поверх ушей лошади в грудь жертвы. Он отлично знал, что против копья никакой меч не поможет. И он был абсолютно прав — но если бы все оказалось так просто…
В последний миг, когда холодок от длинной широкой рогатины уже дохнул ведуну в грудь, Олег резко наклонился вправо, чуть не до стремени, прикрываясь сверху щитом — вдруг опустить копье успеет? — и, проносясь впритирку с врагом, с силой черканул клинком сабли его лошади по горлу. Выпрямился, сразу поворачивая гнедую ко второму ратнику. Тот и сдвинуться с места не успел — только быстро выставил рогатину. Середин принял ее на щит, одновременно поднимая его вверх — так, чтобы наконечник скользнул над деревянным диском, и толкнул саблю снизу в густую курчавую голову. Грабитель так и не заметил, откуда явилась смерть — клинок, шелестнув по железным кольцам, попал ему под подбородок, пробил тонкое небо, носовые пазухи и вошел в мозг.
— Надо же, не свалился! — даже удивился ведун, поворачивая гнедую.
Второй из конных врагов еще только падал с седла, первый отчаянно ругался, колотя кулаком в снег, — неожиданно рухнувший скакун придавил ему ногу. Оставшиеся бородачи изумленно хлопали глазами, глядя на своих поверженных подельников.
— Великий Кронос, как давно я не дрался! Геть! — Серединым овладел неожиданный приступ веселья, и он, вскинув саблю над головой, с громким хохотом помчался на оставшихся грабителей.
— А-а-а! — Один из татей вдруг отбросил меч и кинулся наутек. Второй попятился, тяжело задышав, развернулся и ринулся вслед за товарищем.
— И-и-ех… — Клинок со свистом рассек воздух, легко впившись в мягкое человеческое тело слева от шеи. Разбойник упал, а Середин качнулся в другую сторону и с силой толкнул вперед щит, нанося второму удар железной окантовкой под шапку, над самым воротником. — Х-ха!
Ведун придержал коня, спешился, подошел к душегубам. Тот, которому досталось по шее щитом, лежал, неестественно повернув голову, высунув язык и выпучив глаза. Второй еще дышал, но, судя по количеству растекающейся вокруг крови, это было ненадолго. Середин подобрал брошенный грабителем тяжелый обоюдоострый меч, направился к последнему врагу.
— Ну, давай, режь, — оскалился тот.
— Здорово вы придумали: меня на эту протоку заманить, — дружелюбно улыбнулся ведун и со всей силы ударил душегуба навершием рукояти в лоб. — Буду я еще мараться…
Сняв с мертвой лошади поводья, он накрепко связал татю руки за спиной, а потом, для надежности, еще и локти стянул его же поясом. Потом взялся за седло, поднатужился, поднимая мертвую тушу и… И ничего не получилось. Ведун по-прежнему ощущал, как его мышцы переполняет невероятная мощь, чувствовал, что способен своротить горы одной рукой — но в реальности оставался таким же обычным человеком, как и раньше. Получалось, Кронос давал не силу — он оделял только ощущением силы!
— Ощущение не ощущение, — пробормотал Олег, оглядываясь по сторонам, — а четверым подонкам все равно хватило. Да так, что двое от одного вида крышей протекли. Ага, попробую рогатину…
Подсунув под мертвую лошадь ратовище копья, Середин приподнял тушу, выбил из-под нее ногу пленника.
Потом расстегнул подпруги и таким же образом снял седло. Все остальное получилось значительно проще. Небрежно обхлопав безжизненные тела, он срезал два кошеля, потом перекинул мертвецов через спину трофейной лошади, сверху закрепил седло. Живого бандита с четким отпечатком шестигранного навершия на лбу привязал вместе с сумками и рогатинами на спину чалому.
— Вот так и поехали…
Ведун поднялся в седло. Разумеется, вести с собой столь тяжело нагруженный караван было неудобно, однако Олегу не улыбалось с захваченной лошадью в поводу внезапно встретить того, кто знал ее хозяина. Доказывай потом, что это не ты резал и грабил. А так — тушки предъявил, и алиби налицо. К тому же идти оставалось явно недалеко. Грабители, как известно, обитают только там, где есть кого грабить. А значит — поблизости находится человеческое жилье.
И действительно, часа через полтора ведун наткнулся на заваленную лапником и присыпанную снегом лунку — обычная рыбацкая уловка, чтобы прорубь каждый раз не долбить. Никаких следов возле снасти не имелось. Либо хозяин давно не появлялся, либо за ночь пурга все начисто замела.
— Ничего, — покачал головой ведун. — Раз уж из леса дорогу нашли, тут тем более не пропадем.
Санный след обнаружился метров через сто — кто-то совсем недавно вывернул из уходящей влево протоки и направился вверх по реке. Потом еще один след вышел из-под сосен. Как ни странно, но из леса везли не дрова или сухие зимние хлысты, а сено — его клочки валялись с интервалом в каждые десять-двадцать метров.
Послышался яростный лай — откуда-то с левого берега, но издалека. Поворачивать Середин не стал. На Руси все крупные города стоят на реках, а потому съезжать с Печоры ради поисков какого-нибудь мелкого хутора смысла не имело.
Из-за поворота навстречу выехала пара саней. На первых сидел мужик в длинном черном тулупе и мохнатой шапке, смахивающей на волчью, на вторых — малец лет десяти, в опрятной светло-коричневой дубленке с выпирающей наружу белой овчиной и такой же светлой шапке. Мужик, оглядев верхового путника и навьюченных мертвецами лошадей, тряхнул вожжами, щелкнул в воздухе кнутом, слегка отворачивая возок — так, чтобы миновать встречного под дальним берегом, — и, словно невзначай, подтянул к себе топор, валявшийся на блестящих от рыбьей чешуи шкурах. У паренька же глаза от такого зрелища округлились, и он совершенно забыл править конягой — пока окрик старшего не привел его в чувство.
Еще поворот — и по правую руку показалась крепость. Не каменная твердыня, подобная Белоозеру или Новгороду, однако же и не обычная боярская усадьба. Поверх четырехметрового земляного вала еще метра на два поднимался прочный тын, в котором меж темных от времени, остро заточенных кольев светлели, как проплешины, еще белые стволы. Значит, за стеной следили, ремонтировали.
К высоте стен можно было смело прибавить еще метров пять высоты склонов холма, на котором возвышалось городище. Склоны, конечно, были пологими — по таким можно не карабкаться, а просто бежать. Однако бежать вверх, особенно когда навстречу валятся камни, стрелы, бревна и копья, — тоже не подарок. Ворота смотрели в сторону реки, и к ним вдоль стены шла накатанная дорога.
Подъем к городу начинался от широкой проруби, в которой две девки в коротких полушубках и цветастых платках полоскали белье. Вооруженного путника они не испугались — но страшный груз, навьюченный на лошадей, заставил их замереть, стоя на коленях. Одна даже прижала к груди мокрое белье — и теперь полушубок стремительно темнел от воды. Ведун неспешно проехал мимо. Поднатужившись, гнедая по разбитому глиняному склону поднялась на полметра к дороге. Там Олег придержал кобылку, убедился, что тяжело груженные заводные тоже преодолели берег, двинулся дальше.
Тракт тянулся вверх вдоль земляного вала, и Середин смог еще раз убедиться, что хозяйничает в крепости воевода крепкий и не ленивый: откосы земляного вала и склоны холма были обильно политы водой, и теперь их покрывал скользкий и прочный панцирь. Потому Олега не удивило и то, что перед воротами стояли не скучающие, плохо одетые стражники с короткими мечами и замызганным ящиком для мыта, а самые настоящие ратники в кольчугах и железных шапках, отороченных лисьим мехом, с гранеными копьями на длинных ратовищах.
— Кто таков? — решительно спросил один из привратников. — Откель и куда путь держишь, чего в граде нашем надобно?
— Путник я, — спешился ведун. — Просто путник. Мирный и спокойный человек. Хочу воеводу вашего увидеть.
— Нет у нас воевод, урус! — враждебно ответил второй стражник, с пышными усами, но почему-то бритым подбородком. — У нас бей Бехчек сидит, по воле хана Ильтишу.
— Пусть бей, мне все едино, — пожал плечами Олег. — Дорогу к нему покажете?
— Дирхем[5] за проход плати, — буркнул стражник. — Два, коли товар сбыть на торге хочешь. Али шкуру беличью давай.
— Ребята, вы, чего, глухие? — удивился Олег. — Русским языком говорю: к бею вашему мне нужно. Коли сбор за это положен — пусть он и платит.
За воротами, заинтересовавшись спором, остановился какой-то простоволосый старик в потрепанном тулупе. Рядом с ним тут же появились еще любопытные — низкорослый розовощекий толстячок и тетка в высоком головном уборе, укрытом платком.
— Со всех чужаков дирхем положен, — уже не так уверенно повторил привратник.
— Э-э, — разочарованно махнул рукой ведун, оглянулся на навьюченные на лошадей тела. — Ну, коли пускать не хотите, поеду к хану. Пусть он с вашим беем сам разбирается. Как, говорите, город ваш называется?
— Скаляп… — Привратник недовольно поморщился. — Ладно, проходи.
Он кивнул своему напарнику, и стражник, прислонив копье к раскрытой воротине, пошел в глубь городища. Олег, погладив гнедую по морде, взял ее за повод и повел следом.
Дома за тыном стояли плотно, срубленные из толстых бревен в два жилья — как называли на Руси двухэтажные дома. Да оно и понятно: пространства за стеной немного, а и самому расположиться нужно, и скотину загнать, и припасы разместить. Улицы лежали почти чистые, если не считать втоптанного в снег навоза; дым из торчащих над кровлями труб не шел — видать, хозяйки как раз запаривали в раскаленных топках каши с салом и мясом, запекали хлеб и куличи, заваривали сбитень.
Крест ощутимо обжег запястье — Олег повернул голову и увидел строение, собранное не из горизонтальных бревен, а из вертикально поставленных жердей, за которыми проглядывала желтая солома. Толстые угловые столбы оскалились вытянутыми стариковскими рожами с узкими бородками и обвислыми усами, на уголках кровли свисали головами вниз, расправив крылья и открыв черные клювы, мертвые вороны.
«Святилище! — понял ведун. — Святилище — в городе, а не в роще?! Ничего себе! Это куда я попал?»
Толпа любопытных, топающих вслед за Олеговым караваном, увеличилась человек до десяти; среди них кто-то вдруг громко вскрикнул, побежал прочь. Остальные начали громко переговариваться. Впрочем, Середин особого внимания на это не обратил: в такой глуши незнакомый человек почти наверняка — гость редкий. Ничего странного, коли ради этого половина селения дела побросает.
— Здесь жди, урус, — предупредил стражник перед домом, отличающимся от прочих белыми резными наличниками и высоким крыльцом. Площадь перед хоромами воеводы была окружена толстыми окоренными лесинами. За загородкой стояли, сложенные в два ряда, занесенные снегом столы и лавки.
Ратник сурово скривил губы, погрозил ведуну кулаком, взбежал по ступеням крыльца, вошел в дверь. Толпа тем временем подтянулась ближе, некоторые принялись поворачивать головы погибших, вглядываясь в лица. У Олега начали появляться нехорошие предчувствия, и он на всякий случай сдвинул саблю вперед и положил левую руку на оголовье верного оружия, а правую сунул за пазуху — так, чтобы в случае опасности выдернуть ее сразу без рукавицы.
— Кто тут тревожит покой ханского наместника?! — резко распахнув дверь, вышел на крыльцо опоясанный мечом кареглазый парень лет двадцати пяти, в голубой шелковой рубахе, поверх которой была накинута подбитая куницей шуба темно-синего сукна. — Кому в тепле вечерней порою не сидится?!
Бей сбежал по ступенькам, остановился перед ведуном, широко расставив ноги:
— Никак ты — новгородец?
— Прости, коли не вовремя потревожил, бей, — прислонив руку к груди, вежливо поклонился Олег. — Но напасть, случившаяся со мной в твоих землях, вынудила меня войти в твой город.
— Так о какой беде ты обмолвился, урус? — напомнил Олегу парень.
— Когда я подъезжал к вашему городу, уважаемый бей, — еще раз поклонился ведун, — на меня напали четверо душегубов. Нехорошо бросать мертвых, пусть и татей, на прокорм лисам. Я привез их сюда, дабы родичи могли предать их богам смерти согласно вашим обрядам.
Середин отпустил саблю, вынул нож и направился вдоль лошадей, надрезая ремни. Три мертвеца и один живой пленник один за другим шлепнулись оземь. Полонянин, не удержавшись, вскрикнул — парень тут же встрепенулся, подбежал к нему:
— Ого… — На крыльце появился мужик с клочковатой бородой, одно плечо его опускалось сильно ниже другого. Был он простоволос, но в валенках, ватных сапогах и расшитой крестами овчинной душегрейке, накинутой прямо поверх голого тела. Караван с телами произвел на него должное впечатление: мужик крякнул, обнажил длинный кинжал, задумчиво почесал им горло — на пальцах блеснули самоцветами два перстня — и медленно, осторожно переступая ногами, спустился по ступеням.
— Никак вернулся? Давненько не видались… А?
Мужик, торопливо захромав, подошел ближе, наклонился над пленником:
— Свиделись. Поставьте его, опосля поспит. — Стражник и парень, подхватив татя под локти, подняли его, поддерживая под плечи. — Ну, сказывай: где гулял, что видал? Много ли добра нажил своей волей.
— Тебе, старому уроду, все едино не найти, — с трудом прохрипел ратник.
В этот момент, растолкав горожан, вперед вырвалась женщина лет сорока в простом сатиновом платье, с завязанной на голове косынкой. Она на секунду замерла, потом упала на колени рядом с одним из убитых, взвыла в голос:
— Ой, Тэдинушка, ой, соколик мой ясный! На кого же ты меня покинул, почто сиротинушкой бросил… — Она сдернула косынку, ткнулась лбом в землю.
Мужик захромал туда, вытянул шею, вглядываясь в мертвеца:
— Да ты шо, Милана? То ж не Тэдинто, то Емва кривоглазый!
— Шубейка-то! Шубейка Тэдинто моего… Кто же его раздел, кто глазки его ясные закрыл, кто к порогу родному не пропустил.
— Это не я, — дернулся пленник. — Это чужак вот этот. Он в шубе приехал, потом на Емву надел.
— Ага, — кивнул мужик. — Поперва живого в шубу одел, опосля вместе с шубой мечом порубил.
— Уважаемый Бехчек! — Парень опустился на колено возле мертвого ратника. — Знаю кольчугу сию. От, три кольца при мне Хамермилк о прошлой весне менял. Все обижался, шипы кузнец наружу заклепал.
— От, стало быть, кто старого Хамермилка зимой у ворот зарезал, — понимающе кивнул мужик. — Свиделись, свиделись. Сердьяха, а почто он в броне, ако воин достойный, стоит? Нехорошо сие при людях…
— Прости, бей, коли ненароком обидел тебя, — сообразив, кто на самом деле ходит в начальниках, ведун поклонился перекошенному мужику. — Вынудил горести старые вспомнить.
— То не горесть, гость дорогой, коли за обиды расплатиться можешь, — покачал головой мужик. — У богов хорошая память. Черной душе они и плату черную отвесят. А светлой душе — светлую.
— Да пребудет с нами милость Сварога, — осторожно произнес Середин.
— Да пребудет, — согласился бей. Значит, боги этого племени не отличались от общего пантеона обширной Руси.
— Железа я много на татях взял, — пожаловался Олег. — Броня, упряжь. Морока одна с лишним добром в дальнем пути. Не подскажешь, уважаемый Бехчек, нет ли в городе купца, который забрал бы это все за разумную плату?
— Леминийя был храбрым воином хана Ильтишу, — пожаловался бей. — Но Чернобог помутил его разум. Он поссорился со мной и ушел из Скаляпа в ханской броне и с ханским оружием. Опосля мы Хамермилка мертвым нашли. Его броню, вижу теперь, тоже Леминийя унес, хану обиду учинив…
Наместник города замолк, так и не договорив. Впрочем, все было понятно и так. Середин вполне мог поверить в то, что броню и копья дружина городская получила из ханских запасов. Но коли так, то за сохранность хозяйского имущества отвечал бей. Добрая кольчуга стоила десяток гривен новгородского серебра. Да мечи, да рогатины, да упряжь… Похоже, с дезертирством вспыльчивого ратника Бехчек влетел не слабо. Вот только к Олегу это не относилось никоим боком. Он взял добычу в бою, а значит, по обычаю, все добро принадлежало ему.
С другой стороны — он на чужой земле, он ищет гостеприимства, ему нужно узнать дорогу из здешних мест к стольным русским городам…
— А-а-а, так тому и быть! — всплеснул ведун руками. — Ханское, так ханское. Мне чужого не надо.
— Эй, Мугяйха, — облегченно вздохнул бей, — куда смотришь?
Из-под крыльца показалась взлохмаченная рыжая голова.
— Коней у гостя прими. Расседлай, напои, ячменя насыпь…
— Не надо ячменя! — испугался Олег. — Полмесяца на одном овсе. Сена пусть задаст.
— Пусть попьют поперва, — по-хозяйски рассудил выбравшийся во двор постреленок, похожий на клоуна из-за непропорционально больших поршней на ногах. — А там всего дадим, мы не жадные.
Тем временем беглого воина развязали и раздели, оставив в одной рубахе, потом связали снова, примотав запястья к щиколоткам — так, что пленник теперь мог только лежать или стоять на коленях.
— Сердьяха, заря скоро, не тяни, — кивнул наместник.
Парень и стражник толкнули Леминийю вперед, а когда он упал на живот, схватили за локти, точно саквояж за ручки, и быстро поволокли к воротам. Жители городка, коих собралось уже не менее полусотни, двинулись следом. Даже женщина, оплакивавшая своего близкого, утерла глаза и пошла вместе со всеми.
Бей остановился сразу за воротами, на высоком берегу. Олег остался рядом, а большинство горожан потопали вниз вслед за стражником и кареглазым парнем. Леминийю выволокли на лед, поставили метрах в пятидесяти от проруби. Воин, взяв у кого-то ведро, зачерпнул воды, примстился и одним движением выплеснул всю грабителю на голову. Вода скатилась за шиворот, растеклась по животу, собралась внизу большой лужей. Рубашка и штаны пленника мгновенно намокли. Он отфыркнулся, дернулся, словно надеялся освободиться. От рубахи вверх пошел пар. Стражник торопливо зачерпнул еще ведро и снова вылил его татю на макушку.
— Будь ты проклят, старый урод, — прохрипел Леминийя. — Чтобы твои дети издыхали в утробе матери, чтобы змеи грызли твою печень, чтобы…
Бей слегка взмахнул рукой, и на пленника обрушилось еще ведро воды. Тот задохнулся, его начала трясти крупная дрожь. Он попытался сказать что-то еще, но язык отказался повиноваться замерзшему хозяину.
— Не знаю, кем станут мои дети, Леминийя, — соизволил ответить Бехчек, — но уж точно не мерзавцами.
Вода в реке была не намного теплее льда, а потому прямо на глазах волосы, борода и усы начали белеть, покрываться сосульками, смерзаться в единое целое. Теперь душегуб не смог бы ничего сказать, даже если бы захотел. Рубаха затвердела, штаны тоже будто остекленели. Наместник еле заметно шевельнул рукой — на мерзавца вылилось еще ведро. Вода потекла по лицу, усам, рубахе, застывая прямо на глазах. В этот раз на лед не пролилось ничего — только несколько сосулек выросли между ног. Опытный в своем деле бей подождал, кивнул. Вода снова потекла сверху вниз, превращаясь в ледяной панцирь, сковывающий в единое целое одежду, волосы, речной лед. Только на лице не появилось прозрачной корки — это означало, что Леминийя пока жив, что его организм борется с холодной смертью, еще на что-то надеется, верит. Что у преступника остается некий призрачный шанс…
Однако бей был другого мнения:
— Сердьяха, перед вечерней стражей выльете еще два ведра, — распорядился он. — Перед полуденной — тоже.
— Слушаюсь, уважаемый Бехчек, — поклонился со льда парень.
— А ты прими мой кров и мой стол, дорогой гость, — повернулся к ведуну наместник. — Гость в дом — хозяину радость! Мыслю, замерз ты с дороги, устал, проголодался…
После увиденного на реке блаженное тепло в доме наместника показалось Середину чистой сказкой. А бревенчатые стены после увешанных шкурами каменных строений — верхом человеческой цивилизации. В жилище пахло свежеструганным деревом, киснущей квашней, дымком — а разве может быть запах слаще этого?
Ведун тщательно вытер ноги о брошенную у порога желтую хрустящую солому, миновал прохладные сени, вошел в освещенную двумя масляными лампами горницу. Здесь его встретила дородная щекастая женщина лет тридцати с ковшом воды в одной руке и полотенцем в другой. Красное ситцевое платье до пола, украшенное белым тонким кружевом, что полукругом лежало на груди и обтягивало стоячий ворот; высокий цилиндр, похожий на английский времен промышленной революции, но только белый, без полей, весь расшитый мелким жемчугом и с разноцветными бисерными нитями, свисающими на лоб и уши.
«Зыряне! — наконец-то сообразил Олег, к кому он попал. — Елки, откуда тут ханы и беи? Зыряне ведь в Новгородскую республику входили! Или еще не вошли?»
Однако никаких вопросов он задавать не стал — стянул с ног валенки, кинул под вешалку, снял налатник, косуху, ополоснул руки в ковшике, вытер полотенцем:
— Спасибо тебе, хозяюшка.
Женщина с поклоном отступила, мимоходом подобрала валенки, ушла в левую дверь. Ведун протестовать не стал — наверняка ведь сушить понесла.
— Сюда иди, путник, — позвал его хозяин из соседней комнаты.
Олег, склонив голову перед низкой притолокой, шагнул в светелку и восхищенно зацокал языком: пол выстилал пушистый ковер, стены были обиты дорогим зеленым бархатом, потолок затянут сатином.
— Красиво у тебя, бей! — не поленился похвалить хозяина ведун. — Давненько я такой красоты не видел. Немецкий бархат али греческий?
— Персидский, — похвастался бей. — Мор, сказывали, о пятом годе в Новгороде разразился. От купцы Печорой окрест них три лета и ходили. Ты к столу садись, гость дорогой. Сейчас слуги языков бараньих принесут заливных из погреба, да окорок телячий, уток запеченных.
— Месяц я в пути, хозяин, — на этот раз Середин поклонился бею в пояс со всей искренностью. — Не могу я больше мяса этого видеть! Капустки бы мне, да грибков, да репы печеной.
— Да, вижу! — рассмеялся Бехчек. — Ладно, распоряжусь. Но белорыбицы-то копченой отведаешь? Знатная рыбка ныне удалась!
— Рыбки отведаю, — согласился ведун, усаживаясь на блестящую, словно отполированную, лавку. — А крепость, я смотрю, надежная у тебя, бей. Рука опытная чувствуется. Неужели тут есть от кою отбиваться?
— Селькупы баловали, известное дело. — Бехчек снял масляную лампу с полки в углу и переставил на стол. — Городище сие мой отец по повелению еще деда нынешнего хана поставил, дабы путь торговый от племен разбойных прикрыть. Зыряне с радостью руку его приняли, дань платить обязались, ратников кормить. В крепость по первому зову съехались.
— Отчего же не съехаться, если тут за свои дома и детей не страшно? — пожал плечами Середин. — А ты, стало быть, уважаемый Бехчек, от отца наместничество принял?
— От хана Ильтишу принял, — покачал головой бей. — В сече с князем Святославом у порогов Итильских спину мне покалечили. Вот хан и порешил: дескать, в поход ратный я более не ходок, а мудрость воинскую имею. Посему и путь мне в отчее городище — рубежи северные стеречь, да путь торговый…
Появились две молодухи в платках, юбках и в коротких безрукавках поверх рубах, принялись быстро выставлять на чистую скатерть керамические и оловянные плошки, с горкой наполненные грибами, капустой квашеной с клюквой и морковью, с брюквой и просто рубленой свежей с чесноком. Принесли они и серебряное блюдо со сложенными горкой кусками мяса, и горячие глиняные шарики, в которых обнаружилась запеченная утятина, и продолговатое блюдо с пахнущей дымком рыбой. Поставили возле хозяина высокий кувшин, в котором колыхалась белая пышная пена.
— Подкрепись с дороги, гость дорогой, — кивнул бей. — Меду покамест не налью. С хмелем он — задурманит, поесть не успеешь. Я ведь сам немало верст исходил, знаю, каково опосля дальнего перехода в теплый дом войти. Ночь станешь спать, и день, и еще ночь. Я тебе, гость дорогой, велю пирогов и квасу возле лавки поставить. Как проснешься — перекусишь, и вставать не надобно. А как, кстати, звать-то тебя, мил человек? Откуда идешь, куда путь держишь?
— Олегом мать нарекла, — прожевав горсть квашеной капусты, ответил Середин. — Человек бездомный, вот и бреду, куда глаза глядят.
— Не бывают бездомными ратники, что едины супротив четверых бьются, — откинулся спиной на стенку Бехчек. — Но уж коли так, готов в дружину свою взять. Хочешь — дом поставлю, трех жен молодых дам.
— Извини, хозяин, но не привык я под чужой рукой ходить, — поморщился Олег. — К вольной жизни привык.
— Да, уж, — рассмеялся бей. — Вольней, нежели на Печоре, жизни и быть не может. Ни князей, ни ханов, ни бродяг безродных, ни пастухов последних, ни людей простых. Вольней не бывает. Что же ты, мил человек, там, на ней и не остался.
— Я не только волю, я еще и баню люблю, — кратко объяснил ведун.
Бей расхохотался:
— Ай, нашелся! Люблю таких! Давай я тебе меду хмельного налью. Отведай, как Ярославна моя настаивать его умеет.
Бехчек наполнил из кувшина до краев два тонкостенных бронзовых кубка, первым отпил из своего примерно половину, отер усы, после чего сказал:
— Теперича меня слушай, гость дорогой. Люб ты мне. Храбр и не жаден. Но я сюда волею ханской поставлен, дабы рубежи надежно стеречь. И потому воин умелый, что из мест пустынных пришел, тревогу в меня вселяет. А ну, лазутчик он, от рати крупной посланный? А ну, путь новый для новгородцев жадных проверяет? Посему сказывай, путник Олег, мне все без утайки, не то велю повязать тебя ремнями крепкими, да отошлю к хану. У него палачи индусские, умелые. Все вызнают.
— Нечего у меня вызнавать, — передернул плечами Олег. — Решил от безделья до Ледовитого океана дойти. Места новые посмотреть, на медведей белых поохотиться. Не слыхал про таких, уважаемый Бехчек?
— Отчего не слыхать, слыхал, — допил свой кубок наместник и выломал из спины белорыбицы крупный рыхлый шмат.
— Вышел из вятских земель по Сысоле, с нее на Вычегду повернул, потом по зимнику на Ижму перебрался, а там до Печоры прямой путь. Шел, шел… Холодно, далеко, скучно. Надоело. Повернул назад. А какая из речек Ижма — так и не опознал. Вот и дошел сюда, никуда не отвернув.
— Заблудился! — довольно расхохотался бей. — Вот в это верю! Наши земли такие, чужака заморочат, закружат, назад не отпустят. Что делать теперь станешь?
— До Суздаля добраться хочу. — Олег потянулся к миске с грибами. — Надеялся, мне тут дорогу подскажут.
— Суздаль, Суздаль, — покачал головой Бехчек. — Давненько не слышал я этого слова. Нет, от Суздаля сюда ни прямого, ни кружного пути нет.
Наместник выдернул из ножен кинжал и с силой всадил его в доски стола, едва не прибив к ним серединскую руку:
— Клянись!
— О чем? — Олег потряс рукой, которая слегка онемела от неприятного предчувствия.
— Клянись Сварогом, прародителем нашим, что правду ныне мне рассказал, не солгав ни единожды.
— Как?
— Рукой за лезвие возьмись.
— Так? — Ведун правой ладонью плотно сжал клинок под самой рукоятью.
— Клянись Сварогом, что правду мне сказал!
— Клянусь нашим общим дедом, великим Сварогом, богом небесным Белбогом, Перуном-громовержцем, — громко и размеренно произнес Середин, — что нет у меня никаких дурных мыслей ни против этого города, ни против тебя, бей, ни против хана твоего, ни против всех земель ваших.
— Теперь выдергивай нож!
Олег потянул оружие вверх, но оно засело слишком крепко. Пришлось осторожно раскачивать его из стороны в сторону и только потом выдергивать.
— Вот, — передал Середин кинжал хозяину.
— Руку покажи! — Наместник тщательно осмотрел ладонь. — Нет крови, не покарали тебя боги за ложь. Стало быть, правду ты молвил, путник.
Бей спрятал оружие, снова наполнил кубки медом.
— Я знал, нет в тебе отравы, — кивнул Бехчек. — Ты воин, а душа настоящего воина отвергает обман. Однако Суздаль… Далеко ты забрался, гость дорогой, зело далеко. Нет отсюда к Суздалю прямого пути.
— Как это? — не поверил своим ушам ведун. — Не бывает такого, чтобы из одного места в другое добраться было нетьзя!
— Хочешь, два пути укажу? — рассмеялся бей и отпил еще меда. — Один вниз по Печоре до Ижмы, и через вятские земли на Русь. А второй — вверх по Печоре до Курьи, зимником на Калву и по ней к Чердыню, в ставку великого хана Ильтишу. Коли он своей милостью пропустит тебя через кочевья, выйдешь ты в земли ханства Булгарского. Токмо не любят булгары русских. Что ни год — то булгары к вам в набег идут, то вы к ним. Как пойдешь один, ни купец, ни раб — и не ведаю. Но коли пройдешь, так за Камой просто. По Итилю вверх повернешь, он до самого Суздаля и выведет.
— И чего же мне тогда делать?
— Покушать поплотнее да спать ложиться, чтобы жирок завязался. А там видно будет. Утро вечера мудренее.

Охота

Из крепости ведун уезжал утром третьего дня. Дружески настроенный, но некомпанейский наместник Скаляпа сдержал свое слово, дав гостю возможность хорошенько выспаться на мягкой перине у выбеленной теплой печки, вдосталь наесться пирогами и расстегаями с рыбой, грибами, капустой да яблоками. Однако меньше чем за двое суток Середин выспался за весь предыдущий путь, повалялся в тепле и уюте, обсох. А больше в гостях делать было и нечего. Хозяин за столом молчал, все остальное время либо проверял брони и упряжи, откладывая нуждающиеся в ремонте, обходил крепость вдоль тына, самолично толкая каждый кол рукой и указывая семенящему позади Сердьяхе, где необходимо еще плеснуть воды, а где — укрепить стену.
Побродив день из угла в угол, ввечеру Олег сказал бею, что на рассвете двинется дальше.
— Понял я, путь мой будет трудным, — качнул головой ведун, — однако дорогу осилит идущий. Поеду. Не бросать же теперь все планы!
— Поразмышлял я на досуге о беде твоей, гость мой Олег, — кивнул в ответ Бехчек. — И замыслил так…
Бей отошел к стоящему у стены сундуку, откинул крышку, достал из него свиток, обмотанный красной шерстяной нитью и запечатанный воском.
— Грамоту я хану нашему, могучему Ильтишу отписал. Запечатал перстнем своим. А посему на землях вотульских от сей крепости и по кочевья закамские отныне ты не путником иноземным, а вестником ханским называться станешь. — Старый воин протянул свиток Олегу. — Отписал я о делах городских, а также о том, как ты по просьбе моей службу ратную сослужил, душегубов четверых в сече порубил и путь торговый от лишней напасти избавил. Сможешь о милости его просить — проси подорожную через земли Булгарские. Булгары с ханом ноне союзники. Глядишь, и пропустят с подорожной-то, хазарам али персам не продадут. Купцов не трогают, людей торговых все ханы и князья опекой своей прикрывают. Отчего бы и обычного путника не пустить, коли дружбой ханской заручишься?
— Спасибо тебе, бей, — принял письмо ведун.
— Ништо, путник, — отмахнулся тот. — Все едино весточки о твердыне северной хану слать надобно. Дабы обеспокоился, коли недруги осадой обложат. Как грамот долго не станет, так чтобы встревожился.
— Все равно спасибо, уважаемый Бехчек.
— Ярославне я велел лещей копченых тебе в котомку сложить, белорыбицы рубленой, яблок моченых. Роздыхнешь от мяса недельку.
— Благодарю за заботу, бей…
— Но сам провожать не стану, — перебил гостя наместник. — Мыслю, надобно к протоке отряд отвести, у которой тебя тати остановили. Не иначе, схрон у них тайный имеется. Глянуть надо, какое добро накопили нелюди, чьих краев, каких людей. Чую, недобрые вести привезем. Не одна баба взвоет.
— Они меня не на Печоре ограбить пытались, — сказал ведун. — Мальчишка был, в протоку заманили, в сторону от глаз посторонних.
— Оттого и тороплюсь, — кивнул бей. — Покамест снег следы не завалил. Прощай, путник Олег. Коли без меча в земли вогульские придешь — другом меня считай…
Разумеется, опытный воин слово свое сдержал и увел половину гарнизона еще до восхода, пока город спал в залитых желтым лунным светом сумерках. Именно их следы — широкая полоса взрыхленного снега с редкими коричневыми конскими катышами — уходили на север. Олег, спустившись по дороге к реке, потянул правый повод, отворачивая к теплым странам. Не спеша проехал мимо проруби, встретившись с немигающим взглядом коленопреклоненного Леминийи. Вот он, истинный памятник человеческой злобы и жадности — ждет весны под прозрачной сверкающей коркой.
— Ты сам этого хотел, — негромко сказал душегубу Олег и пустил коней в рысь.
Снова потянулись назад поросшие статными соснами берега. Лишь изредка череду стройных стволов прерывала полоска березняка или несколько плакучих ив с длинными изящными ветвями. И все-таки мир изменился. То и дело неподалеку от берега поднимались кучки лапника над прорубями, там и сям виднелись санные колеи, частью уже давно занесенные и почти сравнявшиеся со снежным настом, частью совсем свежие, с еще не успевшими обвалиться краями.
Жилья ведун не видел — да это и не удивительно. Ведь река — это дорога не только для купцов и мирных охотников. Река — это еще и путь двуногих хищников, разбойничьих шаек, ищущих славы и добычи молодых ушкуйников, гордых своим величием ратей. А потому любой рыбак предпочтет вырыть возле дома глубокий колодец для воды, да каждый день полторы версты ходить до реки и спрятанной в кустах лодки — но только не выставлять свой дом на всеобщее обозрение.
Именно из-за нахоженности здешней реки Середин на этот раз заночевал не у берега, а саженях в ста от него, на прогалине за густыми елями. Подкрепил силы рыхлым жирным лещом, насыпал коням полной мерой ячменя, отоспался, а поутру двинулся дальше, пробивая поверх санного пути новую тропу.
Чем дальше от северных рубежей, тем смелее становилось местное население. К вечеру второго дня ведун начал встречать на берегу широкие прогалины — то ли поля, то ли луга, под снегом не разберешь. На одной из таких полян Олег заметил даже присыпанный снегом, высокий, сметанный пирамидой стог. Видать, у кого-то из местных земледельцев с припасами на зиму получился избыток, и он оставил сено до весны, когда скотина успеет подъесть то, что собрано на подворье, освободив на сеновале место.
На третий день начали попадаться и крестьянские дворы — солидные дома с поднятым на высоту метров семи и украшенным петушиным хохолком или лошадиной головой комлем. Поставленная от скотины ограда в три жерди охватывала больше земли, чем занимало все городище бея Бехчека, включая склоны холма и прорубь на реке, однако было понятно, что от татей она защитить не могла. А значит, поблизости стояла прочная крепость, за стенами которой мирный человек мог отсидеться во время набега и гарнизон которой нагнал бы и вырубил полностью любую банду, рискнувшую потревожить здешнего труженика.
И вскоре ведун ее увидел.
Город начинался с причалов. Их под высокими бревенчатыми стенами стояло не менее полусотни. Над причалами, подпертые могучими дубовыми клиньями и прикрытые от непогоды парусиной, дожидались спокойной воды десятка полтора крутобортых ладей. Видать, не угадали купцы с погодой, не успели уйти в теплые края до первых крепких заморозков. Теперь им оставалось только ждать и молить богов о ранней весне. А также о том, чтобы правитель неизвестного Середину вогульского ханства не поссорился с кем-то из сильных соседей и крепость не обложили осадой. Возьмут город вороги или нет — никогда точно не поймешь, а вот то, что все вокруг пожгут и разорят нещадно — так иначе и не бывает.
По всей видимости, это и была Курья. В отличие от Скаляпа, здесь над городскими стенами с интервалом метров в двести возвышались башни, причем на угловых даже дежурили караульные. У ворот стояла стража в полдесятка воинов — точнее, сидела у ворот и во что-то играла. Судя по трясущимся движениям рук — в кости. Подробнее Олег разглядеть не мог: в Курью он решил не заходить. Солнце еще высоко, километров сорок до темноты пройти можно. Опять же, мытное за вход плати, доказывай, что торговать не станешь, воеводе местному рассказывай, чего по дороге усмотрел… Уж проще в лесу заночевать.
На берег Середин поднялся выше стен — там, где за причалами выступали из речного льда толстые, с локоть, деревянные рельсы, обильно смазанные салом. Рельсов было четыре, они попарно смотрели друг на друга буквами «V» и строго по прямой уходили вдаль, под покачивающиеся на ветру макушки сосен. Рядом с рельсами шла утоптанная, хорошо раскатанная дорога, слегка присыпанная колосками пшеницы, стебельками сена и, естественно, мерзлым навозом, неизбежным, как сажа в дизельном автомобиле.
— Стой, бродяга! — раздался громкий крик, заглушенный надвигающимся дробным топотом.
Олег потянул правый повод, поворачивая гнедую мордой к неожиданному врагу, и на всякий случай скинул теплые, но слишком грубые заячьи рукавицы. Противников было пятеро. Первым скакал молодой вогул в длинном, подбитом куницей плаще поверх мехового же кафтана, в пушистой лисьей шапке. Следом спешили четверо копейщиков с рогатинами, без шлемов, но в куяках — куртках с нашитыми спереди железными пластинами.
— Кто такой, куда путь держишь?! — В нескольких шагах вогул придержал коня, и тот яростно застучал копытами на месте, выпустив, словно Змей Горыныч, из ноздрей клубы белого пара.
Середин, не торопясь отвечать, степенно расстегнул лежащую на холке переметную суму с мелкими припасами, достал грамоту, поднял перед собой:
— Знакома ли тебе эта печать, воин?
— Какая еще печать?
— У меня письмо к хану Ильтишу от мудрого бея Бехчека.
— От мудрого Бехчека? — Вогул презрительно фыркнул. — Так бы и сказывал: мол, вестником скачешь. Охота мне печати всякие помнить! Поехали отсель, ребята.
Городской дозор, развернувшись, умчался к воротам, а ведун, аккуратно спрятав грамоту обратно, двинулся дальше.
Дорога вдоль волока оказалась ровная и прямая, как автострада. Олег обратил внимание, что местные жители не поленились срыть края двух попавшихся на дороге холмов и частично повыкрошили скалы. Зато и дорога стелилась под копыта легко, так что сорокакилометровый переход лошади преодолели всего за пару часов и вышли к еще одной рубленой крепости. Здесь на одинокого путника внимания никто не обратил. Середин спокойно проехал под стенами, спустился на лед и размашистым шагом поскакал вниз по реке, уносящей свои воды к далекому Каспийскому морю.
В этих землях крестьянские подворья попадались уже каждые две-три версты. Народ особо не таился, жилья потерять не опасался — потому и окна в срубах делались большие, светлые, затягивались не промасленной тряпицей или выскобленным бычьим пузырем, а заставлялись переливчатыми слюдяными пластинами, украшались резными наличниками, и даже ставни делались узорчатыми, а не просто сбивались из толстых досок. Возле домов стояли высокие стога, прикрытые сверху лошадиными шкурами, причем снятыми так, что голова сохраняла форму и внимательно смотрела сверху вниз на проезжих путников. Кое у каких домов рядом с воротами стояли идолы — но далеко не у всех.
Наверное, в любом из этих домов за пару мелких монет с радостью приютили бы усталого путника, напоили бы, накормили, спать уложили, да и с собой припасов насыпали — но за время долгого перехода Середин привык к одиночеству, стал нелюдимым и уже в который раз предпочел свернуть с наезженной реки в густой ельник, развел костер, подвесил над ним котелок со снегом, нарубил немного лапника, кинул сверху шкуру, прилег, любуясь играющими над толстым хворостом языками огня.
Здесь, под защитой лесных игольчатых красавиц, ветер не ощущался совершенно, можно было спокойно скинуть шапку, свернуть налатник вместо подушки, подставить лицо лучащемуся теплу. Ведун закрыл глаза, но багряные отблески все равно плясали на веках, словно стучались в самые потаенные уголки сознания. Свет и тепло…
Олег вспомнил пройденный больше полумесяца назад обряд посвящения, вздохнул. Интересно, что это было? Местная магия окутанного аурой древности Дюн-Хора — или истинное знание, необъятное, как сама Вселенная? Способны ли заклинания и обряды оставшихся за сотни верст хранителей действовать здесь так же уверенно, как на далеком пустынном севере?
Ведун тряхнул головой, поднялся, открыл переметную суму, достал мешочек со смесью перца и соли, обошел стоянку, заключая себя и хрустящих ячменем лошадей в защитный круг, несколько щепотей кинул в котел, добавил туда же снега взамен вытопившегося, развернул тряпицу с крупно порубленной тушей белорыбицы, опустил пару кусков в котел. Копченая рыба вкусна, но иногда хочется поесть горячего. Особенно зимой.
Вернул приправу в сумку. Рука нащупала тяжелую и обжигающе холодную серебряную пайцзу. Олег достал ее, взвесил — гривны три, не меньше. Этаким амулетом и в лоб заехать можно, коли противник на заклинание не отреагирует. Олег пошарил еще, достал свиток с наговорными словами, развернул. Интересно, будет действовать?
Неужели несколько произнесенных слов смогут превратить его из человека в земляное чудовище? Это ведь не девок привораживать, глаза отводить или тень свою от тела отрывать — это действительное превращение случиться должно…
Ведун вернулся на шкуру, задумчиво крутя в руках серебряного человечка с распахнутыми за спиной крыльями. Но тут в котле закипела вода, и Олег отложил пайцзу в сторону. Слегка разгреб дрова, уменьшая огонь, потыкал ножом в мороженые куски, пропуская кипяток внутрь, потом ложкой черпнул пока еще просто кипяченой воды, попил. Подкинул немного снега, чтобы бурлящий бульон не выплеснулся наружу. Когда котелок закипел снова — снял набежавшую пену. Опять попил, пока бульон не сделался слишком густым, превратившись из питья в еду.
Наверное, в далеком двадцать первом веке такой бы запивкой Середин побрезговал, но простая жизнь делает человека куда более прагматичным. Меду, чтобы сыта развести, у него с собой не имелось, китайская травка, как называли тут чай, была у купцов слишком дорога, да и привозилась довольно редко. Про кофе вообще никто не слыхивал. А потому выбирать напитки приходилось между жиденьким бульоном и простым кипятком. Олегу больше нравилось первое.
Наконец рыба сварилась, он снял котелок с пламени, и когда тот немного поостыл, утонув в снегу до самой земли, ведун вычерпал бульон, с удовольствием заел его рыбой. И сразу почувствовал, как слипаются от блаженной сытости глаза. Олег завернулся в медвежью шкуру, подсунул налатник под голову и благополучно заснул.

Разбудило ведуна возмущенное тявканье. Он зевнул, приподнял край шкуры, посмотрел по сторонам. Так и есть — у заговоренной черты, бегая вперед и назад, шипел и гавкал лохматый длинношерстный медвежий гном — росомаха. Ростом не больше средней собаки, эта рыже-черная короткоухая тварь по наглости превосходила всех волков, медведей и лосей вместе взятых. Имея повадки заправского рэкетира, беспримерное нахальство и хороший нюх, длиннохвостая шпана считала, что ей все должны по жизни, и не боялась никого — ни людей, ни хищников. Появившись на любой стоянке, она тут же лезла в котелки, выгрызала в поисках съестного сумки, норовила куснуть путника, если сваренный кусок мяса он клал себе в рот, а не бросал ей. Вот и сейчас она дико орала, требуя прохода к котлу с остатками рыбы.
— Заткнись, воротник сделаю, — зевнул ведун. — Драная у тебя шкура, конечно, как у ошпаренной собаки, но по лесу ездить сойдет.
— Г-гав! — подпрыгнула на месте росомаха, не понимая, почему ее не приглашают к столу, раз уж заметили.
— Или хвост отрежу и к сабле на эфес приделаю, — пообещал Олег, откидывая шкуру. На еще тлеющие с вечера угольки он бросил полоски бересты, поверх них — тощий хворост, который прижал более крупными сучьями, подул. Огонь с готовностью полыхнул, затрещал, разрастаясь в жаркое пламя. Середин добавил в котелок с замерзшими за ночь остатками рыбы еще снега, подвесил над костром, начал сворачивать лагерь. Взгляд упал на серебряную крестообразную пайцзу. Ведун наклонился, взял ее в руки…
— Ну что, арийцы, попробуем, каково вашим заклятьям в современном мире?
Олег решительно прижал пайцзу ко лбу, другой рукой попытался развернуть бересту с колдовскими словами. Однако упругий лист скручивался, удержать его пальцами одной руки не получалось. Тогда ведун лег на лапник на спину, положил крылатого человечка себе на лоб, а лист развернул двумя руками. Начал произносить заклинание, громко проговаривая букву за буквой:
— Ра амарна нотанохэ, кушаниба ханнуасас богазхем миру, ра пери каган нор висмем. Михерривев имтепхо химеун мару неврида. Аис, нибиру, Кром!
Пахнуло гнилью, прошлогодней листвой, долго мокшей под осенними дождями. Утренний свет показался серым, а деревья — и вовсе черными. Слева затрещало нечто большое и грозное, спину пронзили тысячи игл.
«Надо!» — прозвучало в пустой голове. Но не словом, а желанием, призывом, которому невозможно противиться, и это порождало в глубинах души неутолимую ненависть.
Время покоя ушло, пора вставать. Пора идти.
«Убил бы, убил за все это!» Кого и за что убивать — не важно. Важно прийти и уничтожить. Оно там, там он сможет утолить жажду крови, обрести покой, вернуться…
В лицо ударило холодом, по телу словно прошла изнутри волна газировки, оставляя за собой щекотно-холодное ощущение, в голове взорвался огненный шар.
Олег стоял на самом краю очерченного с вечера круга, тяжело дыша и глядя в лес. Росомаха куда-то сгинула, словно ее сдуло порывом ветра — только следы различались по прямой в сторону реки. Пайцза… Пайцза лежала у ног. Наверное, свалилась, когда он, поднявшись, пошел на зов. А вместе с крылатым человечком упали и наведенные на разум чары. Ведун оглянулся на костер — от ложа из лапника к его ногам тянулись огромные, в полметра длиной и ступню шириной, следы. Следы, в которых он мог без труда уместиться обеими ногами и поставить рядом еще двух человек.
— Ква… — только и смог сказать ведун.
Над огнем вспенился котелок, белые потеки заструились вниз, зашипел огонь. Подчерпнув горсть снега, Середин бросился к костру, кинул белые хлопья в котел, прихватил за ручку, поставил на холод рядом со старым местом. Потом вернулся и присел рядом с одним из следов.
Просто овал, вшлепнутый в наст — никаких признаков пальцев, пяток, подъема свода стопы. Ведун невольно покосился на свои валенки — похоже, однако, но по размеру все одно не подходят.
— Ладно, — вздохнул Олег, зачерпывая чистый снег рядом со следом и старательно протирая им лицо. — Будем считать, эксперимент прошел удачно. Значит, меня потянуло туда…
Он еще раз прошагал до границы круга, остановился, глядя в плотно растущий там осинник, развел руками:
— Извини, хозяин, не продраться мне лесом. По реке пока поеду. А там посмотрим.

* * *

К Чердыню ведун выехал утром четвертого дня. Множество санных и — что на Руси редкость — пеших следов еще накануне подсказали ему, что столица ханства рядом. А потому Олег сделал привал пораньше — дабы не явиться в незнакомое селение в сумерках, не зная, где искать постой и как напроситься «на прием» к хану.
Новый день выдался солнечным — унылая хмарь над головой наконец-то разошлась, открыв глубокое голубое небо с величаво уползающими навстречу солнцу крупными белыми облаками. И ясный день показался ведуну хорошей приметой — словно великий Сварог послал в помощь своему внуку ясноликого бога Хорса.
Лес по берегам расползся далеко в стороны, оставив в память о себе только скромные березовые рощицы и заиндевевшие осинники по низинам. Домов на берегах видно не было, но зато частенько встречалось сено — как высокие стога, сметанные еще осенью, так и небольшие копешки, собранные совсем недавно и еще не занесенные снегом.
Город стоял на левом берегу — обнесенный рвом, за которым вздымался земляной вал, а уж на валу на высоту доброго десятка метров возносилась бревенчатая рубленая стена. По верху укрепления шли зубцы в два ствола, легкий, крытый дранкой навес, солидные четырехстенные башни. Но главным было не это. Возле города, прижавшись к самым стенам, раскинулся воинский ла— герь кочевников: десятки войлочных и крытых шкурами юрт; высоко поднятые бунчуки с укрепленными на них лентами, конскими и звериными хвостами, тряпичными кисточками; привязанные к кольям, оседланные лошади; блеянье баранов, костры на улице, дымки над шатрами, запах жареного мяса, пота, мокрой шерсти…
В первый момент Олег подумал, что степняки обложили город осадой — однако ворота города были открыты нараспашку, юрты бесстрашно разместились на расстоянии выстрела из лука, над селением не поднималось никаких дымов, доказывающих, что он недавно взят. Да и стены следов разрушения не носили. На правом берегу плотной массой двигался к реке табун. Но не на водопой — лошади окружили один из стоящих там стогов, принялись, расталкивая друг друга, раздергивать сено. Пастухов виднелось всего двое, практически безоружных — разве что щит у седла да сабля на поясе. В походе степняки другие — так они себя ведут только дома.
— Интересное зрелище… — пожал плечами ведун. — И давно, интересно, вогулы начали кочевать по лесам?
Ровного снега здесь не было нигде, все вокруг покрывали бесчисленные следы копыт, берег оказался разрыт до самой глины, а потому гнедая поднялась на него без труда, вытянув за собой и чалого. Олег не торопясь поехал вдоль крайних шатров, оглядываясь по сторонам. Вскоре он заметил в глубине лагеря высокую каменную бабу, спешился и, ведя коней в поводу, направился к ней.
Смотрящий вниз по реке идол мало отличался от тех, что символизировали врата жизни перед Дюн-Хором. Тот же камень, почти черный наверху и серый от свежих соскребов на высоте человеческого роста. Правда, здесь перед богиней стояла бронзовая жаровня, пусть и без углей, торчал из снега пучок камыша со слипшимися кисточками, белели два черепа на низких колышках. Не человеческих — лошадиный и бараний, с витыми рожками.
На глазах у ведуна два воина в коротких меховых куртках и черных шерстяных шароварах, заправленных в низкие сапожки, выволокли из юрты возмущенно блеющего барана, подтащили к каменной бабе, не обращая внимания на гостя, опрокинули несчастную скотинку набок. Один из вогулов выдернул из сапога широкий засапожник, несколькими сноровистыми движениями вспорол барану горло. Второй так же быстро вытащил из-за пазухи деревянную чашу, подставил под хлынувшую темную струю. Первый убрал оружие, достал медную пиалку, дождался, пока товарищ наполнит свою емкость, подставил ее под влажно парящую струйку.
Воин с деревянной чашей выпил кровь, потом отошел к бабе, поклонился, стряхнул последние капли ей под ноги. Торопливо вернулся к барану, явно надеясь получить еще немного напитка. Другой повторил его действия почти в точности. Когда кровь перестала течь, вогулы старательно протерли чашки снегом, спрятали их за пазуху, деловито отрезали барану голову, принялись стягивать чулком, от шеи к хвосту, шкуру. Видимо, из нее собирались сделать бурдюк.
Поняв, что обычным стоянием над душой обратить на себя внимания не удастся, ведун подвинулся ближе:
— Здоровья вам, добрые люди.
— Зачем нам здоровье? — хмыкнул один из воинов и кивнул на полуразделанную тушу. — Валух, вон, тоже здоровым был. И сильно ему это помогло? Ты бы нам удачи пожелал, мил человек.
— Удача будет с вами до конца нынешнего лета, — пообещал Середин. — А не подскажете, где мне найти великого хана Ильтишу?
— В шатре у себя хан, — ткнул окровавленным ножом вправо, за укрытую кошмой юрту, воин, — после охоты отдыхает.
— Спасибо на добром слове…
Олег двинулся в указанном направлении, обогнул кошму и сразу понял, что попал туда, куда надо. Перед ним стоял шатер — не обычная кочевая юрта, а самый настоящий шатер. Острый верх крепился к выпирающему метров на пять шесту, от которого расходились красно-сине-зеленые парусиновые полотнища. Скорее всего, они лежали на каких-то веревках: сама по себе парусина под таким напором не порваться не могла — особенно после хорошего снегопада, когда на шатер могло навалиться тонны две-три пушистых невесомых хлопьев. А еще скорее — нарядные полотнища клались поверх мягкой шерстяной кошмы. Самую макушку и несколько углов, от которых отходили растяжки, украшали кисточки из лисьих и песцовых хвостов, а вертикальные стены отливали драгоценной атласной тканью. И опять Середин был уверен, что под красивой тряпкой скрывается практичный войлок или теплые звериные шкуры. У входа, на двух врытых остриями вверх копьях был сделан навес из прочного, выкрашенного в синий цвет, холста, под которым лежал узорчатый красно-синий ковер.
— Черникой, небось, ткань красили, — покачал головой ведун. — Странные все-таки нынче времена. Драгоценного соболя или песца на подбивку пускают, а грубое сукно выставляют напоказ. Ковры кидают на землю, а атласом кичатся, словно жемчугом.
Как ни странно, но никакого караула перед ханским шатром не стояло. Олег подумал, потом отошел к чалому, развязал один из вьюков, достал купленные еще в Новгороде сафьяновые сапоги, скинул валенки, натянул парадную обувку поверх плотно намотанных портянок. Потом отпустил лошадям подпруги и бросил поводья на привязь — поперечное бревно, привязанное к двум прочно вкопанным кольям. И уже после этого решительно шагнул под навес.
Внутри стоял спертый кисло-сладкий дух, словно в казарме ранним утром. В центре шатра, возле самого опорного столба, горел костер, над которым висел кипящий бронзовый котелок. Однако на него никто не обращал внимания — никто из трех десятков мужчин, сидевших за столом, если можно так назвать расстеленную прямо на полу ткань, на которой были выставлены блюда с мясом и рыбой, миски с курагой, изюмом, черносливом, инжиром, халвой, пастилой и прочими сластями. Большинство присутствующих были с короткими бородками, в стеганых халатах, но многие и в душегрейках, а то и в обычных шубах. Во главе пира восседал мужчина лет тридцати, стриженный «под горшок»; на выпирающем вперед подбородке чернела короткая бородка, шириной чуть больше рта, с которой аккуратно соединялись узкие ухоженные усы. Брови густые, нос острый, глаза в полумраке казались черными. На плечах лежал длиннополый, стеганный крупной клеткой халат, обшитый сверху золотистым атласом.
— Долгих тебе лет, великий хан Ильтишу, — поклонился ведун. — И да будет твоя земля богатейшей из всех ближайших земель.
— А почему только ближайших? — удивленно приподнял бровь здешний правитель.
— Потому, что я русский, хан, — пожал плечами Середин, — и всегда желаю себе чуточку больше, чем остальным.
— Желать — это одно, а получить — совсем другое, — усмехнулся хан, и все присутствующие тут же довольным хохотом подхватили остроту. — Однако же откуда столь странный гость в моем доме? Урус, живой, да еще с мечом, а не с петлей на шее?
— У меня письмо к хану Ильтишу от мудрого бея Бехчека.
— Да ты что?! — восхищенно хлопнул себя руками по коленям Ильтишу. — Старый сыч ухитрился откопать в своей берлоге настоящего уруса? И даже прислал мне с ним грамоту? Я всегда говорил, что один дикий Бехчек стоит трех бухарских мудрецов! Ну же, давай ее, урус. Я не поверю, пока не увижу его корявую писанину!
Олег подошел ближе, протянул запечатанный воском свиток. Одновременно от стены шатра какой-то мальчишка метнулся к костру, запалил в ней широкую лучину и, прикрывая ее ладонью, кинулся к правителю, поднял огонь у него над плечом. Хан, поддев нить ногтем, порвал ее без особого труда, развернул грубую бумагу, начал читать, шевеля губами. Насмешливо хмыкнул и, переведя взгляд на ведуна, опустил грамоту:
— Ужели ты, урус, един с четырьмя татями управился?! От не поверю!
— Они тоже не поверили, — широко улыбнулся Олег. — Потому удирать и не стали.
— И ты разом всех четверых посек?
— Нет, только троих, — честно признался Середин.
— Стало быть, один все-таки убег?
— Нет, одного я привез живым.
— Ай, молодец, урус! — хлопнул в ладоши хан, наклонился вперед, подобрал со стола золотую пиалу, выпрямился, удивленно поднял брови: — Почто гость мой без угощения стоит?! Ну, кто тут?!
Опять у стены послышался шорох, и перед ведуном словно из ничего появилась медная чаша, полная чего-то, похожего на молоко.
— Будь здоров долгие годы, великий хан Ильтишу, — вежливо приподнял свой бокал Олег. — Пусть будут здоровы твои дети, а сыновья вырастут в могучих воинов!
— Хорошо, — одобрительно кивнул хан и пригубил свою пиалу. Середин же выпил разом все и торжественно перевернул чашу, показывая, что в ней не осталось ни капли. Напиток напоминал по вкусу обычный кефир, разве был чуть покислее и еле заметно горчил. Моментально сбоку появился полуголый мальчишка, наполнил бокал снова.
— Ага-а. — Правитель довольно улыбнулся, чуть приподнял правую бровь — и слуга моментально наполнил опорожненную Олегом чашу снова.
— Пусть удача идет с тобой рядом, великий хан Ильтишу, — произнес новый тост ведун, — пусть сундуки твои будут полны, кошели тяжелы, а кони легки и быстроноги.
— Да пребудет с тобой мудрость совы, быстрота оленя и храбрость медведицы, о великий хан, — продолжил Олег, — пусть твоя воинская доблесть затмит доблесть всех твоих предков и потомков!
— Да, — кивнул Ильтишу, и чаша вновь потяжелела от кефира.
— И пусть милость почаще посещает твое сердце, великий хан! — взмолился Середин.
— Ай, урус! — радостно расхохотался правитель. — Иди сюда, садись рядом…
Он пальцами помахал на своих гостей слева, и те послушно раздвинулись, освобождая место. Ведун сел к столу, сложив ноги по-турецки и поставив чашу перед собой.
— Ай, ловок урус, хитер урус. — Хан наклонился над стоящим перед ним подносом с крупными кусками мяса, выбрал поувесистее, схватил всей пятерней, протянул ведуну: — Вот, этого поешь.
Олег благодарно кивнул, взял мясо и тут же вонзил в него зубы. Угощение из рук правителя — всегда высокая честь. Нравится не нравится — а жри и улыбайся, коли неприятностей не хочешь.
— Так откуда принесло тебя к моему северному бею, урус? — поинтересовался хан, вытирая руку о халат.
— Да вот, великий Ильтишу, — пожал плечами ведун. — Захотелось мне посмотреть, какова жизнь на Печоре, на севере. Сел на коня, да и поехал.
— Ну и как, увидел?
— Увидел.
— И как на Печоре?
— Снег там, и холодно.
— А дальше?
— Много снега и сильно холодно.
— А еще дальше?
— Еще больше снега и еще холоднее.
— А дальше?
— А дальше мне это надоело, и я назад повернул!
— А чего ты еще увидеть хотел?! — опять развеселился правитель. — Что ж там, окромя снега и холода, быть может?
— Вот енто я пошмотреть и х-хотел… — Олег с удивлением обнаружил, что язык у него еле ворочается, а в голове поднимается странный шум. Похоже, вогульский кефирчик имел в себе неплохой градус. Ведун торопливо дожевал выделенное хозяином мясо и потянул руку к рыбе: закусывать надо, пока не поздно.
— Сколько же ты на эти снега любовался?
— Мес-сяц… без малого…
Ответ гостя вызвал новый взрыв хохота у хозяина и его гостей.
— Буде опять любопытство взыграет, — слегка наклонился к нему Ильтишу. — Ты проще спроси — я тебе и так все скажу…
И все снова загоготали.
— Щ-що ж не спросить, — пожал плечами Середин, — спрошу. А скажи мне… великий хан…
Закончить вопроса он не успел, поскольку правитель внезапно вскочил и снова хлопнул в ладоши:
— Хватит снеди на утро! Волки!
— Волки, волки… — поднимаясь, забормотали гости. — Пора, волки.
— С нами поскачешь, урус? — вопросительно повернул голову к гостю хан.
— Куда? — встрепенулся Олег, тряхнул головой, пытаясь разогнать хмельной дурман.
— Жалуются пастухи на Покче: волки донимают. Трех кобыл зарезали, баранов треплют. Две стаи окрест кружат. Истребить надобно.
— На охоту, что ли? — пожал плечами ведун. — Отчего не поехать, поеду. А откуда здесь, кстати, столько табунов? Разве они не в степи быть должны?
— Стадам в степи летом место. — Хан присел, налил себе еще «кефира», опрокинул пиалу в рот. — А зимой надобно там стоять, где припасы имеются. Тут летом траву никто не топчет, ее невольники косят и в скирды собирают. Наместник сидит в городе, догляд за добром ведет. Опасаться нечего. Весной, как степь зазеленеет, назад уйдем, на кочевья. Ты ешь, урус, ты гость… — схватил хан своей сальной пятерней еще кусок мяса, передал ведуну. — Кумыс пей… — налил из глиняного кувшина рукой в пиалу себе и гостю. — Коня тебе подвести?
— Кобылка у меня резвая у шатра. — Середин, вспомнив надежное средство от сонливости, хорошенько растер уши обеими руками. — А вот куда заводного с вьюками девать?
— Ничто… — Хан опорожнил пиалу, отер рукавом губы, пальцы вытер о подол халата. — Ничто, слуги приглядят. Пойдем.
— Угу. — Олег торопливо выпил и, на ходу запихивая в рот сочный, горячий кусок, пошел вслед за правителем.
В голове шумело, живот приятно согревала легкая тяжесть, знакомство с местным правителем удалось — так отчего и на охоту не прокатиться?
На улице уже гомонил воинский отряд. Копий, доспехов, шлемов не имелось ни у кого, но щит и меч, а то и кривая урбуганская сабля висели у каждого, а потому собравшаяся погонять дикого зверя полусотня все равно представляла собой грозную силу.
— Ну, где ты, урус? Покажи удальство, урус! — Олег и не заметил, когда хан оказался в седле.
Чалый и гнедая все еще переступали ногами у коновязи. Заводного ведун потрепал по шее, оглядываясь на шатер, из которого должны были вроде выбежать слуги. Не дождавшись, махнул рукой, затянул кобыле обе подпруги, решительно поднялся в седло. Снова оглянулся.
— Не бойся, урус! — засмеялся вогульский хан. — Невольники послушные, русские. Коли коня твоего не уберегут, велю в полынью сунуть и держать, пока головой наружу не вмерзнут. Геть!
Светло-серый жеребец под Ильтишу заржал, привстал на дыбы, прошел немного на задних ногах, после чего упал на передние копыта и, подчиняясь воле человека, помчался между юртами. Остальные вотяки в синих, зеленых, желтых халатах, в темных и белых полушубках, на гнедых, рыжих, вороных, чанкирых, фарфоровых скакунах многоцветной оравой ломанулись через лагерь, распугивая укутанных в платки женщин, заставляя отскакивать за палатки воинов и шарахаться плохо одетых невольников. Середину оставалось только хлопнуть кобылу ладонью по крупу и пнуть пятками, посылая в галоп.
Каким образом прокатившаяся через лагерь веселая полупьяная орава не снесла ни одной палатки, не опрокинула кипящие на улице котлы и никого не затоптала — для Олега осталось тайной, но минутой спустя всадники уже мчались по льду, сбиваясь в плотную конную лаву. Не имея опыта гонки в верховом строю, Середин пристроился справа, пытаясь обогнать основной отряд и выйти вперед, к хану — но кони у вогулов оказались великолепные, и гнедая не то что не смогла кого-то обойти, но и еле выдерживала общий темп. А когда вогулы внезапно повернули влево, свернув на заснеженное поле, ведун и вовсе оказался в хвосте.
К счастью, хан придержал своего жеребца, привстал на стременах:
— Иргил, Сускун, сотники, туда! — правитель махнул рукой вправо. — Хосьва, Уйва, Алял, туда.
Полусотня разделилась на два почти равных отряда, быстро помчавшихся в разные стороны. Рядом с правителем осталось всего несколько самых молодых вогулов — возможно, телохранителей — и ведун. Кобылка Олега потянулась к ханскому жеребцу, слегка цапнула его зубами за шею. Тот громко заржал.
— Электрическая сила… — тихо выругался ведун и послал гнедую следом, пригнувшись к самой ее шее.
— Не время! — грозно цыкнул Ильтишу, дернув поводья, повернул коня в сторону близкого леса и погнал его прямо на кусты.
Ветки хлестнули по налатнику, по мерзнущим в тонких сапогах ногам. Олег приподнял голову и очень вовремя увидел лежащий поперек дороги ствол, сжал ноги, пытаясь удержаться коленями о седло. Лошадь взметнулась, перепархивая препятствие, опустилась, больно ткнув наездника задней лукой. Середин удержался, облегченно перевел дух, поднял голову… и тут же увидел мчащуюся прямо в лоб сосну. Все, что он успел сделать — так это закрыть глаза и втянуть голову в плечи… Мгновение, еще одно… Ведун открыл глаза и понял, что скачка по лесу продолжается. Все-таки одно преимущество у лошадей по сравнению с мотоциклом есть: в отличие от последнего, скакуны сами догадываются огибать препятствия.
Стволы мелькали слева, справа. Вот впереди показался усыпанный алыми ягодами куст шиповника. Олег опять вцепился в седло, лошадь скакнула… И снова все обошлось. Краешка разума коснулась мысль, что он стал неплохим наездником, но в сознание ведун ее не впустил: стволы, кусты, низкие и высокие пни проносились справа и слева, проскальзывали под брюхом — не лучшее время, чтобы сглазить удачу.
Между тем, не промчался Середин и двух километров, как лес раздвинулся, открыв глазам огромнейшее поле, что в ширину составляло километров пять, а в длину уходило за горизонт. В обозримом пространстве виднелись несколько стогов, как минимум два из которых были изрядно ощипаны.
Хан Ильтишу натянул поводья, предупреждающе поднял палец. Олег успокаивающе погладил гнедой гриву, прислушался. Справа и слева доносился громкий однотонный вой… Нет, вой шел многотональный, но непрерывный, словно фабричный гудок.
Хан Ильтишу зловеще хохотнул, натянул поводья, заставив жеребца встать на дыбы, опустил скакуна. Разгоряченный конь заходил на одном месте, злобно вбивая копыта в снег.
— Вижу!!! — Правитель указал плетью вперед, туда, где из леса выскользнула продолговатая тень и заскакала по снегу в сторону ближнего стога. — Геть!
Конь фыркнул, кинулся в погоню. Хан не глядя сунул плеть за спину, за ремень, выдернул из-за пояса кистень — да не петельный, как у ведуна, а на длинной костяной рукояти, со сверкающим грузиком из горного хрусталя. Не бриллиант же он туда повесил?
— Геть, геть! — загорячили скакунов остальные вогулы, но сразу вдогонку не бросились, дали правителю фору метров в сто.
— Давай, залетная! — прямо в ухо своей кобыле рявкнул Олег, и та тоже взяла с места в опор.
Отряд из нескольких всадников мчался, раскидывая снежную пыль и одновременно разворачиваясь в широкую цепь. А из леса появилась еще тень, еще. Теперь, сблизившись с ними метров на триста, Олег разглядел, что это волки — крупные серые хищники, спасающиеся от преследования. Однако, как ни стремителен был их бег, как ни широко скакали они по глубокому рыхлому снегу, а длинноногие кони мчались быстрее.
— Геть, геть… — Вырвавшийся далеко вперед хан нагнал вожака, качнулся вперед, в воздухе сверкнул хрустальный шарик и опустился серому точно промеж ушей. Хищник врезался мордой в снег, взбрыкнул задними лапами и затих.
Правитель потянул повод, поворачивая наперерез стае, погнал жеребца на другого крупного волка. Тот, почуяв опасность, ощерился, отвернул к лесу. Но не тут-то было: из-за деревьев один за другим выскакивали загонщики, крутя что-то у себя над головой. Вторая группа выскочила с другой стороны — но на их долю добычи не досталось.
Охотники и загонщики быстро сближались, и волчья стая изо всех сил пыталась вырваться из клещей. На какой-то миг Олегу даже стало их жалко, но он напомнил себе про перебитых коней и овец. Земля одна, лес один. А потому и хозяин должен быть тоже единственный. Не тронь чужого — не тронут тебя.
— Остается только один, — прошептал он, расстегивая крючки налатника и выдергивая из кармана косухи свой верный серебряный кистень.
Хан Ильтишу сбил в снег второго волка и теперь гнался за третьим; вогул справа, завывая в голос не хуже лесных хищников, гнался за другим поджарым разбойником. Олег выбрал себе соседнего серого, чуть более упитанного. Нацелился взглядом в точку между ушей, в которую нужно нанести удар, склонился к гриве, раскачивая грузик кистеня. Волчара улепетывал крупными прыжками, время от времени оглядываясь на свою надвигающуюся смерть.
— Ну, ну, ну… — Передние ноги гнедой поравнялись с задними лапами волка, потом с его грудью. Ведун качнулся вперед, взмахнул кистенем — но серый, словно хребтиной почувствовав опасность, резко принял в сторону, и удар пришелся в пустоту. Волк оглянулся, отвернул морду вперед, чуть поотстал и внезапно резко цапнул гнедую за правую переднюю ногу. Кобыла сбилась с ритма, неуклюже скакнула еще раз и начала валиться вперед и вбок.
— Ква! — Олег толкнулся от стремян, торопясь выскочить из седла, пока его не подмяла конская масса, врезался в сугроб, едва успев пригнуть голову, чтобы не сломать шею, кувыркнулся, поднял голову и увидел оскаленную волчью пасть, несущуюся прямо в лицо. — Ква… — прежде, чем он хоть что-то успел придумать, левая рука словно сама собой поймала шипастый груз, рванула в сторону, натягивая стальную проволоку поперек длинных клыков. Пасть с громким щелчком сомкнулась, руки ощутили сильный рывок — и настала уже очередь волка лететь через голову, показывая небу беззащитное брюхо.
— Геть! — В воздухе мелькнула тень, обрушилась на хищника сверху, придавливая его к земле.
Олег вскочил, увидел на расстоянии вытянутой руки раскрасневшееся лицо хана, рванул кистень к себе, готовя замах. Волк повернул голову, распахнул пасть — но вогул, быстрым движением сорвав с себя шапку, пихнул ее серому в глотку, хорошенько вдавил. Зверь закрутил мордой, пытаясь ее выбросить — но шапка засела прочно.
— Веревку… Веревку дай, — прохрипел правитель.
Ведун вскочил, огляделся. Ничего подходящего видно не было. Тогда он подскочил к гнедой, уже поднявшейся на ноги, привычным движением расстегнул оголовье, сбросил узду, протянул хану. Тот быстро обмотал тонким ремнем морду, намертво закрепляя в ней шапку, потом накинул петлю на заднюю лапу, подтягивая ее к голове, перевел дух, поднялся. Серый разбойник забился на снегу, но в таком виде не мог ни подняться на лапы, ни тем более убежать.
— Ай, урус, — со смехом хлопнул Середина по плечу Ильтишу. — Ты на волка охотился али покормить его хотел?
— Да он мне лошадь покалечил!
Ведун отошел к всхрапывающей кобыле, присел рядом. Под коленным суставом ясно пропечатался след зубов, тянулась тонкая струйка крови.
— Кость цела, лошадь здорова, — лаконично высказался хан. — Разве испужалась маленько. Давай, принимай!
Он взял волка за свободную заднюю лапу и за загривок, легко поднял, закинул кобыле на круп. Отошел к своему жеребцу, достал из сумки веревку, ловко скрутил добыче лапы в общий пучок, зацепил за заднюю луку.
— Поехали, урус. — Ильтишу легко поднялся в седло. — Коли вторую стаю сегодня не загоним — что я пастухам скажу? За что они хану десятину платят, за что жены их ковры для меня ткут? Поехали…
Однако гнедая, хотя и была высочайшим повелением оставлена в строю, на переднюю ногу таки прихрамывала, а потому Середин от общей охоты безнадежно отстал. Как вогулы выгнали из зарослей вторую стаю и как зажали ее меж отрядами, как забили десяток хищников, а самого крупного, скалившегося и кидавшегося на каждого, кто пытался подойти, все равно скрутили, прыгнув с седла на загривок, опрокинув и обмотав ремнями, — это ведун наблюдал издалека.
Закинув добычу за спину одному из соратников, хан помчался к Олегу, осадил жеребца:
— Что отстаешь, урус? Никак, забоялся серых?
— Лошадь захромала, — кивнул ведун.
— Из-за укуса?! — покатился со смеху Ильтишу. — Она притворяется, урус, жалится. Хочешь увидеть, как она больна? Я покажу…
Правитель оглянулся на свою свиту, взмахнул рукой. Вогулы рассыпались в стороны, погоняя коней, а Ильтишу, легонько тронув жеребца пятками, пристроился совсем рядом к гостю, приноравливая скорость коня к похрамыванию кобылки.
— Ты сам-то откель будешь, урус? Как тебя звать-величать, жена твоя где, у кого детей оставил.
— Олегом матерью наречен, — кивнул Середин. — А жены и детей пока не нажил, так что и прятать не надо.
— Это плохо, урус, — поджав губы, покачал головой вогул. — Нет жены, нет детей. Нет детей — нет мужчины. Зачем живешь, урус? В ком останется твоя кровь, когда ты уйдешь в царство всемогущей Мары? Кто станет радоваться твоему добру, кто защитит твою землю от жадных соседей? Нет детей — считай, и не жил ты под этим небом. Уяетит душа к небу, развеется прахом плоть, растащат рухлядь прохожие люди. Кто помянет добрым словом? Кто принесет жертву и прочитает поминальную молитву? Был человек — и нет ничего. Ветер…
— Какие мои годы? — пожал плечами ведун. — Еще заведу.
— Разве может воин счесть свои годы? — удивился хан. — Сегодня ты есть, а завтра нашла твою головушку каленая стрела. Нет, дети могут появиться только поздно. Ранними они не бывают.
— А разве хорошо, если нет ни кола, ни двора, а детей уже полный двор? Где крыша над головой будет, откуда кусок хлеба к ним придет?
— Ты мужчина, урус, — усмехнулся Ильтишу. — Мужчина всегда найдет, как накормить пару жен и нескольких детей. Иначе какой же ты… Кочевье!
Впереди и вправду показались две небольшие юрты, а немного в стороне, возле одного из стогов — похожее на снежный отвал овечье стадо. Хан оглянулся на своих воинов, уже вновь собравшихся у него за спиной, пустил жеребца рысью.
К тому времени, как отряд подъехал к кочевью, его успели заметить, и навстречу гостям высыпало немногочисленное семейство: скрюченный старик в длинном халате и тюбетейке, пара широкоскулых узкоглазых мужчин с реденькими бородами, одетых в халаты и мягкие войлочные тапочки, две девушки лет шестнадцати в простых черных платьях, но зато в тюбетейках, у которых с краев свешивались длинные цепочки из желтых пластинок. Может быть, даже и золотых.
Хан остановил коня шагах в двадцати от собравшихся кучкой хозяев, и вперед выехали вогулы из свиты, начали скидывать к ногам пастухов забитых волков. Куча набралась приличная — штук двадцать. Последним безбородый юнец в коротком тулупчике и черных пухлых шароварах кинул живого, связанного волка. Олег спохватился, выехал вперед и добавил в общую груду притороченного к его седлу серого, с жалостью проводив уздечку. Теперь придется новую покупать — гнедая хоть и послушна, но в дальний путь без хорошей упряжи лучше не пускаться.
— Благодарим тебя, милостивый хан, — дружно поклонились мужчины.
Одна из девиц получила локтем в бок, спохватилась, убежала в юрту и вернулась с большим оловянным ковшом в руках. Поднесла его Ильтишу.
Хан, приняв угощение, осушил ковшик большими глотками, потом перевернул, демонстративно стряхнув в снег последние капельки, наклонился к девице, двумя пальцами приподнял ее подбородок, внимательно взглянул в глаза:
— Ох, хороша! Красавица!
Однако дальше дело не пошло: правитель вернул ковшик, выпрямился в седле. Девица — как показалось Олегу, — с некоторым сожалением, побежала назад к юрте. Может, надеялась показаться хану и попасть к нему в «гарем»? Или просто пастухи пользовались случаем продемонстрировать приближенным к правителю беям красоту подрастающих невест. Но тогда гостей следовало задержать, дать возможность полюбоваться красотками всем, а не только тем, кто в первых рядах.
Беззубый старик, выбравшись из юрты с белым козленком в руках, захромал к правителю, остановился в паре шагов, мелко причмокивая губами.
— Не побрезгует ли всемилостивый хан угощением своих кочевий? — кашлянув, прошамкал старик. — Не порадует ли нас высокой честью?
— Отчего не порадовать, коли хозяева не гонят, — кивнул правитель и решительно спешился. — Задержимся.
Хозяева метнулись в юрту, почти сразу выбежали, принялись раскатывать широкую кошму. Выскочивший вслед за ними босой полуголый мальчишка быстро накидал костер из ровно наколотых поленьев, убежал, вскоре вернулся с горстью углей на широкой медной лопатке, подпихнул под деревянные бруски.
Хан Ильтишу поманил к себе Олега:
— Сейчас увидишь. Расседлывай.
Правитель собственноручно снял со своего жеребца уздечку, седло, небрежно бросил потник во главу кошмы. Ведун, пусть и не так расторопно, тоже освободил гнедую, хлопнул ее по крупу, отпуская гулять. Лошадь, громко заржав, поскакала в сторону стога, но, не добежав до него нескольких шагов, неожиданно упала на спину, перекувырнулась, задрыгав всеми ногами, вскочила, отбежала в сторонку и снова упала, кувыркаясь в снегу, как кошка на свежем белье. Жеребец, громко фыркая, широким шагом направился к ней. Гнедая вскочила, поскакала в сторону. Никакой хромоты за ней больше не наблюдалось…
— Ну, исцелилась? — тихо поинтересовался хан Ильтишу.
— Вот ленивое созданье! — в сердцах выдохнул Середин. — А я еще ее месяц хлебом кормить обещал.
— Хлебом? — удивился правитель. — Зачем это?
— Жизнь она мне спасла, — неохотно признался ведун. — Вот я и поклялся.
— Это когда с татями рубился?
— Нет, раньше.
— Когда же?
— Да вот… — Врать ведун не любил, особенно без крайней необходимости, а потому сказал честно: — Твари странные привязались. Великаны земляные да ящерицы двуногие. Но кобылка вынесла, оторвалась. Вот и пообещал ей.
Олег думал, что смешливый вогульский хан только развеселится от такой странной истории, но Ильтишу, напротив, нахмурился:
— Стало быть, и на Печору добрались?
— Вроде, — пожал плечами Середин. — А где еще такие монстры появлялись?
— Купцы, с Руси воротившись, всякое сказывали… — неопределенно ответил хан. — Смутно там ныне. Князья в беспокойстве, колдуны в почете, смерды в страхе… Как бы до нас сия напасть не добралась…
— А-а, — оживился хан, оглянулся, хлопнул в ладоши.
Минутой спустя один из воинов подбежал, держа в руках серебряную пиалку, покрытую тонкой узорчатой чеканкой. Ильтишу протянул ее старому пастуху. Тот дернул копыто козленка, покрутил его, высвобождая из ноги, подступил, налил половину пиалы шипучего кумыса. Только после этого ведун сообразил, что принял за живую тварь красиво изготовленный бурдюк. Хан отпил, причмокнул:
— Хорош! Всем наливай, отец. Всех порадуй!
Охотники заторопились к кошме, стали рассаживаться вокруг, кидая под себя сложенные пополам потники. Здесь уже стояли подносы с крупно порезанным желтым сыром и белой рассыпчатой брынзой, ломтями вяленого мяса, румяными лепешками. Олег сел слева от хана, на самый угол войлочного «стола».
Ильтишу, позевывая и с интересом глядя на сыр, тем не менее дождался, пока старый пастух, медленно двигаясь вдоль стола, наполнил пиалы всех присутствующих. Олегу, естественно, ничего не досталось, поскольку носить с собой этакую емкость он не привык — однако еще до того, как глава кочевья закончил обход, к гостю подбежала одна из девушек с уже наполненной деревянной чашей, передала ее ведуну, словно невзначай соприкоснувшись с ним пальцами, потом резко отдернула руки, прикрыла ладошкой лицо и, смущенно хихикая, умчалась.
Правитель неопределенно хмыкнул, но вслух ничего не сказал. Наконец старик с облегчением выпрямился, и хан поднял свою пиалу:
— Пусть поселятся сытость и богатство в этом доме! Пусть стада в этом кочевье станут тучными, женщины брюхатыми, а дети здоровыми!
Охотники выпили, потянулись за сыром, брынзой, начали ломать лепешки. Из юрты снова появились девушки и, старательно покачивая бедрами, принялись выставлять на кошму глиняные крынки со все тем же кумысом. Над сложенными в костер поленьями заплясал огонь, мальчишка и один из взрослых мужчин побежали к пасущейся у стога отаре.
— Славно ноне волков погоняли, — высказался сидящий напротив Олега голубоглазый вогул лет тридцати в распахнутом полушубке, из-под которого выглядывала синяя шелковая рубаха. Поверх рубахи лежала толстая, с мизинец, золотая цепь. — Ни един не ушел. И не побился никто. Даже уруса наш храбрый хан спас.
— Да, было дело, — кивнул ведун, потянулся к ближнему кувшину, взял в руку, покосился на здешнего правителя. Хан кивнул. Тогда Олег налил сперва ему, потом себе. Поднял чашу: — За тебя, великий хан Ильтишу! За смелость твою и храбрость. И пусть голова твоя останется такой же светлой, а рука крепкой до того дня, как внуки твоих внуков впервые поднимутся в седло!
— Однако ты сладкоречив, урус, ако птица Сирин, — удовлетворенно улыбнулся хан и осушил свою пиалу. — Уж не дух ли Баюн у тебя в дедах ходит?
— Кабы крепость у тебя такая в руках была, ако в языке, — отметил все тот же голубоглазый вогул, отирая губы, — то хану не тебя спасать бы пришлось, а волков попуганных.
Остальные охотники довольно рассмеялись. Олег встретил насмешливый взгляд воина, прикусил губу. Вогул явно искал ссоры — но свара с одним из гостей ведуну была ох как не нужна. Потерпеть поражение — позорно. Победить — как бы не оказаться на месте волка в облавной охоте.
— Как же ты четверых татей одолел, коли с одним волчонком управиться не можешь? — насмешливо поинтересовался воин, оглаживая ладонью рукоять меча.
— Каждому свое, — не удержавшись, процедил ведун. — Кому волков гонять, а кому татей рубить.
— Что?! — Вогул вскочил, наполовину вытащил из ножен меч. — Ты сказал, я татей спугаюсь?!
— Откуда я знаю, — развел руками Олег. — Татей здесь нет.
— Великий хан! Он назвал меня трусом!
— Сядь, Уйва, — сухо приказал хан. — Урус мой гость. Однако же… — Он повернул голову к Олегу. — Однако странно мне, когда гость ведет такие речи. Кто здесь, урус, хорошо умеет ловить волков, но не умеет сражаться?
— Разве я говорил, великий хан, что кто-то здесь не умеет сражаться? — Ведун понял, что сам загнал себя в ловушку, и теперь произносил слова как можно медленнее, лихорадочно соображая, как выкрутиться из тупиковой ситуации. Куда ни кинь, все оскорбление Ильтишу получается! — Разве я так говорил? Я говорил: «Каждому свое». Кто-то умеет ловить волков, кто-то — сражаться, кто-то — стрелять из лука, кто-то — разгонять облака. Признаю, великий хан, я не умею ловить волков. А ты умеешь развеивать облака?
И Середин затаил дыхание, ожидая ответа.
— Разгонять тучи, — поднял правитель глаза к небу, — разгонять тучи способны только боги.
— Да ну?! — с облегчением перевел дух ведун. — Смотри вон на то облачко, отважный Ильтишу!
Олег торопливо налил себе немного кумыса, плеснул в рот, промачивая пересохшее горло. Потом поднес сложенные в щепоть пальцы к губам, быстро забормотал:
— На море-океане, на острове Буяне, живут три брата, три ветра: один северный, другой восточный, третий западный. Слушайте, братья, меня, летите, братья, туда… — Ведун чуть сплюнул на кончик указательного пальца, быстро растер слюну между пальцами и дунул в направлении облака, тут же ткнув в его сторону пальцем: — Смотрите!
Несколько секунд ничего не происходило, а потом с краев белого кома начали разлетаться, словно клочья ваты, мелкие лохмотья, почти сразу рассеиваясь в голубизне неба. Минута, другая, третья… Облако исчезло.
Все вогулы замерли, смотря на небосвод с проплывающими на нем легкими барашками, а Олег с невозмутимым выражением лица налил себе кумыса, с огромным удовольствием выпил, закусил солоноватой брынзой.
— Этого не может быть! — пробормотал хан голосом учителя школьной физики, увидевшего вечный двигатель. — Урус, это…
— Подумаешь, бином Ньютона, — не удержался от театральности Середин и выбрал еще одно облако. — Смотри…
Он быстро пробормотал наговор, плюнул, растер, дунул, ткнул пальцем. Облако дрогнуло и начало расползаться. Вогулы опять замерли. Даже пастухи: мальчишка забыл про распластанного на земле барана, мужчина — про занесенный нож. Все смотрели как зачарованные Олегу даже стало немножко стыдно. Подумаешь, разгон облаков! Простенький, дешевый фокус, доступный каждому дворовому мальчишке. Так нет же, ведутся, как дети! Право слово, дети и есть.
— Хочешь, хан, и тебя облака разгонять научу? — пряча улыбку, поинтересовался ведун.
— Ты колдун, урус? — потрясенно сглотнул Ильтишу. — Ты не человек?
— Пять минут, — растопырил пальцы Олег. — Пять минут, и ты сможешь делать это сам. Хочешь?
— Я воин, урус… — неуверенно пробормотал правитель вогулов.
— И отличный охотник, — покровительственно кивнул Середин. — Я и говорил: «Каждому свое». Однако никогда не поздно научиться чему-нибудь еще. Вот, смотри.. — Ведун поднес пальцы к губам. — Произносишь наговор на сложенные в щепоть пальцы. Чуть-чуть плюешь и растираешь слюну, чтобы слова впитались в нее, сдуваешь в сторону облака, которое хочешь развеять, и постоянно указываешь на него пальцем, чтобы наговор не промахнулся. Теперь запоминай слова: «На море-океане, на острове Буяне, живут три брата, три ветра: один северный, другой восточный, третий западный. Слушайте, братья, меня, летите, братья, туда».
— На море-океане, — послушно забормотал вогульский хан, — …три брата, три ветра…
— Правильно, — кивнул Олег. — Теперь выбери облако. Только слишком большое не выбирай. Оно, конечно, тоже развеется, но ждать долго придется. Маленькое высмотри, чтобы уж сразу понять, получилось или нет. Например, вон тот клок, что рядом с продолговатым облаком плывет. Ну, начинай…
— На море-океане, на острове… — послушно забормотал Ильтишу, договорил заклинание, плюнул на пальцы, начал растирать.
— Нет, неправильно, — остановил его Середин. — Много плюнул. Столько слюны не растереть, наговор сдуть не сможешь. Нужно совсем чуть-чуть, чтобы парой движений в тонкую пленку превратить. Давай, вытри пальцы… Ага. теперь еще раз. Сплюнь еле-еле, чтобы пальцы чуть холодок ощутили и почти не намокли. Ну, давай!
Правитель забормотал снова, сплюнул, резко дунул на пальцы, поднимая их вверх, указал на выбранное Олегом маленькое облачко.
— Теперь правильно, — кивнул ведун, — должно получиться. Подожди чуток, пока наговор до цели долетит… Есть!
Облако, неторопливо ползущее по яркой голубизне, начало разваливаться на глазах, расползаться в стороны, точно пролитое на песок молоко, редеть, становиться прозрачным.
— Все! — развел руками Олег. — Сделано.
— Уйя-а! — В приливе восторга Ильтишу со всей силы хлопнул голубоглазого Уйву по плечу. — Получилось! Вышло! Я колдун, колдун!
Второй весьма ощутимый хлопок достался Середину меж лопаток, и ведун аж закашлялся, порадовавшись тому, что одет в налатник поверх косухи. Не то синяк в полхребтины был бы обеспечен.
Хан забормотал наговор снова. Больше половины охотников последовали его примеру, звуки плевков послышались вдоль всей кошмы и за ней — хозяйский мальчишка, отпустив барана, старательно тыкал пальцем в небо. Затем послышалось множество радостных криков. Небо над «столом» стремительно расчищалось, словно туда ударила струя тепловой пушки.
— А ну, руки всем опустить! — вскочил правитель, угрожающе опустив ладонь на рукоять своей сабли. — Всем опустить немедля! Я колдую.
Хан не торопясь выбрал над горизонтом небольшое облачко — ближе ни одного уже не осталось, — начал шептать заклинание, сплюнул, ткнул пальцем вперед.
— Х-ха! — радостно хлопнул он в ладоши. — По коням, други! Ну, глянем, что Садьяха, шаман, скажет. — Ильтишу коротко хохотнул. — Глянем, кто ныне колдун лучший. По коням!
Охотники, поглядывая на небо, стали подниматься, расходиться, подзывать ушедших к ближнему стогу лошадей, седлать их. Баран, так и не ставший хашем, был отпущен и потрусил к отаре, даже не поняв, насколько ему в этот день повезло. Мальчишка, спрятавшись за юрту, старательно шептал что-то себе под нос. Девицы разочарованно выглядывали из-за полога юрты. А полусотня вогулов, за четверть часа приготовившись к походу, во главе с ханом Ильтишу, восседающим на белоснежном жеребце, умчалась к далекому стойбищу.
Вогульский шаман Олега сильно разочаровал. Ведун ожидал увидеть перед собой какого-нибудь грязного и вонючего дикаря, укутанного в звериные шкуры, с медвежьим черепом на голове и берцовой костью мамонта в руке. На деле возле крытой коровьими шкурами юрты их ожидал гладко бритый мужчина лет сорока — длинноволосый, желтолицый, коренастый, узкоглазый, в черном, пахнущем копченой колбасой, халате, из-под которого выглядывали овчинная душегрейка и белый ворот шелковой рубахи. Лишь на висках Садьяхи виднелись старые татуировки — двойной круг с туго закрученной спиралью внутри.
Правда, череп все же имелся: олений, выставленный на невысокой пирамидке из сплетенных оленьих рогов, причем из глазниц выглядывали сухие пшеничные колоски.
— А ну, скажи, Садьяха, умеешь ли ты разгонять облака? — Придержав жеребца, хан спрыгнул на снег возле шамана, сметающего травяной метелочкой пыль с походного алтаря. — Смотри, что я теперь могу!
Правитель поднес щепоть к губам, нашептал заговорные слова, метнул в небо.
— Смотри, Садьяха. Во-он на то облако смотри! Видишь?.. Видишь?.. Ага, понял, что я теперь умею?! А ты, ты так можешь? Хочешь, научу?
— Облака небесные подвластны токмо Стрибогу, Сварогу и Даждьбогу, великий хан. Однако же смутить разум человеческий подвластно духам степным, темным слугам Стречи и повелительницы великого мира Мары, чья сила неведома живым и непререкаема мертвым. — Шаман повернул голову и встретился глазами с Серединым. — Опасаюсь я, великий хан, как бы не проникли злые духи в душу твою, не погасили чести отцовской, благородства предков твоих.
— Зачем тебе опасаться того, чего не случалось никогда и быть не может? — Олег перекинул поводья гнедой кобыле на шею и шагнул к алтарю. — Чего тебе опасаться, шаман? Разве ты, Садьяха, не можешь это просто проверить? Покажи мне свою силу, шаман. Неужели боги не дали тебе силы сохранить свой род? Неужели ты не сможешь изгнать злых духов, коли они проникли в душу вогульского воина?
Ведун увидел, как цвет зрачков вогульского шамана неожиданно переменился с карего на зеленый, ощутил острый укол горячего крестика в запястье, тяжело вздохнул и тоже спешился.
Ведун вытянул вперед левую руку, ощущая, как крест нагрелся еще сильнее. Значит, магической силой обладает не столько куцый походный алтарь, сколько сам шаман. Садьяха от руки попятился, глаза его быстро потемнели, став почти черными; он развернулся, нырнул в юрту. Изнутри послышался протяжный вой, похожий на волчий, и через минуту шаман появился снова. Его лоб закрывала кожаная коричневая повязка, покрытая непонятными знаками, в одной руке находился огромный бубен размером с боевой щит, в другой — колотушка и масляная лампа.
Местный колдун снова вперился немигающим взглядом в Середина, присел на корточки, подсунул лампу под алтарь, провел над ней ладонью. Лампа вспыхнула, выплюнув клуб ядовито-зеленого дыма. Дым взметнулся наверх, вошел в череп, выскользнул через глаза и рассеялся в воздухе.
— У-у-у-у-у-у, — однотонно затянул Садьяха, и глаза его посветлели, став бледно-серыми. Шаман качнулся в одну сторону, в другую, ударил в бубен, качнулся, качнулся, ударил… И что-то знакомое сразу почудилось в его камлании. Покачивание, однотонное завывание, редкие удары…
Ну да, конечно. Колдун качался в ритме человеческого пульса, бил в бубен в темпе дыхания и выл, выл, не давая сосредоточиться. Олег присел, зачерпнул снега, вытер им лицо, растер кисти рук. Шаман еле заметно улыбнулся, и зрачки его начали потихоньку голубеть. Он начал слегка пританцовывать, улыбаясь, повернул бубен туго натянутой кожей наружу. Олег увидел на его вытертой поверхности несколько рисунков спираль, рыба, человечек, сомкнутые вершинами треугольники.
«Что бы это значило?» — подумал Олег, и в этот миг шаман, все время колотивший по чистому месту, неожиданно чуть сместил руку и хлопнул ладонью по человечку. Звук из гулкого стал жестким, словно металлическим, и ведун почувствовал, как его сердце пропустило один удар, отчего по телу пробежала волна слабости, смешанная с бессмысленным животным ужасом. Теперь настала очередь попятиться ведуну, и на тубах Садьяхи заиграла довольная улыбка.
«Ах ты, самодовольная зараза!» — про себя выругался Олег, прикрыл глаза, сосредоточиваясь, и мысленно опустил толстое стеклянное зеркало между собой и камлающим колдуном. Простая и грубая, но весьма эффективная защита против столь же грубого примитивного нападения. Упражнение для начинающих. Урок первый по настройке энергетики на отражение магического удара.
Шаман продолжал раскачиваться, самозабвенно колотя в бубен, опять сдвинул ладонь… Снова повторился жесткий звук — но на этот раз он прозвучал гулко и протяжно, словно выстрел в подземном переходе, заметался между бубном и зеркалом, медленно растворяясь в зимнем холодном полумраке. Шаман екнул, сбившись с ритма, наклонился вперед, закашлялся. Изо рта вырвались клубы темного пара, словно колдун дышал не воздухом, а табачным дымом
— Ты что-то перепутал, Садьяха, — покачал головой Олег. — Меня проверять не нужно. Я и сам знаю, есть во мне злые духи или нет. Ты должен проверить великого хана, дабы успокоить отважных воинов насчет здоровья правителя.
Ведун кивнул на пятерых ханских телохранителей, сидящих на конях — прочие охотники разъехались в лагере но своим юртам.
— И постарайся не сбиваться с тона, — тихо добавил он, подойдя ближе к шаману. — От этого могут случиться неприятности.
— Великий хан здоров, чужеземец, — угрюмо ответил шаман, глаза которого опять сделались зелеными. — В присутствии злых духов огонь в алтаре гаснет или чадит, как в дождь. А облака трогать нельзя. Небо находится во власти богов, и смертным трогать его нельзя. Грех.
— Ты просто не умеешь этого, Садьяха! — расхохотался Ильтишу. — Хочешь, научу?
— Я сказал — грех! — Шаман махнул рукой в сторону алтаря, заставив лампу погаснуть, и, повернувшись к гостям спиной, ушел в юрту.
— Забудь его, урус! — отмахнулся хан. — Садьяха стар и сварлив. На него никогда не угодишь. Поехали ко мне. Волки выгнали нас из юрты в самый пир. А я не привык поддаваться никому. Гулять будем, урус, пока земля не позеленеет от зависти!
Хрустя снегом, он быстро подбежал к жеребцу, поднялся в седло, дал шпоры. Олег, покачав головой, подозвал гнедую, взгромоздился на нее и помчался следом.
В ханском шатре, как выяснилось, правителя ждали. Возле центрального стола горел костер, вместо огромного стола на полу был накрыт маленький, человек на десять; на небольшом возвышении, вокруг которого валялось множество подушек, стояли два чугунных кованых стояка с пылающими факелами.
— Ай, Садьяха, все ему не так! — Войдя в шатер, хан расстегнул пояс, небрежным движением скинул на пол халат, потом второй, парчовый, оказавшийся поддетым под атласным, и остался в атласной же рубахе цвета демидовского золота, но с синим воротом и двумя вертикальными синими полосами, идущими через соски. Пояс с саблей и небольшой поясной сумкой Ильтишу снова застегнул на животе, после чего рухнул в подушки. Из темного угла бесшумно выскользнула невольница в полотняном, расшитом красной нитью, длинном платье, опустилась на колени, начала стаскивать сапоги. — То Садьяха жертвами малыми богам попрекает, то гонцов с дарами к бабам степным послать желает, то мор ему откуда-то мерещится, то невольников продать велит, то мечи для освящения требует. И ладно бы до похода — а то после!
Ведун усмехнулся. Уж он-то знал, что, очищая холодную сталь после кровавого набега, шаман наверняка снимал с нее кровавое проклятье, насылаемое на убийц умирающими людьми, — но вслух ничего говорить не стал. Скинул налатник на ковер справа от входа, потом выдернул косуху из-под ремня и тоже снял. Опустился рядом со столом ближе к костру, протянул к огню ноги — все-таки в сапогах ноги мерзли сильно, не то что в валенках. Рядом неожиданно появилась раскосая невольница со множеством мелких косичек, принялась стаскивать сапоги и с него. Олег решил не спорить — в чужой монастырь со своим уставом не лезут.
Между тем, хану невольницы поднесли войлочные тапочки с забавно — петушком — сшитыми наверху краями, а гостя оставили как есть, босиком. Ведун спорить не стал — так ноги только быстрее от огня согревались.
— Сварлив наш Садьяха, — продолжил хан, наливая кумыс в пиалы себе и гостю, жестом подзывая воинов к столу. — Сварлив, но прозорлив, и мудр. Другов в дальних краях имеет. От, гляди, что за клинок он моему отцу из самого Урбугана привез. О!
Ильтишу выпил кумыс, после чего решительно выдернул саблю и положил ее на стол, между мисками с изюмом и чищеными кедровыми орешками.
— Сталь легка, ако перышко, но бьет страшнее булавы. Шестеро славных воинов с клинками такими Садьяху провожали. Гостевали два года, мужество и мастерство ратное показав немалое.
Олег кивнул, выпил кумыс, потом вытянул свою саблю и положил рядом с ханской. У правителя округлились глаза. Он погладил собственный клинок, затем ведовской. Попробовал пальцем заточку. Провел рукой от кончика до рукояти, сравнивая изгиб. И только потом выдохнул:
— Верю. Мог ты един четырех ратных положить. Хороший клинок десяти воинов стоит. Откель? Урбуганская?
— Да нет, сам ковал, — пожал плечами Середин.
— Мимир! — рявкнул Ильтишу. — Отчего жареным не пахнет?! Спишь, раб?!
В темноте у стенок юрты послышалось шевеление, чей-то жалобный вскрик, железное лязганье. К костру выбрался старик, подкатил к очагу два крупных валуна, на которые пристроил прут с нанизанным на него крупным окороком. Сразу запахло пряностями — наверное, горела травка, которой натирали мясо для вкуса.
— Не, — замотал головой правитель, — не бывает такого. Откель в тебе мастерство, коему токмо урбуганские мастера обучены? В Персии и то нет таких. И индийских таких клинков нет!
— Твоя сабля лучше, — молвил Олег. — Это булат. Вот рисунок… — Он провел пальцем по темным разводам на стали. — Я же кузнец, я вижу. У меня булата не нашлось. Ковал, из чего есть.
— Ай, — вскочил на ноги хан, — хороши будут русские рабы. Дорогие мастера. К лету в набег пойдем, наберем много. Всех заставлю сабли ковать! — Вдруг Ильтишу резко остановился, сел, замотал головой: — Нет, урус. Ты колдун, ты хитрый. Неправду сказываешь. Клинок ковать мало. Клинком рубить уметь надо. Откуда ратников урбуганских знать можешь? Кто ж тебя саблей играть научит?
Вместо ответа ведун взял из пиалы изюминку, подхватил саблю, выпрямляясь во весь рост, подбросил сушеную виноградину, резко взмахнул клинком. Сталь с легким посвистом рассекла воздух — и изюмина развалилась надвое.
— Ну что, великий хан, — опустил оружие Середин. — Умею я саблей играть?
— А ну, — правитель вогулов тоже прихватил щепоть изюма, встал, несколько ягод кинул в рот, одну подбросил и небрежным движением разрубил пополам. — Ну, урус, кто из нас лучше сечься умеет?
— Одинаково, — предложил мировую ведун.
— Не-е-ет, — отрицательно покачал пальцем Ильтишу. — Спориться до конца станем. Халат свой ставлю! Не может урус вотяка в споре на клинках одолеть!
— Есть у меня две гривны новгородские в сумах, — ответил ведун. — Да только как соревноваться станем? Я твоей крови, великий хан, не желаю.
— Ты изюм выбрал, на нем о заклад и побьемся. Не боишься?
— Две гривны новгородские серебром супротив халата, — кивнул Середин. — Идет.
— Тимчер, — кивнул правитель, — суди.
Один из воинов — с тонкими усиками и короткой бородой, аккуратно подбритой на щеках, взял пиалы хана и его гостя, поставил рядом, поцокал языком, отрицательно качая головой. Потом вытряхнул изюм на ткань, которой было застелено возвышение, а объемистую пиалу заполнил кумысом:
— Пей, урус.
Олег пожал плечами, выпил.
— Руби.
Середин подбросил новую изюминку и располовинил ее так же легко, как и в первый раз.
Тогда вогул наполнил миску еще раз и протянул хану. Ильтишу крупными глотками выпил кумыс, взмахом сабли «убил» другую сушеную ягоду.
Тимчер налил миску для гостя. Ведун выпил, разрубил изюмину и почувствовал, как в голове начинает шуметь. Здешний кефир на глазок имел крепость пива. Вроде и немного — но все зависит от количества. К тому же Олег давненько не брал в рот спиртного, а потому с непривычки хмелел неожиданно быстро.
— Бери, урус… — Оказывается, опять настала очередь гостя. Середин выпил, рубанул. Подумал было произнести наговор от опьянения, но в последний момент остановился: это было бы не спортивно.
— Вот тебе, урус… — Олега качнуло, но он взял себя в руки, сосредоточился, опрокинул новую порцию кумыса в рот. Уронил миску. Вогулы засмеялись, но гость грозно рыкнул, поймал пальцами ягодку, подбросил, раскромсал и гордо сел у стола. Потянулся за орешками, вспомнив, что обильная закуска предохраняет от быстрого опьянения.
Ильтишу стоял на ногах куда как увереннее. Он и кумыс выпил стоя, и изюмину разрубил шутя. И полная молочного пива чаша опять оказалась перед ведуном.
— Ква, — сказал тот, осторожно нацеливаясь на нее двумя руками. — Тройное ква в одном флаконе.
В принципе, наверное, эту пиалу можно было уже не пить. Потому как алкоголь всасывается не мгновенно, и сейчас до мозгов добегал хмель еще только второй, если не вообще первой миски. Но правила есть правила…
Олег выпил, встал, пытаясь удержаться вертикально, и понял, что не то что по изюмине — по лошадиной заднице не попадет. Он хмыкнул, подкинул сушеную виноградину, а потом повернул саблю плашмя и со всего замаху саданул по цели, словно теннисной ракеткой.
Вогулы восторженно взвыли. Тимчер нацедил из невесть откуда взявшегося бурдюка правителю полную чашу, поднес. Тот выпил маленькими глотками, щелчком подбросил ягоду и молниеносным поперечным движением превратил ее в две. Воины заорали с таким восторгом, словно их хан только что забил решающий гол в суперлиге.
— Ну, урус, — Ильтишу, усаживаясь на подушки, покровительственно хлопнул ведуна по плечу, — чья рука крепче?
— Хорошо, на валенки не спорил, — угрюмо ответил Олег. — Не то ехать бы мне дальше пешком.
— Молодец, урус, — одобрительно хлопнул хан гостя по плечу. — Слово крепкое, умеешь побеждать, умеешь и горечь встретить. Мимир! Голодом меня уморить хочешь?
Невольник подхватил прут, торопливо перебежал с окороком к столу и принялся строгать тонким ножом ломти мяса прямо в миску из-под кумыса. Настрогав полную емкость, он отошел назад к огню.
— А хазарки? Хазарки где, Мимир?!
Из темных углов выбежали четыре босые девицы, одетые лишь в тонкие шерстяные шаровары с привязанными к поясу бубенчиками и в длинные полупрозрачные шелковые фаты. Они принялись танцевать, мелко подрагивая бедрами, и шатер наполнился мелодичным звоном.
— Валенки, молвил, уцелели? — Зевнул Ильтишу, наколол на нож кусок мяса, отправил в рот. — А на что они тебе, урус? Оставайся. Куда тебе ехать? Зачем? Два коня, три сумы — разве то жизнь? Юрту дам, отару, четырех коней, пару невольников. Дело ратное знаешь, кузнечное, верю, тоже. Известно, все ковальщики с нечистью яшкаются. То и ладно. Лишь бы дело разумели.
— Нет, хан. — Середин тряхнул головой, отгоняя перемешанную с опьянением дрему. — На добром слове спасибо, но надобно мне до родной стороны ехать. Своя земля завсегда дороже.
— Так и доедешь… — внезапно засмеялся хан. — Как лето, так вместе с болгарами в набег и поедем. Две доли в добыче дам, урус. Как ковалю и как ратному человеку.
— Нет. — Середин отвалился набок, облокотившись на локоть. — То не дело. Не пойду в набег. Пойду порубежье оборонять. От этих… Болгар… И откуда они взялись-то тут на наши головы?
— Дык, внуки Свароговы! — опять загоготал вогул, и смех его подхватили прочие воины. — Поставлены богом жирок с урусов топить. Рабов собирать, хлеб увозить, серебро вытрясать. На кой оно урусам, коли болгары есть?
— Я ентим болгаркам хавалки-то пообрезаю, — насупился ведун. — Тоже мне, братья-славяне.
— Ты, урус, как в полон попадешь, всем сказывай, что мой ты, беглый, — продолжал веселиться Ильтишу. — Я тя наказывать не стану. И кормить велю от брюха. Токмо молотом стучи. К болгарам не ходи: голодом уморят.
— Еще кто к кому в полон попадет! — начал злиться Олег. — Думаешь, мечи русские коротки стали?
— Мечи-то, может, и длинны, — несколько успокоившись, хан наколол себе еще мяса. — Да токмо где гуляют ныне? Нечисть на землю твою обозлилась, урус. Бродит по дорогам, путников-купцов гоняет, города запирает, хлеб топчет. Некому на рубежи у тебя выйти, урус! Дружинники княжеские кто от голода без хлеба опух, кто за людьми земляными по весям бегает. Один ты супротив рати общей окажешься. Болгары на Русь пойдут, половцы пойдут, вогулы пойдут, торки пойдут. Чем отбиваться станешь? Всех урусов в полон уведут до единого. Оставайся, колдун. Все едино вернешься. Так зачем завтра в петле бежать туда, где сегодня дом и седло предлагают?
— Я русский, хан, — отчаянным усилием воли разлепил глаза ведун. — И место мое — на Руси!
— Да чего на ней хорошего? — удивился вогул. — Токмо леса да болота. Ты по весне с кочевьем моим в степь пойдешь — вот где красота! Простор, ветер хмельной, тюльпаны ковром алым до горизонта… А может, тебе девки русские нравятся? Так то мы мигом! Мимир, девок суздальских али рязанских нет поблизости? Али еще каких? Найди немедля, сюда тащи!
— Слушаюсь, великий хан… — Раб, однако, не кинулся выполнять приказ, а сперва нарезал в изрядно опустевшую миску еще мяса, после чего прислонил прут с отощавшим окороком к камню и вышел из юрты.
— А и правда, урус, — тряхнул головой Ильтишу. — На что тебе она? Лес да болота и здесь имеются, девок русских пригоним. Чего не жить?
— Да ничего… — Ведун поднялся, и от резкого движения в голове сразу закружилось, коленки предательски затряслись. Олега сильно качнуло — он отступил, но равновесие удержал. — У-у-у-у. как все запущено… Я щ-щас-с… Ветра поищу, и вернусь…
И Середин, по широкой дуге огибая старательно трясущих бедрами хазарок, вышел из шатра. Холодный ночной ветер слегка охладил его, привел в чувство. Олег сходил к коновязи — но гнедой, как и прочих лошадей, там не было. Похоже, отогнали в общий табун. Ну, да кочевники со скотиной обращаться умеют.
Несмотря на несколько костров, полыхающих по краям обширного стойбища, у ханского шатра было темно, а потому ведун не рискнул нагибаться и растирать лицо снегом, как ему ни хотелось. Поди угадай в сумерках, какой он — чистый или пополам со всем, чего у человеческого жилья в достатке? Вернулся к столу так, немытым.
Под толстой войлочной крышей продолжали танцевать невольницы, за столом о чем-то со смехом переговаривались хан и его телохранители. Или просто друзья и родовитые беи? Поди разбери — формы и погон никто еще не придумал. От пахнувшего в лицо тепла сознание тут же размякло, потянуло в сон.
— Эй, урус! — повернулся к гостю правитель. — А в Новагороде ты бывал?
— Был, естественно. — Олег плюхнулся обратно на подушки, потянулся за мясом.
— А правду сказывали, урус, что варяги ноне в Новагороде княжить сели?
— Да вы что, мужики! — засмеялся ведун. — Князь ведь завсегда самый главный. Ему никто не платит, это он всем платить должен. А когда это варяги хоть что-то без платы делали?
— Это да! — кивнул хан, веселясь вместе со всеми. — Пока серебром не тряхнешь, с кошмы не встанут. Что спрятать не успеешь, враз украдут. Воряги — воряги и есть.
— А что норманны Псков захватили — правда? — поинтересовался вогул в бежевой шелковой рубахе с доходящим до живота треугольным разрезом.
— Да не Псков, а Полоцк, и не норманны, а жмудины, и не захватили, а биты были в Полоцком княжестве, — поправил воина Олег. — Ну, кто же Псков захватить способен, право слово? Да там стены в две сосны высотой! И населения больше, нежели норманнов всех с детьми, бабами и рабами вместе взятых, да еще рати судовые с ладей торговых склады от разора защищать станут… К нему, почитай, лет двести и подходить-то никто не решался.
— Ништо, и до Пскова дойдем. — Ильтишу кинул нож на стол и зачерпнул полную горсть орешков. — Чай, не варяги, меч держать умеем.
Олег промолчал. Вечно нищие скандинавские наемники никогда не отличались честностью и чистоплотностью, характер имели вороватый, но вот чего у них не отнять — драться они умели и даже любили, числясь в княжеских дружинах на равных с русскими ратниками. Разве что с конями плохо общий язык находили. Тут степняки и вправду любому могли фору дать.
Взметнулся полог шатра, и дышащий паром Мимир, плечи которого были почему-то присыпаны снегом, втащил внутрь остроносую худосочную девицу с длинными распущенными волосами. Одета она была в еще сохранивший следы вышивки и красно-синих лент на груди, замызганный сарафан, поверх которого, на плечах, лежала такая же потасканная волчья шкура. Ноги были защищены от холода тряпочными обмотками, а поверх юбки висела и вовсе какая-то дерюга. Невольница втянула голову в плечи и как-то неестественно выдвинула ее вперед, походя на африканского грифа на ветке.
— Русская… — Раб толкнул невольницу вперед, вернулся к очагу и продолжил обжаривать над огнем мясо. Хазарки сбились с ритма, освобождая дорогу новой участнице пира, забежали к ней за спину, подальше от веселого хозяина, затанцевали снова.
— Сюда иди, — поманил невольницу пальцем Ильтишу. — Откель будешь?
— Гороховецкая я, — прошептала, подходя, девица и втянула голову еще сильнее.
— Нравится тебе здесь?
— Да, мой господин.
— Вот видишь, здесь всем русским нравится, — довольно оглянулся на Олега правитель. — А ты упрямишься!
— Я не девка. — Прикрыл рот от зевка ведун. — Я птица вольная, на одном месте сидеть не люблю… Орел, короче.
Сейчас Олегу больше всего хотелось спать, а не вести споры о том, чье болото глубже да ряска вкуснее, и он отчаянно пытался придумать приличный повод, чтобы отползти в сторонку и завернуться в ковер.
— А откуда это: «гороховецкая»? — полюбопытствовал хан.
— Гороховцом городище мое зовется. — Невольница пригладила волосы. — В княжестве Владимиро-Суздальском.
— А-а, помню, — кивнул Ильтишу, откидываясь на спину. — Давай, раздевайся.
Девица стряхнула с ног обмотки, скинула шкуру, избавилась от дерюги, чуть запнулась, расстегивая ворот, подхватила подол и стащила с себя сарафан вместе с рубахой, оставшись совершенно обнаженной. Без одежды она выглядела и вовсе тростиночкой: талию можно двумя ладонями обхватить, кости таза выпирали вперед, словно подлокотники спрятанного под кожу игрушечного кресла, все ребра проступали, как на учебном пособии, а груди не обвисали только потому, что были совсем еще небольшими — детской ладошкой можно накрыть.
— Что же ты тощая такая?! — Захохотал хан, кидая в рот несколько ломтей мясной нарезки. — Хозяин не кормит?
— При отаре она садьяховской, — сообщил Мимир, крутя мясо над очагом.
— А-а-а, — понимающе кивнул Ильтишу. — Ну, иди сюда. Вон, гость мой девок урусских любит. Давай, ласкай его, пусть радуется.
Невольница послушно опустилась на колени рядом с Олегом, стала целовать его руки.
— Да перестань ты, — отмахнулся ведун. Вот чего ему точно не хватало — так это чтобы русские невольницы его в вогульском шатре обхаживали!
— Вот и я сказываю, — хмыкнул хан, — чего ты в этих уродинах находишь? Кости одни, как на столе после хаша. Давай мы тебе хороших, болгарских али вогульских девок подберем? Чтобы сиськи так сиськи, зад так зад! Чтоб ухватить — и рука чуяла, че берешь! А ты, девка, сюда ползи. Не видишь, не по нраву ты гостю!
Невольница на четвереньках, как приказано, подползла к правителю, остановилась рядом. Ильтишу запустил пятерню ей в волосы, выкрутил голову, так что девушка едва не перевернулась на спину, подхватил со стола нож:
— Никому ты, уруска, не нужна. Токмо харч переводишь…
Короткий клинок желтовато блеснул отраженным светом факелов, впился невольнице в горло.
— Стой!!! — вскинул руку ведун, но дотянуться до ножа не успел.
— Чего? — не понял хан, остановившись в самый последний момент — по бледной коже невольницы даже скатились несколько капелек крови. — Она же тебе не понравилась!
— Так я не про то, что не по нраву…
— А-а, да, — кивнул Ильтишу, отпуская девку. — вправду, все угощение кровью зальет.
Рабыня отскочила к ведуну, по-кошачьи притерлась к его плечу, запустила руку между ног…
— Ты чего, дура?!! — взвился Олег, — Больно же!
— Дикарки они все! — Восторженно покатился от хохота хан, и его гогот тут же подхватили воины. — Чего в них потерял, урус? Эй, Мимир… Вытащи ее из юрты и сломай шею.
Глаза невольницы округлились. Она затравленно оглянулась на грозного раба, посмотрела на Середина, принялась часто-часто наглаживать ему ногу.
— Подожди, — остановил хозяина ведун. — Пусть постарается.
Девка, переведя дух, стала оглаживать Олега помедленнее, распустила завязку штанов, запустила руку под них, на этот раз действуя с предельной аккуратностью. Середин прикусил губу. Его совесть противилась тому, что русская невольница, его соотечественница, вынуждена выполнять прихоть какого-то дикаря и что он сам является участником этого чудовищного представления… Но не позволять же превращать девчонку в мертвый мусор, как поломанную куклу!
Хан облизнул губы, глядя на старания невольницы возле гостя, налил в пиалы кумыс, одну протянул Олегу, из второй сделал пару глотков, поманил к себе все еще танцующих хазарок, жестом остановил в паре метров от себя…
— Вот ты, — ткнул пальцем в крайнюю.
Рабыня, скинув фату, опустилась рядом, расстегнула на хозяине пояс с оружием, пробежала пальчиками ему по груди. Правитель довольно зажмурился, сделал еще глоток, кивнул гостю:
— Ты не думай, урус, у меня воинов в достатке. Токмо здесь несколько сотен. А по кочевьям втрое больше будет. Не каждому свое покровительство предлагаю.
— За что же мне такая честь? — удивился Середин, тщетно стараясь не обращать внимание на то, что происходит у него внизу живота.
— Колдун, воин, коваль. И все сразу… — Ильтишу отпил еще кумыса, откинул голову. На губах его играла мечтательная улыбка. — И те, и те есть у всех. Но все сразу… Хочу!
К кому относилось последнее слово, Олег не понял, поскольку хазарка принялась торопливо стаскивать с себя шаровары. Русская невольница была уже раздета, а потому просто перебралась на Середина и плавно опустилась сверху.
— Я просто путник, хан… — запнулся ведун, пытаясь сохранить ясность мысли среди дивного коктейля из опьянения, усталости и женской ласки. — Я всего лишь путник, не способный стать князем, но и не желающий превращаться в слугу Лучше быть правителем двух коней, чем слугой при целом табуне…
— Твои речи достойны истинного вогула, урус. И токмо от этого я не гневаюсь на твое упрямство.
— Тогда позволь мне… Позволь… Посво….
Горячая волна покатилась по телу, ослепительно-белый взрыв изнутри швырнул Олега куда-то в небытие. Ведун увидел себя среди сияющей пустоты. А может, и на небесах — поскольку по сторонам перемещалось нечто пухлое и светлое. Тело наполняла необычайная легкость, сладость. Внезапно прямо из света соткался хорошо сложенный, загорелый парень лет двадцати пяти, у которого из одежды был только небольшой оливковый венок, лежащий на кудрях, да куцая белая тряпочка на поясе. Парень вынул из-под мышки коричневую книгу из непонятного материала, с глубоким тиснением. Книга имела не меньше метра в высоту и полуметра в ширину, а потому рисунок на обложке Олег разглядел прекрасно: длинная спираль с раздвоенным кончиком в середине и две двойные окружности у нижних углов с золотыми точками в центре. Парень раскрыл книгу, отсчитал жесткие золотые страницы: первая, вторая, третья, четвертая, указал пальцем на какие-то значки. Ведун протянул к ним руку и…
…шумно выдохнул, перебирая пальцами над столом.
— Она сбоку! — весело фыркнул хан. Олег опустил глаза, увидел рядом с собой пиалу с кумысом, подхватил ее и в несколько глотков осушил.
— Ну, и как тебе уруска?
— Здорово, — перевел дух Середин.
— Ну, так забирай. Дарю, — отмахнулся правитель и повернулся к хазарке, с силой сдавив ее грудь.
За столом полураздетые вогульские воины развлекались с остальными хазарками, у очага Мимир деловито обгладывал с внушительной кости остатки мяса.
Олег подумал, что более удачного момента может не представиться, отполз немного в сторону, прихватив с собой ближайшую подушку, растянулся на ковре и закрыл глаза…

Слово воина

Проснулся ведун от холода. Зябкий и влажный воздух скользнул по ноге, прокатился по тонкой шелковой рубахе, забрался под ворот. Олег, передернув плечами, поднял голову и увидел, что наступило утро. Полог шатра каким-то образом ухитрился сбиться в сторону, и в приоткрывшуюся щель вместе с утренними лучами свежий ветер заносил мелкие искрящиеся снежинки.
— Опять, наверное, обложило. — Передернул плечами Середин, поднялся, дошел до выхода, наклонился, выглядывая наружу. Нет, небо оставалось голубым, с мелкими облачками. Это хорошо. Простеньким заклинанием для начинающих плотную хмарь не разогнать, а вогулы наверняка захотят попробовать. Не получится — крайним окажется он. И вообще — сматываться нужно поскорее, пока туземцы новых фокусов не захотели. Практическая магия неброская, человек сам не замечает, как начинает по воле колдуна действовать. В том и смысл. Разгонять облака, бить по пальцам молотком и колотить себя ножом в живот любой дурак может. Вот только практического проку от этого никакого нет. Оттого Ворон учеников красочным чудесам и не учил…
Олег приподнял полог еще выше, оглядел шатер. Хан спал под мягкой, расшитой катурлином, кошмой, широко раскинув руки. Локоть приходился как раз на горло хазарке с распущенными волосами, но невольница преспокойно посапывала, ничего не ощущая. Остальные рабыни храпели по другую сторону стола вперемешку с подушками, полураздетыми воинами и коврами. Еще кто-то дрых вдоль стены, но эти устроились лучше всех — они были и одеты, и ковров на себя натащить не поленились.
Наконец Середин разглядел старого, но еще крепкого Мимира, подошел, пнул ногой.
— А?! — мгновенно встрепенулся тот.
— Сумки мои где, земляк? — поинтересовался ведун.
— Какие сумки? — не сообразил невольник.
— Двух лошадей я вчера у коновязи оставлял. Чалого, вьючного, и гнедую. Чалого — перед охотой ханской, гнедую — вечером.
— А, простите, господин… — Несмотря на вежливый тон, раб не сделал даже попытки оторвать свою задницу от земли. — Супротив шатра ханского юрта детская стоит. Туда все вьюки гостевые и отнесли.
— А кони где?
— В табуне ханском, вестимо. Стоги для них под самыми стенами городскими сметаны.
— Ладно…
Ведун вышел на улицу, сладко потянулся, огляделся по сторонам. Все, как вчера: полупустое стойбище, десяток беспечно веселящихся детей, пара семенящих куда-то женщин в длинных халатах, еще несколько бесполых существ в дерюгах, дырявых шкурах и обмотках на ногах. Возле каменной бабы горел костер, оттуда пахло мясом. Но, скорее всего, это была не жертва, а просто завтрак для кого-то из вогулов.
Середин обогнул стоящую напротив юрту, вход в которую был сделан с противоположной стороны, вошел в нее. Внутри, сидя на подушке, немолодая женщина кормила грудью ребенка. Раскосая, желтолицая, коренастая. Вогулка, наверное. Она повела плечом, отвернулась. Олег с таким же безразличием оборотился к ней спиной, нашел свои сумки, развязал ту, что с новгородским серебром, вытащил кошель с двумя гривнами. Ничего не поделаешь: проиграл так проиграл.
Сунув деньги за пазуху, Олег направился к высоким городским стенам и очень скоро увидел и табун. Небольшой, коней в полтораста — видимо, только ханские скакуны тут паслись. Почти сразу ведун углядел чалого мерина — тот как раз выщипывал из стога сено. Гнедая стояла немногим дальше, бок о бок с ханским жеребцом, положив голову ему на круп — так же, как и жеребец ей. Похоже, и у этой парочки ночь задалась душевная.
Олег потоптался и повернул назад.
К тому времени, когда он вернулся в ханский шатер, здесь уже началось ленивое шевеление. Хазарки ползали по коврам, собирая свое скудное облачение, Мимир разжигал огонь, приближенные воины одевались — и только хан, бодрый как огурчик, сидел у стола, расправив плечи, и неторопливо, по одному, закидывал в рот кедровые орешки. В первый миг ведун подивился тому, что после вчерашней попойки вогул чувствует себя как ни в чем не бывало, а потом обратил внимание и на то, что сам не мается никаким похмельем.
— Видать, и вправду говорят, что кумыс целебен, — кивнул Середин и направился к правителю вогулов, выложил перед ним тяжелый кошель. — Вот, великий хан. О заклад я вечор с тобою бился. Две гривны серебром ты с меня своею саблей взял, признаю.
— Это да, взял, — довольный собой Ильтишу прибрал кошель, кивнул в сторону невольницы, настороженно сжавшейся в комок под краем красно-коричневого цветастого ковра. — А как тебе мой подарок? По нраву пришелся — али прибить, дабы харч зря не переводила? Ты скажи, я тебе другую дам. Чтобы и в теле, и в деле ночном поумелее…
— Пусть будет, — махнул рукой Олег. — Просьба у меня к тебе, великий хан. Не подскажешь, как мне через Болгарию Волжскую проехать без заморочек? Сказывали мне, нехорошо они к путникам относятся. Особенно к русским.
— Аркан себе на шею накинь, урус, да к седлу с воином вогульским привяжи, — ответил, войдя в шатер, уже знакомый Олегу голубоглазый вогул. — Урусы, вестимо, завсегда на аркане бегать должны. Тогда и не удивится никто. Не тронет. — И воин, пригладив тяжелую золотую цепь, низко поклонился: — Приветствую тебя, великий хан. Надеюсь, сие утро одарит тебя удачей.
— И тебе хорошего дня, Уйва. — Правитель жестом пригласил гостя к столу, потом повернул голову к Олегу: — А разве не согласился ты, урус, саблю свою на верность мне поцеловать и в кочевье остаться?
— Прости, великий хан, не могу, — отрицательно покачал головой Середин. — Ты же воин, хан! Разве ты покинул бы свое кочевье, зная, что ему грозит вражий набег?! Разве не стал бы на его защиту?! Ты сам сказал, что в набег на Родину мою собираешься. Стало быть, и место мое там, на родных рубежах.
— Ох, урус, жалко тебя отпускать… — Ильтишу протянул руку к кувшину, покачал в руке, налил понемногу кумыса себе и Олегу, отпил. — Жалко, но слова ты молвишь правильные. Грешно ратному человеку земли отчие на поругание бросить. Ладно, ступай. Однако же помни: сойдемся в сече — пощады тебе не подарю. Рубить стану нещадно.
— Благодарю тебя, мудрый Ильтишу, — с облегчением прижал руку к груди Середин. — Но только как мне через болгарские рубежи без препон пробраться?
— Как они разберут, урус ты али нет, коли сам хвастать не станешь? — пожал плечами хан. — Халат заместо налатника своего купи, сбрую медью укрась. Бунчук я тебе свой дам. Моим воином назовешься.
— Как ты можешь, великий хан! — не вытерпел Уйва. — Как можешь ты доверить свой бунчук этому драному бродяге?! Он опозорит честь твоего и моего рода! Куда ему с медвежьей харей под твоим бунчуком ходить!
— Да, — хмыкнул хан, — это верно. Ты, урус, воистину оброс, как медведь лесной. Лезет шерсть, что трава на кочке, а тебе все едино. Издалека видать — не вогул. Мы издавна к красоте тянемся, абы как ничего не пускаем.
— В яме колодезной его место, а не в седле под бунчуком, — буркнул голубоглазый вотяк. — Зверю лесному на цепи сидеть положено, а не за ханским столом.
— Да, поймут немедля, — кивнул правитель. — Уйва, дай мне твой нож.
Вогул, поклонившись, выдернул из ножен свой короткий клинок, протянул хану. Ильтишу, чуть задрав рукав рубахи, провел лезвием по коже, сдул срезанные волосинки.
— Ладно отточен, — кивнул хан. — Теперича, Уйва, возьми его в свои умелые руки и сбрей урусу бороду там, где она его с медведем схожим делает. Пусть у него усы и борода впредь от моих неотличимы станут.
— Я?! — взвинтился вогул.
— Ты, — кивнул Ильтишу, не обращая внимания на уже клокочущую ярость своего соратника. — И запомни, Уйва. Пока урус гость, пока он в моем шатре, в моем кочевье — ни единой капли крови он пролить не должен. Иначе за каждую его каплю я крови много пролью. Позор на свой род навлекать не желаю. Гостям у меня в юрте опасаться нечего. Начинай, Уйва, мы ждем.
От еле сдерживаемого гнева у голубоглазого вотяка затрепетали крылья носа, но он подчинился — взял нож, подошел к Олегу. Острое лезвие заскребло по коже возле кадыка. Ведун невольно сглотнул. От идеи хана он был в еще меньшем восторге, чем проклятый голубоглазый русофоб. Ощущать на глотке холодную сталь, знать, что держит ее в руках ненавидящий тебя человек — удовольствие куда ниже среднего. Но и против воли вогульского правителя не попрешь: здесь от его капризов зависит все и вся.
Наконец Уйва отступил, вытер нож о штанину, вогнал обратно в ножны. Олег, морщась от неприятного жжения на шее и лице, выдернул саблю, поднес клинок к глазам, вглядываясь в отражение на полированной стали. Тонкие усики, идущие над верхней губой и от уголков рта спускающиеся вниз, до самого подбородка; маленькая темная бородка на впадинке подо ртом. Теперь он и вправду походил не на русского или варяжского ратника с окладистой бородой, а на урожденного араба с изящными чертами лица.
— Эй, тощая! — окликнул русскую невольницу хан. — Чего таращишься? Беги, снега хозяину принеси.
Ильтишу взял кувшин, вытряхнул остатки кумыса Олегу в пиалу, жестом предложил тому протереть лицо. Середин послушался, и зуд вроде как стал меньше.
— А теперь ступай к табуну. — повернулся правитель к своему воину, — и вели привести уругских коней.
— Я? — снова вспыхнул Уйва.
— Ты, ты, — кивнул хан, вглядываясь вогулу в лицо. Тот немного поколебался, после чего сложился в низком поклоне и выбежал из шатра. Снаружи донесся сдавленный вскрик. Видимо, кто-то из невольников попался голубоглазому под горячую руку.
Вошла девица, принесла в сомкнутых ладонях кучу рыхлого чистого снега. Олег торопливо запустил в него руки, растер по лицу:
— Ой, хорошо!
— В этой жизни много хорошего, — улыбнулся хан. — Иногда даже не замечаешь, как близко подступает к тебе счастье и как легко ты уносишься от него прочь. Коли в сечу выйти решишься, урус, бунчук мой рядом с юртой своей поставь. Глядишь, в гости заеду.
— Благодарю тебя, великий хан, — поклонился Олег, после чего выгреб из рук невольницы остатки снега.
— Как невольники коней приведут, ты поезжай, урус. Пусть твоя дорога будет ровной и чистой. А я ныне на Каму отправляюсь. Скачки у нас там с родами юргинскими, праздник. Но тебе, я вижу, недосуг.
Ильтишу небрежно отмахнулся и вышел на улицу.
Вздохнув, Олег задумчиво отер влажное лицо, глядя на стоящую перед ним невольницу. Сейчас, без драной шкуры на голове и обмоток на ногах, она выглядела поприличнее, чем накануне вечером… Но не намного. Девка пахла, как это принято называть в приличном обществе, «хорошо выдержанным сыром». Волосы сальные, слипшиеся, сарафан и рубашка посерели от въевшейся грязи — одежда, небось, больше года нестиранная. К тому же, если он не хочет двигаться со скоростью пешехода — для подаренной рабыни нужен конь, упряжь. Еще и кормить ее, заразу, теперь придется. А пользы… Ну, какая может быть от бабы в походе польза? Даже не попользуешь — чай, не лето на дворе, на полянке не разденешься, на пляже не покувыркаешься, в реке не умоешься.
Похоже, мысли ведуна достаточно ясно пропечатались на его лице: рабыня медленно опустилась на колени, подползла ближе, обняла его за ноги:
— Не убивай меня, мой господин… Я буду послушной… Я буду ласковой…
— Отойди, — дернул ногами, освобождаясь, Олег. — Звать тебя как?
— Заряной зовут, — только крепче вцепилась невольница. — Ряной.
— Откуда ты?
— Из Гороховца, суздальского, на Клязьме.
— Встань! Дорогу к нему знаешь?
— Помню, — всхлипнула девка. — Помню, как гнали…
— Встань, мешаешься! — повысил голос ведун, и Заряна наконец-то разомкнула руки.
Олег вздохнул, подошел к Мимиру, который растаскивал ковры по шатру так, чтобы они лежали более или менее равномерно, закрывая настеленную понизу кошму.
— Слышь, старик, дело есть, — негромко окликнул невольника Середин. — Ты тут вроде как при хозяйстве, да?
— Есть немного, — выпрямился тот.
— Прибарахлиться мне нужно, — еще тише сказал Олег. — Девку эту одеть для дороги. На ноги там чего-нибудь, на плечи. Ну, чтобы не замерзла в пути. Себе халат хочу ханский. Какой попроще. Ну, и седло с уздечкой нужны. Ее ведь сажать куда-то нужно.
Старик покосился на навострившую уши Заряну, пожал плечами:
— Полгривны давай — все найду.
— Да ты чего, старый, одурел? — поразился Олег. — Да за такие деньги можно коня со всей упряжью и рабыней одетой купить!
— Дык, покупай. — Мимир наклонился, деловито дернул за углы ковер, на котором стоял ведун. — Город рядом, лавок много.
— Некогда мне, старик. Тороплюсь. Сейчас коней приведут.
— А коли спешишь, — невозмутимо ответил раб, — полгривны отсыпай. Меньше не возьму.
— Вот… Электрическая сила!
Насчет коня в полном снаряжении и рабыней Олег, конечно, загнул — но коня и упряжь было можно купить совершенно точно. С другой стороны — поход в город по разным лавкам времени займет целый день. Да еще за вход заплати, за рабыню, за коней…
— Я тебе дам золотой, персидский, — предложил ведун.
— Три, — потребовал раб.
— Три золотых — это уже больше полугривны серебром, — возмутился Олег. — Ты поумерь аппетиты-то!
— А два золотых — меньше, — возразил Мимир.
— От скидку и сделай! — потребовал ведун. — А то сейчас у хана даром попрошу, так вообще ничего не получишь.
— Ускакал ужо хан-то, — гнусно захихикал невольник.
— А за тебя он сколько попросит? — не выдержал Середин и положил руку на рукоять сабли.
— Меньше, чем я прошу, — ничуть не испугался Мимир. — Да токмо за это золото ты, окромя гнева, ничего не получишь. А я добрый припас дам. Готовь монеты-то, путник.
— Две.
— Ох, и жаден ныне народ, — покачал головой раб. — Ладно, давай две.
Он отпустил ковер и поковылял к выходу, прихрамывая на обе ноги. У самого полога повернулся:
— Коней твоих обоих я оседлать велю. А добро, что ты запросил, в сумы переметные заховаю. Ни к чему здеся видеть, с чем из гостей уезжаешь. И бунчук повыше держи, дабы вогулы попрошайничать не совались.
— Хорошо, сейчас подойду… — Олег вернулся к столу, на котором еще оставались орехи, изюм, халва, взял по горсти всего, по очереди запихивая в рот, и, слегка подкрепившись перед дорогой, кивнул невольнице: — Ну, что стоишь? Поехали…
Хваленым ханским бунчуком оказался трехметровый шест с граненым наконечником на макушке и четырьмя хвостами, болтающимися на полуметровой медной цепочке: волчий, два лисьих и бурый куний, куда более пышный, нежели у рыжей любительницы деревенских кур. Что могло все это означать, как степняки способны отличить, что это символ именно хана Ильтишу, а не отбросы из охотничьей заимки, — ведун не понял. Хвосты и хвосты. На сто метров отъедешь — так и выглядят все одинаково. Однако раб, получив из рук гостя два золотых диска с изображением оскаленной кошачьей головы с вытянутым тонким языком, шепнул вставить бунчук в петлю у седла, опереть на стремя и придерживать рукой, пока город не останется позади — и Олег предпочел последовать этому совету.
К тому времени, когда солнце еще только подобралось к зениту, он уже выехал на лед реки, свысока поглядывая на кланяющихся бунчуку невольников и простых вогулов. Заряна следовала сзади так близко, что горячее дыхание чалого слышалось почти у самого плеча.
Ниже города река значительно раздалась — Олег увидел сразу три притока, вливающихся с левой стороны. Однако спустя всего метров триста русло снова сузилось, плавно повернуло вправо. По сторонам поднялись темные сосновые боры с покрытым белыми почками ивовым подлеском, до слуха донеслось пощелкивание клестов: «Кле-кле, кле-кле». Еще один поворот реки, и город окончательно скрылся за деревьями. Путники остались одни. Правда, снег был по-прежнему изрыт санными полозьями, истоптан копытами и ногами, так что опускать бунчук и привязывать его за спину, к вьюкам и сумкам, ведун не торопился. Селений вогульских впереди встретится еще изрядно. Мало ли что…
— Холодно-то как, мой господин, — негромко, но внятно пробормотала сзади девица.
Олег оглянулся. Торопясь покинуть ханский шатер, невольница не стала ни ноги обматывать, ни шкуру свою искать. Так и чесанула — босая и простоволосая… Дура. Ноги у нее уже посинели, нос и уши стали темно-красными, зубы мелко постукивали.
— Ты чего, первый раз на улицу вышла, что ли? — Олег сплюнул, придержал гнедую, спешился. Подошел к рабыне, сунул ей свои рукавицы: — На, лицо и уши разотри. Ты хоть понимаешь, что, пока мы в барахле, Мимиром собранном, разберемся, полчаса пройдет?
Отчитывая Заряну, ведун хорошенько растер ей правую ступню, потом перешел к левой. Лед под ногами начал очень мелко подрагивать, словно кто-то совсем рядом часто-часто стучал по нему молотком.
— Это еще что? — Оглянулся на реку Олег.
Сосны по берегам мирно покачивались на ветру, над их макушками проползали облака, на ветку ближней березы спорхнула черно-белая сорока, суетливо задергала хвостом. Однако ведун вернулся к гнедой, снял с задней луки щит, перекинул его за спину. Развязал свой походный тюк, начал вытаскивать медвежью шкуру. Постукивание по ногам стало более четким и ясным, теперь уже и уши стали различать торопливый цокот копыт.
— Вот, ноги укутай. — Достав шкуру, Середин отнес ее невольнице, сунул в руки. — Завернись повыше, а в седле боком сядь. Не свалишься, надеюсь?
Девица не ответила, глядя ему через голову. Ведун усмехнулся от вполне ясного предчувствия, обернулся.
Вогулов было четверо. Двое в кольчугах и в островерхих шлемах, понизу опушенных песцом, один в длинном стеганом халате с рядом железных пластин на груди; во главе же небольшого отряда мчался в расстегнутом на груди полушубке, под которым виднелся войлочный поддоспешник, в мохнатом лисьем треухе радостный голубоглазый Уйва.
— Хорошего тебе дня, урус, — еще издалека замахал он рукой. — И хорошего дня всем нам…
Воин придержал скакуна, переведя его на шаг, расхохотался — весело, от души:
— Куда же ты умчался так быстро, урус? Что же ты не попрощался с десятниками великого хана?
— Неужели ты торопился за мной вслед только для того, чтобы кивнуть на прощание, десятник? — покачал головой Олег. — Я восхищен твоей вежливостью!
— Я не столько вежлив, сколько любопытен, урус. — Вогул осадил коня шагах в пяти от Середина, сунул за пояс плеть, взял в левую руку щит, правую ладонь положил на рукоять меча. — Неужели ты и вправду един с четырьмя ратными управился? А?
— Было дело, — спокойно кивнул Олег.
— А я мыслю, врешь ты, как все рабы. И сам ты не ратник, а раб беглый. Не бывает иных русских, окромя рабов, сам знаешь.
— Ты груб со мной, Уйва, — покачал головой ведун. — Тебе так не кажется?
Вогул закинул голову и громко расхохотался:
— Груб! Вы слышали, братья? Я — груб!! — Внезапно он резко оборвал смех и свесился с седла вперед: — А тебе не кажется, урус, что ты больше не гость великого хана Ильтишу? Ты ушел из его юрты и его кочевья, и закон гостеприимства более не убережет твою поротую шкуру… Ты понял меня, урус?
Вогул выпрямился, взял в руку поводья, чуть натянул, заставив скакуна попятиться:
— Мы так помыслили, урус: позоришь ты своим видом бунчук великого хана. И посему бунчук потребно вернуть к шатру храброго Ильтишу, а тебя, урус, — выпороть за наглость и поставить к колодцу черпать воду для водопоя у наших табунов. Ты сказывал, безродный лгун, что управился един с четырьмя. Нас четверо. Что ты промолвишь ныне?
А ныне Олег мог сказать только то, что здорово влип. Против него были четверо десятников — а значит, воинов опытных, не татей лесных. Все при оружии, в броне. Хорошо хоть без копий. У Середина пика имелась — ведун оглянулся на возвышающийся над лукой седла остроконечный бунчук. Пика против всадников — это неплохо. Пару вогулов он завалит наверняка. Но если налетят скопом — больше не получится. Зарубят.
— Ты не веришь, что я в одиночку справился с четырьмя дураками? — пригладил свежевыбритое лицо ведун. — А если я дам тебе честное слово, что все было именно так?
— Слово уруса, как степная крыса, — презрительно сплюнул вогул. — Сейчас оно у моих ног, через миг — в тайной норе. Все урусы рабы. Целуй мой сапог, урус, и я пощажу тебя и возьму рабом. Целуй — или умри, как падаль.
— Ты не веришь моим словам, воин, — укоризненно покачал головой Олег. — Наверное, ты забыл, Уйва, что я знаю твое имя?
— Что тебе в моем имени, урус? — хмыкнул всадник.
— А вот что…
Середин присел, быстро сгреб снег, до которого смог дотянуться, слепил грубый столбик, чуток утрамбовал, чтобы тот держался, сдавил сверху, создавая подобие головы, потыкал пальцами, намечая глаза, нос, рот, провел по бокам, рисуя руки с растопыренными пятью пальцами. Кто-то из десятников рассмеялся.
— Что ты творишь, урус? — неуверенно поинтересовался вогул.
— Уже сотворил… — Олег расстегнул поясную сумку, нащупал там крохи оставшегося табака, растер между пальцами. — Именем Световида могучего, Мары извечной, Стречи всевидящей, Дидилии родовитой… Нарекаю тебя именем Уйва!
Олег сдунул пыль с пальцев на снежного человечка. Очень вовремя тревожно заржал и попятился скакун вогульского десятника, словно волка учуял.
— Теперь смотри сюда! — Ведун вынул из ножен свой небольшой ножик для еды, поднес к человечку, завертел лезвием, выбирая место для удара. — Во медном городе, во железном тереме сидит добрый молодец. Семью семь цепей закован, семью семь дверей заперт. Приходила Уйвы родная матушка во слезах горючих, напоила медовой сытой, накормила крупой белоснеговой, головушку погладила, кровушку пустила…
Середин чиркнул ножом поперек щеки маленького снеговичка.
— Хочешь знать, добрый молодец Уйва, что заговор сей значит? — Олег вернул нож в ножны, расстегнул пряжку ремня. — А значит он, что в первой же стычке ты в указанном месте рану кровавую получишь. Ну как, проверим, что крепче: твой меч или мое слово?
Ведун снял ремень с оружием, перебросил его через седло, повернулся к вогулу, развел руками:
— Ну, ты готов, добрый молодец?
— Да! — Голубоглазый десятник осклабился, спрыгнул на снег, скинул полушубок, подобрал упавший с другой стороны скакуна круглый щит, выдернул из ножен меч, шагнул навстречу.
— Вот и все… — Олег на секунду закрыл глаза, полной грудью вдохнул морозный воздух — и вместе с ним втянул в себя наводняющий все вокруг, ослепительный, белый свет, пропустил его через сердце, влил в мышцы рук и ног, заполнил им все тело, до последней капельки. И когда он, подняв веки, снова взглянул на вогула, тот показался ему едва ли не вдвое ниже ростом и уже в плечах.
«Дети, чистые дети… — чуть ли не с сочувствием подумал ведун. — Мог кинуть в атаку всех своих друзей. Мог сам налететь верхом. Нет же, спешился и пошел один. Чего ради? Из-за моей ухмылки? Из-за снежного человечка? Ведутся на мелкие подколки, как маленькие…»
— Мальчики, мальчики, ну, неужели вы не нашли способа умереть попроще? — усмехнулся Олег и перекинул щит из-за спины в руку.
— А-а-а! — Вогул кинулся вперед, замахнулся клинком из-за спины.
Середин повел плечами, приподнял щит чуть вверх — железо на окантовке щита крепкое, пусть степняк у меча режущую кромку потупит. Одновременно ведун поджал левую, выставленную вперед, ногу, убирая от возможного тычка, и чуть выдвинул нижний край деревянного диска… Звякнула сталь о железо — Уйва отдернул клинок, выбросил вперед щит и подступил ближе, пытаясь сократить дистанцию, сойтись щитом к щиту. Ногу, кстати, не убрал. Двоечник. Впрочем, степняки всегда отличались умением отлично рубиться с седла и почти полной бесполезностью в пешем строю.
Олег услышал резкий выдох и быстрым движением отступил на шаг назад. Из-за края щита было видно, как тяжелый меч разрубил пустоту и врезался в лед, выбив крупную крошку. Середин, не выдержав, рассмеялся, чем привел противника в бешенство. Десятник ринулся в атаку, то яростно тыкая мечом вперед, то рубя из-за головы, то пытаясь поразить врага сбоку. Однако достать человека из-за круглого строевого щита так же нелегко, как выковырять пулеметчика из хорошо подготовленного дота. Если чуть пригнуться и вовремя поддергивать выставленную вперед левую ногу, то за диском можно поместиться целиком. Поди тут зацепи! Проще сам щит расколошматить — но при железной окантовке сделать это трудно.
— Ты бы силы поберег, выдохнешься, — дружески посоветовал Середин. — День длинный…
— А-а-а! — Уйва вновь устремился в битву, занеся меч над головой.
Щиты с громким треском столкнулись. Олег шагнул вперед, смещаясь противнику за левое плечо; меч прошелестел за спиной, звонко цокнул в лед.
— Трус!! — взвыл десятник. Середин только рассмеялся:
— Мне, что, еще и щит бросить? Ты умеешь драться только против безоружных и связанных?
— А-а! — Уйва опять кинулся щитом вперед.
Грохот удара — шаг вперед, за плечо, разворот. Новое столкновение — и опять тот же маневр.
Вогул, тяжело дыша, остановился, обдумывая, как поступить. Достать клинком врага у себя за левым плечом невозможно физически — уж так человек устроен, «мертвая зона». Недаром, по древним поверьям, именно в этом месте прячется человеческая смерть. Но и помешать ведуну уходить в эту точку десятник не мог.
— Мы будем драться — или ты собрался попить кумыса? — насмешливо окликнул его Олег.
— И кумыс будет, урус. И твоя голова на верху бунчука, — пообещал Уйва, медленно подступая к ведуну. — А твое мясо я скормлю волкам…
— Ручным? — поинтересовался Олег, упираясь ладонью в правый край щита. Похоже, теперь десятник собирался напасть именно с этой стороны. Правильно — тогда Середин не сможет обойти степняка слева. А сунуться с правой стороны — самоубийство. Это значит добровольно открыться мечу…
И все-таки Уйва никогда не поддергивает левую ногу при атаке!
— Перун! — Серединой своего щита вогул ударил в правый край диска противника, разворачивая тот к груди и одновременно пытаясь нанести укол сверху.
Ведун резко дернул щит вверх, отбивая клинок, и мигом присел, ударив краем деревянного диска в выставленную вперед ногу вогула — в самый свод стопы. Тот вскрикнул от боли — ведун отпрянул назад, отдергивая свое единственное оружие. Щиты разошлись краями, и Середин с силой толкнул левую руку вперед, метясь железной окантовкой в открытую грудь врага. У десятника округлились глаза, он резко опустил меч, высек сноп искр, вырезал пару белых щепок… Но остановить удар тяжелого щита легким клинком — безнадежно. Все равно, что велосипедом «Камаз» с дороги сталкивать.
Окантовка промяла войлочный поддоспешник, выбила вогулу из легких воздух и, наверняка, сломала несколько ребер. Глаза у десятника погасли — он отлетел на пару шагов и, рухнув на спину, широко раскинул руки. Олег тут же шагнул к нему, наступил ему на правое запястье, аккуратно вынул меч, плашмя похлопал клинком по щеке:
— Эй, Уйва! Не спи, простудишься.
Вогул застонал, разомкнул веки. Увидев поднесенный к лицу меч, он дернулся, пытаясь отползти, но тут же замер, взвыв от боли и закрыв глаза.
— Хватит жмуриться, — опять похлопал его по щеке Олег. — Погляди лучше сюда… Вот смотри. Сошелся ты в схватке с мечом против безоружного. А в итоге — лезвие-то на твоей щеке оказалось. Странно, правда? Смешная вещь заговоры. Никогда не понять, откуда что берется.
Середин чуть нажал на меч и потянул его к себе, оставляя на щеке раненого тонкую красную полоску. К уху стекла кровавая струйка и затерялась в волосах.
— Ну что, Уйва, теперь ты веришь моему слову? Молчишь?.. Ладно, тогда я скажу тебе кое-что другое…
Ведун вернулся к своему коню, опоясался саблей, потом обнажил маленький нож и подошел к маленькому снеговику:
— Во медном городе, во железном тереме сидит добрый молодец. Семью семь цепей закован, семью семь дверей заперт. Приходила Уйвы родная матушка во слезах горючих, напоила медовой сытой, накормила крупой белоснеговой, головушку погладила, кровушку пустила… — Олег пронзил ножом грудь человечка, покрутил, протащил клинок насквозь и спокойно вернул в ножны. — Вот, пожалуй, и все. Прощай, Уйва. Через месяц ты снова сможешь спокойно дышать. Будешь по-прежнему ездить верхом и слегка прихрамывать пешим. Но мы все равно больше никогда не увидимся. Потому что ты не сможешь долго избегать схваток. А чем для тебя кончится первая из них, ты теперь знаешь. Прощай.
Середин небрежно отшвырнул в сторону чужой меч, поднялся в седло, оглянулся на невольницу. Заряна так и сидела с синими ногами и медвежьей шкурой в руках. Небось, вместо того, чтобы ноги в тепло завернуть, на поединок таращилась. Дура и есть.
Тратить время на ее новое согревание Олег не мог — а ну, оставшиеся вогулы встрепенутся и захотят за товарища отомстить? Заговорить им зубы еще раз удастся вряд ли, рубиться же одному против троих — удовольствие ниже среднего. Особенно верхом. А сманить степняков с седел..
— Хватит экспериментов, — прошептал себе под нос Олег, натягивая правый повод. — Н-но, пошла! Застоялась, бездельница?
Ведун пустил гнедую рысью, с удовольствием подставляя разгоряченное лицо прохладному встречному ветру, улыбаясь мыслям и жмурясь встречному теплому солнцу. Невесть откуда появился ворон, спланировал, широко раскинув крылья, на уровень головы, пролетел метров сто на расстоянии вытянутой руки, а потом несколькими сильными взмахами поднялся на уровень макушек деревьев и уселся на сосну.
Однако сейчас у Олега не было ни малейшего настроения останавливаться, следить за птицей, пытаться угадать причины ее странного поведения. Каждый живет, как умеет. Зачем совать свой нос в чужие планы? Если, конечно, эти планы не собираются перечеркнуть твои…
За пару часов тряской скачки они миновали два двора на левом берегу реки и три двора на правом. Потом с правой стороны примкнула еще одна река, еще шире той, по которой они скакали, и почти целый час по берегам тянулся только лес — густые чащобы без всяких просветов. Олег придержал коней, подумав о том, что не мешало бы и перекусить. До сумерек, конечно, еще далеко — но ведь он не на гонках, спешить некуда.
— Ну что, остановимся на полянке? — Оглянулся на невольницу Середин и увидел, что она покачивается в седле с закрытыми глазами, сжимая в руках черный меховой сверток.
— Электрическая сила! — Ведун закрутил головой и отвернул в ближайший просвет, оказавшийся всего лишь узкой прогалиной между соснами. Торопливо отпустив подпруги, он осторожно снял рабыню с седла, прижал ухо к груди. Там по-прежнему тихонько постукивало. — А ну, вставай! Ну, просыпайся!
Заряна лишь тихонько застонала.
— Просыпайся, дура! — Олег похлопал девицу по белым щекам. Опять в ответ прозвучал только слабый стон. — Вот… Ква!
Ведун отпустил невольницу. Та рухнула в снег, но от сотрясения хоть как-то пошевелилась, свернулась калачиком. Олег сплюнул, снял с лошадей седла, кинул потники на снег, поверх постелил свой налатник, раскатал медвежью шкуру. Потом опять взялся за девицу: срезал с нее ножом одежду, начал растирать тело снегом. Поначалу Заряна едва постанывала, потом начала жалобно скулить и даже вяло отмахиваться руками.
— Просыпайся! — распарившись от работы, Олег скинул с себя косуху, шапку. — Просыпайся! Нечего тут вылеживаться…
Когда мокрая от растаявшего снега невольница наконец зашевелилась, Середин уложил ее на потники, накрыл шкурой, потом скинул оставшуюся одежду и влез туда же.
Тело у невольницы казалось холоднее снега, но пришлось терпеть — ведун прижался к ней покрепче, продолжая по мере возможности растирать, потом сунул руку между ног. Заряна не реагировала — однако тут было не до ласк, а потому Олег вошел в нее, как только оказался готов сам.
Поначалу девица никак не отзывалась на его движения, но мало-помалу ее дыхание участилось, сердце застучало сильно и часто, бедра принялись покачиваться синхронно с мужскими… И когда все кончилось, под мохнатой шкурой стало так жарко, что хотелось вылезти на воздух освежиться.
— Придумал же Создатель… — с облегчением вытянулся на пахнущем конским потом войлоке Олег. — Самая эффективная лечебная процедура… И ведь обязательно с каким-то вывертом приходится использовать, так просто в рецепте не укажешь: три раза в день, за пятнадцать минут до еды.
Он выждал немного, приходя в себя, потом вылез наружу и оделся. Еще требовалось развести огонь, растопить лошадям воды и задать им овса, сварить кашу, причем на двоих — себе и рабыне, что уютно посапывала под теплой шкурой…
— Свободу угнетенным! — сплюнул в сугроб Середин, достал топор и отправился в лес.

Кама

Мимир не обманул. В привязанном на круп чалого мерина тюке обнаружились войлочные тапки с шнуровкой немного выше щиколотки, меховые штаны, куртка из толстой шерсти с вышивкой в виде тюльпанов, высокий каракулевый колпак. Все это Заряне пришлось надеть на голое тело — старое, грязное и вонючее тряпье Олег спалил. Свой налатник он накинул рабыне на плечи, поскольку обещанный ханский халат старик тоже положил — толстый, почти в два пальца, льняной снаружи и фланелевый изнутри, набитый ватой пополам с вылезающим наружу конским волосом. Прошит был халат не просто нитью, а толстым черным волосом и мягкой железной проволокой. По бокам шли широкие медные пластины — аккурат от подмышек и до пояса, прикрывая слабые ребра. Еще одна пластина — круглый диск с оскаленной клыкастой пастью — заслоняла солнечное сплетение. Спереди халат запахивался почти на всю грудь, давая надежную двойную защиту. Прямого удара, конечно, такая броня не выдержит — а вот скользящим ее так легко не прорубишь. Между тем, от сильного прямого удара не спасает даже кираса — но она, в отличие от стеганого халата, в морозный день от холода не убережет, и на снег ее постелить нельзя.
Бунчук из стременной петли Середин убирать не стал, а потому, когда он поднялся в седло, от настоящего степняка его стало не отличить: кривая сабля опоясана поверх халата, тонкие усики, коротенькая бородка, пушистый лисий малахай да бунчук со звериными хвостами в руке.
Вот только невольница не сзади тянулась, как положено покорной женщине, а все норовила пристроиться сбоку, стремя к стремени, как равный товарищ, а не добыча лихого воина.
— Так откуда ты, говоришь? — покосился на всученную ему в дорогу спутницу ведун.
— Гороховецкая я…
— Это я слышал, — кивнул Середин. — Гороховец на Клязьме. Вот только что за город? Первый раз слышу.
— При деде моем его боярин Вечеслав основал, Словенский, — охотно сообщила девушка. — Сказывали, на брата осерчал сильно, что на стол Суздальский заместо него сел. Ушел из града стольного с дружиной малой, что на верность ему клялась, посадских, «любо» кричавших, с собой забрал, да промеж Лухой и Окой на Лысой горе новую твердыню поставил. Дурные слухи о горе Лысой ходили, но боярин порешил: после измены братской его более ничто не страшит.
— Лысая гора… — поморщился Олег. — Я бы в такое место ни за какие коврижки не пошел. Лысых гор на земле немного, и завсегда что-то дурное на них творится.
— И про князя Вечеслава нехороший слух пошел. Мол, с Чернобогом от обиды сладился, колдовством занялся. От того долго на Гороховец наш с мечом никто не ходил. Однако же попривыкли. Отец еще малым был — черемисы град обложили, земли окрестные затеяли разорять. Князь суздальский, обиды оставив, с дружиной на подмогу пришел. Погнали черемисов братья, однако же ссоры не оставили. Как сын князя Гордей после смерти отца в Суздале утвердился, боярин под стены суздальские ходил, горожан звал племянника скинуть. Но не скинули. Так вражда по сей день и ведется. У нас Руслан, внук Вечеслава, недавно наследство принял. А в Суздале но сей день Гордей держится. Руслан Суздалю меч на верность целовал, однако же мысли нехорошие таит. Нет любви между родичами. Токмо помощь ратная. Да и та по нужде. Рубежи-то с черемисами да половцами общие.
— Сама-то как в полон попала?
— С братом по деревням окрестным за шкурами да припасами поехали. Коли на месте покупать, завсегда дешевле выходит, нежели на торгу, в городище. На трех телегах отправились… — Девушка вздохнула, утерла глаз, хотя никаких слез на них не навернулось. — От на тракте эти… На нас и налетели. Брат топором отмахаться пробовал, но его арканами сбили, повязали. А у меня токмо плеть и была…
Девушка смолкла, погрузившись в грустные воспоминания, и тревожить ее Середин более не стал. Река продолжала уводить путников вперед, плавно изгибаясь меж густыми лесами.
Снег на реке был изрядно истоптан лошадьми, перемешан полозьями — однако на берегах ни единого дома не встретилось ни на первый, ни на второй день пути. Что это могло означать, Олег понимал прекрасно: порубежье. Сегодня граница лежит здесь — завтра там; сегодня вогулы с болгарами дружат — завтра воюют. И катится набег по приграничным полям и деревням. К центру страны ворога, может, и не пропустят — но вот пограничные селения разорят наверняка. Вот и не селятся люди у проезжего тракта, не гонятся за жирной копейкой, что с проезжего купцй за припасы и ночлег снять можно. Жизнь дороже.
— Значит, Болгария близко, — пробормотал себе под нос Середин. — Ее миновать бы, а там и до Руси рукой подать…
Про Волжскую Болгарию он кое-что помнил — историю в школе изучал. Кочевники, жили где-то на месте будущего Татарстана. Вместе с соседями устраивали набеги на Русь. Но вот откуда в верховьях Камы взялось вогульское ханство? Хотя история — дело темное. Коли мертвецов своих степняки не хоронили, а кремировали, то захоронений после них и не найти. Города деревянные, укрепления земляные. Напустит коварная Мара черную смерть — и начнут люди целыми семьями погибать. Живые от страшной напасти убегут верст за тысячу, осядут на новом месте. Сгниют деревянные строения, расползутся земляные валы, поднимутся над древними городищами вековые леса… Что останется от некогда великой державы? Только сказки в молве народной, да мелкие золотые погремушки, рассеянные под лесными мхами. Сколько могучих держав, сколько несокрушимых городов сгинуло так, не оставив после себя ни единого намека? Не счесть…
Из-за поворота показался санный обоз. Олег сунул рукавицы за пазуху, погладил древко бунчука, согревая дерево. Взял в левую руку щит, щурясь на приближающихся путников.
— Заряна, справа поезжай, — приказал он.
Девушка послушалась: не хуже ведуна понимала, что купец на дороге в любой момент татем может стать, коли добычу легкую почует.
Обоз продолжал выползать. Первые сани, вторые, десятые… тридцатые… сотые… Сопровождающие сидели только на каждой третьей повозке, лошади большей частью шагали, привязанные к впереди идущим саням.
— Полтораста саней — и никакой охраны! — присвистнул Олег. — Ничего себе! А нам всегда говорили, что здесь — дикие места…
Охрана, конечно, имелась — трое верховых в начале обоза да пятеро в конце. Но для такого огромного поезда это сущая ерунда.
— Люди сказывали, за нападение на купца смерть на колу что у болгар, что у вогулов положена, — сообщила невольница.
— Не-ет, что-то тут не то, — покачал головой ведун. — Пугай не пугай, а охотники до легкой наживы всегда найдутся. На Руси или в Европе только сунься на тракт без телохранителей — враз в канаве придорожной закопают. А тут… Или они честные все, или власть кто-то железной рукой держит.
Они миновали замыкающую повозку, сопровождаемые угрюмыми взглядами всадников, проехали еще пару километров — и вскоре увидели впереди белую стену, перегораживающую реку. На берегу из-за стены поднимался сизый дым, торчали наконечники копий с разноцветными флажками.
— А вот, похоже, и засека, — приподнялся на стременах Олег. — Ты не поверишь, Заряна, все детство мечтал в Болгарии побывать. Золотые пески, Варна, Солнечный берег. Никогда не думал, что стану въезжать в нее вот так…
Стена представляла собой всего лишь снежный вал, политый водой, и была, скорее, не оборонительным укреплением, а просто заграждением, препятствующим проезду путников мимо узких ворот, за которыми горели два костра. У огня сидели на деревянных щитах трое воинов — именно воинов, в пухлых меховых штанах и прочных бычьих сапогах, в кольчугах, надетых поверх стеганых поддоспешников, которые спустя почти тысячу лет станут называться ватниками, в шлемах с ниспадающими на плечи бармицами. Но больше всего Олега удивили сабли — на боку у болгар висели не обычные на Руси и в диких землях прямые мечи, а легкие кривые сабли. Копья пограничной стражи, составленные в пирамиду, стояли на три метра в стороне — скорее, не из безалаберности, а из опасения, чтобы на них не отлетели искры от костров. Со стороны берега доносилось конское фырканье. Скакунов пограничной стражи ведун не разглядел, но зато увидел жилье воинов: прямоугольную землянку, над которой возвышались всего два бревенчатых, срубленных «в лапу», венца и крытая дранкой кровля. За строением прямо из земли тянулся вверх легкий дымок.
С такими жилищами Середин был знаком: рыть их предпочитали на холмах, в глинистом грунте. Внутри складывали небольшой очаг, вместо трубы использовалась прокопанная сбоку в земле штольня, а крыши очень часто крылись поверх рыхлого слоя дранки дерном. При всей неказистости эти землянки получались довольно теплыми, хотя никакого специального утепления в них не делалось, и строились они быстро и легко. Вот только грязновато в них было: либо пыльно, либо сыро — в зависимости от погоды. Да еще живность всякая из стен часто вылезала.
— А ну, стой! Кто таков? — поднялся от огня один из стражников. Молоденький еще совсем, безусый и безбородый.
— Путник, — натянул поводья ведун. — Прохожий человек.
Юный воин в ответ промолчал, явно чего-то ожидая, и вскоре стало ясно, чего: из землянки появился старший караула: лет сорока, с бритым подбородком и длинными, пышными, загнутыми вниз усами, в остроконечном шлеме с серебряной чеканкой, вбитой прямо в железо. В шелестящую кольчугу на животе была вплетена овальная пластина с золотым трезубцем, на поясе болталась сабля с обмотанной тонким сыромятным ремнем рукоятью, но богатыми, с серебряными накладками, ножнами. Следом показался «босолицый» старичок в белой чалме и свободном черном бархатном халате.
Олег понял, что так просто через здешнюю границу не проскочить, и спешился.
— Доброго всем дня и долгой жизни, — первым поприветствовал порубежников ведун.
— Да продлит Аллах твои годы, путник, — ответил за всех старик.
— Кто таков, куда едешь? — Старший обошел коней, похлопал ладонью по мешкам. — Какие товары везешь?
— Нет у меня никаких товаров, — пожал плечами Середин. — Это все припасы в дорогу. Шкура, котелок, инструмент кое-какой, овес, ячмень, одежда сменная, мясо… Мясо, кстати, заканчивается, а ехать надеюсь еще далеко, до Суздаля. Не подскажете, тут где-нибудь прикупить сушеного али вяленого мяса нельзя? Хотя можно и обычного. Зима все-таки, не попортится.
— Почто тебе в Суздаль понадобилось? — остановился возле чалого стражник. — То земли русские.
Заряна по-прежнему сидела в седле, спешиваться не собираясь, однако на подобное высокомерие старший внимания не обратил. Скорее всего — просто причислил женщину к походным припасам, наравне с тюками и чересседельными сумками.
— Я еду под бунчуком великого хана Ильтишу, союзника Болгарии, — гордо заявил Олег. — А в Суздаль везу взятую в прошлом набеге невольницу. Торговые люди сказывали, отец за нее выкуп богатый обещал.
— Союзник?! — весело расхохотался болгарин. — Вогулы — болгарскому кагану союзники?! Ох, насмешил! Скоро псы походные начнут себя нашими союзниками величать! Ой, уморил… Да твоих вогулов в походе при нашем войске и нескольких сотен не набирается!
— Да наш хан больше тысячи нукеров в седло поднять может! — решил для большего правдоподобия обидеться Олег.
— Что такое тысяча для нашей армии? — безразлично пожал плечами болгарин. — Каплей больше, каплей меньше. Великий каган простирает на вас свою милость, дозволяя вливаться в его рати, а не отгоняя от северных рубежей, и ничего более. Союзники… Клянись, что товаров не тащишь, в городах наших продавать.
— Клянусь именем Сварога, что нет при мне никаких товаров вообще, — прижал руку к груди Середин.
— Два дирхема плати за проезд через болгарские земли. Монету за себя, монету за двух коней с вьюками. Коли серебра-злата нет — шкурку кунью давай.
— Новгородское серебро возьмете?
— Коли чешуя,[6] то десяток.
— Сейчас посмотрю… — Олег полез в переметную суму, достал один из последних, оставшихся с лета, трех кошелей, развязал… — Чешуи нет, только деньги.[7]
— Экий ты… — удивился болгарин. — С серебром катаешься… У вогулов отродясь такого не случалось. Завсегда шкурами платили.
У Олега засосало под ложечкой от предчувствия вымогательства, однако у порубежника дальше удивления дело не пошло:
— Коли деньги, то четыре. По две за дирхем.
Ведун расплатился, завязал кошелек, вернул в сумку.
— Исмаил, запиши в грамоту единого путника о дву-конь! — крикнул в сторону землянки старший. — Он ваш, почтенный Фирас Абу.
Старик закашлялся, подошел ближе, кивая головой:
— Милостью Аллаха, великого и всемогущего… Веруешь ли в Бога единого и всемогущего, путник?
— Верую в Сварога, породителя земель наших, внуками коего являемся по рождению! — решительно отрезал Олег.
— Боги ваши языческие, на деле демоны все, порождение шайтана. Проезжая через земли болгарские, гляди по сторонам, язычник, гляди внимательно. Все, что увидишь ты, даровано народу нашему милостью Аллаха, Его мудростью и прозорливостью, Его благоволением к детям своим. Ибо детям демонов не дано подниматься из жизни дикой к светам разума и благодати. И пусть снизойдет на тебя прозрение, да прикоснется к тебе всемилостивейший Аллах своею благодатью. Бери своих коней и проходи меж очистительными огнями…
Олег, удивившись столь быстро закончившейся проповеди, взял гнедую за поводья, кивнул Заряне, веля ехать за собой. Старик, что-то пробормотав себе под нос, кинул в костер горсть какого-то крупнозернистого порошка. Воины немедленно пригнулись к земле, огонь затрещал, дым стал серовато-зеленым и таким вонючим, что ведун учуял невыносимый запах за несколько шагов. Однако деваться было некуда — он задержал дыхание и пошел сквозь едкую завесу. Сзади возмущенно заржал чалый — но Заряна справилась и заставила его пройти-таки между костров. Олег кивнул мулле, поднялся в седло.
— Ты, вогул, слышь, коли совсем беда с припасом, — крикнул в спину стражник, — так верст через двадцать, как река разольется, по правую руку приток широкий будет. По нему три версты вверх крепость стоит, Сайгат. К ней отвернуть можешь. А поежели с пути отворачивать лениво, так дня через два Марха стоять будет. Аккурат на Каме. За ним дальше — Арнас, Басов, Челмат. Там и дворы постоялые имеются, и торг побойчее.
— Конному или обозу два дня? — оглянулся ведун.
— Конному, — кивнул старший караула. — Два по девяносто верст будет, не меньше. Смотри… Союзник! — И болгарин снова покатился со смеху.
— Спасибо на добром слове, — помахал рукой ведун и пустил коней в рысь.
До разлива они добрались часа за два. Точнее — до широкого ледяного поля, с которого ветер дочиста вымел снег. Еще не торопящееся к закату солнце пробивало толстый прозрачный панцирь реки насквозь, и с высоты своего седла Олег видел, как возле серого глинистого дна, медленно поводя хвостами, удерживаются в любимых промоинах темные рыбы, как покачиваются, стелясь по течению, длинные нити водорослей. Подковы мчащихся галопом лошадей выбивали белую крошку, со звонким цокотом врезаясь в лед — но обитатели подводного царства не обращали на это никакого внимания.
Километр проносился за километром, а ведун все вглядывался и вглядывался, надеясь узреть внизу русалку, водяного или, на худой конец, утопленника — но кроме похожих на змей налимов или шевелящих крупными клешнями раков не смог заметить никого. Видать, скучно холодной водной нечисти смотреть на мир через прозрачную, но непреодолимую стену, словно из зачарованного зеркала. Расползлись по берлогам, по омутам темным, забились в норы глубокие, под топляки темные, да спят, первого тепла дожидаючись. Копят силы колдовские да планы хитрые вынашивают…
Но вот река сузилась вновь, вильнула в сторону, и лед опять закрылся толстым снежным покровом. Только здесь Середин сообразил, что давным-давно проскочил нужный поворот.
— Вот тебе и ква, — пробормотал он. — На лягушек болотных засмотрелся. Ладно, на несколько дней сушеного мяса хватит — сколько можно его с собой таскать? А там, глядишь, и городок встретится. Как там его таможенник называл? Марха? Или Арнас? В общем, увидим — узнаем.
К полудню второго дня пути они миновали примыкающую с левой стороны широкую реку — почти такую же, как сама Кама. И следом за этим — словно река являлась заговоренной от всякой растительности границей — всякие леса по левую руку оборвались. Справа густые темные сосновые боры продолжали тянуться, перемежаясь с ельниками, а иногда и березовыми рощицами. Слева же, насколько хватало глаз, лежали снежные волнистые просторы, словно зима поймала в свои объятия мерно качающееся море.
— Однако, — удивился ведун, — далековато вогулы на зимовку из степи уходят… Хотя, сюда их вряд ли пустят. Здесь земли Болгарии. Может, к своим кочевьям им идти ближе.
Кама, ставшая после впадения реки шире раза в полтора, уже не виляла, как шаловливый ручеек, а несла свои воды величественно, изгибаясь очень плавно, и почти не меняла изначально выбранного направления. Потому через степной простор путь просматривался далеко вперед. Так и не разглядев до заката обещанного порубежниками города, в поздних сумерках Середин повернул в лес, на уже утоптанную кем-то полянку. Развел огонь на месте старого кострища из оставленных рядом неиспользованных дров, оставил Заряну расседлывать коней, сам отправился в чащу за новым топливом. Когда вернулся — котелок над огнем бурлил, распространяя мясной запах, а лошади уже притоптывали от нетерпения, ожидая, когда для них растопится вода в кожаном мешке.
«Пожалуй, в путешествии вдвоем есть некоторый плюс, — подумал ведун и уселся на брошенный на снег щит напротив невольницы. — Сам бы я возился со всем этим вдвое дольше».
Заряна помешала палочкой воду, высыпала в нее гречу, подняла глаза:
— Это последняя, мой господин…
— Да и ладно, — махнул рукой Олег. — Завтра, наверное, к городу подъедем. Закупимся.
Вскоре он с удовольствием объедался сытной и ароматной кашей с мясом, запивая ее горячей водой. Невольница сделала себе ложечку из коры — совсем как сам Олег в начале своего приключения — и пользовалась ею не в пример ловчее ведуна. Либо опыт сказывался, либо изрядно наголодалась в неволе и теперь наверстывала. В несколько минут котелок опустел. Середин кинул через плечо рабыни взгляд на постеленные попоны, стал расстегивать крючки халата, чтобы бросить его сверху — теплее будет.
— Прикажешь мне раздеться, мой господин? — облизав свой «совочек», покорно спросила девушка.
— В такую-то холодрыгу? — удивился Олег. — Ну уж фиг. Так обойдемся.
Сняв саблю и поместив ее под край халата, он первым растянулся на походном ложе, укрылся шкурой. Спустя несколько минут рядом притулилась невольница, задышала в шею, отчего сделалось еще теплее. Середин подтянул край шкуры повыше, закрываясь до подбородка, и провалился в небытие…
— А-а-ал-л-л-ла-а-а-а! — прорезал ухо чей-то вопль.
— Э-э-э… — натренированным движением, еще не успев проснуться, Олег схватил саблю и кувырком метнулся в сторону. — Что?!
— А-а-ал-л-л-ла-а-а-а!
Середин выпрямился во весь рост, оглядываясь с обнаженным клинком в руке. Заряна с круглыми от ужаса глазами стояла на постели, зачем-то нахлобучив шкуру на голову:
— А-а-ал-л-л-ла-а-а-а!
Пронзительный высокий мужской голос обрушивался, казалось, прямо с неба. Которое, кстати, начинало потихоньку светлеть.
— Тьфу ты, электрическая сила… — Олег вернул саблю в ножны, отпихнул невольницу на снег, поднял халат и накинул на плечи. — З-зар-раза! Похоже, мечеть рядом. Я и забыл, что болгары здешние в ислам ударились. Наверное, совсем чуть-чуть вчера не доехали. Ладно, давай седлаться. Если повезет, позавтракаем на постоялом дворе…
Наскоро собрав вещи, они выехали на речной лед, двинулись вниз по течению и уже через полкилометра увидели город. Он стоял на правом берегу, на пологом холме, немного отступив от реки в лес — потому-то и не был заметен издалека. Хотя вблизи казалось невероятным — как можно не различить такую громадину…
По нижнему краю городского холма шел сверкающий льдом земляной вал не меньше десяти метров высотой, с частоколом по верхнему краю. Немного дальше, выше по склону, тянулась еще одна стена — рубленная из толстых бревен, с башнями и крытым навесом. В окружности город составлял явно больше километра, а выходящие к реке ворота были сложены из крупных, уже замшелых, валунов. Толстые, в локоть, створки прикрывались бронзовыми листами, насаженными на гигантские, сантиметров пяти в диаметре, заклепки. Вдобавок ко всему имелся ров шириной метров пять и слегка выпирающая над воротами площадка, на которой даже сейчас, когда никаких опасностей окрест не наблюдалось, дежурили два лучника.
У ворот маячили двое стражников — с копьями, украшенными у наконечников красно-зелеными тряпочными кисточками, в мисюрках, похожих на железные тюбетейки, и долгополых халатах, обшитых на груди поперечными железными пластинами. Мимо них бродили люди — в халатах и просто длинных рубахах и обмотках на ногах, — проезжали верховые, выкатывались сани и телеги. В общем, город жил своей деловой жизнью, не выявляя никакой тревоги.
Поначалу Олег понадеялся проскочить ворота в общей толпе, однако увидев, как стражник подобрал прислоненное к обледенелой стене копье и двинулся наперерез, предпочел придержать кобылку и спешился:
— Доброго вам дня. Это и есть Марха, о которой мне рассказывали?
— Не знаю, что тебе рассказывали, язычник, — снисходительно усмехнулся усатый стражник, ставя копье древком на землю и опираясь на него обеими руками, — но это Марха и есть.
— Почему сразу — язычник? — развернул плечи ведун.
— А то я не узрел, какими глазами ты стены наши оглядывал. — Стражник гордо пригладил усы. — Не случалось таких в ваших чащобах?
— Постоялый двор у вас в городе есть?
— Есть, отчего не быть, — пожал плечами воин. — Девку на продажу везешь?
— Нет, — покачал головой Олег. — Ничем не торгую. Хочу припаса в дорогу купить.
— Куницу давай, — кивнул стражник, — за воротами сразу направо поворачивай, до угла иди. За углом двор увидишь, с сине-зеленым шамаилом над дверьми. Это дом Хромого Бурхана. Он путников и принимает.
— Нет у меня куниц, — поморщился ведун. — Только серебро. Возьмешь?
Он вытащил из поясной сумки одну из заранее переложенных из кошеля монет.
— Хы… Язычник, и с серебром, — удивился стражник, забрал монету, зажал зубами, попытался согнуть. Серебро, естественно, не поддалось, и стражник махнул рукой: — Проходи.
Пространство между стенами было застроено довольно плотно, и Олег почему-то совсем не удивился, что дома здесь, в большинстве своем каменные, ставились только двухэтажные — с рубленным из дерева верхним этажом. Что касается постоялого двора — то ворота в него и вовсе оказались возведены в виде остроконечной арки, какие любят делать в арабских странах. Над створками в арку была вделана голубая плитка с зеленым обрамлением, а в центре, на белом фоне, шло некое, писанное арабской вязью, изречение. Буковки были нарисованы так, что складывались в изображение корабля, плывущего под полными парусами. Крест на запястье тревожно обжег кожу — ведун уже и забыл, когда это случалось в последний раз. Это означало, что панель не просто украшение, а какой-то амулет, защищающий дом от злых духов.
— Будем надеяться, он действует. — Олег взялся за тяжелое кольцо, заменяющее на воротах ручку, несколько раз стукнул им в подложенную снизу пластину.
Вскоре послышались торопливые шаги, громыхнул засов, створки открылись вовнутрь.
Первым, кого увидели путники, был невысокий, весьма упитанный и улыбчивый болгарин: белокожий, нос картошкой, распахнутые голубые глаза. Ни тебе раскосости, ни широких азиатских скул. Наголо обритую голову украшала черная бархатная, шитая золотыми нитями, тюбетейка. Неприкрытые уши покраснели от холода. Халат у болгарина был тоже бархатный, расшитый серебром и бисером. Пухлые и красные, похожие на сосиски, пальцы левой руки перебирали четки из сандалового дерева, распространяющего приятный сладковатый запах. Правая рука полностью скрывалась в свободном рукаве. Второй местный житель, одетый в длинный тулуп и засаленную шапку, не спеша отнес к стене толстый деревянный брус, подошел ближе, засунув кисти рук в рукава.
— Это постоялый двор Хромого Бурхана? — поинтересовался Олег, не торопясь входить внутрь.
— Как же, как же, мой двор, — торопливо закивал толстяк.
— Баньку я бы хотел посетить, подкрепиться, комнату на ночь снять да припасов заказать в дорогу…
— Да-да, все сделаем, — закивал толстяк еще чаще. — Входите, гости дорогие. Еремей, чего стоишь? Коней прими! Заходите…
Ведун кинул поводья невольнику, шагнул в ворота.
Двор, покрытый ровным снежным ковром, представлял собою правильный квадрат примерно пятьдесят на пятьдесят метров, огороженный дощатым забором. В одном углу стоял обширный бревенчатый сарай, по диагонали от него — каменный дом, архитектурой похожий на мечеть: высокая арка над дверьми, купол в центре здания, стрельчатые окна, широкие, прикрытые массивными сугробами, навесы по сторонам. По высоте строение вполне тянуло на двухэтажное, но забранные зеленым бутылочным стеклом окна шли только в один ряд. Правда — под самой крышей.
— Пустовато у тебя, хозяин, — заметил ведун, направляясь к дому.
— Так зима, — засеменил толстяк за ним по узкой утоптанной тропинке. — Кто же зимой дела торговые ведет? Вот как лед сойдет — шумно станет. Ладьи по Каме и Итилю поплывут, купцы поедут. Летом полтыщи телег товара в нутро ладье положил, команду в два сорока собрал — да и плыви, не тужи. Где ветер подмогнет, где веслами загребешь. А зимой как же? Столько саней снарядить — это же сколько народу, сколько лошадей потребно? Да каждого прокорми, за каждого заплати. Опять же охрана… Нет, зима создана Аллахом, дабы возносить молитвы и думать о жизни своей грешной. А дела — они летом идут. Летом и хлеб растет, и сено запасается, и скотина жир нагуливает…
— Понятно, — прервал Олег хозяина, явно пошедшего с рассуждениями на второй круг. — А город у вас, однако, изрядный. Не ожидал. Сколько же у вас тут народа живет?
— Разве это город?! — остановился хозяин и всплеснул руками. — Какой же это город?! Тыщ девять людей, не считая баб, детей да рабов языческих. Вот ранее в Ошеле у меня двор стоял — от то город! Токмо воинов ханских девять тыщ. Да купцы, да посадские, да служители Аллаха. Одних мечетей сорок храмов во всех концах стояло! Полста тыщ мужей взрослых жило! А енто разве город? На крепость северную, может, и годится, а городом и назвать-то совестно.
— Что же ты тогда сюда из этой самой Ошели переехал? — удивился столь эмоциональной отповеди Середин.
— Язычников Аллах наслал за грехи наши большие, — опять защелкал деревянными четками толстяк. — Как я малым совсем был, русские пришли, разорили все окрест, город пожгли, едва приступом не взяли. Мало лет спустя опять пришли, разор учинили. Опосля и вовсе стены пробили. Девок половили, в полон увели, добро все повывезли, злата истребовали два воза, да серебра десять. Насилу спровадили. Отец с напасти сей занемог, мне хозяйство оставил. А опосля немного опять язычники проклятые заявились — так я продал все, да сюда перебрался. Град сей поплоше, людей торговых поменьше, однако же и разора покамест не случалось. Ни разу. Не дойти сюда русским, да обрушит Аллах небо на их нечестивые головы!
— Только на них? — не удержался от ответа Олег. — А то болгары на Русь в набеги не ходят!
— Так то ж язычники! — удивился хозяин. — Аллах язычников разорять не воспрещает. Правоверные русским слово истинное несут, веру правильную.
— Ну так, а русские веру эту обратно приносят с той же благодарностью, — пожал плечами ведун. — А заодно добро обратно прибирают да девок, что у них у самих угнали.
— Да ты, никак, язычник? — заподозрил неладное толстяк.
— А то, — и не подумал отпираться Середин. — Ты чего, бунчука великого вогульского хана Ильтишу, союзника Болгарии, не узнал? Али, может, тебе вера запрещает серебро с язычников брать? Так я могу на другой двор податься, обиды держать не стану…
— Аллах молвит, любой гость — радость в доме. — Толстяк явно испугался такого поворота дел и стал вежливо подталкивать Середина к дверям. — Нам не дано понять мудрость Всемилостивейшего. Коли он создал на земле язычников, стало быть, такова его воля. Русские — великие воины и вершат великие дела, когда меч их ведет Аллах, а не гнев и жадность.
— Да? — удивился столь внезапному повороту ведун. — Чем же они так хороши?
— При деде моем, досточтимом Владиславе, русский князь Святослав разгромил кагана хазарского, разорил нечестивую страну эту дочиста. С того лета хан болгарский каганом себя повелел называть, дань безбожникам гнусным платить более отказался, наместников хазарских велел в Итиле утопить, дабы своим ходом к хозяину шелудивому возвращались.
— Имя интересное у твоего деда, хозяин, — остановился Олег перед резной створкой из мореного дерева.
— Дед мой принял истинную веру не сразу, но всем сердцем, — ответил Хромой Бурхан и распахнул дверь.
Прямо с прихожей стало ясно, что постоялый двор рассчитан на большое количество гостей. Комнатка, предназначенная только для снятия обуви, была метров двадцати. Вдоль стен ее лежали соломенные циновки, в центре начиналась кошма, длинная лента которой выводила в обширный, выстеленный коврами зал под куполом. Сейчас в помещении царили холод, тишина и пустота, но летом именно здесь, наверное, торговые гости пили чай, вкушали всяческие сласти и вели тихие вежливые беседы.
— Заряна, ты тут? — оглянулся на хлопнувшую дверь ведун.
Невольница кивнула, бесшумно ступая по коврам босыми ступнями. Молодец, догадалась разуться.
— Холодно здесь у тебя, хозяин, — пожаловался Олег, поворачиваясь к толстяку. — А мы и так в дороге намерзлись. Может, ты нас в более теплой комнате покормишь?
— Конечно, конечно. — Оказавшись после мороза в доме, толстяк оттаял на глазах и закивал уже не часто, а плавно и размеренно. — За мной иди, гость дорогой…
По витой деревянной лесенке они поднялись на второй этаж, где было уже заметно теплее, прошли по узкому коридору. Хозяин отсчитал пять дверей, откинул полог из толстого, полосатого, красно-сине-зеленого войлока, шагнул в комнату метров десяти с розовым ковром на полу и коричневой кошмой на стенах. Из мебели здесь имелся только сундук, на котором лежало сложенное ватное одеяло. В дужку для замка был вдет отлитый из бронзы небольшой олень.
Олег огляделся, дыхнул. В халате и теплом малахае разница температур ощущалась плохо, но тут было явно теплее, чем на улице или в большом зале.
— За сию комнату я три шкуры в ночь беру. Куньи. Али лису. Али горностая. Коли товара много, могу с торговцем персидским свести…
— Вы чего, сговорились, что ли? — перебил его ведун. — Можно подумать, у нормального человека серебра не бывает, только шкурки.
Он зачерпнул из поясной сумки монеты, приготовленные перед въездом в город, схватил хозяина за руку и пересыпал их к нему в ладонь.
— Тут пять денег новгородских. Коли все понравится, еще добавлю.
— Понравится, — тут же спрятал деньги за пазуху Хромой Бурхан. — Очень понравится. Рабыня сей момент утку, в капусте запеченную, принесет. Себе велел сготовить, но гостям ничего не жалко. Стряпуха печь разгребет. Как откушаете, так она же и в баню городскую проводит. Ключ от сундука — вот он… Еремей, как коней напоит и сена задаст, сумки принесет. Вы их спрячьте, заприте от греха… Пойду, об утке распоряжусь.
— Стой! — вскинул палец ведун. — Барашки у тебя есть?
— Ягнята, бараны, овцы, козы — что пожелаете.
— Разделай барана, — распорядился Олег. — Мясо срежь, солью с перцем обсыпь, заморозь и в тряпицы заверни, мне в дорогу взять. Кости, суставы, масталыги всякие в котел вели кинуть, и пусть варится все до полуночи. В полночь на холод выстави, дабы застыло до утра. Тоже с собой возьму.
— Сделаю. Мясо еще вяленое, сушеное есть…
— Этим добром я летом досыта нажрусь, — отмахнулся ведун. — Пока зима, лучше свежим побаловаться. А после баньки рыбы сваргань. Тоже давно не пробовал.
— Белорыбица у меня в погребе остывает.
— Пойдет, — кивнул Олег. — И еще чего у тебя из травы есть в погребе… Капусту там, огурцы, репу — тоже неси. Соскучился.
Хозяин кивнул и шмыгнул за дверь.
Олег распоясался, скинул халат, косуху, размял плечи, прогуливаясь по комнате…
— Хорошо-то как раздеться после недельного перехода!
— Что молвишь, мой господин? — внезапно переспросила Заряна.
— Не могу понять, почему тут так жарко. Вроде никаких печек и батарей не видно…
Ведун стянул с себя меховые штаны — благо купленная в Белоозере шелковая рубаха принятого здесь покроя доходила до колен и позволяла разгуливать без штанов без всякого урона для скромности, — провел рукой вдоль стен, наклонился, приподнял край ковра, сунул руку под него, удивленно присвистнул:
— Ничего себе! А пол-то — с подогревом!
— Батюшка про такое сказывал, — кивнула невольница. — Болгары многие заместо того, чтобы печку топить, полы да лавки себе теплые делают.
— Тройное ква в одном флаконе…
Олег выпрямился, подошел к окну, прикоснулся пальцами к стеклу… Да, конечно, оно было волнистое, с многочисленными вкраплениями и пузырьками, и по прозрачности ничем не отличалась от популярной на Руси новгородской слюды. И тем не менее это было самое настоящее стекло — не промасленная тряпица, не бычий пузырь и не выскобленная рыбья кожа.
— Куда же я попал? — недоуменно пробормотал Середин.
Исходя из курса истории средней школы у него оставалось впечатление, что Волжская Болгария — это что-то вроде прежнего названия Казанского ханства. Кочевники, юрты, степь от края и до края с бесчисленными табунами, непрерывные набеги; вереницы пленников, которых гонят с Руси извечные разбойники, многовековой бич земли русской, остановленный только светлой памяти правителем Иваном Грозным… Но что тогда вот это? Могучие многоярусные крепости, каменные дома, застекленные окна, городские бани, полы с подогревом.
Города с населением в десятки, а то и в сотни тысяч человек.[8] Откуда это? И куда сгинуло спустя всего несколько столетий?
Эта мысль мучила ведуна все семь дней, пока они пересекали Болгарию. Олег видел города на правом и левом берегах Камы — земляные валы и деревянные стены, каменные минареты и мечети, отдельно стоящие храмы, вокруг которых были проделаны глубокие рвы. И люди — огромное количество хорошо одетых людей, занятых обычными житейскими и ремесленными делами. Они не пасли скот — они ремонтировали стены, заготавливали дрова, протаскивали сети через лунки, выполаскивали шкуры, выпиливали ледяные кирпичи для погребов. И что бы там ни думали о них впоследствии ученые люди — это были не кочевники!

Болгарские города остались позади лишь на шестой день, когда путники миновали слияние Камы с Волгой. Перепутать два этих великих потока с чем-либо еще было невозможно, а потому Олег уверенно повернул вправо — к русским землям. Еще день пути — и они выехали к уже знакомой снежной стене поперек реки. Вся разница между западным и восточным рубежами состояла в том, что на Волге порубежники отогревались от зимней стужи не в землянке, а в двух крытых кошмой юртах.
— Куда путь держим? — поинтересовался старший караула, обходя коней и похлопывая ладонью по сумкам. — Какой товар везем?
— Никакого, — покачал головой ведун. — По воле хана Ильтишу везу рабыню родителям за выкуп возвращать.
— Русская, что ли?
— Русская, — утвердительно кивнул Олег.
— Поберегитесь там. Нехорошие слухи ныне о земле русской ходят. — На прощание воин хлопнул гнедую по крупу и разрешающе махнул рукой: — В добрый путь.
Они отъехали от Болгарии примерно на километр, когда Заряна нагнала Середина и почему-то шепотом сказала:
— Попутчиков бы нам дождаться. Нехорошие здесь места.
— А что такое? — не понял Олег.
— Черемисы здесь обитают. Разбойное племя. Налетят, повяжут, ограбят, в полон продадут.
— Ай, брось, — отмахнулся ведун. — Почитай, тыщу верст отмахали. И все по враждебным землям. На последних переходах беде случаться уже поздно.
И он оказался прав.

Верея

Ведун надеялся, что от Болгарии до первых русских городов совсем рядом — однако лесные просторы опять обманули его ожидания. Только на третий день Заряна начала оживленно крутить головой и, подавшись вперед, сообщила:
— Знаю! О позапрошлом годе торг тут недалече был. С мордвой и черемисами. Ока рядом здесь. По левую руку должна случиться.
— Город, что ли, какой?
— Нет, мой господин, — покачала невольница головой. — На мысу речном палатки ставили. Туда же и ладьи чалили, и лодки съезжались. Жить тут нельзя, пограбят. Но торговать удобно. Мыта никто не берет, с торга не гонит. Отец часто с соседями сплавлялся. С полмесяца поживет, а потом с покупками да серебром вертается. Рука князя суздальского сюда не дотягивается, а черемисы мешать опасаются. На ладьях судовая рать крепкая, торг в обиду не даст.
— Отец-то у тебя кто?
— Шорник он в Гороховце, — почему-то всхлипнула Заряна.
— Седла, что ли, делает?
— Седла, упряжь, сбрую. Может простую, может богатую сотворить.
— Ясно…
На пару часов в воздухе повисла тишина. Путники скакали посередине реки, а потому извечные лесные звуки — потрескивание промороженных стволов, перекличка птиц, осторожное шуршание мышей под снегом — до них не доносились. Следы санных поездов тоже тянулись по самой стремнине. Оно и правильно — под берегом промоина от ключа подземного встретится может, или от водоворота. А на середине русла вода течет спокойно и размеренно, ловушек никому не готовит.
— Вон она! — Невольница послала коней в галоп. — Это Ока!
Середин тоже «дал шпоры» гнедой, пуская ее вдогонку. Правда, для него ничего приметного вокруг не встречалось. Лес, покачивающий белыми сосновыми макушками, да широкий ледяной простор, разделяющийся на две ленты, одна из которых почти под прямым углом уходила влево. И все. Ни дома, ни сараюшки кривой, ни дымка — ничто не подсказывало, что здесь когда-то будет стоять огромный, полуторамиллионный город, будет проходить известная на весь мир ярмарка, отстроится мощный порт, пророется метро, вырастут монастыри, кремль, заводы, фабрики… Ничего. Лес, спящая под снегом река, тишина, разрываемая только легко шелестящей поземкой.
— Здесь уже рядом, — оглянулась Заряна. — Совсем рядом.
— Надеюсь, — буркнул себе под нос ведун. — Потому как барашек уже кончается. Если за пару дней к жилью не выйдем, придется лапу сосать.
Тишина на реке уже начала его тревожить. Ладно, когда разбойников нет, это даже хорошо — но где купцы, прохожие, просто едущие по делам местные жители? Не все же, как советовал Хромой Бурхан, погружаются в молитву до самой весны! Между тем, если на Волге имелись хотя бы следы санных полозьев и лошадиных копыт, то наст на Оке оставался девственно чист.
— Знаешь что, красавица, — натянул поводья Олег после того, как они проехали по реке километров сорок. — Давай-ка вставать на ночлег…
— Светло еще, мой господин! — замотала головой невольница. — Тут совсем рядом, всего ничего осталось. До темноты у порубежников будем.
— Нет! — отрезал ведун. — Встаем здесь. Со всякого рода порубежниками и прочими… созданиями предпочитаю знакомиться днем, на свету. Расседлывай коней, я место для костра утопчу. Потом дров принесу. И хватит ныть, пока одну не отправил!
Заряна, набычившись, спешилась, принялась отпускать подпруги. Олег, громко хрустя валенками по снегу, пошел в сторону низкого берега. Вскоре на прогалине между березами затрещал огонь, поползли по лесу щекочущие нос запахи от растопленного в котелке крепчайшего мясного бульона. Середин, отсыпав в торбы половину оставшегося в котомках овса, хлебал суп серебряной ложкой, не спеша пережевывая разваренные до рыхлого состояния мелкие хрящики, и никак не мог отделаться от мысли, что сидит, очень может быть, на будущей центральной площади какого-нибудь наукограда или перед парадным входом дома творчества, и никто его не гонит, никто паспорта и прописки не спрашивает. И хозяева здесь — только волки да лисицы. Но они твари вежливые, понапрасну не беспокоят.
Наевшись, он откинулся на спину, на настеленный поверх потников ханский халат, прикрыл ноги от холода медвежьей шкурой.
Парой минут спустя рядом примостилась невольница, прижалась всем телом, зашептала в самое ухо:
— Спаситель мой… Сами боги привели тебя ко мне на спасение, мой господин. Если бы не ты, сгинула бы я среди чужаков диких, до весны бы не дожила. Век тебе благодарна буду. Жертвы за здоровье твое и покой каженный день приносить… По последний день земной добрым словом вспоминать…
Она расшнуровала свою меховую курточку, подтянула шкуру, накрывая плечи, потянула язычок молнии на косухе — как пользоваться этой дивной для нынешнего мира застежкой, она уже усвоила.
— Завтра в доме родном буду… Все отцу с матушкой перескажу…
У нее под курткой не имелось ничего, а вот рубашку, что носил Олег под косухой, снять было не так просто: ворот расстегивался только до груди, чтобы через голову скидывать удобно было. Но Заряну это не смутило — целуя его шею, грудь, ключицы, она запустила руки вниз, стала развязывать веревку на штанах:
— Спаситель мой, благодетель… Господин мой… Век буду…
Пока Середин размышлял, как поступить и не предложить ли невольнице поберечь ласки до более теплого случая, Заряна уже успела стянуть с него нижнюю часть одежды, задрала подол рубахи — и Олег понял, что, в общем-то, на улице не так уж и холодно. И что спорить с женщинами — невежливо. Особенно в такой момент…

С ночлега они выдвинулись с первыми лучами солнца. Заряне ночью не спалось, а потому она разогрела варево еще в темноте, разбудив ведуна густым мясным запахом. Наскоро позавтракав, путники поднялись на коней и тронулись вверх по реке. Теперь Олег отобрал у невольницы свой налатник, заставив завернуться в халат, бунчук увязал к сумкам у нее же за спиной. Погладил подбородок, с облегчением поняв, что борода немного подросла, скрыв утонченные старания вогулов. На Руси кочевником лучше не казаться — сперва с лука стрельнут, а потом уж разбираться станут. Небо, который день затянутое хмурой облачной пеленой, просыпалось легкими пушистыми хлопьями, ложащимися на деревья, реку, лошадиную гриву и вьюки с вещами.
— Как там Рыка? Мыслю, не станет ее батюшка без меня сметаной угощать и в светелку пускать. В амбар жить прогонит. К мышам да кротам. А такая киска ручная была. Да и светелку мою, вестимо, ныне Юрик занимает. Подрос, верно, уже. А Троян, мыслю, другу девку себе сосватал. Ждать же не станет… Разве невест ждут с неволи-то? То мужей с сечи ждут до последнего, вдовами не называются. Жемчужную кику батюшка обещался к моему приезду с деревни подарить… Купил али нет? Раз обещался, купил верно…
Девица тараторила без перерыва, и очень скоро ведун перестал ее слышать, пропуская слова мимо ушей. Падающий снег закрыл все вокруг, словно туманом, и дорога просматривалась от силы на десяток метров.
— А коли женился Троян, так локти кусать станет. Ох, станет! Как он за мной бегал, как бегал. На руках носить обещался, в жемчуга и шелка одевать…
— Помолчи-ка немного! — оборвал ее Олег, натягивая поводья.
— А? — Заряна проскочила на несколько шагов и остановилась там. — Что ты, мой господин?
— Помолчи, — еще раз повторил Середин, направляя гнедую к сугробу донельзя странной формы. — Ква… Вот этого нам и не хватало…
Вблизи стало ясно, что снег прикрыл слоем в два десятка сантиметров обглоданный дикими зверьми конский костяк. Несчастная коняга лежала, впряженная в сани, в которых осталось несколько пустых мешков и плетенных из ивовых прутьев корзин. Рядом торчали вмерзшие в лед полувыбранные сети.
— Половцы? — испуганно прошептала рабыня. — Хазары? Болгары? Нет, черемисы, верно…
— Размечталась, — тяжело вздохнул ведун. — Люди сани бы не оставили. Хоть одни, хоть другие, хоть третьи. Забрали бы добычу вывозить. Коли бросили — значит, выгоды не ищут. А люди так себя не ведут…
Он расстегнул нижние крючки налатника, сунул руку в карман косухи, нащупал уже почти забытый кистень. Выпустил его петлю наружу и тронул пятками бока кобылы:
— Поехали. Не назад же теперь возвращаться!
— А кто же это был тогда, мой господин? — забеспокоилась девица. — Ты знаешь, да? Видел? Их много? Они не страшные? Вон, смотри, дуб безухий! Сию примету мне еще батюшка указал. Поворот на Клязьму за ним будет. Там порубежники суздальские стоят. Подходы к княжеству караулят, мыт сбирают. Подворье себе срубили. Мы его Бережецем прозвали. Как в нем сигнальные огни палить зачинают, так и у нас, в Гороховце, ворота враз запирают…
За одиноко возвышающимся на берегу дубом со странной, половинчатой кроной и вправду открылась неширокая протока. Вот только никаких признаков дозора Олег почему-то не разглядел.
— Ну, и где твой Бережец? — раздраженнооглянулся он.
— Там был, — указала на взгорок за мысом девушка. — Аккурат перед половодьем ставили, повыше.
— Здесь подожди, — бросил ведун, проверил, как выходит из ножен сабля, и направил гнедую в указанном направлении.
Со стороны Оки никаких подходов видно не было — видать, таились порубежники от случайных людей, дорожек не тропили. Но вот за холмом Середин разглядел широкий проезд, хотя и засыпанный снегом. Гнедая, осторожно ставя копыта на крутой склон, стала подниматься. Шипастые подковы удержали, не заскользили по обледенелому накату, и за пару минут ведун выбрался наверх.
Бережец действительно был всего лишь подворьем — небольшой, обнесенной изгородью в две жерди, заставой, оборудованной ратниками так, чтобы здесь было удобно коротать время от дозора до дозора. Никакого тына они не сооружали — да и зачем дозору укрепление? Его дело — костер сигнальный в случае опасности запалить, да ноги уносить, пока разъезды вражеские не посекли. Оттого и просматривался весь двор издалека: две избы пятистенные, два сарая, один стог, длинные ясли для коней. Все занесено ровным слоем снега, никаких следов. У одного дома двери нет совсем, навес над крыльцом завален. В другом дверь перекосилась на полуоторванной ременной петле — длинном лоскуте толстой кожи, одной стороной прибитой к стене, а другой к двери десятком маленьких деревянных колышков.
Ведун тронул пятками кобылу, подъехал к покосившемуся крыльцу, заглянул в дом, прислушался. Вроде тихо… Олег спешился, извлек из кармана кистень, накинул петлю на запястье, шагнул внутрь.
Покривившаяся полка, рассыпанные по полу деревянные миски, полати под самыми стропилами, сундук в углу, перевернутый котелок на столе. Похоже, люди покидали селение в спешке. Но мертвых тел и крови нет, и то ладно. Середин несколько мгновений с сомнением смотрел на медный котелок, потом решительно повернулся и вышел прочь.
Будь это взятая саблей добыча — унес бы без колебаний. Но вот так — утащить без разрешения хозяев? Банальное, гнусное и трусливое воровство. Мерзко. Тем более — у порубежников. Ведь вернутся — общие границы защищать станут. Он выбежал на улицу, с ходу запрыгнул в седло и погнал гнедую вниз.
— Что с тобою, мой господин? — Чтобы нагнать Олега, невольнице пришлось пустить чалого в галоп.
— Шлялся я по лесам долго, — не поворачивая головы, буркнул ведун. — А тут все под откос катится…
Скачка длилась около получаса, после чего тяжело нагруженные лошади начали задыхаться, и Середин волей-неволей перешел на широкий походный шаг.
— Беда какая с порубежниками? — опять спросила Заряна.
Олег не ответил, глядя под копыта гнедой. Наст под них ложился главным образом ровный, нетронутый. Но время от времени его пересекали настораживающие следы — то череда внушительных овалов, то треугольники птичьих лап неестественно большого размера. Вдобавок, как назло, Клязьма заметалась из стороны в сторону, совершая повороты чуть не на сто восемьдесят градусов каждые полкилометра.
Внезапно запястье кольнуло жаром. Олег негромко выругался, вытянул из кармана кистень. Взвыла невольница, указывая вперед, и ведун снова пустил гнедую в галоп, нагоняя две коричнево-серые фигуры.
— Именем Сварога, прародителя нашего… — Впрочем, для серебряного оружия этот наговор был совершенно излишним. И без того любая нежить этого металла не выносит.
На догоняющего их всадника монголы никакого внимания не обратили. Олег направил лошадь между ними, быстро взмахнул рукой — влево, вправо… Натянул поводья, оглядываясь. Монстры с разбитыми в куски головами падали на снег, а чуть дальше рабыня, закрыв ладонями глаза, орала во всю глотку на одной истошной ноте.
— У тебя когда-нибудь дыхалка кончится? — Ведун подъехал к ней, взял чалого за повод. — Заткнись, а то у меня от визга голова раскалывается.
— А? — услышав знакомый голос, Заряна перестала орать и оторвала руки от глаз. — Ты одолел их, мой господин? Ты смог их победить?
— Нет, они разбежались от твоего визга. Поехали.
— А их больше не будет? Ты убил всех?
— Не будет, не будет, успокойся… — Олег расстегнул налатник до самого верхнего крючка, вернул кистень в карман, выпустив петлю наружу. Пульсирующий в кресте жар заметно ослаб, но отнюдь не исчез.
— Здесь больше нет? Мы рядом, мой господин, мы совсем рядом…
— Да нет их больше, не бойся… Электрическая сила… — Олег придержал лошадь и успокаивающе потрепал ее по шее. — Вот это пироги, убей меня кошка задом. Тройное ква в одном флаконе…
Клязьма учудила очередной крутой поворот, и за ним, на высоком холме, ведун увидел Гороховец. Хороший город, красивый. Земляной вал с идущим поверху частоколом, бревенчатый детинец на макушке, множество двух- и трехэтажных изб почти под самыми его стенами. Жители старательно выплескивают через тын воду, заливая и без того сверкающий ледяной коркой вал. Трубы дымят, лучники прогуливаются между горожанами, стражники с копьями приглядывают за всем с высоты детинца. А вокруг, на расстоянии в половину полета стрелы, недвижимо замерли сотни и сотни земляных воинов, за спинами которых нетерпеливо покачивают хвостами зеленые двуногие ящеры. Судя по присыпанным снегом бесформенным кучам у самых валов, нежить уже успела несколько раз сходить на штурм, но пока без особого успеха.
— Мама… — прошептала Заряна и, свесившись со своего седла, мертвой хваткой вцепилась Середину в Руку.
— Согласен… — облизнул мгновенно пересохшие губы ведун. — Неприятность, однако… Ворота в город где?
— С той… С той стороны… На овраг выходят… Дабы прямо налететь не могли… Мы ведь не поедем туда, мой господин? Мы ведь не пое… де…
— Заткнись, а то нас заметят, — еле слышно прошипел Середин и взял в руку повод мерина. На то, что девица сможет вести себя правильно вблизи столь опасного врага, он не рассчитывал.
— Да-да, я молчать буду… Больше не звука… Ни слова не скажу более… Ни единого… Совсем-совсем… Мой господин… Как рыба… Как жук луговой… Как березка на ветру… — Похоже, Заряну мог угомонить только кляп, но на это у Олега не имелось ни времени, ни желания.
«Так, монголов и керносов я пока не интересую… — лихорадочно соображал он. — Почему? Потому, что у меня больше нет „зова“. Он, похоже, в городе. Значит, пока я не попаду внутрь, они меня не тронут. Или пока я не покажусь им горожанином… Но если я попаду внутрь, то смогу найти „зов“. Найти и уничтожить. Или хотя бы просто окажусь под защитой стен».
— Значит, говоришь, с той стороны? — кивнул Олег. — А отца твоего как зовут?
— Гордей-шорник, мой господин, — кивнула невольница. — Гордей-шорник с Вороньего склона.
— Отлично. — Ведун глубоко вдохнул и выдохнул. — Тогда поехали. Поехали, милая.
Последние слова относились уже к кобыле. Гнедая понятливо фыркнула, кивнула, двинулась вперед медленным шагом.
— Мама… — совсем жалобно пискнула позади невольница и, к счастью, наконец-то замолкла.
Ровный ряд монголов приближался, приближались и перетаптывающиеся керносы. Наверное, думали, как похитрее организовать очередной штурм.
Олег, затаив дыхание, направил лошадей в узкий просвет между двумя монголами, больше поглядывая в сторону ящеров. Однако смертные, подъезжающие со стороны леса, никого из нежити не заинтересовали. Гнедая, едва не задев плечи глиняных монстров, выехала на поле перед городом и без команды перешла на рысь. Расстояние стало стремительно сокращаться. Триста метров, двести, сто, пятьдесят…
— Я ищу Гордея-шорника! — со всех сил закричал Олег горожанам на стенах. — Гордея-шорника с Вороньего склона! Гордея-шорника!
Защитники Гороховца начали переглядываться, о чем-то переговариваться, и тут Заряна завопила во всю глотку:
— Ма-ама! Мамочка! Я здесь! Ма-а-ама-а-а!!!
Словно по ее команде, ровное кольцо монголов сдвинулось с места и стало смыкаться вокруг селения.
— Электрическая сила! — Ведун погнал коней в галоп, обогнул стену и помчался по полосе шириной в два десятка шагов между земляным валом и обрывом глубокого оврага. — Гордей-шорник с Вороньего склона! Откройте нам! Пустите внутрь!
Бревенчатые ворота были намертво врыты в землю и щедро залиты для прочности водой. Толстые створки из цельных бревен поднимались на высоту в добрых четыре метра.
— Ну же! — осадил перед ними коня Олег. — Пустите! Шорник! Гордей-шорник!
— Мама-а!!!
— Эй, кто вы такие? Откеда взялись? — высунулся сверху какой-то ратник в островерхом шлеме.
— Да свои мы, свои! — крикнул в ответ Середин, оглядываясь на неумолимо приближающихся монголов. — Пускайте!
— Все свои дома сидят. А вы откеда явились?
— Я!!! К маме!!! — истошно завизжала невольница. — Заряна я! Гордеевская!!!
Монголы набежали на овраг, посыпались вниз, следом прыгнули несколько керносов. С подъемом наверх у них вышла заминка: неуклюжие глиняные люди скатывались по мерзлому отвесу, не в силах найти зацепку для своих уродливых лап. Однако это мало что меняло — огромные уроды топали вдоль обрыва с обеих сторон.
— Ну же! Открывайте скорее!
— А хто вы такие?!
Отвечать Олег не стал. Это уже не имело никакого значения — до приближающихся монстров оставались считанные шаги.
— Извини, девочка, — прошептал ведун, перехватывая щит в руку и выдергивая кистень. — Все-таки я тебя угробил. Хана настала…
В этот момент послышался сухой грохот, и с высоты пятиметрового вала вниз покатились толстые, в полтора обхвата бревна. Тяжелый удар смахнул в овраг сразу несколько рядов земляных людей, словно пластмассовые кегли.
— Скорее! Сюда! — Левая створка приоткрылась всего на метр, но лошади без понукания кинулись в нее и в мгновение ока оказались по другую сторону ворот. Пятеро ратников, дружно навалившись, толкнули створку обратно, подняли и закинули в паз на стенах дубовый брус, заменяющий засов, ринулись вверх на стены. Олег, спешившись, побежал следом.
Штурм продолжался с настойчивостью, достойной лучшего применения: монголы старательно пытались вскарабкаться на заледенелый вал, вполне закономерно скатываясь обратно. Кое-где глиняные люди колотили вал тяжелыми дубинками — но тоже без видимого эффекта. Керносы носились на удалении метров пятидесяти, что-то громко попискивая. В них стреляли из луков — но при Олеге попасть в цель никому из защитников не удалось.
— Ерунда, — с облегчением перевел он дух. — Таким макаром им города и за год не взять.
— Им-то не взять, — зло покосился на него ближний ратник. — Да и нам наружу не выйти. Месяца через два с голоду пухнуть начнем. Тоже мне, умник выискался…
Воин презрительно сплюнул ведуну под ноги и натянул лук, выцеливая шустрого керноса на той стороне оврага. Середин спорить не стал, спустился вниз.
— Пойдем! — моментально схватила его за руку Заряна. — Пойдем скорее!
Девушка поволокла его в сторону детинца, потом повернула в какую-то улочку, перешла на бег, минуя узкие дворики с запертыми дощатыми воротами, повернула еще раз, но уже к оборонительному валу, остановилась перед двухэтажной избой с заставленными слюдой окнами, заколотила кулаками в калитку рядом с воротами.
— Кто там такой? — донесся встревоженный женский голос.
Во дворе послышались шаги, хлопнула щеколда. Калитка отворилась, и на улицу выглянула женщина лет сорока в светлой косынке с наброшенным поверх коричневым пуховым платком.
Невольница, внезапно утратив дар речи, тяжело задышала. Женщина, охнув, закрыла ладонью рот. С минуту они смотрели друг на друга, не веря своим глазам, потом хозяйка сделала маленький шажок вперед, разводя руки:
— Зарянушка моя, ясная…
— Мама!
Олег смущенно отвернулся и принялся отпускать лошадям подпруги.

Природа решила сделать подарок и устроила Гороховцу что-то вроде оттепели. С чистого, словно свежевымытого неба в землю ударили яркие лучи, и если белый снег еще как-то мог противостоять этому напору, то темные бревенчатые стены, некрашеные заборы, утоптанные до черноты улицы задышали жаром. Олег даже не стал надевать шапку и налатник, выходя из дома — только меховые штаны, которые в любом случае были удобнее узких брюк, и косуху поверх синей шелковой рубахи. За несколько минут он дошел до ближней стены, поднялся наверх по старательно вычищенным ступеням. Остановился у тына, разглядывая поверх частокола ровный ряд монголов, что выстроились в нескольких сотнях метров. Потом доверительно наклонился к рыжеволосому горожанину средних лет, с седой бородой и карими глазами, вышедшему на стену в коротком суконном полукафтане, с тяжелым, широким, но коротким мечом на боку и рогатиной в руках:
— Что, так и стоят все время?
— Да нет, — пожал тот плечами. — Так постоят день-другой, опосля как ринутся скопом на стены. Ну, поскрябаются по льду-то, да назад и уйдут. Пока зима, не заберутся. А вот как лед сходить начнет, тогда беда. До тына взберутся, а железо их, сказывают, не берет.
— И давно они сюда собрались?
— А то ты не знаешь? — Ратник повернулся, прищурился: — Ай, никак, ты и есть тот молодец, что дочку гордеевскую из полона болгарского привел?
— Вогульского, — поправил Олег.
— Значит, он, — обрадовался горожанин. — Мужики, он это! А правду ли Заряна сказывала, ты един целую рать степняков поганых порубал, все стойбища заколдовал, нежить поганую взглядом в бегство поворотил… Ну, и еще чегой-то там заделал?
— Не рать, а только одного, — вздохнул Олег. — И не порубил, а только ребра слегка поломал. Нашли кому — бабе верить!
— А то, что ты хана тамошнего заворожил и он тебя тут же владыкой своим признал, Заряну отдал и два кошелька впридачу?
— Ага, счас, — кивнул ведун. — Как раз наоборот. Степняк этот у меня две гривны серебром на спор выиграл. От того на радостях девицу и подарил, да еще бунчук свой дал, дабы узнавать издалека. Еще на что-нибудь поспорить, наверно, хочет.
Подошедшие ближе ратники облегченно рассмеялись.
— А правду сказывают…
— Ты мне скажи наконец, когда к вам притащились под стены эти уроды?
— Та месяц уже стоят, — небрежно отмахнулся горожанин. — А правду ли сказывают, ты у речного склона всю нежить разогнал, как явился?
— Конем двоих сбил, когда к воротам улепетывал, — отмахнулся ведун. — Скажи-ка, перед приходом нежити гости странные к вам в город не наведывались?
— А правду сказывают, ты Болгарию един с мечом в руке от края и до края прошел?
— Я, что, похож на дурака — в такой колотун полмесяца меча из руки не вынимать? — огрызнулся Олег, вызвав новый взрыв хохота. — Сам попробуй погуляй.
Поняв, что расспросить защитников города толком не удастся, Середин развернулся, спустился вниз, на проулок меж дворами, и пошагал обратно в дом шорника.
Заряна с какой-то подружкой перехватила его на улице, приложила к груди какую-то бархатную тряпицу, расшитую золотой нитью, бисером и украшенную несколькими жемчужинами.
— Вот, сокол мой, смотри, как хорошо ложится. Сюда пришьем, красиво смотреться будет. А то все черное и черное.
— Нет! — категорически выступил на защиту косухи Середин. — Никаких вошв, никаких заплаток! Я бродяга, а не купчишка какой-то, мне все эти украшательства ни к чему.
— Ну, нехорошо ведь, родненький, — засеменила рядом девушка. — Прямо волхв, а не воин… Ой, соколик, совсем запамятовала… Млада, миленушка моя, подруга. С деревни Рябинницкой в град наш зашла и застряла…
— Ну и что? — не понял Олег, какое это имеет к нему отношение, но шаг замедлил.
— Молодец у нее есть в деревне, зазнобушка. Рядом живет, да нос воротит. Ты ведь дело-то колдовское знаешь, милый мой. Помог бы девахе…
— Не могу я без миленочка, — всхлипнула, протискиваясь вперед, пухлая розовощекая девица в темном платье, снизу обремененном несколькими юбками, а сверху утепленном душегрейкой без рукавов. Волосы закрывал серый шерстяной платок с зеленым набивным рисунком. — Как вспомню — сердце щемит, места не нахожу. Прям хоть руки накладывай. А как в дом родимый вертаюсь, милого вижу — так еще больнее. Ходит рядом да нос воротит, как и нет меня вовсе…
Девица с ходу попыталась всучить Олегу корзинку, в которой лежал гусь с завернутой под крыло головой и несколько яиц под хвостом. Ведун спрятал руки за спину, но тут опять подала голос Заряна:
— Помоги, желанный мой, подруженьке. Разве тебе труда стоит? Спаси от слез глазки ее ясные. Который год мается, места не находит.
— Ладно, — сломался Середин. — Пусть собственноручно сыто приготовит да после первых сумерек приходит. Приворожу ее хахаля, пусть любятся.
— Угу, Млада, давай. — Заряна хозяйственно прибрала у подружки корзину и заторопилась вслед за ведуном. — Милый мой, может, пояс тебе знатный справим? Как ты все с потертым ходишь? Нехорошо…
Спорить ведун не стал в связи с полной бесполезностью этого занятия. Просто ускорил шаг, возвращаясь к дому шорника, поднялся в комнату на втором этаже, отведенную ему хозяевами, и старательно прикрыл за собой дверь.
Значит, арийская нежить появилась здесь около месяца назад и с тех пор никуда не исчезала. Похоже, «зов» и его хозяин находятся где-то здесь. Вот только где? И чего добиваются?
— Ладно, найду — у самого спрошу… — Олег открыл переметную суму, достал сверток с подарком хранителя, развернул. Кинул на пол светелки свой налатник, лег на него спиной, положил крылатого человечка себе на лоб, развернул лист с заклинанием, начал тихонько читать: — Ра амарна нотанохэ, кушаниба ханнуасас богазхем миру, ра пери каган нор висмем. Михерривев имтепхо химеун мару неврида. Аис, нибиру, Кром!
В ноздри ударил едкий запах вареного мяса, конского навоза, старых, подгнивших потников, прогорклого жира и болотных газов. Льющийся из окна свет стал серым, стены и потолок — черными. Слева на тело накатывались горячие призывные волны — манящие, возбуждающие, зовущие. И необходимость вырываться из вековечного покоя, подниматься, двигаться порождала в глубине души неутолимую ненависть…
«Вставать. Идти», — нестерпимой болью запульсировало в мозгу… и Олег почувствовал, как ударился лбом о стену, тряхнул головой, сгоняя наваждение. По телу пробежала щекотная волна, отпустила.
Ведун тряхнул головой еще раз, оглянулся. Пайцза сиротливо валялась на полу рядом с налатником, широко раскинув крылья. Олег мысленно провел прямую линию от нее к точке на стене, в которую уперся лбом, прикинул, как это должно наложиться на общую картину дома, распахнул дверь, сбежал вниз, в узкий — от силы две телеги рядом встанут — скорняцкий двор.
— Что с тобой, желанный мой? — встрепенулась Заряна, ощипывавшая на скамейке у хлева курицу.
— Какой желанный? — пожал плечами Середин. — Как там твой Троян? Женился или ждет?
— Ну его! Что за парень? Мямля трусливая. Вот ты — мужчина. И мечом владеешь, и колдовства не боишься, и женщину в беде не бросишь… — Девушка отложила курицу, подошла сзади, крепко обняла, прижимаясь к спине. — Ты послан мне богами. Разве я могу противиться их воле?
— Да уж, спокойной жизни боги мне не дают, — согласился Олег, оглядываясь на дом, определяя стену, в которую уткнулся, провел от нее взглядом прямую линию и тихо присвистнул: заданное направление пересекало весь город аккурат через детинец. И в каком именно месте на этой прямой может скрываться крохотный «зов», нанесенный маленькими буковками на клочок бумаги?
— Ладно, — кивнул ведун. — «Зов» — это колдовство. Значит, мой крест его должен учуять. Но это — если он в каком-то доме. А вдруг его в боярский детинец заныкали? Кто меня туда пустит?
— Что молвишь, миленок мой?
— Прогуляться мне нужно ненадолго. Дельце одно имеется.
— Обожди. Маменька уж снедь на стол носит. Юрика позвать велела, младшего моего, отец со Жданом после мастерской отмываются. Кушать сейчас будем. Я вот курицу ощипаю, и тоже пойдем… — Девушка разжала объятия и вернулась к работе.
Середин, после короткого колебания, решил отложить свой поход на потом — не на голодное же брюхо бродить? А то хозяйка делами займется — будешь до ужина с пустым желудком бегать.
Уже не раз останавливаясь у чужих людей, Олег успел твердо усвоить, что мужчина в доме хозяином являлся, если можно так выразиться, юридическим. Владел, зарабатывал, ремонтировал. Расходной же частью командовала всегда женщина, и самый суровый и властный хозяин, коли жена отлучалась по какой надобности, сидел не жрамши, но в амбар или погреб за едой не лез: то дело женское — как припасы распределить, что на какой день и час для еды назначить, что на праздники или просто на «как-нибудь опосля» отложить. Потому можно пренебречь приглашением к столу со стороны мужа, но коли позвала хозяйка — лучше не выпендриваться.
Скрипнула калитка, внутрь заглянула бледная с лица и совершенно седая бабка в засаленном тулупчике поверх длинного коричневого, грубо вывязанного свитера. Прокашлялась, опираясь на кривую клюку:
— Здрава будь, Зарянушка, счастливица наша. С возвращением тебя, красавица.
— Спасибо, баба Люба, — кивнула с лавки девушка. — Как твое-то здоровье?
— Ох, плохо, деточка, — вошла во двор гостья. — Ноженьки болят, хожу еле-еле.
— Так ты садись, баб Люб, — подвинулась Заряна. — Что же ты бродишь тогда, коли болят?
— Дык, милая, сказывали, колдуна ты с собой болгарского привела, веры не нашенской. Могет, такое… — гостья отерла губу морщинистой рукой, — могет, у него снадобье какое найдется, зелье целительное? Мне бы до Мары-то, хозяйки, на своих добрести-то, а?
Заряна перевела взгляд на Олега. Тот вздохнул:
— А что болит-то у тебя, бабуля? Колени, ступни, просто ноги?
— Ох, милай, колени совсем не гнутся, — опираясь на клюку, закивала старуха. — Уж пять годков, почитай, слушаться не хотят.
— Перец молотый у тебя есть, Заряна?
— Да, суженый мой. — И бывшая невольница, не обратив внимания, как передернуло от этих слов ведуна, забежала в дом.
— Ты, бабуля, как я перец наговорю, ступай домой, с жиром его хорошенько перемешай. Лучше всего барсучий для этого подходит, но на худой конец и свиной сойдет. Будешь колени на ночь мазать или перед тем, как куда идти соберешься. Поняла?
— Поняла, отчего же не понять? Из ума-то, чай, не выжила еще… — Старуха, подойдя ближе к Олегу, попыталась сунуть ему в руку пару серебряных монет.
— Не нужно, бабушка, не нищий. Я для прокорма иным делом занимаюсь.
Вышла Заряна, отирая руку о подол юбки, протянула Олегу связанную узлом тряпицу. Ведун принюхался, ощутил, как защипало глаза, чихнул, положил тряпицу на ладонь, прикрыл другой рукой, поднял лицо к небу, мысленно впитывая солнечный свет и переправляя его в узелок:
— На море-океане, на острове Буяне, упыри оживали, волос-волосатик на людей пускали. Вышел волос в колос, начал суставы ломати, жилы прожигати, кости просверляти, Любаву иссушати. Я тебя, волос-волосатик, заклинаю, словом крепким наставляю: иди ты, волос-волосатик, к острову Буяну, к Алатырь-камню, где люди не ходят, живые не бродят; сядь на свое место — к упырям лихим в чресло… Вот, — Олег разжал руки и протянул заговоренное снадобье гостье, — вот, забирай, бабуля, на доброе здоровье.
— Благодарствую, милай, благодарствую… А ты, Заряна, вот, прими за приправу-то… — Баба Люба всучила серебро девке и неказисто засеменила к калитке.
Девушка поспешно сжала кулачок, но, поймав недовольный взгляд Олега, согнала улыбку с губ:
— Маменьке отдам. Она перцу насыпала. За стол пойдем, милый. Собрались уж все. Токмо тебя ждут.
На обед у шорника Гордея были пряженцы с грибами, расстегаи с рыбой — обычной, не белорыбицей, — каша с салом и мелко порезанной курятиной, кислая капуста с морковью и клюквой.
— Спасибо, хозяюшка, — поклонился ведун, плотно подкрепившись и запив все сладковатым сытом. — Отлучусь до сумерек, хочу задумку одну исполнить.
Однако, выйдя во двор, он увидел женщину лет тридцати в высоком, шитом жемчугом кокошнике и завязанном поверх него платке, в длинной малиновой шубе, опушенной белоснежным соболем. Гостья вскочила, поклонилась в пояс, махнув рукой над самой землей:
— Не ты ли тот колдун, мил человек, что Заряну гордеевскую от злой неволи отговорил?
— Ну, почти, — неохотно признал ведун. — А что?
— Спаси меня, батюшка, от напасти страшной спаси, — поклонилась гостья снова. — Спаси, отблагодарю, чем скажешь. Недобрый дух в доме моем завелся, как муж с товаром о прошлом лете в немецкую сторону ушел. Не вижу его, но чую — рядом бродит, касается ко мне. То как человек тенью скользнет, то кошкой по полу просочится. По ночам сколько раз глаза внезапно открывала — но уворачивается дух чужой, только хихикает. А последний месяц я и с открытыми глазами лежу, а он мимо ходит. Шаги слышу, не вижу ничего…
— Рохля! — с ходу угадал Олег. — Знаю я его норов. Тварь-то нестрашная. На змею серую похожа, толстая и короткая, по подполью обычно таится, на свет не показывается. Разве только мужиков в доме никого нет… Ужели нет, красавица?
— Муж за честь опасается, — зарделась гостья. — Попрогонял всех с хозяйства.
— А-а, — усмехнулся ведун, — он так доопасается, что рохля к супружнице под одеяло влезет. Хоть бы сыновей сперва завел, а потом порядки семейные наводил. Нет ведь сыновей-то? Я так и думал… Ладно, сейчас придумаем, как проныру твоего осадить. Табака они боятся страшно, махорки… Да вот нету ничего такого здесь… Разве опять перец с гвоздикой заговорить? Подожди…
Пока он разбирался с рохлей, появилась еще тетка, желавшая заговорить детей от беды — что, учитывая творящееся вокруг города, было весьма резонно. Потом Середину пришлось делать наговор на «рассорку» на амбарного жука, чтобы милый на сторону не бегал, затем снимать порчу с трех подряд теток и детей и, наконец, заговаривать на верность свежеоткованный меч совсем юному, годов четырнадцати, пацану. И только когда во дворе возникла розовощекая подружка Заряны с объемистым кувшином, ведун понял, что день закончился и сегодня он уже никуда пойти не успеет.
— Ишь, размахнулась! — кивнул Олег на кувшин. — Тут же на десятерых хватит.
— Ну, мне же меда не жаль… — непонимающе пожала плечами девка.
— Наговоренный напиток милый до последней капли выпить должен, иначе колдовство не подействует, — вздохнул Середин. — Как же ты его заставишь столько выхлебать? Нож, что ли, к горлу приставишь? Так тогда и привороты не нужны. Петлю на шею надевай да с собой тащи.
— Ага, — кивнула девка. — Я у Заряны кружку сей момент возьму, отолью маленько. Подождешь?
— Да уж куда мне теперь деваться? Обожду. В комнате… В светелке буду. Заряна знает…
Ведун поднялся на второй этаж, зашел к себе, расстегнул пояс, кинул под окно на лавку, снял косуху, стянул сапоги. Упал на топчан, поверх которого лежал набитый сеном матрац, укрытый тонким шерстяным одеялом, и закрыл глаза, пытаясь понять, как правильно выполнить наказ оставшегося далеко хранителя. Пожалуй даже — заказ. Найти и уничтожить колдуна, пробуждающего силы земли и напускающего их на людей. Правда… Правда, он не мог понять — зачем колдун созывает монголов и керносов сюда, к Гороховцу? Хочет захватить город? Но тогда он уже давно мог отвести глаза страже и открыть нежити ворота. Все-таки уже месяц осада длится. Или не хочет, просто пугает? Но зачем?..
Из дремы его вырвали осторожные шаги. Олег рывком сел в постели, увидел Заряну с подружкой, облегченно перевел дух — расслабился он что-то за последнее время, дверь не запирает, оружие дальше вытянутой руки кладет.
— Вот, перелили… — Подружка протянула полупустой бурдючок размером с карман косухи, заткнутый деревянной пробкой с вырезанной на ней рогатой мордой.
— Зовут тебя как?
— Младой.
— А его?
— Рогдаем.
— Хорошо. — Олег открыл бурдюк, легонько дунул в него, зашептал: — Пойду в рощу зелену, ясна сокола схвачу. Пусть летит к духу неведомому, духу вещему. Пусть несет духа до дома, где живет миленой Рогдай, нашепчет ему в ухо и наговорит в сердце, пусть любовь в нем ко мне, Младе девице, ярким пламенем зажжет. Пусть он наяву и во сне думает только обо мне, бредит мною ночной порою, и гложет его без меня тоска, как змея гремучая, как болезнь смертная. Пусть он не знает ни дня, ни ночи, и видит мои ясные очи, и примчится ко мне из места отдаленного легче ветра полуденного, быстрее молнии огнистой, легче чайки серебристой. Пусть для него другие девицы будут страшны, как львицы, как огненные геенны, морские сирены, как совы полосатые, как ведьмы мохнатые! А я для него, красна девица Млада, кажусь жар-птицей, морской царицей, зорькой красной, звездочкой ясной, весной благодатной, фиалкой ароматной, легкой пушинкой, белой снежинкой, ночкой майской, птичкой райской. Пусть он без меня ночь и день бродит, как тень, скучает, убивается, как ковыль по чисту полю шатается. Пусть ему без меня нет радости ни средь темной ночи, ни средь бела дня.
На этом Ведун заткнул бурдючок, протянул девице:
— Только выпить должен сразу. И до капельки. Не то зря старались.
— Выпьет, — кровожадно улыбнулась Млада. — Ведаю, как сие сотворить…
Гостья вышла наружу, а Заряна присела рядом, с неожиданной силой опрокинула Середина на спину:
— Притомился, желанный мой… Замучился. Позволь, укрою тебя одеялом теплым, телом жарким… — Девушка принялась стаскивать с него штаны.
— Что ты делаешь, Заряна? — попытался остановить ее Олег. — Ты же больше не рабыня! Ты вольная женщина. У тебя вроде и жених имеется.
— Тебя послали мне боги, единственный мой. Соединила нас их воля, судьба земная, милость Сварога, дар Дидилии…
Заряна развязала пояс на сарафане, через голову стянула его вместе с рубахой, откинула край одеяла, забралась туда.
И что ее после этого — за косу выволакивать?

Вместо завтрака Олег выпил полкрынки шипучего холодного кваса, закусил пряженцем с капустой и яйцом, после чего осторожно выглянул во двор. Здесь пока еще никто не появился, и ведун, облегченно вздохнув, сбежал по ступенькам низкого крыльца, отодвинул деревянный засов калитки, толкнул створку, выскочил на улицу и… Оказался перед высоким, закутанным в коричневый балахон, мужчиной с полированным посохом, украшенным маленьким медным трезубцем. Продолговатое лицо со впалыми щеками тонуло в глубоко надвинутом капюшоне. Привязанный к запястью серебряный крест заметно нагрелся, предупреждая о магической силе гостя, но ведун уже и сам понял, что перед ним стоит волхв.
— Ты ли есть тот колдун болгарский, что врачует людей русских словом нечестивым, Чернобоговым? — Волхв вскинул посох, и если бы Олег не увернулся, то получил бы тяжелый удар по плечу.
— Но-но, без оскорблений! — рыкнул Олег, горько сожалея, что не прихватил с собой щита. — Ни Христом, ни Аллахом я себя не замарал! Чту богов русских, исконных — Сварога, Хорса, Стрибога, Макошь великую. Их именем дела свои и творю.
— Как смеешь ты, бродяга, — снова воздел посох волхв, — без моего дозволения именем богов в сем городе распоряжаться! Как язык твой поганый посмел имена их произносить!
— Много вас, разрешалыциков… — Ведун вполне демонстративно опустил кисть на рукоять сабли. — А почто сам ты света дневного опасаешься, под колпаками прячешься? Уж не сожжет ли тебя Ярило за тайные грехи, едва лик твой узреет?
— Да отсохнет язык нечестивца, слова такие на служителя богов кидающего! — громогласным, хорошо поставленным голосом изрек волхв, однако капюшон откинул.
Олег усмехнулся, увидев похожую на сморщенное яблоко, безволосую голову, что привело гостя в еще большую ярость:
— Как смеешь ты, охальник, в городе сем решать, кто милости достоин, а кто нет?! — Вперившись в Середина совершенно белыми, бесцветными глазами, волхв вытянул тонкий палец с длинным ногтем и ткнул им едва ли не в самый нос ведуна. — Ты! Именами богов богатства и милосердия, чести и покоя творишь зло с дуростью безмерной без разбора, ласкаешь грешниц и караешь праведников…
— Но-но, полегче, старый, пока я имени твоего не спросил, — расправил плечи Олег. — Боги милостивы ко всем. Они же только, а не ты, и всеведущи. Я помогаю всем, кто приходит ко мне, и в том, о чем меня просят. И пусть боги решат, радовать смертных исполнением желаний или наказывать их тем же.
— В словах твоих яд лжи, а в деяниях семена зла…
— Только без демагогии, коллега, — перебил его ведун. — Врать я и сам умею. Нет просто зла, и нет просто добра. От любого деяния кому-то становится лучше, кому-то хуже. Поэтому я никогда не стану ковыряться в абстракциях. Я просто помогаю тем, кто просит о помощи. Если что — обращайся.
Олег аккуратно сдвинул волхва в сторону и пошел мимо него по улице, потирая запястье. Если местный жрец не увяжется следом, то точно так же, теплом, крест должен отреагировать и на «зов».
Внезапно от городской стены послышались тревожные крики, звон железа, какие-то шлепки, восторженные вопли. Малость поколебавшись, ведун свернул с намеченного пути и побежал на шум. Увы, освоить планировку города он пока не успел, а потому со всех ног влетел в тупик. Вернулся, кинулся но другому проулку — и опять уткнулся в чей-то забор.
Ругаясь в голос, Олег припустил в сторону детинца, вспоминая, как в самый первый раз Заряна вела его именно той дорогой, и вскоре оказался на улице, чуть более широкой, чем предыдущие, пробежал по ней, выскочил на совсем просторную «магистраль», идущую от ворот городища к детинцу, свернул налево и…
Прямо на него скакала, гордо выпрямившись в седле серой в яблоках кобылки, девушка со светло-светло-голубыми глазами, острым носиком, тонкими губами и чуть выступающим вперед подбородком с темной ямочкой посередине. Красавицу защищала от невзгод судьбы тонкая кольчуга медного плетения, на плечах лежал, свисая по сторонам седла, подбитый горностаем длинный плащ с собольим воротником, на голове, заменяя шапку, белела полоска серебристого выхухолевого меха.
— Верея?.. — с изумлением пробормотал Олег.
— Ведун?.. — с не меньшим удивлением натянула поводья боярыня. Но уже секунду спустя она гордо вскинула подбородок: — Я же запретила тебе попадаться мне на пути! Лесавич, а ну, захвати ослушника с собой. Я ему выволочку-то устрою!
Верея огрела лошадь плетью, пуская вскачь, а рядом с Серединым остановился угрюмый ратник в островерхом шлеме с бармицей и в длинном тулупе. Освободил стремя:
— Садись за спину. Садись, не то шестопером дам по голове да через седло перекину. Не слышал, чего хозяйка велела?
— Вот… Электрическая сила… — Олег поставил ногу в стремя, толкнулся свободной ногой и запрыгнул на круп горячего боевого коня. Ратник отпустил поводья, и они понеслись к распахнутым воротам детинца.
Изнутри деревянная крепость мало отличалась от каменных цитаделей, на которые ведун уже успел насмотреться в разных краях обширной Руси. Вот только если в княжеских детинцах широкие надежные стены одновременно являлись и амбарами, и конюшнями, и жилыми комнатами, то здесь дом стоял отдельно, и от него, охватывая двор, тянулись стены, сколоченные из поставленных вертикально пятиметровых бревен. Изнутри стены поддерживались косыми упорами, вдоль верхнего края шла узкая площадка для воинов — но все равно это был всего лишь очень высокий частокол.
— Где боярин? — требовательно поинтересовалась Верея, спешиваясь у центральных дверей дома.
— Руслан Вечеславович со стен покамест не вернулся, — с поклоном ответил толстяк, поперек лица которого шел глубокий шрам, едва не задевающий глаза. Одет он был в обычную, до колен, полотняную рубаху, по нижнему краю которой краснела вышитая полоса. Между тем, на веревочном поясе скромного боярского слуги болталась тяжелая связка, показывающая, что должность он занимает немалую — ключника.
Во двор тем временем один за другим въезжали всадники — с рогатинами в руках, в стальных шлемах, в толстых овчинных тулупах, в обитых железными бляхами сапогах, опоясанные мечами.
— Покои мне прежние отведешь, али побогаче завелись? — хмыкнула боярыня, любуясь своим воинством.
— Откуда, матушка? Что ни лето, одни напасти идут. Ни прибытка, ни радости.
— Ясно, — кивнула Верея. — Ну, стало быть, пока хозяина нет… — Она подошла ко все еще сидящему в седле воину. — Тащи его ко мне в покои, Лесавич. Поговорю с бродяжкой надоедливым.
— Слазь, — оглянулся через плечо ратник.
Олег послушался, отошел к дому, словно невзначай повернувшись спиной к стене и положив ладонь на рукоять сабли. Поймал на себе презрительный взгляд женщины, передернул плечами, закинул руки за спину и двинулся следом за ней.
Они поднялись на третий этаж, вошли в просторную комнату, стены и пол которой были сплошь укрыты коврами. Правда, в отличие от болгарских и вогульских жилищ, здесь имелись и широкая высокая кровать, и похожее на трибуну бюро с торчащими из стаканчика короткими гусиными перьями, и гладко оструганный и выморенный стол, пара сундуков.
— Ступай, Лесавич. — Верея царственным жестом расстегнула ворот и откинула плащ на стоящую у двери лавку. — Сама управлюсь.
Ратник послушно кивнул, отступил за дверь, прикрыл двойные створки.
— Ты что себе позволяешь?! — тут же громко отчеканила боярыня. — Как ты смеешь?! Я запретила тебе приближаться ко мне на три дневных перехода!
— На тебе радиомаячка нет, — усмехнулся Олег, расстегивая косуху. — Как я узнаю, где ты находишься?
— Чего нет? — непонимающе наморщила лобик женщина. — Рано…
— А ты стала еще прекраснее.
— Ты… — вскинула она украшенный печаткой указательный палец. — Ты… Тебя же могут узнать. Вспомнить. Про меня же слухи пойдут. А мне… Мне… Мне этого не нужно!
— Я уеду. — Олег кинул косуху поверх плаща, стал надвигаться на боярыню, оставшуюся в драгоценном бархатном полукафтане с самоцветами и бархатных же шароварах. — Завтра же. И даже на глаза тебе не попадусь… Больше… Совсем…
— Ну, так уезжай… — попятилась Верея. — Немедля уезжай.
— Немедля и уеду… — совсем тихо прошептал ведун.
— Уез… жай… — Отступать дальше оказалось некуда — женщина уперлась спиной в стену.
Олег сделал еще шаг, коснувшись своей грудью ее, наклонился к губам. Верея зажмурилась, закинула руки ему за шею. Ее губы оказались чуть сладковатыми и пахли свежей сиренью. Ведун впился в них с неожиданной жадностью, он даже не представлял, как соскучился по такой почти невинной вещи, как искренний поцелуй. Он ощутил, как язык женщины чуть коснулся кончика его языка.
Верея чуть отстранилась и прошептала:
— Только не раздевай… Не успеем.
Ведун подхватил ее на руки, отнес на кровать, запустил руку ей под полукафтан, нащупал завязки, дернул кончики веревки. Ладонь жадно скользнула к самому сокровенному достоянию правительницы Колпи. Женщина застонала, не то возмущаясь, не то запрещая останавливаться. Пальцы коснулись горячей влаги.
— Потом… — прошептала она. — Нет… Не здесь. Не сей… сейчас.
Но Олег уже не мог справиться с навалившимся на него желанием. Он сдернул с боярыни шаровары до колен, повернул ее на бок, торопливо приспустил свои меховые штаны и, благо постель находилась как раз на уровне его пояса, прямо стоя проник в лоно женщины. Та очень тихо пискнула, соскребла пальцами укрывающую постель атласную ткань, прикусила губу. Ведун тоже старался не издавать лишних звуков, хотя отдельных стонов сдержать не мог. Комната наполнилась шелестом, поскрипыванием дерева, писком, тяжелым дыханием, словно два мышонка занимались классической борьбой. Толчок, еще толчок — и Олег понял, что взорвался. Волна счастья наполнила его до самой глубины, до кончиков волос, до подушечек пальцев. Дыхание перехватило, и даже сердце замерло, забыв, что нужно стучать без всяких перерывов.
И тут волна схлынула, забрав с собой все силы. Олег отступил, безвольно сел на пол. Верея тоже размякла, как спящая на хозяйской постели кошка. Но через несколько минут перевернулась на спину, спустила ноги на пол. Глубоко вздохнула, поднялась. Натянула шаровары:
— Ты чего валяешься? Вставай скорее! Мы тут уже сколько вдвоем наедине. Что люди подумать могут? Вставай же, вставай… — Пока Олег подтягивал штаны, она добежала до лавки, сгребла косуху, кинула в ведуна: — Я тебе что говорила?! Еще раз попадешься — на цепь посажу!
От громкого голоса Середин вздрогнул, накинул косуху, подобрал и застегнул ремень с саблей — он и не заметил, когда успел скинуть поясной набор.
— Чтобы ноги твоей в моих землях не было! — Боярыня распахнула двери. — Чтобы сегодня же из Гороховца убрался! Уметайся отсюда, бродяга безродный!
Отвечать ей у Олега сил не оставалось, а потому он опустил голову и, словно побитая собачонка, потрусил по коридору к лестнице, сошел вниз и только на улице остановился, несколько раз глубоко вздохнул.
— Ну как, досталось на орехи? — сочувственно поинтересовался воин, занявший пост у двери с рогатиной в руке. — Боярыня у нас строгая, не забалуешь.
— А я-то тут причем? — Запахнул косуху Олег. — Я вроде тутошний, не ваш.
— Это пока. Глядишь, в этот раз Верея Руслана-то пообломает, присягнет он ей с городком вместе.
— А разве уже ломала?
— Откуда ты такой взялся? — изумленно повернулся к нему ратник. — Ужель не слыхал, коли тутошний.
— С Печоры я приехал, — пожал плечами Олег. — Давно здесь не был.
— А-а, — кивнул воин, похлопывая по плечам тулупа, чтобы снег свалился. — Тоды ясно. Они аккурат по лету вроде сошлись. Мыслили все, к свадьбе дело, да боярыня поссорилась отчего-то. Ну, а как Покров случился, по первому снегу нечисть эта земляная появилась. Боярыня людей собрала, выручать примчалась. Выручила. Да заместо женихания — возьми да и спроси с Руслана меч на послушание целовать. Тот отказался, откупился серебром за помощь, за хлопоты. Верея обиделась, возвернула нас к Курлевкам. Тама тоже нечисть бродила, но боярыня вывела всю, как Святомысл руку ее признал. А здесь, сам видишь, опять подмогать пришлось. Присягнет Верее Руслан, обломает она его. Серебром уж не отделается. Окромя ее от нечисти этой лесной на Руси защиты нет.
— Этак она и Суздаль под себя подгребет… — задумчиво кивнул Олег.
— Не сумневайся, усе подгребет. Станем все в десятниках, а то и в сотниках над суздальцами да рязанцами ходить, сметаной одной укушиваться, бархат да атлас носить.
— Верея… — задумчиво произнес Олег, словно пробуя напевное имя на вкус. Потом решительно тряхнул головой: нет, не может она быть тайным колдуном. Крест! Крест на любую нехристианскую магию реагирует — а рядом с боярыней он оставался холодным.
— Ты прежде шелка кольчугу себе хорошую справь, — хлопнул он ратника по плечу, — да еще с куяком для надежности. А я, пожалуй, пойду, покуда опять Верее на глаза не попался.
— Боишься? — расплылся в довольной улыбке ратник. — Бойтесь, бойтесь. Знатная у нас хозяйка.
Ведун, застегивая на ходу косуху, направился к воротам — и едва не столкнулся в очередной раз с безволосым волхвом.
— И здесь ты, заморский колдун… — злобно прошипел старик, откидывая капюшон.
— Заречный, — походя отмахнулся Олег. — Морей между нами нет. Рад был познакомиться…
Останавливаться он не стал. Говорить тут больше было не с кем и не о чем. С приходом ратных сотен из Колпи нежить волшебным образом рассосалась — вон, и ворота в городской стене не заперты. А коли так — пора собираться и ехать дальше в надежде поймать арийского колдуна где-то в другом месте. Тем паче, что и Верея просила не показываться знакомым людям вблизи ее земель. Почему не выручить хорошую женщину?
Войдя во двор, ставший за пару дней почти родным, Олег потрепал по плечу Заряну, развешивающую вдоль амбара белье:
— Ну, прощай красавица. Удачи тебе во всем. А мне пора.
— Как пора? Куда? — Девица кинула кадку с портками и рубахами, побежала вслед за Олегом к дому. — Зачем?
— Жизнь моя такая, — улыбнулся ей, не останавливаясь, ведун. — Не положено на одном месте сидеть. Доглядывать за землей Русской на роду написано. Где плохо — помогать, где хорошо — не мешать жизни спокойной. У вас в Гороховце осада снята, пусть и без моей помощи. Стало быть, делать мне здесь больше нечего. Все, отгостевался.
Он прошел в свою светелку и принялся собирать в котомку немногочисленные вещи: сверток с пайцзой, разложенную проветриться сменную рубаху и с осени ненадеванные джинсы.
— Сейчас-то зачем срываться, желанный мой? Зимний день короткий, никуда доехать не успеем. Куда вернее с утра тронуться.
— Успеем? — Множественное число глагола резануло ухо.
— Опять же, я у батюшки коня спросить не успею. Неудобно на двух лошадях-то ехать, надобно одну вьючную завести.
— Так, Заряна, — остановился ведун. — Ну, я — понятно, почему еду. Меня клятва гонит, что я одному хорошему человеку на севере дал. А тебе-то зачем? Ты дома, у отца с матерью. Живи и радуйся.
— Нет! — Девушка поджала губы и мотнула головой. — Тебя прислали мне боги, отдали тебе волею своей. Я твоя, твоя навеки. И останусь тенью твоей, покуда Мара не примет мою душу и не унесет в поля темные.
— Хорошо, будь моей, — согласно кивнул Олег. — Оставайся моей. Но только здесь. А мне нужно отправляться в путь.
— Нет! Я пойду с тобой! — упрямо мотнула головой Заряна. — Ты мое спасение, ты судьба моя, ты мой суженый. Запирать станешь — пол разрою, коня отнимешь — пешая побегу, гнать станешь — сзади ютиться стану, ако пардус верный. Кормить не станешь — у ног твоих сдохну, пятки лизать стану. Ты мой милый, и другого не хочу. Без тебя нет мне жизни, свет не мил и дом чужбина… — Она сглотнула, облизнула губы. — Что хошь делай, не останусь. Люб ты мне, суженый. То судьба моя и Божье предначертание. Спорить с этим грех.
— Да ладно тебе. — Сложив небогатое свое добро в переметную суму, Олег закинул ее на плечо. — Подожди меня здесь. Как с делами управлюсь — вернусь.
— Нет, — набычившись, качнула головой бывшая невольница. — Коли вертаться сбираешься, вместе возвернемся. Вместе уедем, и возвернемся вместе.
— Слушай, Заряна, чего ты выдумываешь? — начал раздражаться Олег. — Здесь в половине дворов у баб мужья кто с товаром в дальние края отправился, кто по рыбу в ближний предел, кто по деревням окрестным. И ничего, не пропадают.
— Сердечко мое ноет. Не к добру твои сборы, не увижу тебя более. — Девушка сделала пару крадущихся шагов, прижалась головой к груди: — Не пущу одного. Следом побегу, по ночам костер твой сторожить стану.
— Да вернусь я, — погладил ее ведун по голове. — Вернусь.
— С тобой поеду, — тихо, но с прежним упрямством повторила Заряна. — Батюшка коня даст, припасы соберу, поутру и тронемся. А коли ждать не станешь, сегодня снарядишься — босая следом побегу. Что хошь делай, а побегу.
— Ква… — Олег понял, что именно так она и сделает, и мысленно сплюнул. — Не было у бабки печали…
— Не бросай меня, любый мой, — всхлипнула девушка. — Не бросай…
— Ладно, — сдался ведун. — Завтра на рассвете двинемся. Вместе.

Русь

Избавившись от вьюков, что висели на ней почти месяц пути от вогульского ханства и до первого русского городка, немного отдохнув и отъевшись сеном после набившего оскомину овса и ячменя, гнедая бежала ровно и весело, высоко поднимая ноги. Подступающие к самой дороге — так, что ветви смыкались над головой — деревья стремительно откатывались назад, снег задорно похрустывал под копытами, бодрящий морозный воздух легко и радостно вливался в легкие.
— А хорошо-то тут как! — оглянулся на Заряну ведун. — Не то, что в этой тоскливой Болгарии. Сразу чувствуется: родные места, добрые, целительные. Вот завяжи глаза — по одному воздуху определю, дома я или на чужбине.
— Попутчиков дождаться не мешало бы, — покачала в ответ головой девушка. — Не ровен час, лихие люди попадутся.
— Как попадутся, так и отвадятся…
Замечание бывшей невольницы пришлось как нельзя к месту, поскольку впереди, поперек дороги, накренился толстый сосновый ствол. Олег, решив не дразнить понапрасну судьбу, натянул поводья, снял с задней луки и перехватил в левую руку щит, расстегнул крючки налат-ника, открывая рукоять сабли, снял толстые заячьи рукавицы, и только после этого пустил кобылку вперед, к завалу. Отвернул в лес. Гнедая, вскидывая тонкие ноги и проваливаясь по брюхо, подвезла всадника к основанию ствола. Олег наклонился.
Нет, на засаду это не походило ничуть: сосну выворотило с корнями, открыв глубокую яму, даже сейчас, в конце зимы, еще не полностью засыпанную снегом. А может, просто выворотило недавно, оттого и не засыпало?
— Заряна, а часто к вам слухи доходили про нападения татей на проезжий люд?
— Не знаю, желанный мой. Давно дома не была. Почитай, с прошлой весны. Все переменилось округ. Позади на месте избушки бортников боярских поляна одна осталась, впереди в полуверсте деревня прежде стояла, а ныне ни единого дымка не видно, собаки не лают, скотина не мычит. Странно…
— Сейчас узнаем… — Ведун обогнул повалившуюся сосну, выбрался на дорогу, пустил гнедую в галоп.
Несколько минут скачки — и лес раздвинулся в стороны, открывая два пологих заснеженных взгорка, меж которыми тянулась узкая прямая полоска кустарника. Видимо, два хозяина поделили так здешние луга. Или залежи — оставленную на несколько лет для отдыха пашню. Теперь это не имело особого значения: деревенька в три дома виднелась с края леса. И вся она — дворы, крыши, колодец — была покрыта ровным, искрящимся на свету, снежным одеялом.
Краем глаза ведун заметил возле ивовой межи движение, потянул правый повод, доворачивая гнедую, сунул руку в карман косухи. Кобыла, сбавив скорость, стала высокими скачками пробиваться через сугробы, но ближе к вершине пригорка наст сделался тоньше, и лошадь снова перешла на галоп. С высоты стала видна неуклюжая коричневая фигура, бредущая к лесу.
— Гей! — крикнул Олег, вытягивая кистень. Монгол медленно повернулся и, тяжело покачиваясь с боку на бок, двинулся навстречу. Когда расстояние сократилось до нескольких метров, глиняный монстр раскинул руки с крепко сжатыми кулаками — но ведун послал кобылу левее, а сам, далеко отклонившись от седла, широким взмахом метнул серебряное шипастое грузило чудищу в плечо. Удар разнес в черепки половину грудной клетки — если можно так назвать верх земляного человека, — и монгол бесформенной кучей осел на снег.
— Вот так… — Середин повернул обратно к деревне, остановился рядом с поджавшей губы Заряной: — Ну что?
— Крожино это, — вздохнула девушка. — Трое братьев тут поселились, Крожиных. Один вроде как молодой еще, но хозяйство свое вел. Другие с женами, малые народились. Мы тут завсегда останавливались. Правда, не брали у них ничего. Многовато просили.
— Не поломано ничего во дворе, — пожал плечами Олег. — Стало быть, не разорили их. Сами ушли.
— Может, и сами, — согласилась Заряна. — Братья схрон в буреломе вырыли, загон сделали. На случай, коли поганые налетят. Как дым сигнальный видят, сказывали, так сразу добро и малых на телеги — и в лес. И скотину туда же, до последнего цыпленка. А амбар в седле не увезешь, ничего с ним не сделается.
— Другие деревни поблизости есть?
— Просье за дубравой стояло… Как ныне, уж и не знаю. Верст десять отсель.
— Показывай…
Путники снова вывернули на дорогу, поскакали широкой рысью. Что такое десять верст для верхового? Меньше часа, и то не торопясь… Тракт нырнул в лес, запетлял между холмами с крутыми откосами и вскоре снова вывел в чистое поле.
— Да что же это творится? — зло сплюнул ведун, увидев впереди монгола, увлеченно расшатывающего частокол. — Полгода назад здесь же проезжал, и все спокойно было!
Из-за тына, вкопанного вокруг селения без всяких премудростей, без валов или рвов с залитыми водой склонами, местные мужики в три пары рук кололи земляного человека вилами и копьем. Монгол кое-как отмахивался, но своего занятия не прекращал. На приближающихся всадников монстр никакого внимания не обратил, и ведун, проезжая мимо, бесхитростно огрел его кистенем по голове. Лишившись макушки, уродец ткнулся плечами в колья, на глазах превращаясь в рыхлую глиняную массу, стек по стене вниз.
— День добрый, — кивнул Олег, убирая кистень в карман. — Весело живете, как я погляжу. Коней напоить позволите? А то снег топить лениво. Да и времени жалко.
— Может, и добрый, — переглянулись мужики. — К воротам подъезжай. Отчего и не пустить хорошего человека?
— Здравствуй, дядя Малой. — подала голос девушка.
— Никак, Заряна? — прищурился седобородый мужик в полотняном колпаке, понизу обшитом белкой. — Цела? А тут слух про тебя нехороший прошел…
— Стрибог милостью не оставил, спас. Вот, суженый мой выручил.
— А-а, — старик перевел взгляд на Олега. — Ну, так заезжайте. Велю бабке стол собрать по такой радости. Дом ты знаешь, сразу к нам и иди.
Пойти в гости сразу путники, естественно, не смогли — шедшие галопом больше получаса лошади здорово упарились, а потому сперва их пришлось немного выходить, потом развьючить и расседлать, снова прогулять под уздцы по кругу, пока дыхание не установилось, а пена из-под ремней упряжи не сошла на нет. Только после этого скакунов напоили теплой — не колодезной, а настоявшейся в чьих-то сенях — водой. И уж в последнюю очередь подпустили лошадей к стоявшему во дворе Зарянина знакомца стожку.
К тому времени, когда путники наконец освободились и вошли в длинную и широкую, как самолетный ангар, избу, хозяева успели накрыть стол по всем правилам. Стоял он посреди небольшой, метров двадцати, но чистой горницы с вышитыми занавесками на затянутых бычьим пузырем окнах и белыми покрывалами на лавках. Стол тоже был застелен белым наскатерником с кружевными уголками и уставлен мисками с грибами, квашеной капустой, пареной репой, мелко натертой редькой со сметаной, соленой рыбой и холодной тушеной свининой, вываленной из крынки, где она ждала своего часа, залитая жиром и завязанная чистой тряпицей, на оловянный поднос. Разумеется, не пожалел хозяин и пива — выставил к столу в объемистом деревянном бочонке.
Подождав, пока гости утолят первый голод, дядя Малой прокашлялся и поинтересовался:
— А далеко путь держите, земляки?
— В Суздаль суженому моему нужно, — ответила за Олега Заряна. — По делам торговым спешит.
Ведун удивленно приподнял брови, но вмешиваться в разговор не стал.
— Охо-хо, — зачесал голову Малой. — Тяжко ныне по земле русской ездить. От нас до Коврова, почитай, ни единого хутора не осталось. Кто в поселки большие ушел, дабы за тыном отсидеться, а кто и вовсе на север подался. Там спокойно, нежить по полям и долам не гуляет.
— Что до Коврова, что до самого Суздаля малых деревень ни одной не уцелело… — В дверях появились еще трое мужиков, скинули шапки, скромно уселись у стены на лавки.
— А на что они нам? — оглянулась на Олега за поддержкой девушка. — От нас до Суздаля всего един переход.
— Так и не утро ныне, Заряна, — покачал головой знакомец. — Засветло не дойдете. Остановиться бы вам, отдохнуть…
— Постой, Малюта, — неожиданно поднялся один из сидевших у стены мужиков. — Лихо ты, мил человек, нежить у тына завалил, все видели. Помог бы ты и с прочим отродьем. Много их окрест бродит. Может, поболе десятка наберется. Подсоби, сделай милость…
— Да чего тут сложного, земляки, — пожал плечами Олег. — Топором по ногам рубите, а как свалится — голову и руки отсекаете. Тут он и дохнет, монгол этот.
— Да как к нему с топором подойдешь-то, к исчадью этому? — отмахнулся дядя Малой. — В нем росту одного с двух человек!
— Помолчи. Малюта, — опять оборвал хозяина мужик. — Мы же не просто просим, мил человек. Мы тут помыслили: по две деньги новгородских за каждого заплатим.
— Торопимся мы, мужики, — вздохнул ведун.
— Ты ведь человек ратный, — мягко укорил его Малюта. — Кому еще, как не тебе, за это браться? А мы подмогнем, чем можем. Накормим, напоим, спать уложим, с собой припаса в дорогу дадим. А до Суздаля вам за день не дойти. Все едино ночлега искать придется.
— Коли в дороге переночуем, засветло в стольный город придем, — покачал головой Олег. — А коли с рассветом отсюда тронемся, то только к сумеркам доберемся. А нам еще ночлег искагь, волхвов местных.
— Эх, мил человек, — тиская в руках шапку, опустился обратно на лавку мужик. — Никому до нас дела нет. Ладно, сейчас, пока снег кругом, мы за тыном отсидеться можем, с погребов и амбаров харчась. Да и то на Суворощь за рыбой не спуститься. Двое там таких бродят. То сани поломать норовят, а то и лошадь с человеком вместе. А как весна-краса придет? Как в лес выйти, как пашню поднимать? И баб с детьми на подмогу не позовешь, да и самим страшно. Что же нам, святилища отцовские бросать, земли отчие, да в иные края за путной долей отправляться?
— Двое, говоришь? — переспросил Олег, похрустывая капустной прядью. — Стало быть, вы кое-кого из них и выследить успели?
— Чего их выслеживать? Бродят окрест тудыть-сюдыть.
— Понятно… — кивнул ведун.
Разумеется, Сварослав и Лепкос направляли его в Суздаль. И, конечно, ехал он до стольного града уже куда как больше месяца. Но что сможет изменить один лишний день? Тем более что Олег остался в этом мире, чтобы бороться с нечистью. Людям помочь, себя показать… Так чего тогда зацикливаться на одном городе, коли помощь сразу везде нужна?
— Коней седлайте.
— Куда? — вскинул голову мужик.
— Сперва на реку, а там еще куда отвезти успеете. До сумерек время есть, что успею — сделаю. По коням!
Громить одиночных глиняных чудищ особого труда не представляло — налетай да колоти кистенем по голове или под вскинутую для удара руку. Это не ратное поле, где монстры валят большой толпой и плотным строем, а тебе или прорываться, или товарищей своих защищать нужно. Однако каждый раз вид разлетающихся в куски коричневых тел вызывал у деревенских мужиков вопли восторга и радости. До заката Олег истребил их штук семь — двух на реке, одного в кустарнике на противоположном берегу, еще двоих сам выследил по овальным отпечаткам в редком березняке, а последние пришли со стороны дороги, обсыпанные крупными сосновыми ветками, и закончили последний путь в десяти саженях от ворот. В этому времени стало смеркаться, и с охотой мужики решили заканчивать. Вернулись к дяде Малому в дом, расселись в горнице за столом, принялись черпать пиво огромными деревянными ковшами, выпиленными в виде купеческой ладьи — но с птичьим клювом на носу и павлиньим хвостом в качестве ручки. Кто-то из соседей принес жирного гуся, запеченного с мочеными яблоками, кто-то выложил кабаний окорок, и пир затянулся едва не до полуночи.
Когда Олег с облегчением вытянулся на расстеленном возле печи тюфяке, правое плечо его болело не столько от работы кистенем, сколько от постоянного поднятия ковша с хмельным янтарным напитком. В голове шумело, глаза слипались, и ведун уже успел ненадолго провалиться в сон, когда ощутил на своих губах горячее прикосновение.
— Храбрый ты мой, богатырь мой…
Олег открыл глаза и увидел, как Заряна снимает через голову исподнюю рубашку. В серых сумерках темные точки сосков почти не различались, черты лица выглядели смазанными, будто у призрака. Но призраки всегда холодны и влажны, словно ночной туман, а прикосновение девушки было жарким, как пламя кузнечного горна.
— Желанный мой, суженый мой… Родной… — Она расстегнула ворот его шелковой рубахи, по коже мягко заскользили легкие, как тополиный пух, волосы, напрягшаяся плоть ощутила призывное прикосновение…
— Заряна… Зорюшка моя ясная… Моя красивая, хорошая моя…
Комната начала наполняться светом, возникли какие-то странные клубы, словно склеенные из ваты облака… Но когда яркость их стала ослепительна до боли, все мигом растворилось, сделалось однообразным, совершенно неразличимым, как и при полном мраке. И тут сверху в несколько прыжков спустился огромный леопард, на спине которого сидел хорошо сложенный парень лет двадцати пяти, в лавровом венке, с очень коротким, чуть более метра, бунчуком, украшенным двумя атласными лентами — синей и белой. Под мышкой парень держал книгу — все ту же, коричневую, из непонятного материала, с глубоким тиснением. На обложке красовалась длинная спираль с раздвоенным кончиком в центре, и две двойные окружности у нижних углов с золотыми точками посередине. Гость спрыгнул с леопарда, протянул книгу Олегу и…
Ведун перевел дух, приходя в себя, вытер лоб. Мрак в доме казался ему теперь и вовсе непроницаемым.
— Разве тебе плохо со мной, мой милый? — услышал он возле самого уха. — Разве лучше скитаться одному, не зная ни ласки, ни заботы, не слыша ни единого нежного слова? Неужели ты хочешь меня прогнать?
— Нет, не хочу… — Олег подсунул правую руку девушке под голову, другой обхватил ее за бок, привлек к себе и крепко, крепко обнял…

— Ну что, мил человек, кваску али рассольчику?
Олег, зевнув, продрал глаза, непонимающе уставился на склонившегося над тюфяком дядю Малого, потом улыбнулся:
— Лучше, конечно, рассольчику. Да с капусткой. Да с парой яиц вареных, да хлеба с маслом. Слабо?
— Да там Заряна твоя уж с рассветом у печи шурует. Она хозяйка, ей видней, чем суженого с утречка потчевать. Коней как — в дорогу сбирать, али еще на денек останетесь?
— Ты б хоть подняться дал, отец, — возмутился ведун. — По сторонам посмотреть, репу почесать. А уж потом бы спрашивал.
— Ну, прощенья просим, — отступил хозяин. — Однако же мужики ужо у ворот собрались, беспокоятся.
— Зима на дворе, отец! — Олег вскочил на ноги, крутанул руками, разгоняя кровь. — Зима, работы нет. Чего вам не спится? Зимой у нас на Руси токмо пиво пить да снежные крепости штурмовать заведено! И-эх, малохоль-ные…
Прямо босиком он выскочил на улицу, наклонился над ближним сугробом, растер снегом лицо, ноги, руки до локтей. И лишь когда выпрямился, то обнаружил, что человек пять мужиков стоят в нескольких шагах, глядя на него напряженно, выжидающе. За их спинами теснилось с десяток баб и столько же детей разного возраста.
— Вот ведь электрическая сила…
Олег вернулся в дом. Тюфяк из горницы исчез, Заряна расставляла на столе плошки. Поймала его взгляд, застенчиво улыбнулась.
— Ладно, я сейчас… — Ведун натянул меховые штаны, сапоги, подхватил переметную суму, снова вышел во двор, огляделся, указал мужикам на отдельно стоящий овин: — Туда не входить! Один хочу побыть, понятно?
Строение для сушки снопов в эту пору, разумеется, пустовало. Олег поднялся на помост, прошелся из угла в угол, обнаружил у стены кусок старой мешковины, кинул в центр, на решетку из толстых дубовых реек, лег головой в самую середину. На ощупь вынул из сумки пайцзу, положил на лоб, потом развернул заклинание и начал его читать…
Тело охватило ощущение огромного, безмерного покоя. Он словно плыл в мягких струях теплой реки. Ласкающе овевали лицо нежные, как стебли травы, струи, растекались за ненадобностью руки, ноги, перестала раздражающе трепыхаться какая-то штучка в груди. И сама грудь тоже замерла…
И тут по глазам, разрывая плоть мира, резанула молния. Олег увидел злое лицо старика, и в лоб, распугивая ворон, ударил тяжелый посох, отчего кожа невыносимо зачесалась. Избавляясь от наваждения, ведун смахнул его с лица и… Тело — со страшной болью, словно разрывая стальные обручи, сделало глубокий вдох, лихорадочно застучало сердце.
Ведун сел, не в силах отдышаться, нащупал сбоку сброшенную пайцзу, сунул ее в сумку, немного выждал, а затем, сделав немалое усилие, встал.
— Значит, покой… Прямо кладбищенский покой…
Никаких зовов, однако. Наверное, у колдуна выходной. Ну, тогда и нам отдохнуть можно.
Олег, покачиваясь, пересек двор, поднялся на крыльцо и, распахнув дверь, крикнул внутрь — так, чтобы на улице услышали:
— Ты пока не собирайся, Заряна! Я сегодня еще разок с местными на охоту скатаюсь. Завтра дальше тронемся.
Для Олега это действительно был отдых: промчаться вскачь по овальным следам, налететь быстрым кречетом на неуклюже ворочающуюся фигуру, расколошматить ее молниеносным ударом, не снижая разбега, посмеяться новой удаче с мужиками, затем хлебнуть медовухи из пущенного по кругу ковша и поскакать дальше. А вечерком отведать зайчатинки на вертеле, да мелко порубленной свежей капусты из прохладного погреба, да хмельного меда, да запеченной с чесноком и петрушкой осетрины. А потом, когда мужики разойдутся по своим избам, — опрокинуть бывшую невольницу на тюфяк и целовать ее счастливые глаза, мягкую грудь, чуть солоноватый живот…
— Я останусь верной тебе всю жизнь, любый мой, — прошептала она. — Верной половиночкой стану, думать только о тебе, помнить только о тебе. Мальчиков тебе рожу, любый мой. Таких же сильных, отважных. Умных. Хочешь? Мы ведь теперь навсегда вместе останемся, правда?
Олег перевернулся на живот, навис над Заряной, пытаясь разглядеть ее глаза.
— Хорошая моя…
Женщина и дети… Конечно, это изрядная морока. Куда легче жить одному. Не за кого бояться, некого терять, некого защищать. Гнедая, сабля да прочный щит — с ними живешь, с ними умрешь. Железо как потеряешь, так и найдешь, сам сгинешь — так и оно пусть пропадает, мертвому ничего не жалко. А с женой, с малышами своими так не поступишь. Разве бросишь малютку, который смотрит на тебя любящими глазками, смеется беспечно, в груди которого бьется такое крохотное, но уже жаркое сердечко? Тут и погибнуть не посмеешь — чтобы на поругание всякой нечисти их не оставить. Да, морока… Но, наверное, прав вогульский хан Ильтишу: зачем жить на этом свете, если после тебя не останутся ступать по нему ноги твоих детей? Для кого тогда защищать эту землю, строить города? Ради чего проливать кровь, если вместе с тобой уйдет в сумрачное царство Мары весь твой род? Все едино придут на опустевшую землю орды диких варваров, переименуют города, загадят реки, порежут на газончики хлебные пашни, а череп твой выроют из могилы и выставят под стеклом в музейной витрине — где-нибудь между египетской мумией и бенгальским тигром.
— Так мы останемся вместе, желанный мой?
— А разве ты сомневалась? — пожал плечами ведун. — Конечно, да. Навсегда…

— Ну что, мил человек, кваску али рассольчику?
— А что, уже утро? — Олегу показалось, что он всего лишь ненадолго закрыл глаза. И вдруг нате вам: в горнице уже светло, теплой девушки под боком след простыл, а доброжелательный хозяин с ковшом рядом стоит.
— Долго спишь, мил человек…
— Куда денешься, — пожал плечами, поднимаясь, Середин. — У меня половина работы заполуночная. Вот и не привык с петухами вскакивать.
Тем не менее, он выбрался из-под шкуры, снова прогулялся на улицу, обтерся для бодрости снегом. На этот раз неподалеку опять собрались зрители, но уже без детей и женщин — только трое мужиков.
— Может, еще на денек останешься? — предложил один из них, скинув шапку.
— Зачем? — отозвался Олег. — Основную толпу монголов вчера и сегодня мы перебили. А коли еще какой одиночка появится, так вы его всем миром заваливайте. Сами же видели, по одному они бойцы не аховые: неуклюжие, медлительные. А что стрелы, копья или вил не боятся — так веревки набросьте, опрокиньте, да топором на куски посеките. Вот и вся премудрость. Хуже, если кернос забредет. Двуногая тварь такая, зеленая, хвост длинный, а на конце — набалдашник. Они куда как более вертлявые и сообразительные. Но зато их как раз можно и из луков расстрелять, и на вилы взять. Управитесь.
Ведун вернулся в дом, к накрытому столу, и на всякий случай предупредил Малого:
— Съезжаем мы от тебя, хозяин. Седлай после завтрака лошадей, никого не слушай.
— Я уж и припасы обещанные сложил, — закивал хозяин, — упредила Заряна, еще с утра.
— Хорошо. — Олег поймал счастливый взгляд девушки, кивнул.
Досыта наевшись белого кулеша — слоистой каши, в которой рыба перемежалась с распаренной пшеничкой, — ведун забрал переметную суму, отнес в конюшню, перекинул гнедой через холку, вытянул сверток с пайцзой, отправился к овину. Пригрозил наблюдающим за сборами мужикам:
— Сюда не входить! — и поднялся на помост для сушки хлеба.
Олег прекрасно понимал, что в прошлый раз буквально чудом не превратился в прах земной, в размякшую глиняную кучу, которую не захотел вытаскивать из небытия колдовской зов. Но и отказаться от попытки «прослушать эфир» тоже не мог. Ведь это был единственный способ нащупать местоположение неведомого мага и выйти к нему заодно с поднятой из земли нежитью.
Ведун опустился на колени, закрыл глаза, склонив голову и сосредотачиваясь на том, что ему предстояло сделать. Лечь, отключиться, смахнуть пайцзу. Лечь, отключиться, смахнуть. Лечь, отключиться, смахнуть… Он повторял это себе раз за разом, вдалбливая в подкорку, в подсознание. Это нужно сделать, нужно, нужно, нужно… Когда-то, очень давно, в далеком будущем, точно таким же образом он пытался программировать себя перед посиделками с выпивкой — что можно делать, когда соображать перестаешь, а чего нельзя. И обычно поставленные заранее «блоки» надежно удерживали от глупостей. Ну, что же, посмотрим, как они помогут на этот раз! Середин откинулся на спину, положил пайцзу на лоб, начал негромко произносить уже успевшее засесть в памяти заклинание:
— Ра амарна нотанохэ, кушаниба ханнуасас богазхем миру, ра…
Мир вокруг подернулся пеленой, пахнуло застарелой гарью, потом, перепревшей соломой. Вокруг было тихо и покойно! Но ему требовалось идти. Идти немедленно! Мчаться со всех ног! Не то он рисковал опоздать…
Олег ощутил удар по лбу и понял, что стоит он лицом к стене, а совсем рядом во всю глотку визжит на одной ноте женщина.
— Заряна? — повернув голову, узнал он свою красавицу.
— Оборотень! Мертвяк! Нежить! — Она, попятившись, выскочила из овина, и Олег услышал удаляющийся крик: — Рятуйте! Оборотень! Люди! Волкодлак! Бейте его, бейте! Он не человек! Убейте его!
— Ква… — Олег скатился с помоста, поднырнул под него, торопливо сунул пайцзу в карман косухи, метнулся к двери. И понял, что древние боги еще не лишили его своей благосклонности: у самого крыльца стояли уже оседланные и навьюченные кони. Сидящий на ступенях дядя Малой провожал мечущуюся по деревне Заряну непонимающим взглядом. Остальные мужики тоже не успели сообразить, в чем смысл ее слов и откуда исходит опасность. Но некоторые уже на всякий случай подобрали от сарая оглоблю или сбегали в избу за топором.
— Оборотень! Убейте, убейте его! Ночник! Люди-и!
Ведун быстрым шагом дошел до крыльца, рывком поднялся в седло, подхватил повод навьюченного чалого, пнул кобылу пятками:
— Пошла, родимая!
— Вот он! Держи-и-и!!!
— Давай! — Олег пустил лошадей в галоп. Теперь, если кому и вздумается попытаться его остановить — скакуны враз собьют, а то и затопчут.
— Волкодлак!!! — Заряна вырвала у нерешительного мужика вилы, кинулась наперерез.
Олег выдернул саблю, опустил вниз и, когда она попыталась ткнуть острыми деревянными штырями в ногу, резким движением снизу вверх отбил удар, бросив на прощание только одно слово:
— Дура!
Ворота стояли распахнутыми — то ли деревенские перестали бояться бродячей нечисти, то ли гостей собрались выпускать, во всяком случае Середин вырвался на свободу без откидывания засовов и таскания тяжелых створок. Да оно и к лучшему: чего доброго, пришлось бы с местными насмерть рубиться. Лишняя кровь…
Небо затягивала легкая дымка, почти не задерживающая солнечный свет, и просторы вокруг искрились, словно усыпанные мелко растертым стеклом; лес, отступивший от дороги больше чем на полкилометра, выглядел хмурым и неприветливым.
— Интересно, а серебро они мне отсчитали? — неожиданно вспомнил ведун. — Припаса обещанного положили, овса для коней насыпали? Хотя теперь лучше не возвращаться. На привале по сумкам посмотрю.
Олег попытался вспомнить, куда именно он смотрел, когда пришел в себя в амбаре. Получалось, куда-то на юго-запад, почти под прямым углом к дороге. Увы, Русь — это не степь, здесь по азимуту так просто не поездишь, нужно просеки среди лесов искать.
— Ладно, поищу ближайший поворот налево, а там посмотрю, — решил ведун. — Наверно, следовало из деревни не на дорогу, а на реку сворачивать. Хотя… Хотя кто знает, в каком направлении этот ручей петлять станет? Может, вообще обратно в Болгарию заведет…
Кони перешли на рысь, звонко цокая подковами по мерзлой земле. Олег погонять не стал. Вряд ли деревенским взбредет в голову устраивать погоню после того, как ратный гость у них на глазах столько нежити перебил. А уж тем более — если они Заряне поверят с ее фантазиями…
— Вот дура, — опять сплюнул ведун.
Впереди несокрушимой стеной поднялся лес, но, когда путник подъехал ближе, среди могучих стволов обнаружилась брешь, куда и нырнул Ковровский тракт. Дальше шел лес, лес и лес. Примерно через час дорога пересекла узкую речушку, протянувшуюся прямо на юг. Однако на ней не было видно никаких следов ни конного, ни пешего, и ведун решил не рисковать. Еще верст через десять кони перемахнули другую, такую же, протоку, а спустя полчаса вышли на берег уже более широкой реки, по которой тянулся изрядно заметенный санный след. Куда ехал обоз, выбирался ли на дорогу или с нее свернул в удобном месте, было непонятно, однако след означал, что где-то там, ниже по течению, есть жилье.
Олег скинул жаркий малахай, прислушался… Нет, кроме щелканья клестов, потрескивания деревьев и далекого перестука дятла никаких звуков не доносилось. Ни ржания, ни голосов, ни топота копыт.
— А коли так, то и выпендриваться ни к чему, — решил Олег, спрыгивая на лед и укладываясь прямо на утоптанный тракт. Он достал из кармана пайцзу, поместил на лоб, произнес заклинание…
Когда он пришел в себя, то стоял на реке, лицом вниз по течению и лишь слегка повернувшись вправо. В такой ситуации сомневаться смысла не имело — Олег вернулся к коням, забрался в седло, потянул левый повод и пустил скакунов по санному следу тряской неспешной рысью.
Река оказалась на удивление прямолинейной — словно подо льдом было не русло, а шоссе федерального значения. Середин вспомнил, что так случается, когда ручей течет по болотистой местности — но здесь вдоль воды росли сосны, ели, через два часа пути встретилась даже обнесенная тыном деревенька на высоком берегу. Из-за частокола одинокого путника проводили взглядом двое мужиков, от которых были видны только бородатые головы в меховых шапках.
— Эй, люди! — окликнул их ведун. — Это что за деревня? Города или усадьбы поблизости есть? А то я, похоже, заблудился.
— А куда едешь-то? — поинтересовался один. — Ужель нежити не боишься?
— В Муром еду! — назвал Олег единственный город, который он помнил в здешних местах.
— Не боись, верно идешь, — махнул рукой мужик. — Нашу деревню Буторлино прозывают, а до Мурома тебе еще верст девяносто. Все вниз, да вниз по реке-то, а как она вдруг влево повернет, чуть не встреч Коло нашему, то, значит, близехонько уже. Там аккурат через версту на Оку выедешь. По ней на правую руку повернешь, да за полдня и доедешь. Почитай, до темноты порубежников муромских увидишь. Княжество там не нашенское, Муромское будет.
— Спасибо на добром слове, — кивнул в ответ ведун.
Услышанное мгновенно породило в Середине страшное подозрение. В Муроме Олег погостить успел и знал, что князь там успел заразиться варварским греческим христианством. Оттого и лазутчики, маги из злокозненной хитроумной Византии чувствовали себя там как дома, стремясь распространить влияние умирающей империи на пугающую своим могуществом Русь. Эти поганцы уже не раз на черном колдовстве попадались, и если затеяли очередную диверсию, то ничего странного тут не было. Другого от них и ожидать нельзя. Кто еще мог владеть знаниями многотысячелетней древности, как не византийцы? Да еще обосновавшиеся на развалинах Древней Греции…
В память пришло странное видение, уже дважды посещавшее ведуна при провалах в «свет»: полуголый парень с венком… А та тряпочка, что на нем надета — уж не хитон ли это?
— Ежкин кот! — Хлопнул себя по лбу Олег. — Как же я сразу не догадался! Греция! Их Аполлон же вроде вообще чуть ли не родом из Гипербореи и каждый год в отпуск на родину мотался. Еще история какая-то была с девицами, что с севера к нему с дарами приезжали. То ли он их изнасиловал, то ли они его… Ну, конечно! Если все, что Лепкос вещал про арийцев и их райскую жизнь за Полярным кругом, правда, то вся северная биография Аполлона и его странной свиты тоже вполне может оказаться истинной. А если так — в Дельфийском храме наверняка такие архивы с тайными знаниями хранятся, что сам папа римский лопнет от злости! Вот откуда монгольские уши растут! Ну, ладно, встретимся — поговорим. Одного проповедника я святым уже сделал. Посмотрим, кто там на очереди…
Ведун шлепнул гнедую ладонью по крупу, разгоняя ее с походной рыси на размашистую. Несколько раз привстал в стременах, разминая ноги и одновременно давая отдых натертому седалищу.
— Ну, давай, давай! Беги, родимая! Завтра в Муром доберемся, там еще отдохнешь.
Впереди показалась точка, быстро увеличивающаяся в размерах. Несколько минут, и стал различим несущийся галопом всадник, а за ним — бегущий с парой небольших сумок на спине заводной скакун. Гонец приблизился — стало видно, как из-под ремней упряжи выступает пена, как покраснели выпученные глаза лошади, как тяжело она дышит. Крест на запястье налился огнем и почти сразу остыл, едва гонец в коротком овчинном тулупе и красной суконной шапке промчался мимо. Олег вздрогнул от неожиданной боли в запястье, потер руку, с удивлением провожая всадника взглядом. Что может быть магического в обычном княжеском вестнике. Письмо?
Письмо! — обожгло ведуна догадкой. В образе монгола его влекло именно в этом направлении. Всадник имеет что-то магическое. Значит…
Середин с силой потянул повод, разворачивая гнедую, дал ей пятками под брюхо и принялся нашлепывать по крупу, одновременно зло крича в самое ухо:
— Давай, давай, давай!
Кобыла всхрапнула, сделала, разгоняясь, несколько широких прыжков и перешла на стремительный галоп. За это время всадник успел умчаться метров на триста, но ведун не сомневался, что очень скоро его нагонит. Гнедая с чалым, хотя и не арабских кровей, да и нагружены посильнее, но они шли рысью и совсем не устали. А гонец, похоже, уже часа два своих скакунов во весь опор гнал. Лошадь не мотоцикл, ей отдых нужен. Или вестник в ближайшие пять-шесть верст остановится переседлаться, или конь под ним сам грохнется от усталости.
Гонец оглянулся, вонзил в бок скакуну, и без того несущемуся со всех ног, шпоры. Самые настоящие, с красивыми медными колесиками. Немецкие, наверно. Однако гнедая, еще не успевшая ни распариться, ни задохнуться, все равно медленно, но неуклонно сокращала дистанцию.
Слева промелькнула деревня, из которой полюбоваться зрелищем высыпали сразу несколько человек, потом по сторонам опять потянулись сосны. Теперь до гонца оставалось меньше ста метров, и Олег уже слышал, как загнанно хрипит несчастный конь. Вестник, похоже, тоже понял, что рискует его потерять, и неожиданно чуть подтянул поводья. Его почти совершенно черный, или, как принято называть, вороной скакун тут же облегченно перешел на рысь. Ведун тоже придержал гнедую — но на несколько секунд позже и оказался вровень с незнакомым воином.
— Тебе чего надо, земляк? — переведя дыхание, поинтересовался гонец. — Почто вослед повернул.
— В сумки твои заглянуть хочу, — признал Олег и хорошо понимая, что за этим последует, снял с луки щит.
— Совсем разума лишился, тать? — даже опешил воин. — Ты на сумки взгляни. Там и добра-то нет. Чего ради живота лишиться хочешь?
— А я и не возьму ничего, — покачал головой Середин. — Посмотрю только.
— Беги отсюда, несчастный, — обнажил меч гонец. — Беги! Ты и понять не в силах, какую беду на себя накликиваешь.
— Дай посмотреть сумки, и я отпущу тебя без единой царапины.
— Х-ха! — Больше воин разговаривать не стал. Послав коня вперед, он замахнулся мечом, явно надеясь разрубить ведуна от макушки до пояса. Олег подставил щит, кольнул из-под него саблей, еще раз — но все время попадал в деревяшку. Гонец попытался дотянуться своим клинком сбоку, с левой стороны щита, но тычок получился слабый, острие даже косухи не пробило. Олег в ответ кольнул сверху, через щиты вниз. Противник вскрикнул, но не от боли, а от неожиданности.
— Ах ты, тать подзаборная!
Внезапно его конь встал, на дыбы, замахал копытами в воздухе. Олег шарахнулся в сторону от шипастых зимних подков, и те опустились гнедой на круп. Кобыла, возмущенно заржав, присела, потом чуть скакнула вперед. От резкого рывка седло дернулось в сторону, и Середин с ужасом понял, что банальным образом выскальзывает из него набок. Но тут разозлившаяся гнедая внезапно вцепилась вражескому коню зубами куда-то возле хвоста, и тот, всхрапнув, сорвался с места — причем заметно прихрамывая.
— Ква, — облегченно расслабился Олег и шлепнулся в снег. — Нет, наверное, я никогда не научусь ездить верхом.
Он встал, встряхнулся, избавляясь от снега, побежал к гонцу, остановившемуся метрах в ста ниже по реке. Тот отчаянно пытался справиться со взбрыкивающим задними ногами конем, но, увидев врага, решил отложить корриду на потом, ловко соскочил на землю и медленно двинулся навстречу.
— Сумки — и ты останешься жив, — предложил Середин.
— Беги или умрем оба! — ответил тот и неожиданно выбросил меч вперед.
Ведун чуть отпрянул, не дав дотянуться до лица, резко ударил своим щитом в низ вражеского, а когда навстречу качнулся верхний край, быстро ткнул за него саблей. И опять гонец вскрикнул, но даже не отступил. Значит, ничего серьезного. Олег начал медленно сдвигаться вправо, за левый от противника край щита. Воин медленно поворачивался вслед, потом вдруг взвыл и, со всей силы колотя из-за головы, начал избивать щит ведуна. Тоже хороший способ для быстрой победы: несколько умелых ударов могут разнести деревянный щит в щепки, оставив врага беззащитным. Но Середин недаром чуть не сразу после попадания в этот мир оковал свою переносную крепость железом по всему краю — такой диск втрое прочнее обычного будет. А потому, не особо переживая за щит, он уловил момент, когда гонец, замахиваясь, приподнял свой диск, и стремительным движением рубанул саблей под ним.
В этот раз воин вскрикнул уже от боли, попятился. На снегу появились кровавые пятнышки.
— Сумки! — еще раз предложил Олег.
— На! — Гонец качнулся вперед, со всей силы ударив своим щитом в правую сторону серединского деревянного диска. Ведун почувствовал, как левый край уходит вперед, открывая бок и спину, торопливо отскочил назад, и меч разрубил всего лишь воздух. — А вот еще, еще!
Олег пятился, отбивая щитом удары, а за наступающим гонцом тянулась по снегу кровавая полоска. Сейчас отважный гонец упадет от слабости, и сумки можно будет обыскать безо всякого смертоубийства.
— Ну, дождался? — неожиданно с хрипом рассмеялся воин. — Вот мы и умерли…
Олег услышал за спиной тяжелые шаги, но оглядываться не стал, просто отскочил вбок, не сводя глаз с противника.
— Не бегай. Не убежишь.
Кто прошел за спиной, ведун не увидел, но зато разглядел, как с противоположного берега реки спускается угольно-черный монгол, из груди которого, покачиваясь в такт шагам, торчат мягкие коричневые корешки.
Гонец был прав: пора кончать. Когда появятся керносы, големы станут действовать более слаженно и вполне могут затоптать пару человечков, оказавшихся в неудачном месте. Олег опустил саблю так, чтобы ее кончик выглядывал из-под щита снизу, начал быстро подступать. Воин вполне здраво пригнулся, опуская свой диск до снега и защищая ноги. Но когда щиты столкнулись, Олег резко вскинул свой вверх, закрывая противнику обзор, одновременно резко кольнул за щит сверху и слева — упругое сопротивление стали показало, что она вошла в плоть. Ведун тут же перекинул клинок вниз, и, когда несчастный, спасаясь, вскинул щит вверх, его ожидал жестокий рубящий удар по ногам. Гонец чуть присел на раненую ногу — но тут Середин резко пнул левый край его оборонительного диска и коротко уколол в открывшийся бок.
— Извини, земляк. Но я обязан осмотреть твои сумки.
Олег убрал саблю в ножны, перекинул щит за спину. Оглянулся. Искать ничего не требовалось: четыре монгола стояли возле лошадиной туши с небольшими сумочками на крупе. Морда заводного скакуна была повернута к спине, и ведун так и не понял: големы убили его специально или всего лишь столь неуклюже искали «зов»?
— Ладно, принимайте в эту игру и меня… — Середин направился к глиняным людям, на ходу вытаскивая кистень и вдевая руку в петлю. — Мне тоже интересно.
Подойдя в упор, он двумя быстрыми ударами в середину спины разбил двоих из земляных чудищ, резко пригнулся, ныряя под кулак третьего, метнул грузик ему в ногу, отскочил, переводя дух. Четвертый монстр, покачиваясь и разведя руки, словно играл в жмурки, двинулся на ведуна — но Олег с хорошего размаха опустил кистень ему на плечо, и голем рассыпался.
— Так… — Середин сунул кистень в карман, открыл одну из сумок, вытряхнул все ее содержимое на снег, потом из второй… Мешки с овсом, свертки с рыбой, копченое мясо… Не то, все не то…
Следовало торопиться: со стороны деревни по реке приближались трое монголов, один выбирался из леса спереди и еще кто-то ломился через кустарник за спиной.
— Ну же, ну!
Нижние сумки оказались придавлены лошадиной тушей и не открывались. Олег выдернул нож, вспорол их сверху. Тряпки, тряпки… Есть! Он увидел алую шелковую ленточку, схватил обернутый ею свиток, рванул к себе. Торопливо развернул:
— Да, это оно! — с облегчением перевел дух ведун. — Жалко, гонца не удалось спросить, откуда он это взял. Ну да ладно. Зато теперь хоть понятно, откуда зараза ползет. Азимут вниз по речке. И писали грамотку недавно. С такой в кармане не попутешествуешь. Не на первом, так на втором ночлеге гости нежданные задавят. Значит, я уже близко…
Он выпрямился во весь рост, оглянулся на монголов, до которых оставалось всего шагов десять, вскинул грамоту над головой:
— Теперь смотрите сюда, братцы-кролики. Раз, два, три! — Он разорвал грамоту, сложил обрывки, еще раз разорвал и рассыпал ошметки вокруг. — Все, нету больше «зова».
Он простоял так секунд пять — однако големы, вместо того, чтобы разбрестись по сторонам, продолжали упрямо смыкаться вокруг.
— Электрическая сила, все равно действует! — Ведун упал на колени, торопливо сгреб обрывки, выдернул кистень, быстро ударил по ногам почти нависших сверху монголов и, перепрыгнув падающие тела, побежал к своей гнедой.
Големов собралось уже больше двух десятков, но они брели по одному, а потому Середину удавалось пробежать между нежитью, лишь изредка расчищая путь ударами кистеня. Он уже собирался вскочить в седло, когда услышал сзади быстрые мягкие шаги и, нутром почуяв опасность, шарахнулся в сторону. Тут же рядом звучно щелкнули челюсти. Олег вмазал по близкой голове кистенем — но из-за малого замаха удар получился слабый, и кернос только обиженно пискнул, отпрянув назад. Потом снова выбросил вперед голову, попытавшись вцепиться ведуну в живот, однако на этот раз человек своего не упустил и проломил-таки ему череп. В ответ сразу с нескольких сторон послышалось призывное шипение. Монголы, обретя руководство, начали отступать, вытягиваясь поперек реки. И это означало, что скакать гнедой больше некуда — через зимний лес конному пути нет. А прорвать цепь монголов в одиночку…
— Не бойся, выкрутимся… — больше себя, чем кобылу, попытался успокоить Середин. — Причина напасти известна, осталось ее только устранить.
Разобравшиеся в цепи, монголы и нетерпеливо подпрыгивающие за их спинами керносы двинулись вперед, собираясь стиснуть Олега и его верную кобылу между двумя стенами. Две другие лошадки — уцелевший скакун гонца и изрядно навьюченный чалый — остались за спинами нежити и пока никого не интересовали.
— Японская сила, никогда не пойму, что у них в головах творится, — пробормотал Олег, сунул руку в переметную суму, нащупал кресало, выдернул и кинулся бежать через реку. Краем глаза заметил, как цепи начали поворачиваться в его направлении. Значит, пройдут мимо гнедой. — Мы еще посмотрим, кто кого!
Он влетел в прибрежный кустарник, пробился сквозь него и тут же завяз по грудь в снегу. Каждый шаг давался с огромным трудом — приходилось разгребать снег сверху, пробивать его всем телом, высоко поднимать ноги. А монголы тем временем приближались. И за то время, пока Олег продвинулся на три метра, они прошли все тридцать.
— Так и сдохнешь тут, как крыса под колесом… — Ведун повернул к ближней ели, пробрался к ней за несколько рывков, влез между веток ближе к стволу, а потом принялся быстро карабкаться наверх, благо ветвей росло, как иголок на ежике: только протискивайся, а за что цепляться — хватает.
Поднявшись метров на десять, он остановился, наконец-то получив передышку. Монголы к этому времени как раз дошли до дерева, но пока не знали, что делать дальше, и просто таращились наверх. Сил сломать елку у них наверняка хватало — но керносы пока не догадались отдать такой команды.
Кое-как примостившись среди ветвей, ведун достал кресало, мох, тонкую бересту, начал высекать искры. С пятой попытки у него получилось заставить мох задымиться. Середин сунул в сердцевину дыма бересту, начал раздувать огонь, а когда над березовой корой заплясали сине-розовые язычки пламени, торопливо выхватил из-за пазухи обрывки «зова», сунул в самый жар, пока береста не прогорела. Пергамент закоптил, начал сворачиваться на углах — и вдруг резко полыхнул, пожирая древние символы.
Олег разжал пальцы, спасая их от ожога, посмотрел, как падают вниз дымящиеся клочья, перевел взгляд на нежить. Керносы, покрутив головами, пошлепали в лес общей зеленой стаей, монголы продолжали тупо стоять на месте, и лишь самые дальние, в последних рядах, стали разворачиваться, отбредать в сторону.
— Как бы они лошадей не подавили… — Олег заворочался в ветвях, пытаясь разглядеть гнедую на реке, но слезать вниз не рискнул. Сквозь треск веток ему послышалось, что испуганные нежитью лошади кинулись бежать, но очень быстро он сообразил, что конский топот не удаляется, а приближается. И что такой грохот могут производить только сотни коней, а никак не три оставшиеся без седоков скакуна.
Действительно, через несколько минут река от берега и до берега заполнилась всадниками. Они быстро и деловито, даже с некой небрежностью, порубили рогатинами одиноких монголов на льду. Именно порубили — не коля широкими наконечниками копий, а нанося удары их острыми боковыми гранями. Несколько всадников отвернули к ели и стали быстро истреблять столпившихся внизу големов булавами и шестоперами.
Олег облегченно вытер лоб и стал кое-как спускаться, нащупывая ногами опору и удерживаясь руками. Получалось плохо — вслепую определить надежность веток не удавалось, и они то и дело с оглушительным треском ломались.
— Он мертвый… Тут еще лошади чьи-то крутятся… — донеслось от реки.
— Вижу, вижу, — послышался в ответ знакомый голос. — Интересно, что там за чудо-юдо на дереве барахтается? То ли глухарь заснуть не может, то ли леший ближе к солнцу погреться забрался. Кого-то мне этот зверь напоминает… Эй, на дереве! Я же запретила тебе появляться рядом со мной и моими ратниками!
— Я что, виноват, Верея? — Ветки под ногами обломились, и Олег повис на одних руках. — Я виноват, что, куда ни поеду, ты тут же следом являешься?! Даже на дерево забрался — и то нашла!
— Да я, ведун, последние месяцы нежить всякую в наших местах извожу, — звонко рассмеялась боярыня. — И смотри ж ты — где люди земляные с ящерами, там и ты обязательно оказываешься! С чего бы это, а?
— Мне эта нечисть тоже не нравится. — Середину наконец-то удалось спуститься до высоты метра в три, и он спрыгнул на плотно утоптанный монголами и верховыми воинами снег. Двинулся к реке, с удовольствием перескакивая с одной глиняной кучи на другую. — Тоже на нее охочусь помаленьку…
— Это на деревьях, что ли? — понимающе кивнула Верея. — Много наловил?
— Сколько есть, все мое, — вяло огрызнулся ведун. — Просто не везет мне в последнее время… То за оборотня примут, то нечисть полусотней на одного накидывается. Тут не то что на елку — на стену полезешь.
— А-а, ну-ну… — Верея подъехала ближе, взглянула на него сверху вниз.
Темно-вишневый бархатный плащ, опушенный по краям белоснежным соболем, ниспадал с плеч на седло, на круп коня и свисал сбоку почти до самых стремян. Спереди из-под него проглядывала все та же кольчуга из красноватой меди. Голову украшала высокая соболья шапка. Щеки хозяйки Колпи зарумятились от мороза, чуть изогнутые брови, наоборот, побелели, словно слегка выцвели от солнца. Улыбающийся коралловый ротик приоткрывал поблескивающие, как жемчуг, зубы.
— Ты сказочно прекрасна, боярыня, — погладил Олег ее серого скакуна по шее. — Каждый раз, когда я тебя вижу, ты становишься еще красивее…
— Я знаю, ведун, знаю… — согласно кивнула женщина, но ее улыбка из насмешливой как-то незаметно превратилась в доброжелательную. — Не везет, говоришь? Ладно, друзей нужно выручать, коли уж от них начинают отворачиваться боги. Ты куда путь держал?
— В Муром.
— Ладно, — кинула она и сухо бросила гарцующему рядом воину: — Лесавич, поворачивай коней. Проводим путника до стольного города, коли уж недалеко. А то как бы опять на деревья не полез. Всех смердов ведь в округе перепугает. Иди, ведун, лови своего коня.
Боярские полусотни, старательно прочесав ближний лес и перебив всех монголов, минут через десять собрались на реке. Вереин воевода, оглядев ряды всадников, махнул рукой, и конница покатилась вниз по течению. На глазок их было не меньше двух сотен. Не княжеская дружина, конечно, но для небогатой провинциальной боярыни, каковой Верея казалась Середину, они представляли собой весьма впечатляющие силы. Правда, одеты они были не по-военному: все до единого в шитых, как по лекалу, овчинных полушубках. Никакой брони ни на ком, кроме Лесавича, не имелось. Даже шлемы поблескивали на одном из десяти.
Разумеется, у такого крупного отряда имелись заводные лошади — но они иод присмотром нескольких ратников шли позади отряда. Олегу, ведущему своего чалого в поводу, протолкнуться в плотную колонну не удалось, и он волей-неволей оказался в заднем ряду. Ведун сделал несколько попыток обойти строй с той или иной стороны, обратить на себя внимание женщины, но та ни разу не оглянулась на случайного попутчика. И в конце концов Середин махнул рукой: не хочет видеть — значит, не хочет.
В очередной раз растаяла позади деревня Буторлино, потянулись знакомые лесистые берега. Солнце потихоньку клонилось к закату, и хотя до сумерек оставалось еще часа два, было совершенно ясно, что сегодня до Мурома никаким образом добраться не получится.
Река вильнула вправо, вышла из леса в открытые поля. Лесавич наклонился к хозяйке, что-то сказал. Та кивнула. Воевода привстал на стременах, прокашлялся, выпустив клубы белого пара:
— Кто мокеевские, боярыня до дома на ночь отлучиться дозволяет. Однако же, чтобы нагнали рать все к завтрему до темноты!
От отряда отделились четыре всадника, повернули коней прямо на берег, поднялись на него и поскакали куда-то к дальним лесным зарослям. Река опять вильнула, вернулась в лес. Обогнула пологий склон, заросший невысоким рябинником, алым от множества ягод, снова вернулась к предыдущему направлению.
— Половцы!
— Русы!
— Ура!!!
Олег толком и понять ничего не успел: за поворотом обнаружилась темная конная масса, мчащаяся навстречу под сверкающим пологом сотен копейных наконечников. Множество людских глоток взвыли почти одновременно, качнулись навстречу друг другу пики, перешли в галоп кони, покатился над зимним лесом общий для обеих ратей боевой клич, послышался треск ломаемых рогатин, раскалывающихся щитов, крики человеческой боли и предсмертное конское ржание.
— Заводных отводите! — оглянувшись, махнул рукой на опекающих табун ратников Олег, перехватил щит в руку и, выдернув из ножен саблю, поднялся на стременах.
Баталия шла на узкой полосе поперек всей реки. Конному в заснеженную чащобу хода нет, а потому те, кто волею судьбы оказался в задних рядах, могли за схваткой только наблюдать, без всякой надежды ударить врага с фланга или обойти его с тыла. Просто сеча — кто кого быстрее вырежет, без всяких хитростей и стратегий.
Белая соболья шапка медленно перемещалась из передних рядов назад, и на душе стало чуть-чуть спокойнее — значит, Верею первым ударом не стоптали. А уж чем дело кончится дальше — еще посмотрим.
Фронт начал прогибаться в сторону Олега, растягиваться, медленно пятиться — и вдруг прорвался, опрокинув нескольких, одетых в светлые тулупы, Верейных воинов. Темные половецкие халаты мгновенно продвинулись на десяток метров, смешавшись с ратниками, и принялись уверенно наступать, грозя разорвать тонкий оборонительный строй.
Ведун с надеждой оглянулся… Нет, ратники не ослушались, как он надеялся, не стояли позади, ожидая команды. Коней спасали. Тоже правильно — без лошадей на Руси ни для рати, ни для пахаря жизни нет.
— Значит, придется одному отдуваться… — Ведун поднял глаза к небу, глубоко вдохнул, наполняясь солнечной энергией, наливаясь неодолимой мощью Первого бога, а потом послал гнедую навстречу приближающимся халатам, выдохнув самый ужасающий в автопарке клич: — По-о-оберегись!!!
Ратники в испуге оглянулись — вдруг с тыла атакуют? — чуть раздались, и ведун с ходу врезался грудью кобылы в бок серого в яблоках половецкого скакуна. Всадник от неожиданного толчка покачнулся. Олег устрашающе взмахнул саблей, а когда тот пригнул голову — со всей силы, всем своим весом, ударил щитом в щит. Половец начал заваливаться на противоположную сторону. Середин с силой опустил оголовье сабли ему на ногу, и враг окончательно соскользнул под копыта коней.
Ведун проехал немного вперед, сошелся правыми боками с другим половцем. Тот сверху вниз, из-за головы, рубанул тяжелым широким мечом — Олег встретил удар клинком плашмя, отвел в сторону и, пользуясь легкостью сабли, стремительным обратным движением чиркнул по плечу. Стеганая ткань расползлась, по руке половца потекла кровь. Середин продвинулся еще немного во все возрастающей давке и оказался прижат к вислоусому степняку с бритым подбородком и голубыми глазами. В воздухе сверкнула сабля. Олег, удивленно приподняв брови, встретил ее своей, дал соскользнуть вбок, обратным движением рубанул вражью голову, но попал по плечу. Быстро сдвинул щит чуточку вниз и назад, ощутил глухой удар — ловкий враг пытался баз замаха уколоть в бок, — встал на стременах, обрушиваясь сверху, но клинком чиркнул понизу и… Тоже напоролся на щит. Торопливо сел, пока в живот не пырнули, отпихнул новый скользящий удар сверху, ткнул клинком в лицо — степняк увернулся, усы поднялись в саркастической улыбке:
— Зря… шлем не надел… рус… — тяжело выдохнул он. — Темечко отрублю…
Сам степняк был в остроконечном шлеме, играющем на солнце множеством граней.
— Отдышись сперва, — презрительно сплюнул Олег. — Саблю уронишь…
Он резко ударил щитом в щит врага, попытавшись опрокинуть того на землю. Половец, прикусив губу, удержался, чиркнул саблей поверху, вынудив Олега приподнять щит, и тут же, повернув клинок изгибом вверх, попытался уколоть ведуна из-за щита. Середин легко отмахнулся и снова, приподнявшись в стременах, навалился на врага всей массой, одновременно тыкая саблей сбоку… Нет, не попал…
— Где оружие украл, рус? — оттолкнув Олега, спросил степняк.
— Половцы бросили, как в прошлый раз драпали!
Ведун взмахнул саблей слева, а когда враг отвел удар, резко дернул щитом назад, надеясь проскользнуть за край вражеской деревяшки и сбить его тычком окантовки в грудь. Не получилось, и Олег тут же рубанул поверх щита. Половец оказался сильным противником, но он дрался с самого начала, а ведун вступил в сечу всего несколько минут назад. Если увеличить темп схватки — степняк выдохнется первым.
Внезапно противник залихватски свистнул, несколько раз с неожиданным напором рубанул Олега — попадая, естественно, в щит, — потом резко отвернул и помчался прочь. Ведун погнался было следом, но, увидев впереди нескольких степняков с копьями, предпочел отвернуть обратно и присоединиться к русским ратникам. Эти выглядели тоже, мягко выражаясь, несвежими. Бросать их в новую сечу было невозможно.
Из битвы вышли невредимыми сотни полторы бойцов. Еще человек двадцать, кто прихрамывая, кто удерживая поврежденную руку, отходили к лесу в тыл отряда. Раненые половцы, способные ходить, тоже отступали к своим. Еще многие стонали на льду, не в силах подняться, но помогать им никто пока не рисковал.
— Их там сотен шесть, коли не более, боярыня, — сообщил один из воинов невидимой Верее. — Чую я, сшибку копейную готовят…
— Эй, Лесавич! — привстал на стременах Олег. — А скажи мне, дураку, отчего это половецкие рати здесь, как у себя дома, шастают? Где дозоры, где порубежники все? Куда смотрят.
— С Муромского княжества пришли, — отозвался воевода. — То ли сговорились с Муромом, то ли отогнали их оттуда. А порубежники здесь суздальские стоять должны…
— Нежити много развелось на русских землях, — неожиданно перебил ратника уверенный женский голос. — Разгоняют они дозоры малые. Схроны порубежные разоряют. Бродят где попало чудища глиняные, а справиться с ними не всякий может. Боятся их многие.
Теперь Олег увидел Верею — она возвышалась в седле по ту сторону отряда. Ведун, пнув пятками кобылу, направился к ней. В этот момент в воздухе что-то прошелестело, и в снегу перед гнедой выросла короткая оперенная палочка. Снова зашелестело, потом снова и снова, и скоро воздух наполнился звуками летнего дождя, падающего на густой кустарник. Заржала от боли лошадь, потом другая. Вскрикнул кто-то из ратников.
— С коней! — крикнул ведун. — С коней быстро! В лес уходите, в лес!
— Не уйти нам через лес, — покачал головой Лесавич. — Снег там по грудь. Завязнем, пропадем бесследно.
— С коней слезай, говорю! — сорвался на крик Олег, спрыгивая на лед. — Потом спорить будешь!
Воевода повернул голову к Верее. Та кивнула.
— Спешиться! — скомандовал он. — Уходим в лес.
Часто падающие стрелы ранили еще двух ратников, свалили коня, но, когда отряд ушел под кроны, стрелы почти перестали долетать до земли, с громким стуком втыкаясь в стволы, срезая ветки, ломаясь о сучья.
— Лошадей вперед! Снег утаптывайте! Отступаем! Дальше в чащу отступаем.
Стук стрел оборвался. По реке с гулким топотом промчались, опустив копья, две сотни, осадили коней за поворотом, остановились.
— Отсекают, — хмуро сообщил воевода. — Чтобы выше на реку не вышли.
— Коней дальше гоните, пусть целину рыхлят, — приказал Середин. — А сами снег утаптывайте. Нам нужно от берега хотя бы на сотню шагов отойти. Тогда и лучники стрелять не смогут, и конница для копейного удара не разгонится.
— Они и без разгона подъедут.
— Это вряд ли, — усмехнулся Середин. С реки донесся мерный рокот. Это, уже без всякой спешки, подходили половецкие сотни.
— Все сюда! — махнул рукой ратникам ведун. — Быстро строимся плечо к плечу! Те, у кого есть рогатины, — во второй ряд. Кладите их на плечи впереди стоящих. Быстрее, быстрее! Сомкнуть щиты!
Спустя пару минут в лесу выросла ощетинившаяся копьями прочная стена из деревянных дисков — правый край каждого щита опирался на левый соседнего, причем левый край каждый воин поддерживал своим плечом. Вверх выглядывали острые кончики мечей, за врагом внимательно наблюдали десятки глаз.
С полсотни половцев, объезжая деревья, приблизились к строю, но атаковать не рискнули. Одно дело — проламывать оборону с разгона, стремя к стремени, когда копейный строй опрокидывается массой сомкнутого конного строя, ударами пик, тушами коней. И совсем другое — стоять перед десятками направленных на тебя рогатин и пытаться уколоть врага, надежно спрятанного за щитами. Они потолкались в нескольких шагах, покричали обидные слова о трусливых собаках, убежавших в лес с ратного поля, потом отъехали на реку. Некоторое время ничего не происходило, потом в сопровождении пары всадников пригарцевал уже знакомый Олегу степняк в остроконечном граненом шлеме.
— Эй, русы! Именем я хан Котян, сын отважного Азуна. Я пришел сюда ради дела ратного, молодецкого. Обиды за посеченных не держу. Сдавайтесь, зла не причиню! Уходить вам некуда. Со мною восемь сотен воинов, а вас и двух не наберется. Сдавайтесь.
— Сам сдавайся! — крикнул из-за строя воевода Лесавич. — Каждый мой ратник пятерых твоих стоит.
— А то я на реке не видел, чего твои слуги стоят, — покачал головой половец. — Полсотни моих ты посек! Полсотни твоих полегло. Нас восемь сотен, русы. Сдавайтесь, не то всех побьем. В лес не уйдете, снег вас сожрет. На реку не выпущу. Куда денетесь? Я храбрецов своих на ваши рогатины пускать не стану. Подожду, пока брюхо у вас подведет. Сами выйдете.
— Проваливай отсюда в свою степь, пожиратель падали!
— Ай, зачем слова такие бросать? — беззлобно пожал плечами половец. — А ну, вас падаль жрать заставлю? Сдавайтесь! Отдам вас за выкуп, честь по чести, персам в рабство продавать не стану. Князь серебро отсыплет — к женам вернетесь. Зачем здесь помирать? Темно, холодно. Сдавайся. К юртам своим отвезу, баранами кормить стану…
— В колодки посажу и к хазарам плетьми гнать стану, — в тон степняку крикнул воевода.
— Некуда вам идти, русы, — вскинул подбородок половец. — Всех побью, мечи, коней заберу, болгарам продам. Сдадитесь — железо продам, вас за серебро отпущу. Вам хорошо, мне хорошо. Зачем упрямитесь, русы? Сдохнете в лесу, убыток один. Вы воины, мы воины. Чести урона чинить не станем, с уважением уведем.
— Маму свою хазарам отведи.
— Про маму зря сказал… — Половец развернул коня. — Хотите сдохнуть — сдохнете. Никого не отпущу. А дабы мыслили крепко, способ один знаю. Луков у меня много, стрелы опосля назад соберу. Попробуйте, русы, половецкого железа.
— Хреново, — пробормотал Олег, занявший место на правом, самом опасном, фланге, и спросил у ратника слева: — У вас лучники есть?
— У Лесавича, помню, был… У Родиона… Супротив земляных людей пользы от них нет, от и не брали.
— Ква, — задумчиво кивнул ведун. — Тройное ква в одном флаконе. Если отстреливаться некому, то нас перебьют, как в тире.
От реки показались половцы. Те, что пешие, подступали с луками. Сзади маячили верховые — прикрывали на случай, если загнанные в ловушку русские перейдут в атаку и перебьют стрелков. Лучники, остановившись метрах в сорока, неторопливо выбирали цели, потом, наложив стрелу на тетиву и цепляя ее большим пальцем, резко натягивали лук и тут же стреляли. Почти сразу послышались пронзительные выкрики. Олег болезненно скривился. Он уже усвоил, что русский лук бьет на дистанцию почти с километр, а с двухсот метров навылет пробивает дубовую балку в три пальца толщиной. И он ничуть не сомневался, что половецкий лук ненамного слабее. С восьмидесяти шагов прятаться от него за шитом бесполезно — продырявит и диск, и ратника за ним, даже в полном доспехе. Ведун едва не взвыл от бессилия — но что он мог сделать? Отвести глаза сразу десятку стрелков невозможно. Особенно от такой цели, как целая стена протяженностью в сотню метров. Отбиваться тоже нечем… Вот рухнул ратник в самой середине строя. Вот упал вперед, на свой щит, другой. По спине пополз холодок. Наверное, точно так же чувствует себя человек, которого привели на расстрел. В полном бессилии, до конца сознавая свою участь, он вынужден стоять у стены и ждать, пока комендантский взвод приготовит оружие… Получше прицелится… Нажмет на курок… И надежда остается только на одно: еще минута. Еще один глоток воздуха. Еще один лучик света.
— Котян!!! Ты слышишь меня, хан Котян?! — прорезал сумрак женский голос.
От неожиданности половцы опустили луки, переглянулись.
— Эй, хан, ты слышишь меня?!
— Кто это тут явился? — Снег захрустел, и, обогнув всадников, вперед вышел хан. — Ужели я ослышался?
— Убери своих лучников, хан! Мы сдадимся.
— Ну так сдавайтесь. — Половец с интересом оглядел стену из щитов. — Бросайте оружие и выходите на реку.
— Мы сдадимся утром.
— Нет, сейчас! — упрямо мотнул головой половец. — Я хочу спать спокойно, не опасаясь врагов рядом со своим лагерем. Сдавайтесь, или до сумерек лучники перебьют всех до последнего!
— Меня зовут боярыней Вереей, хан… — голос женщины сорвался. Она сглотнула, продолжила: — Я Верея, хозяйка Колпи. Я хорошо понимаю, что меня ждет, что ты со мной сделаешь. Я прошу у тебя одну ночь. Я хочу еще хоть одну ночь побыть свободной женщиной.
— Верея? — Глаза половца забегали быстрее. — А ну, покажись!
Строй раздвинулся, боярыня, свесив голову, вышла вперед, остановилась в двух шагах перед щитами. Обреченно вздохнула. Потом подняла голову, распустила узел плаща. Епанча мягко скользнула на снег, и все увидели изящную фигуру, обтянутую до середины бедер красноватой кольчугой, ножки в высоких, до колен, сапогах. Она сняла шапку, тряхнула головой, позволив темным длинным волосам рассыпаться на плечи.
— Хороша… — восхищенно облизнулся половец, шагнул вперед, но Верея тут же отступила на шаг, предупреждающе вскинув руку:
— Назад, или я прикажу убить себя!
— Ты же обещала сдаться!
— Я еще не готова, хан. — Верея опустила руку и потупила взор. — Мне нужно проститься с прошлым, мне нужно смириться с будущим. Подари мне эту ночь, хан Котян. Я еще не готова стать рабыней. Я должна принять это. Я должна смириться. Подари мне ночь. Еще только одну ночь вольной женщиной. Только ночь. И с первыми лучами солнца я начну выполнять любые, совершенно любые твои желания и прихоти. Ты будешь доволен, хан. Ночь… Всего одна ночь… — Боярыня мотнула головой, сглотнула. — Я не могу… Я не готова… Сейчас…
— Поклянись, что ты не наложишь на себя руки и никак не испортишь себя! — потребовал половец. — Что достанешься мне в целости и сохранности!
— Я даю тебе слово, что не причиню себе никакого вреда.
— Нет, не так! Клянись своими богами! Сварогом клянись! Хорсом!
— Перед лицом Сварога великого и Хорса лучезарного клянусь их именем, что не причиню до рассвета никакого вреда себе, никакого урона своему телу. Клянусь, что после ближайшего рассвета стану выполнять любые приказы и прихоти половецкого хана Котяна, стану самой покорной, ласковой и смиренной из всех женщин, которых он встретит в этом мире! Наложив на меня руку, он сможет делать со мной все, что пожелает. Сможет продать, подарить, дать на время любому по своей прихоти, сможет наказывать по своему желанию любой карой, хотя бы и лишением живота, и ни разу не встретит никакого ропота с моей стороны. Этой клятве ты веришь, хан Котян? Одну ночь… Смиренно молю тебя о милости, хан. Только одну ночь.
— Я дарю тебе эту ночь, рабыня, — взмахнул рукой хан и развернулся, жестом позвав за собой своих воинов.
Когда половцы вышли на лед, Верея оборотилась к строю, закрыла лицо ладонями, постояла так почти целую минуту, покачивая головой, потом наконец встряхнулась, удрученно посмотрела на своих ратников:
— Расходитесь же, сечи больше не будет. Разводите костры, варите кашу. Палатку мне поставьте. Я хочу побыть одна.
Ратники, удрученно качая головами, разбрелись. Вскоре послышался стук, треск ломаемых на хворост ветвей. Несколько воинов начали с шелестом разворачивать белую парусину. Разложили, закинули на ветки веревку, вытянули, поднимая центр, тут же нырнули внутрь с шестами, выставили четыре угла, закрепили угловые веревки. Затем принесли и кинули внутрь пару небольших вьюков, внесли два сундучка. Похоже, все это добро везлось на крупах сразу нескольких коней. Впрочем, чего не сделаешь ради такой прекрасной госпожи?
Наконец место отдыха боярыни было собрано, она нырнула внутрь и задернула полог. Сразу в нескольких местах полыхнули костры. Ратники подвешивали над огнем котелки, набивали снегом. Только Олег стоял как неприкаянный. Для этого отряда он был чужой, дела не имел. После короткого размышления он отправился дальше в чащу, быстро нашел там гнедую, отпустил ей подпруги, снял уздечку, повел к пылающему с краю костру, окруженному десятком воинов:
— Мужики, у вас воды, лошадь напоить, не найдется?
— Садись, сейчас натопим, — кивнул ратник лет тридцати. — Снега много. И ей, и нам хватит. А я тебя в сече зрел, крепко ты в половцев врезался. Наниматься к Верее станешь?
— Пока что она меня гонит подальше. — Олег кинул на землю щит сел на него.
— Баба, что возьмешь, — пожал плечами ратник. — У тебя нет ничего с собой?
— На заводном все осталось. А он с табуном.
— И у нас токмо торба гречи на всех. Ладно, полопаем пустой кашицы. Не впервой.
Дождавшись, пока вода закипит, ратник сыпанул туда весь мешочек с крупой, стал неторопливо помешивать длинной деревянной ложкой. К этому времени уже стемнело. На бархатисто-черном небе зажглись звезды, но которым изредка проползали тени неразличимых во мраке облаков. Огни засветились и у реки: основная масса напротив русского лагеря, еще две группы костров справа и слева, заметно дальше вверх и вниз по реке.
— Караулят… — проследив взгляд ведуна, кивнул воин. — Боятся. Хороша наша Верея, любого с ума сведет.
В этот миг Олег заметил, как полог палатки взметнулся. Боярыня, накинув на плечи плащ, вышла на улицу — от ближнего костра тут же поднялся Лесавич с луком в руках. Середин, почуяв что-то интересное, тоже встал и направился следом за ними, держась метрах в пятнадцати.
Верея с воеводой отошли от лагеря всего ничего — так, чтобы на них не падали блики огня. Женщина огляделась, подняла руку:
— Одну туда, под берег. А к этим чуть вовнутрь. Смотри, не попади ни в кого.
— Сделаю, — поклонился воин и, легко похрустывая снегом, двинулся во мрак.
Верея развернулась, пошла назад к палатке, но, миновав Олега, остановилась.
— Не спится, ведун? — оглянулась она. — Мне тоже. Пойдем… — Она взяла его за руку, потянула за собой.
За пологом парусинового шатра все выглядело так же, как и тогда, в Белозерье: тонкие стены, насквозь пробиваемые светом костров, множество раскиданных по полу овчинных шкур.
— Помоги… — Женщина откинула плащ, сняла наборный пояс из дорогих камней, расстегнула крючок у ворота кольчуги, подняла руки.
Олег подступил, подвел пальцы под кольчужный подол, вздел его вверх. Зловеще зашелестев, металлическая рубаха легко соскользнула с боярыни и осталась на ладонях колючей податливой тряпочкой. Правда, весьма тяжелой — килограммов пять будет.
Верея, оставшись в мягком войлочном поддоспешнике, щедро расшитом золотой и серебряной нитью, села на шкуры, приподняла ногу, поддержав ее двумя руками. Жалобно сказала:
— Тугие…
Олег опустился перед ней на колени и, крепко взявшись за пятки, снял сперва один сапог, потом второй. Боярыня встала, быстро стянула узкие штаны, начала расстегивать крючки поддоспешника. Ведун поднялся следом, наблюдая, как она роняет за спину эту толстую жилетку, следом — тонкую суконную курточку с длинным рукавом, снимает через голову шелковую рубашку, пускающую кровавые отблески со складок. Провела кончиками пальцев по коже, от плеч через грудь и живот к бедрам, придирчиво осматривая себя сверху вниз.
— Кажется, я выгляжу неплохо… Интересно, хан оставит меня себе или продаст в Персию или Индию? Сказывали, они платят добрым серебром за красивых женщин. Болгары тоже охотно ласковых невольниц для гаремов покупают.
— Милостивые боги! — мотнул головой Олег. — Зачем ты это сделала?! Зачем?
— Иначе они убили бы всех моих воинов, — пожала плечами Верея. — Уже начали убивать, ты же видел!
— Плевать! Умереть ради тебя не страшно… — Рука невольно легла на рукоять сабли. — Я лучше погибну, чем увижу, как тебя!.. Откажись…
— Поздно, — перебила его боярыня. — Я дала слово.
— Но, Верея…
— Здесь холодно… — Женщина приложила палец к его губам. — Согрей меня, ведун.
— Я люблю тебя, Верея, — сглотнул Олег. — Ради тебя…
— Нет, ведун… — Снова закрыла она ему рот прохладной ладонью. — Вспомни, это моя последняя ночь. Я не хочу провести ее в спорах. Я хочу провести ее рядом с тобой.
Она легла на застеленный ковром пол, перекатилась с боку на бок, заворачиваясь в шкуры, сладко потянулась, искоса бросила взгляд на Середина. Олег рванул крючки налатника, расстегнул косуху, сбросил пояс с оружием, быстро содрал с себя штаны и рубаху, кинулся к ней.
— Только не задави! Я же обещала…
Олег прильнул к ее губам, потом поцеловал ямочку на подбородке, сам подбородок, шею, плечи, грудь. Он покрывал поцелуями все ее тело, пытаясь запомнить каждую его клеточку, каждую выпуклость или ямочку — и только когда Верея застонала от желания, осторожно проник в ее лоно, короткими толчками пробиваясь к тому, в чем заключается главное человеческое счастье. Точнее — пытался пробиваться, поскольку очень быстро страсть пересилила желания разума, мышцы стало сводить словно судорогами, и толчки превратились в такие удары, что могли пробить даже мерзлую землю. Верея взвыла, закинув голову, заколотила кулаками по коврам — и вдруг обмякла. И почти сразу Олег ощутил такой сладострастный взрыв, что должен был умчаться на небеса не меньше чем на неделю…
Однако он находился в палатке. В парусиновой палатке, на стенах которой плясали отблески огней.
«Ах да, — понял ведун. — Я должен был думать о свете. А думал о ней. Только о ней. О ней невозможно не думать».
С улицы донеслись какие-то крики, звяканье. Далекий вопль. Быстрый топот, болезненный стон, чье-то частое дыхание.
Олег приподнял голову, потом дотянулся до оружия, подтянул пояс к себе.
— Не смей… — слабым голосом сказала женщина.
— Что? — непонимающе оглянулся ведун.
— Не смей никуда уходить. Я же слышу, как ты схватился за саблю.
— Но там что-то происходит! Разве ты не слышишь?
— Плевать. Пусть хоть весь мир рухнет, пусть Сварог перевернет его небом книзу, и все начнет рушиться в эту бездну. Плевать. Эта ночь моя — ты забыл?
— Но, Верея…
— Ты только что клялся умереть за меня. А теперь намерен сбежать из-за какого-то шороха? — Она повернула голову набок и открыла глаза. — Иди сюда, ляг рядом. Я хочу чувствовать твое тепло. И не только тепло. Ведь сегодня я последний раз делаю это по своей воле.
— Верея моя… — Олег откинул саблю. Действительно, какая разница, что происходит снаружи? Половцы пошли на штурм ли, или керносы решили сожрать всех ратников на ужин — все это может грозить ему в худшем случае смертью. Пережить жертву, которую намерена принести утром Верея, будет намного труднее, чем просто умереть. — Любимая…
Он снова начал целовать ее пальцы, губы, волосы…

Разбудил Олега легкий шорох — привык он за месяцы скитаний и ночных привалов в одиночестве спать чутко, как сторожевой пес. Ведун приоткрыл глаза, увидел, как внутрь шатра просунулась голова Лесавича. Боярыня чуть приподнялась на локте. Воевода еле заметно покачал головой из стороны в сторону. Верея, шевельнув кончиками пальцев, отослала воина прочь, легла обратно.
Костры все еще полыхали за стенами, но свет их уже не казался таким ярким, как ночью. Сверху же, наоборот, ткань стала светлее. А это означало только одно…
Олег тряхнул головой, как мог осторожнее выполз из-под шкур, откатился к своей одежде в углу.
— Ведун, что с тобой? — сонно подала голос женщина.
— Светает, — кратко ответил Середин, натягивая штаны.
Боярыня, обиженно вздохнув, тоже села, нашла рубашку, просунула в нее руки и голову, поднялась, стала собирать куртки и штаны. Олег за это время успел одеться полностью, выбрался наружу.
В этот раз свежий воздух его не радовал, равно как и первые солнечные лучи, подсвечивающие голубое небо. Середин зябко передернул плечами, пошел к костру, возле которого оставил вчера свой щит, но через несколько шагов остановился, обратив внимание на странную тишину на реке. Там не слышались переклички половцев, не ржали лошади. Там не горело ни одного костра.
Ведун огляделся. Боярские ратники кто спал, кто подвешивал котелок над огнем, кто неторопливо вычищал меч. Дальше, между лагерем и рекой, сидели, свесив головы, человек десять в халатах… И, судя по позам, руки у всех были связаны за спиной.
Олег немного сдвинулся, вглядываясь между деревьев… На месте половецкого лагеря на том берегу стояли, выстроившись в несколько шеренг, не меньше ста монголов. Да еще по бокам пританцовывали десятка два керносов. Коричневые големы виднелись и на месте двух других стоянок.
Полог палатки откинулся. Боярыня, взмахнув плащом, резко повернула налево, быстро пошагала к реке.
— Верея! — кинулся было за ней Олег, но Лесавич решительно заступил дорогу:
— Осади, путник! Тебя не звали!
— Верея… — Рука скользнула к сабле, но ведун вовремя остановился. Еще не хватало резню среди недавних сотоварищей устраивать. Воевода сам не кинется. Значит, хозяйка остановить наказала.
Середин вернулся к погасшему костру, возле которого потихоньку поднимались ратники.
— А-а, пришел, — зевнул уже знакомый воин. — В котле свою долю возьми. С вечера оставили, да ты не явился. А кобылу напоили, коли сам забыл.
— Спасибо… — Ведун сел на щит, поставил котелок перед собой и достал ложку.
Вскоре вернулась и Верея. Не глядя в сторону Олега, она громко хлопнула в ладоши:
— Полгривны и двух коней тому, кто принесет голову хана Котяна!
Ратники, вскочив со своих мест, резво кинулись к половецким лагерям. Олег лишь повернул голову в сторону реки: монголы и керносы лениво разбредались кто куда.
— Значит, это ты… — негромко произнес ведун, глядя прямо перед собой.
— Что — я?
— Ты всю эту нечисть на землю напускаешь.
— Не-ет, что ты, глупенький, — засмеялась женщина. — Просто мне повезло узнать, как можно с ними справиться. Вот я сейчас и…
— Ты призвала их сюда, Верея. Уговорила половцев подождать до утра, а потом напустила на них нежить. Ящеров, глиняных людей. Представляю, что творилось ночью у степняков в лагере, когда из темноты на них поперли эти твари. Ломают, давят, копья их не берут, мечом протыкать бесполезно. Костры они быстро затоптали, а в темноте это и вовсе смертным ужасом стало. Потом подошли керносы, свели големов в отряды, начали правильное наступление… Половцы были обречены. Эти, небось, сами прибежали? — кивнул ведун в сторону пленных. — От такого убежишь!
— Ты не понял, мальчик мой, — подошла ближе Верея. — Это было случайно. Просто я примету такую знаю. И догадалась вчера, что ночью появится нежить.
— Я тоже знаю такую примету, — кивнул Середин. — Она называется «зов». Вот такой кусочек пергамента с буквами.
Женщина отпрянула:
— Ты… Ты… Я же запрещала тебе приближаться к моим землям!!!
Она развернулась и кинулась в палатку.
Олег спокойно доел кашу, поднялся, похлопал гнедую по морде:
— Прости, милая, всю ночь под седлом простояла. Извини. Сейчас чалого нашего найдем, мешки развяжем, овса отсыплем.
Он затянул подпруги, повесил щит на луку седла, поставил ногу в стремя — и в этот момент его посетила странная мысль. Олег отступил, побежал к палатке, вскинул руку над Вереей. Ну да, крест оставался холодным! Ведун всю ночь с ней рядом провел — а его ни разу даже не кольнуло!
— Прости! — упал Олег перед женщиной на колени. — Прости, любимая! Это не ты! Ну конечно же, это не ты! — Молодой человек поймал руку боярыни и поцеловал: — Прости!
— Не я? — подняла Верея заплаканное лицо.
— Конечно, не ты. У меня есть… — Олег запнулся, поняв, что чуть не проболтался про крест, но моментально поправился: — Я ведь ведун. Я умею чувствовать магическую силу. А в тебе ее нет. Ни капельки!
— Боярыня!!!
Верея вздрогнула, вскочила, заметалась по палатке, схватила с пола овечью шкуру, быстро растерла лицо, вскинула подбородок, обтерлась еще раз, отшвырнула овчину и, придав лицу суровое выражение, шагнула из палатки.
— Вот он, боярыня!
Осторожно скользнувший следом ведун увидел сияющего, как самовар, молодого ратника, который держал за волосы голову вислоусого половца.
— С добрым утром, хан. — Боярыня без всякой брезгливости приняла голову, подняла ее перед собой. — Настало время исполнять мою клятву. Говори, чего ты от меня желаешь?
Внезапно у головы отпала вниз челюсть. Все вздрогнули — но голова так и не произнесла ни звука.
— Молчишь. Значит, и исполнять нечего, — вроде даже разочарованно пожала женщина плечами. — Тем более что в этом мире ты уже вряд ли встретишь женщину послушнее меня. А к владениям Мары моя клятва не относится…
Боярыня хорошенько размахнулась и зашвырнула голову в лес. Та, описав широкую дугу, врезалась в молодую сосенку, отскочила в сторону и зарылась в снег.
— А было бы забавно, останься он к утру жив, — негромко пробормотала Верея и повысила голос: — Лесавич! Сворачивай палатку! Коней уцелевших найдите! И наших, и половецких! Железо все соберите, копья, броню. Костер сложите для тризны, воинов моих верных проводить. Торопитесь, пока еще кто-нибудь сюда не заявился!
Женщина даже не подозревала, насколько пророческими окажутся ее слова. Не прошло и двух часов — ратники в светлых полушубках только успели пригнать заводных коней и отловить разбежавшихся скакунов из половецкого табуна, только навьючили лошадям на спины трофеи, только срубили помост и сложили на него павших русских воинов — как на реке появился отряд из десяти всадников. Все в броне, в шлемах, с поднятыми рогатинами в руках. На плечах — дорогие бобровые и лисьи налатники. Увидев занятых скорбным делом ратников, они придержали коней, с полминуты погарцевали на месте, осматриваясь, а потом стремительно унеслись назад.
— Лесавич, коней седлайте, — сухим голосом приказала Верея. — Быстрее!
Но ее ратники все равно не успели: из-за излучины реки начали выхлестываться сотни и сотни хорошо снаряженных бойцов. Все в начищенных и смазанных свиным жиром кольчугах, в остроконечных шлемах, на макушках которых развевались маленькие красные флажки, с тряпочными и нитяными хвостами под наконечниками рогатин.
— Сотня, две, три… — негромко отсчитывал Середин проходящие мимо отряды.
После третьей сотни поток остановился. Или, точнее, разорвался. Те всадники, что ушли было вперед, развернулись, умело перестроившись в колонну по шесть, остальные придержали коней, не приближаясь к месту будущей тризны. Лишь пятеро воинов, вооруженных только мечами, медленно проехали по льду, внимательно оглядывая берега и саму реку. Первый из них, в накинутом на доспехи алом плаще, с выпущенной поверх кольчуги черной кудрявой бородой, с густыми бровями и носом картошкой, непрерывно поглаживал лицо упрятанной в рукавицу рукой, словно собирался произнести намаз, но его постоянно что-то отвлекало.
— Гордей Суздальский, — обреченно вздохнул воевода Лесавич. — Княжеская дружина.
Закончив объезд, князь остановился возле помоста, спешился, вытянул из-за пояса плеть и, похлопывая ею по ладони, остановился перед боярыней.
— Здоровья тебе на долгие годы, князь Гордей, — слегка поклонилась боярыня. — Какими судьбами в здешнем захолустье, княже?
— И тебе здоровья, Верея, — окинул он женщину взглядом. — Порубежники мои весть прислали, что половцы, числом изрядным, на земли мои с Мурома вторглись и по Ушне вглубь идут. Поднял я дружину отпор им давать, однако же вижу, вы тут без меня сладились.
— Нет больше половцев, княже, опоздал, — развела руками боярыня.
— А ведомо ли тебе, Верея, что сие за твари такие? — ткнул князь сперва в сторону керноса с перерубленной шеей, валявшегося у деревьев за помостом, потом в пару монголов на льду. Нежить, частью все-таки побитая степняками в ночной схватке, частью истребленная наводящими порядок ратниками, валялась вокруг десятками. — Я тебе сам поведаю. Порождения сии бродят по землям моим где ни попадя. Скот портят, людей пугают, избы ломают. Смерды бежать начали из княжества, ако от чумы. И от того разор сплошной во всех сторонах и весях.
— Знаю я про то, княже, — кивнула боярыня. — И окрест моих деревень они появляются…
— А не ты ли, Верея, — наклонился вперед князь, — не ты ли уж в седьмую усадьбу о прошлой неделе с ратниками своими заявлялась, нежить сию разгоняла да серебро с хозяев за избавление брала? Да склоняла бояр тебе на верность присягнуть и дань платить, дабы впредь от напасти сохраниться? Не ты ли боярина Горбаткова заставила от Суздаля отринуться и тебе на мече в вечной верности поклясться?
— Право боярина на отъезд в Русской Правде извечно закреплено, княже, — гордо вскинула подбородок Верея. — Посмеешь карать за это — тебя собственная дружина на рогатины подымет.
— С огнем играешь, Верея. Ну да ладно, за отъезд карать нам предками навечно заказано. И новому их хозяину мстить тоже не велено. А как Правда Русская велит с колдунами черными поступать, кои Русь Великую порушить пытаются? Скажешь, за покарание отступников меня тоже бояре на копья возьмут? А ну, скажи, что у тебя здесь случилось?
— Половцы с нежитью столкнулись. Погибли почти все. А потом подошли мои сотни, мы добили уцелевших, сами потеряли…
— Лжешь, ведьма!! — зловеще взревел князь Гордей. — Лжешь! Совсем за несмышленыша меня держишь?! Вон, смотри, какие раны у твоих людей, что на помосте лежат. Не очищены, не перевязаны. А почему? Да потому, что времени их спасти не имелось. Начиналась ими сеча, а не завершалась! Последних посеченных завсегда спасти удается, а твои померзли! Стало быть, начинала сечу ты. Да не ожидала, что на каженную твою сотню у половцев пять окажется. И ты тогда нежить Чернобогову вызвала, коей с прошлого лета людей губишь. И дралась нечисть сия со степняками на твоей стороне. Ты их хозяйка, Верея! Вемигор, в железа ведьму!
— Нет! — почти хором вскрикнули Лесавич, ведун и сама боярыня.
— Неправда это, князь, у полона спроси! — продолжила дальше одна Верея. — Ворогов изрядно мы в полон захватили. У них спроси — с нами нежить шла али нет.
— Полоняне? — Такое известие князя, похоже, несколько обескуражило. Наверное, он не ожидал, что «черная кодунья» оставит живых свидетелей.
— Лесавич, — кивнула боярыня.
Воевода убежал, но быстро вернулся, волоча за ворот халата сразу двух перепуганных половцев. Кинул их перед князем на снег:
— А ну, отвечайте, откуда нежить эта взялась?
— Ночью… Ночью пришли, — наперебой затараторили полоняне. — Давить, топтать начали.
— А с ратниками когда дрались, с людьми?
— Днем сеча случилась. Засветло русов в лес загнали, в полон сдаваться звали. Но те не хотели. А ночью земляные люди пришли, всех убивали.
— Убедился, княже? — вызывающе поинтересовалась женщина. — Не дралась нежить на моей стороне. Сама пришла, когда меня уже и не было.
— Лжешь, Верея… — покачал головой князь. — Чую, опять лжешь… Ох, как бы мне хотелось накинуть на твою стройную шейку тоненький ремешок и…
Князь вполне красноречиво рванул плеть.
— Но законы людские и божеские нарушать не стану. По Правде дело вести стану, по Правде. Против Русской Правды у тебя колдовства не хватит. Вемигор, забери у нее весь полон. Мы каждого в допросной избе разговорим. Откуда шли, где столкнулись, с кем дрались. Откуда нежить пришла, куда опосля сгинула.
— Это мой полон!
— А я тебе виру выплачу, — почти к самому лицу боярыни наклонился князь, пригладил бороду. — Всю виру выплачу, по Правде. А опосля узнаю, как тут все крутилось, до последней минуточки.
— Это не я навожу нежить на твои земли, князь, — неожиданно призналась Верея, отвернув в сторону лицо. — Не я. Это боярин Руслан, из Гороховца.
— Боярин Руслан? — отступил в растерянности князь, оглянулся за поддержкой на своих спутников.
— Этот может, Гордей, — низким басом сказал один из них. — Гороховецкие ваш род издавна недолюбливают. Мобыть, правду речет боярыня.
— А тебе откуда ведомо? — с подозрением прищурился на женщину суздальский князь.
— При мне было, летом… — Верея тяжело вздохнула. — Ну, были у нас с Русланом мысли общие летом… Как бы это… Значит… Ну, жила я у него в детинце месяц без малого.
Дружинники понимающе захмыкали, стали приглаживать усы и ехидно переглядываться.
— Да, жила! — вызывающе вскинула подбородок боярыня. — Кто знает, глядишь, и сложилось бы! Да токмо заявился в Гороховец колдун заморский, из дальних-дальних земель. Там, сказывали, богов наших не чтят, огню поклоняются, что сам из земли выходит, мертвым не тризну устраивают и не земле предают, а на башнях высоких хоронят. Снега там отродясь не видали, звери живут невиданные…
— Ну, про страны, где льда о круглый год не случается, мне и купцы сказывали, — покачал головой князь. — А вот про «хоронят на башнях» ты, колдунья, лжешь!
— То не мои слова, княже! — моментально вспыхнула Верея. — То нам колдун заморский сказывал! Хочешь — у Руслана спроси. Мне неведомо, откель…
— Ты про нежить-то, боярыня, дальше сказывай, — перебил ее один из возвышавшихся за княжеской спиной всадников. — Про мертвых слушать нам интереса нет.
— А-а, — запнулась Верея. — Ну, так пришел, стало быть, колдун этот к боярину Руслану, поклонился низко и пообещал того правителем света всего белого сделать. Взамен просил визирем первым назначить и удел обширный для удовольствия и обобщения выделить. И земли даже просил. Но не наши, а заморские, южные. И сказывал еще колдун, что сила тайная спрятана в детинце княжеском. Кто ее в руки возьмет, тому равного на свете не станет. Ни по силе, ни по знанию…
— Нравится мне сказка твоя, боярыня, — кивнул суздальский князь, — молви далее.
— Мало знаю далее, — поморщилась Верея. — Интерес ко мне колдун иноземный стал выказывать, речи сладкие вести. А промеж прочего сболтнул, что силой тайною нежить из земли порождать сможет. И неведомо никому, как с ней тягаться, как воле своей подчинить. Токмо он один сие знает. Спужалась я тогда сильно, и он поведал мне тайну малую. Как самой от нежити страшной уберечься, как узнать, куда она тянется. Как одолеть можно, коли обложит…
— Ну, чего смолкла?
— Все, княже, — развела руками женщина. — Взревновал меня к колдуну Руслан, да и выгнал из города. А колдун с ним остался. Теперича я, как про чудищ колдовских проведаю, с подмогой к боярам еду. А коли в благодарность они мне на верность и службу присягают — так на то их боярская воля. Кто люб, к тому двору и сьезжают. И воли княжеской над этим нет. Так в Русской Правде записано. И попрать ее бояре тебе не дадут.
— Мыслишь, из-за тебя, колдунья, бояре мне смуту станут устраивать?
— Из-за себя княже, — покачала головой Верея, — из-за себя. Сегодня меня за вольность каре предашь, завтра на иного кого гнев обрушишь.
— Храбрые речи ведешь, колдунья, — покачал головой князь, похлопывая плетью но ладони. — Но по лезвию ходишь… Оступишься — кровь твоя польется. И бояр моих на бунт поднять не сможешь. Мне у них вера, не тебе. Но суда бесправного все едино чинить не стану. Не для того волей богов и по праву сыновнему на стол Суздальский всходил. Справляй тризну, боярыня Верея, да ратников своих в седла поднимай. До Гороховца путь недальний, половцев бояться ныне не к чему. Завтра поутру туда прискачем, да у самого боярина Руслана и спросим, откель нежить на земли наши выползает.

Путь к приграничному городу Гороховцу князь выбрал речной: вниз по ровной ледяной дороге до Оки, по Оке до Клязьмы. Там, под разоренной порубежной заставой, рать встала широким лагерем, а утром двинулась дальше.
Муромские дозоры дружине не встретились. А может, и встретились, да не показались — кто же в здравом уме на рать в полторы тысячи мечей кинется? Дело порубежника — опасность вовремя заметить да всех окрест о ней упредить. Останавливать ворога — работа княжеская. Видимо, таким маневром — проходом всего войска вдоль соседских границ — суздальский князь отомстил муромскому за внезапное появление половцев в своих пределах. От соседа ведь пришли, не из дальних земель.
Гороховец показался впереди, как и обещал князь Гордей, вскоре после рассвета. Город встретил гостей оглушительным звоном набатного колокола и накрепко запертыми воротами. На стенах мелькали копья, шлемы. Лучники поглядывали поверх частокола, демонстративно держа наложенными на тетивы граненые бронебойные стрелы.
Однако суздальцы на штурм не пошли — остановились за оврагом, напротив ворот, спешились, отпустили подпруги, давая роздых коням. Но костров не разводили, вешать торбы на морды скакунов не спешили. Князь со своими ближними дружинниками умчались к небольшой, искрящейся инеем, дубовой рощице, что стояла особняком среди заснеженных полей. Что бывает в таких местах, Олег знал прекрасно: святилище.
Действительно, где-то через час маленький отряд прискакал обратно, а вскоре следом за ним появился и знакомый Олегу безволосый волхв с высоким посохом. Движимый любопытством, ведун потянулся к княжеской свите, стараясь, однако, жрецу на глаза не попадаться. Волхв остановился перед воротами, стукнул посохом о землю, на что та неожиданно отозвалась долгим тяжелым гулом:
— Слушайте меня, жители Гороховца. Я — Аргамирон, волхв святилища гороховецкого, носитель воли богов русских, жизни земли здешней, защитник чаяний ваших! Говорю вам, возлюбленные дети мои, что князь суздальский Гордей поклялся именами Сварога великого, Ярила светозарного, Коло весеннего, что нет у него мыслей недобрых и желаний супротив добра, живота и имущества вашего! Пришел он сюда не своею волей, а волей Белбога небесного, во имя правды и справедливости.
— Пусть у себя смердов судит, — крикнули со стены. — А у нас свой боярин есть!
— Есть воля выше боярской! — опять стукнул посохом волхв, и земля вновь отозвалась долгим протяжным звуком. — Дошла весть до ушей богов наших, что отошел боярин Руслан, возлюбленный сын мой, от веры отцов наших, от заветов предков, предал землю отчую! Что нет более веры в нем, а помыслы его исходят из шепота Чернобогова, приказов Мары костлявой, колдунов иноземных.
— Ложь! Ложь это!
— Слово, услышанное мною, тяжело, но отринуть его не могу. Повелеваю вам, жители Гороховца, отворить ворота. Хочу взглянуть в глаза сына своего возлюбленного, услышать ответ его на наветы суровые. Не верю в вину боярина, но во имя правды суда требую вместе с князем суздальским! Пусть очистит имя свое пред очами людскими и божьими!
— Сами разберемся, — отозвались из города. — Гордею Суздальскому делать тут нечего.
— Не добро чужое боярин покрал, несчастные! И не невинного гневом своим погубил! — возвысил голос Аргамирон. — Супротив богов и земли русской руку поднял! Нежить из земли поднимает, мертвецам потерянным покоя не дает, кровь пьет младенческую, тайным богам жертвы человеческие приносит! Слышите меня, жители Гороховца! Открывайте ворота немедля и представьте боярина своего на суд честный, пред лицом богов русских, бояр суздальских, пред глазами вашими! Не навлекайте гнев Божий с его души на свои головы!
— Да ты, никак, из ума выжил, старик?! Как Руслан мог нагнать… Они же нас недавно осаживали!
— Приказываю вам, жители Гороховца, — медленно, размеренно, но громогласно заговорил волхв, — немедля открыть врата града своего пред судом Божиим и человеческим. Не то волей своей и именем богов отрину навеки благодать от домов и нив ваших, бесплодным сделаю семя мужей и чрево жен ваших, отрину лучи Яриловы от окон и глаз ваших. Наполнятся слезами очи детей ваших, падут стада и птицы ваши. Не станет силы в руках и ногах ваших. Да будет так!
Посох ударился в землю — гул волнами заметался вокруг, словно отражаясь от близких берегов.
— Да будет так!
Посох ударился снова — гул стал громче, напоминая скатывающуюся с гор лавину.
— Да будет так! — Волхв скинул с себя капюшон и поднял глаза к небу: — Тебя, Белбог, бог справедливости, призываю в союзники и судии этому граду неверному, заветы отцов отринувшему, от лика богов отвернувшемуся. Исполни…
— Стой, отец! — Из-за стены послышался какой-то треск, шум.
— Остановись, волхв! — крикнули уже со стены. — Мы не против честного суда!
Кто-то громко и болезненно закричал, еще кто-то просто возмущенно выругался. Послышался стук.
Князь, стоявший неподалеку от волхва, оглянулся на свою дружину, махнул рукой.
— Первая, вторая сотня… По коням!
— В седло, в седло, — послышалась перекличка десятников.
— Верею захватите! — уже голосом приказал князь.
Ворота отворились, за ними незваных гостей ждала толпа горожан. Но перед решительно двинувшимся вперед волхвом люди расступились. Олег, подкравшийся к княжеской свите пешком, прибавил ходу и пристроился за его спиной. Князь и его ратники двигались следом.
Детинец тоже оказался открытым нараспашку. Боярин Руслан стоял у дальней стены — высокий, белокурый, жилистый, с узкой короткой бородкой; в синей шерстяной куртке, украшенной двумя волнистыми линиями нашитых на ткань мелких золотых лошадок, в зеленной суконной епанче без всякого подбоя. Синие свободные шаровары заправлены в невысокие, до колен, коричневые сапоги из толстой бычьей кожи. Поодаль, как бы при хозяине, но все же немного в стороне, маячили его ратники — с рогатинами, в кольчугах, но числом не более полусотни.
Суздальские дружинники спешились перед детинцем, половина осталась снаружи, другая, уже без коней, втянулась внутрь, распределившись вдоль стен и рядом с дружиной местного боярина. Следом за ними внутрь в тянулась изрядная толпа горожан, тоже прижавшихся к стенам, но уже возле ворот. Олег пристроился между местными и пришедшими воинами, вольготно остановившись почти в трехметровом интервале между ними.
Волхв, князь и Верея с Лесавичем выступили вперед, в самый центр утоптанного двора. Минут десять все молчали, дожидаясь, пока успокоятся собравшиеся люди, потом Аргамирон вскинул руку:
— Я всегда любил тебя, боярин Руслан. Ты вырос на моих глазах, ты обучен мною грамоте и заветам предков, я поддержал тебя, когда ты занял место отца после его безвременной кончины. Ответь мне, ако отцу кровному: мешался ли ты с силами черными, с колдунами иноземными, Чернобоговьши? Творил ли обряды запретные, вел ли речи с нежитью земной, али духами мерчвыми?
— Нет, я никогда этого не делал, волхв! — гордо ответил боярин и широко расставил ноги, закинув руки за спину.
— Однако же дошло до меня, Руслан, — вкрадчиво заговорил князь, — что приезжал сюда колдун из дальних стран. Что речи он вел сладкие, обещал многое, просил малое… О чем сговорился ты с тем колдуном, боярин?
— Я не знаю, о чем ты молвишь, княже, — поджав губу, отрицательно покачал головой боярин.
— Как же так?! — На лице Вереи выразилось неподдельное изумление. — Ты лжешь!
Она выступила вперед, тыкнула пальцем в землю:
— Здесь, на этом самом месте об уделе сговаривались! На купеческой ладье с двумя вьюками он приплыл. В халате, мелкими ворсинками покрытом. Полосатый халат, сверху вниз полоски…
— Первый раз слышу.
— Как в первый раз? Он же тебе власть над всем миром предлагал, а ты, как кот, облизывался!
— Ты мстишь за то, что жениться я на тебе отказался, колдунья, — презрительно скривив рот, покачал головой боярин. — Потому и лжешь. Нет и не может быть тебе веры.
— Ты отказался?! — вспыхнула Верея. — Это я от тебя сбежала, урод…
— Пустите, пустите! — с криками протолкалась вперед какая-то женщина в накинутом поверх легкого домашнего сарафана тулупе. — Пустите, я знаю!
Она вышла на открытое пространство, и Середин с удивлением узнал Заряну. Девушка закрутилась, оглядывая присутствующих, пока не обнаружила Олега, и, резко остановившись, подняла руку с вытянутым пальцем:
— Вот он! Это он, оборотень. Сама видела, как перекидывался! Волкодлак он, нежить черная!
Ратники с двух сторон сомкнулись, и ведун даже пикнуть не успел, как в него вцепились десятки рук, выволокли вперед, поставили перед Гордеем.
— О-о, знакомец старый, — обрадовался волхв, прищурившись на Середина. — Колдун болгарский! От как свидеться пришлось. И это таких судей ты привел сюда, княже? — повернулся Аргамирон к суздальскому правителю. — Колдунья известная да оборотень заезжий? От кто тебя на воспитанника моего навел? И я, старый дурак, поддался, боярина гороховецкого подозрением опозорил! Эх, князь, князь… А судить тут нечего. Прорубь на Клязьме открытая, течение быстрое. Под лед обоих, и пусть плывут, откуда явились. Неча им землю русскую топтать.
— Князь! — метнулась со своего места Верея, упала перед суздальцем на колени. — Меня казни, я виновна! Ведуна оставь. Не со мною он. И не оборотень вовсе. Олег-охотник это, ведун из Новгорода. Купцов он по завороженным тропам водил, василиска на тракте Тверском извел. На свадьбе в Белоозере супругу князя исцелил, поезд свадебный от беды заговаривал, конокрадов в дороге ведовством своим нашел. Хоть в Белоозеро, хоть в Ярославль князьям отпиши, все за него поручатся.
— Что это ты так за подельника своего обеспокоилась, колдунья? — гнусно-въедливым тоном поинтересовался Аргамирон. — Никак, без него из мира мертвых вернуться не сможешь? Под лед обоих!
— Пошли вестника в селение, где я ей оборотнем померещился. Пусть спросят, чем я там два дня занимался! — Дернулся в крепкой хватке Олег. — Тогда про нас и решай!
— Нет мне печали туда-сюда дружинников гонять! — зло рявкнул князь. — Сам скажи! Обрыдли загадки ваши!
— Я там за два дня всю нежить в округе истребил. Штук двадцать земляных людей, если не больше.
— Двадцать? — Гордей махнул рукой: — Девку тащите! А ну, сказывай, правда, что оборотень этот нежить при тебе истреблял? Говори, не то на кол посажу!
— Пра… Правда. Но волкодлак он! Все едино волкодлак! Я сама видела.
— Пошла вон! — тяжело выдохнул князь. — Отпустите его. Я ныне любому оборотню в ножки поклонюсь, лишь бы от нежити землю мою избавил. Иди, истребляй, тварь Чернобогова. Свободна.
— Нет, князь, я не оборотень, — покачал головой Середин. — Скажи мне, князь, вернулся ли в святилище вещий Сварослав. что с важным делом и письмом тайным на Печору уезжал?
— Сварослав?.. — замер Гордей, задумчиво поглаживая бороду. — Постой… Олег, ведун из Новгорода… Ты?!
— Волхв решил, что стар стал для таких дел. Мне поручил колдуна, нежить из земли поднимающего, найти.
— Ну?
— Сперва я Верею заподозрил. Оттого и в отряде ее находился. Проверить хотел. Но она невиновна. Теперь надо боярина Руслана испытать.
— Ты же слышал, ведун, оболгала его колдунья.
— Нет, князь, пока я понял только то, что врет кто-то один. А проверить это несложно. Помнишь, что Верея сказывала? Колдун не к боярину приехал. Он древнюю силу искал, что где-то здесь спрятана. Если она здесь — значит, боярыня правду говорила. Ежели нет… — Середин красноречиво пожал плечами.
— Ну, так ищи, ведун! Чего стоишь? Тебе костер запалить надо али кровь человеческую в жертву принести?!
Олег в ответ промолчал, внимательно оглядываясь. Потом пошел к дому. Ратники расступились — ведун положил левую руку на стену, медленно двинулся вдоль нее.
«Если колдун приезжал сюда, заговаривал зубы князю, — размышлял Середин, — значит, нечто древнее находится здесь, в детинце, и без дружбы с князем до него не добраться. Раз на земле стали появляться монстры — тайник иноземец нашел и силой воспользовался. А коли тайником пользовались, то в нем, будь ему хоть миллион лет, магическая аура ожила снова и не исчезнет еще много, много лет… Как в заброшенном святилище: одна молитва — и боги снова готовы тебе помогать».
Ведун миновал весь фасад, но серебряный крест никак не отреагировал, не почувствовал ничего. Да, собственно, Олег ничего такого и не ожидал. Так, подстраховался на всякий случай. Если сила действительно древняя, то в здании она скрываться не может. Только в земле.
Ведун отодвинулся метра на два к середине детинца и пошел через двор, удерживаясь примерно на одном расстоянии от стены, пока не уперся в ограждение. Развернулся, отступил еще на пару метров, направился назад, разгоняя толпу, словно буксир плавающие в гавани льдинки. Ничего. Еще два метра, быстрая пробежка к стене, разворот, отступ еще на четыре шага. Теперь Аргамирон, пронзая ведуна ненавидящим взглядом, стоял прямо на пути, и Олег подумал, что просто мимо волхва пройти нельзя — крест отреагирует на его языческую силу. Нужно отстранить его подальше, к стене. А такого махрового самодовольного жреца — попробуй попроси…
Ведун зашагал вперед, сверля главу святилища немигающим взором, — как вдруг руку еле заметно кольнуло. От неожиданности ведун споткнулся, вернулся назад. Крест не то чтобы нагрелся, но давал о себе знать. Середин прикусил губу. Слева он уже проходил… А справа… Ведун сдвинулся на пару шагов, и крест тут же запульсировал обжигающей болью.
— Да, — облегченно кивнул Олег. — Здесь что-то есть.
И он обоими указательными пальцами ткнул вниз.
Князь подошел, недоверчиво посмотрел на ведуна, на землю. Присел на колено, вытащил нож с богато инкрустированной самоцветами рукоятью, ковырнул, еще… Рывком встал:
— Рыхлая! А ну, где тут ключник? Заступы несите быстро! Копайте!
Толпа качнулась вперед. Дружинники и горожане перемешались, моментально нашлись желающие поработать заступами и лопатами. Еще не успевшая осесть, утрамбоваться под ледяной коркой, земля поддавалась легко, и уже через считанные минуты железо ударилось о камень. Яму изрядно расширили, стал видел абсолютно черный и глянцевый, как обсидиан, овальный валун метра три в длину и два в ширину.
— Камень как камень… — внимательно следящий за происходящим князь покосился на ведуна, махнул рукой. — А ну-ка, переверните его! Тащите оглобли.
Со стороны конюшни тут же поднесли четыре слеги, вогнали под камень, навалились. Черный овал некоторое время цепко держался за свое место, потом вдруг словно подпрыгнул, перевернулся нижней, плоской стороной к свету.
— Здесь какие-то знаки, княже, — один из горожан стер грязь, налипшую на полированную поверхность. — Неведомые.
Олег подошел ближе — на него уже никто не обращал внимания, пинали и толкали, пытаясь получше разглядеть находку. Но главное ведун увидел. Несколько знаков: первый напоминал букву «П», но из трех палочек, не соприкасающихся друг с другом, второй являл собой спираль в двойном круге, третий — птицу с человеческой головой, четвертый — человека с крыльями, потом опять «П», и последним шел двойной круг с точкой посередине.
— Аргамирон, — позвал волхва правитель Суздаля. — Иди сюда. Может, хоть ты сможешь разобрать эти письмена?
Священнослужителю горожане дорогу все-таки уступили. Волхв остановился перед камнем, долго его разглядывал, что-то бесшумно проговаривая, потом качнул головой:
— Письмена древние, забытые. Сказывали о них хранители в Дюн-Хоре, да и сами забыли половину. Вот это вроде бы знак врат. Этот знак означает живых, но в отрицании… Врата, закрытые для смертных? Или врата, открытые для мертвых…
Аргамирон медленно повернулся к боярину, покачал головой:
— Как ты мог, Руслан? Я любил тебя, как сына. Как ты мог…
— Ну, вот мы все и прознали, боярин, — усмехнулся в бороду князь Гордей. — В железа его!
На этот раз не нашлось никого, кто выступил бы в защиту хозяина города.
Середин отвернулся, начал протискиваться навстречу толпе, выглядывая знакомую высокую соболью шапку. Однако Верея обнаружилась только у самых ворот, и то благодаря образовавшейся там пустоте — все стремились дальше, к камню. А боярыня сидела у стены, прижавшись к ней спиной и закрыв лицо руками. Дорогой бархатный плащ был вымазан внизу грязью, шапка валялась на истоптанном в кашу снегу. Рядом, насупившись, возвышался грозный Лесавич.
— Что с тобой, хорошая моя? — опустился перед женщиной ведун.
— Что? — Она подняла голову, уставясь на него красными растертыми глазами. — Ты не понимаешь, что? Я же просила, я приказывала тебе никогда не появляться в моих землях, ведун! Никогда! Если бы не ты, этого бы никогда не случилось. — Верея закрыла глаза, открыла, снова закрыла, с силой сжав веки. Потом поднялась: — Собирай ратников, Лесавич. Седлайте коней, сбирайтесь в дорогу. Нам тут делать больше нечего.
— Подожди… — Олег подобрал шапку, кинулся за Вереей, но торопливо уходящая со двора женщина не пожелала даже повернуться.
Между тем, от камня доносились какие-то выкрики, споры. Там явно что-то происходило. Середин заметил у стены скамейку, подбежал, встал на нее.
— Клянусь Перуном! — кричал боярин, которого двое дружинников тянули к воротам. — Я требую Божьего суда! Аргамирон, я ведь тебя наравне с отцом всю жизнь почитал. Почему ты не слышишь меня?! Я не пощады, я Божьего суда требую! Перуном клянусь, Перуном, повелителем молний! Я не вызывал никакой нежити! Ни с какими силами колдовскими не знался! Клянусь Перу-ном!
Толпа прянула по сторонам, и в освободившемся пространстве дружинники увидели перед собой Аргамирона. Старик стоял спокойно, с посохом в правой руке, накинув капюшон на лысую голову. Однако в нем ощущалась такая уверенность в своем превосходстве, что ратники даже не попытались обойти его стороной.
— Пропусти нас, волхв.
— Боярин запросил суда Божьего, — тихо сообщил Аргамирон.
— Чего тут судить, волхв? — не понял князь. — Ты же все сам видел!
— Все мы смертны, княже, — покачал головой старик. — Наш разум слаб, наши глаза слепы, наш опыт куц, как заячий хвост. Лишь боги всевидящи, всезнающи и мудры Лишь боги не знаю! ошибок. Боярин поклялся Перуном-громовержцем и запросил Божьего суда. И он его получит. Отступись пред высшими силами, князь. Измена богам русским — это не твои угодья. Это владения богов.
— Пусть будет так, — неожиданно легко согласился суздальский князь. — Что я голову срублю, что боги гнев обрушат. Но суд верши немедля! Бояре, волоките его к святилищу.
Толпа ратных и простых людей качнулась к воротам.
— Да уж, — прижался спиной к стене ведун. — Сегодняшний день в Гороховце запомнят надолго. Столько событий — и все сразу.
Идолы в славянских святилищах — это вкопанные в землю истуканы. Только низенький и толстый Перун неизменно стоит на низких медных, бронзовых или железных ножках. И лишь теперь Олег узнал, почему.
Под руководством Аргамирона четверо горожан вынесли бога за пределы священной рощи, поставили в середину квадрата, образованного четырьмя сложенными шалашом кострами. Отпущенный дружинниками боярин сам подошел к Перуну, повернулся к нему спиной, опустился на колени, заведя ноги под идола. Замер. Теперь все выглядело так, словно бог смотрит на людей поверх головы Руслана, положив подбородок ему на макушку. Волхв принес что-то, похожее на медную кадильницу, склонился по очереди у каждого костра, нашептывая:
— Просыпайся, священный огонь, просыпайся.
Алые язычки заплясали на белых сухих поленьях, стали быстро разрастаться. Аргамирон отошел, любуясь деянием рук своих, дал огню хорошенько заняться, потом сложил руки на груди:
— Дитя мое. Суд Божий суров и неотвратим Суд княжеский прост и милостив. Покайся во лжи своей, откажись от клятвы ложной, и люди снизойдут к твоим ошибкам. И если ты не сохранишь тела, то душа твоя уйдет в просторы спокойного мира, лежащего под властью извечной Мары. Отступись, ибо гнев Божий страшнее человеческого. Он не оставит от тебя ни имени, ни души, ни тела.
— Клянусь Перуном-громовержцем! — срывающимся голосом прокричал боярин. — Никогда не сотворял я деяний колдовских, никогда не напускал нежить на земли русские, никогда не чинил никакого вреда честным подданным моим и землям отчим! И пусть гнев Перуна обрушится на мою голову, коли я солгал хоть единым словом.
— Да будет так, дитя мое! — закричал волхв, подняв лицо к небу. — Отдаю тебя во власть бога великого, повелителя грозы и молнии, гнева и жестокости. Да будет так! Да откроются очи Перуновы, да поднимется могучая длань его, да обрушит она гнев на святотатца и милость на праведника! Да будет так!
Аргамирон выдернул из рукавов какие-то свертки, кинул их в ближайшие костры и, отвернувшись, побежал в сторону довольно бодрой трусцой. Из костров повалил густой темный дым, начисто закрыв боярина от глаз зрителей. Едко запахло уксусом. Поднимаясь на высоту трех сотен метров, дым начал расползаться в стороны, образуя над святилищем и кострищем овальное облако. Вокруг резко потемнело, послышалось странное потрескивание.
Свертки прогорели — дым иссяк, и стал виден по-прежнему стоящий на своем месте человек. Потрескивание же становилось все громче и громче. Внезапно облако просело вниз, с его края сорвалась молния, вонзилась в костер, разнеся его в мелкие искры. Вторая, с противоположного края, расшвыряла другой. Новая молния метнулась из центра, потом — опять с края, а потом они посыпались с такой частотой, что слились в единое, направленное к идолу Перуна, зарево, осветившее окрестности неестественным, мертвенно-белым светом. Во все стороны летели ошметки костров, комья земли, куски льда и длинные, похожие на плети, коренья. Грозовые раскаты смешались в непрерывный гневный рев, вскоре перешедший в частый грохот, быстрый стук.
Немного погодя все успокоилось. Облако поднялось, стало рассеиваться, оставив после себя почти правильный круг изрытой земли. В центре круга по-прежнему возвышался толстый деревянный Перун на гнутых бронзовых ножках. А перед ним стоял на коленях целый и невредимый боярин.
— Слава! Слава боярину Руслану! — крикнул кто-то, и тут же этот клич подхватили со всех сторон. — Любо! Люб боярин! Слава Руслану! Наш боярин! Любо!
Человек перед истуканом отряхнул одежду от грязи, поднялся на ноги, еще раз встряхнулся, повернулся к истукану, отвесил ему поклон, поцеловал ноги. Потом опять оборотился лицом к своим ратным и посадским людям, приложил руку к груди и низко-низко поклонился уже им.
Толпа взревела еще сильнее, двинулась на него. Боярин чуть попятился, но убегать не стал. Его подхватили на руки, с радостными и приветственными криками понесли в город.
Аргамирон странно, с каким-го внутренним клекотом, рассмеялся, повернулся к суздальскому правителю:
— Ты видел сам, князь Гордей. Перун принял клятву боярина Руслана. Он невиновен.
— Руслан не виновен, Верея не виновна, оборотень не виновен! — раздраженно сплюнул тот. — Кто же тогда нечисть насылает? Где этот… ведун новгородский?!
— Я здесь, княже, — отозвался Олег.
— А-а! — Подошел ближе суздалец. — Ну, теперича что скажешь? Кто против меня колдует?
— Подумать надо, присмотреться внимательней… — пожал плечами Середин.
— Ты вот что, ведун, — покачал головой князь. — Тебе Сварослав дело сие поручил — вот и исполняй! До весны чтобы не было более нежити этой в моих землях! Чтобы пахари на поля без страха выходили! Ты понял меня, ведун из Новгорода? Сделаешь — полную твою шапку золота насыплю. Нет — шапку твою, не снимая…
Суздальский правитель красноречиво резанул воздух пальцем.
— Вемигор! Где ты там тоже… Вели дружине в седло подниматься! Домой вертаемся. Хватит, нагулялись…
На истоптанном поле остались только трое: Середин, Аргамирон и медитативно смотрящий вдаль Перун.
— Хорошая ныне погода, — довольно пробормотал волхв. — Тепло, светло… Снежок на склонах подтаивать начинает. Лепота… А, колдун?
Он довольно хмыкнул и побрел к святилищу. Олег встряхнул белую соболью шапку, что все еще оставалась в его руке, и повернул к городу. На поле за оврагом топтали снег только две беспризорные лошади: гнедая и чалый. И ведун очень не хотел, чтобы кто-го вдруг признал их своими. Забрав коней, он направился в детинец. Горожане и ратники в городе смотрели на него с подозрением, если не с неприязнью, но говорить ничего не говорили и препятствий не чинили. Середин спокойно вошел в детинец, добрел до камня, уселся рядом прямо на землю, разглядывая глянцевую черную поверхность и странные, незнакомые руны.
— Врата… Врата, недоступные смертным… — задумчиво почесал он в затылке. — Однако приехавший с юга колдун все-таки смог в них войти! Ладно, что там говорил про всех этих… арийцев Лепкос? «Многие служители храмов закрыли тогда свои святилища, заговорив их и спрятав сонными заклятиями». Может, это и есть один из заговоренных храмов? Хранилище мудрости, хранилище силы. Арийцы закрыли свои храмы, заговорив их от чужаков. Чтобы любопытные дикари не смогли проникнуть внутрь, узнать их сокровенные тайны. Но ведь они не могли закрывать их от самих себя? От своих друзей, родственников? Значит, ариец войти в храм может… Ага…
Олег потер себе уши, чтобы к голове прилило побольше крови.
— Если колдун заходил в храм, то у него было заклинание, способное обмануть врата, заставить принять его за арийца. Или за кого-то, кто принадлежит миру арийцев, а не миру славянских богов… — Ведун поднялся, отошел к гнедой, запустил руку в переметную суму, вытащил серебряного человека с распахнутыми за спиной крыльями.
Ну, да, конечно… Храмы помнят мир арийской магии. И если к вратам подойдет кто-то, окруженный магией прошлого, давно забытого мира, они наверняка примут его за своего и пустят в святилище. Для чего еще нужны храмы? Именно для того, чтобы в любой момент распахнуть двери для кого-то из «своих». Принять, так сказать, в лоно. Неизвестно, как обманул врата колдун, но монгола они точно должны пропустить. Ведь эта нежить создана арийской магией, в арийские времена и для защиты арийцев от опасности. Монголы для храма свои на триста процентов.
Вот только… Как удержать пайцзу у себя на лбу? Если он встанет, пайцза упадет, и все закончится. Да и встанет ли, если не услышит «зова»? А если услышит, то не пойдет ли на «зов»?
— Ладно, глаза боятся, руки делают, — вздохнул ведун. — Примотаю пайцзу ко лбу тряпкой из-под баранины, да заряжусь хорошенько на выполнение программы. Встать, войти в храм, оглядеться, вернуться, сорвать повязку со лба. Встать, войти в храм, оглядеться, вернуться, сорвать повязку со лба… Кстати, а меня ратники не прибьют, когда глиняного человека в собственном детинце увидят? Задача… Впрочем, шкурой медвежьей закроюсь. Если врата ведут куда-то внутрь камня, то шкура по детинцу бегать не должна.
— Здрав будь, мил человек…
Олег вздрогнул от неожиданности и попятился, увидев белобрысого и худого, как гороховецкий боярин, паренька лет двадцати. Правда, этот был одет в простенький тулуп, а шапку держал в руке.
— Чего тебе надобно? — несколько грубовато поинтересовался Середин.
— Колдуна я ищу. Того, что Заряну гордеевскую из неволи выговорил. Люди на тебя указали.
— Да, взял грех на душу, — кивнул Олег. — И что?
— Понимаешь, мил человек, — низко поклонился парень. — Беда у меня страшная.
— Угнали кого, что ли?
— Нет, — перепуганно замотал головой молодой гость. — Соседка у нас в деревне есть, через дорогу живет. Люба она мне, не могу совсем. Ни о чем думать более не могу, лицо ее все время перед глазами, волосы, плечи… Хоть руки на себя накладывай! Приворожи мне ее, колдун. Что хочешь проси, да токмо приворожи. Ты, сказывают, сильный самый. Спаси меня, колдун. Не то в прорубь брошусь.
— В прорубь не надо, вода холодная, — задумчиво пробормотал ведун. — Я тебе другое дело поручу. Справишься — дам тебе заговор девицу присушить. Нет — ищи другого помощника.
— Все сделаю! Все, как скажешь!
— Тогда смотри сюда, — облизнул губы Середин. — Я сейчас привяжу вот эту серебряную штучку на лоб, лягу и накроюсь шкурой. Коли вдруг встану, начну по двору бродить, сдергивай шкуру, срывай повязку со лба. Коли лежать долго буду… Ну, до темноты — тоже сдергивай и снимай повязку. Тебе чудища всякие мерещиться станут, страшные чудовища — но ты не бойся. Кидайся решительно, да повязку с головы рви. Тогда получишь любовь своей желанной в награду. Управишься?
— Все сделаю, колдун, все исполню в точности.
— Ну, тогда начнем…
Обретя некоторое спокойствие относительно своего будущего, ведун достал из сумы тряпицу, оставшуюся после съеденного по дороге из Болгарии мяса, оторвал широкую полоску, прижал пайцзу ко лбу, привязал, туго затянув на затылке узел, лег спиной на камень и накрылся шкурой. Закрыл глаза и забормотал древнее, как здешние холмы, заклинание…
В нос ударил резкий запах гнили, навоза, пота, уши различили испуганный мышиный писк. Мир вокруг тревожно пульсировал и перешептывался. Ему очень хотелось сместиться отсюда в сторону, открыть свет, обрести тишину и покой. Он приподнялся, собираясь уйти, — и вдруг увидел прямо перед собой уходящие вниз ступени. Он пополз по ним. Сперва на четвереньках, потом решил встать на ноги. Здесь тоже метались звуки — шелестящие, протяжные. А пахло холодом. Только холодом и ничем более. Вообще. Это мертвое место. Совсем мертвое. Большой зал. Спускающаяся вдоль стены лестница, которая упирается в овальную глубокую яму, выстеленную белым гранитом. Посередине зала стол, похожий на вознесенную на высоту человека ступеньку. И пустота. Холод. Эхо. Нет жизни. Нечего здесь делать. Он развернулся, начал подниматься. И когда нога переступила последнюю ступеньку, из глубины подсознания выскочил приказ: «Сдернуть повязку!» 
Подумать над этой мыслью он не смог — рука сама поднялась, толкнула что-то холодное со лба вверх и…
…от резкого рывка шкура слетела в сторону, прямо к лицу протянулась скрюченная рука:
— А-а!
Олег резко присел, уворачиваясь, и наконец окончательно пришел в себя.
— Спокойно! Повязка снята! Молодец!
— Так ты дашь мне заговор, колдун? — Паренек дышал так, словно только что вышел из многочасовой битвы.
— Конечно, дам, — кивнул Олег. — Беги, найди мне белое птичье перышко.
— Ага! — Влюбленный, натянув полотняную шапку, кинулся из детинца, а ведун, почесывая в затылке, остался размышлять над тем, что смог увидеть.
Большой зал, лестница вдоль стены, яма в полу и странный двухуровневый стол, похожий на ступеньку. И что это может дать?
— А ровным счетом ни-че-го, — сделал вывод Середин. — Хотя, конечно, было любопытно.
— Вот, — запыхавшись, подбежал паренек. — У птичника боярского подобрал. Оно?
— Подойдет. — Олег принял коротенькое, изящно выгнутое перо с гладким кончиквм и рыхлой опушкой у основания, зажал между ладонями: — Зовут тебя как?
— Рогдаем.
— А ее?
— Млада.
Ведун поднес сложенные ладони к самым губам и зашептал:
— Встану на заре на ранней, пойду на луг зеленый, брошу по ветру слова горячие, слова честные. Пусть летят легким перышком да к девице. Младушке, что люблю я жарче пламени, обожгут они ее сердце доброе. Пусть уста ее, уста сахарны, лишь к моим устам прикасаются, от других же уст удаляются, глаза жгучие пусть глядят всегда на меня, Рогдая, добра молодца, день и ночь они, улыбаючись. Я слова свои скреплю золотом, скреплю золотом, залью оловом, скую молотом, как кузнец-ловкач в кузне огненной, в кузне огненной, в сердце трепетном. Так неси же, перышко, словеса мои в ту сторонушку, где живет она, друг-зазнобушка.
Олег отнял ладони ото рта, открыл, протянул перо Рогдаю:
— Бери, никому не показывай. Как вернешься, вдуй перо в дом своей красавицы. Хочешь — в дверь, хочешь — в окно, хочешь — щель найди. Но перо должно попасть внутрь. Потом жди ночь, и наутро, кроме тебя, ей никто не нужен будет.
— Ага… — Паренек схватил перо, развернулся и задал стрекача, забыв и поблагодарить, и попрощаться.
— И мне бы тоже пора, — кивнул Олег. — Смотрят на меня все здесь волками, толку мне от Гороховца тоже никакого. В бане, уже забыл, когда мылся. Да и поспать в постели нормальной хочется. Поеду, поищу селение, где на меня еще не окрысились. А там, глядишь, и мысли умные придут.

Книга

До Коврова ведун добрался чуть больше, нежели за день. Заплатил на въезде в окруженный земляным валом и высоким частоколом город целую деньгу, но зато быстро нашел небогатый домик у самой стены, в котором всего за три монеты его пустили на четыре дня на все готовое — с едой, конюшней, баней да стиркой заношенных порток и рубашек. И спал он при всем том не на полатях, а на печи, поверх двух, уложенных один поверх другого, тряпичных матрацев. Навалявшись вдосталь за все беспросветные месяцы, что почти безвылазно просидел в седле, но так ничего и не придумав для поиска колдуна, на пятый день Середин на рассвете оседлал коней и, выехав за ворота, повернул туда, куда, наверное, и нужно было скакать с самого начала: в Воротцы. К одному старому, очень умному и опытному колдуну…
Деревенька выглядела в точности так, как и во время прошлого его приезда: раскиданные округ колодца дома, огороженные плетнями постоялые дворы. Никаких частоколов, никаких караульных. Впрочем, ведун и не сомневался, что ни один монгол сюда не забредет, ни один кернос не прискачет. Вокруг Ворона никогда не оседало ничего неприятного и злого. Как, кстати, и ненужного. Середин сразу поехал к холму, на котором вырыл свою землянку знахарь. Оставил коней внизу, накинув поводья на могучий нижний сук векового дуба, начал подниматься по склону. На утоптанной площадке перед пещерой скопилась небольшая очередь: молодая девушка, женщина в летах, — а сам Ворон, по извечной своей привычке сидя на корточках, выслушивал жалобу какого-то мужика. Появление гостя его ничуть не удивило. Однако слабая улыбка все-таки тронула губы. Знахарь кивнул головой:
— Помоги людям, Олег Новгородский. Это дело у тебя добро получается.
— А что случилось-то? — спросил ведун стоявшую последней девушку.
— Муж у меня… — торопливо всхлипнула она. — Муж к соседке сбежал… Разлучнице… Года не прожили, а увела… Сделай так, колдун, чтобы волосы у нее повылезли, глаза повыпучило, руки-ноги повыворачивало…
— А может, просто мужа вернуть? — остановил поток проклятий Олег.
— А получится?
— Легко. Домой заглядывает?
— Заходит иногда… На первенца нашего поглядеть… — Опять захлюпала носом молодка. — Два месяца всего, как выносила…
— Ну и отлично. Мак в доме есть?
— Какой? — не поняла та.
— Обычный, в пироги который кладут.
— А как же, схоронено маленько в кладовке.
— Берешь этот мак и наговариваешь: «Дурман-трава, одолей молодца. От ведуна проворного, от ножа булатного, от зелья хмельного, лекаря хитрого — сделай так, чтобы у мужа моего нареченного не стояла жила станастная ни на тело белое, ни на зарю раннюю, ни на одну бабу, кроме меня. Ни на темную, ни на светлую, ни на умную, ни на лоскутную, ни на встречную, ни на поперечную — отныне и до века». С маком печешь пирог. Как муж в очередной раз зайдет — ты его этим пирогом угости, а остатки наговоренного мака, несколько зернышек, в сапоги ему подбрось. После этого ни на одну бабу, кроме тебя, у него не подымется.
— А поможет? — Женщина расплылась в довольной усмешке.
— Еще как. А для пущей надежности возьми одну из ношеных мужниных рубах, выверни наизнанку, повесь возле постели и три ночи подряд, как мимо проходить станешь, ей наговаривай: «Твой дом, твой порог, твоя постель, твоя жена». По прошествии трех дней рубашку сними, а затем мужу подсунь, чтобы надел. Трех дней не пройдет — назад прибежит.
— Ой, спасибо тебе, мил человек! — Молодка поставила Олегу под ноги свою корзинку и рванула вниз по склону.
Другой женщине Ворон уже всучил какие-то снадобья, распрощался с ней и теперь склонил голову набок, рассматривая своего ученика.
— Ну, здравствуй, Ливон Ратмирович, — еще раз кивнул Олег.
— И ты здоров будь, бродяга. Ну, сказывай. Где бывал, чего видывал?
— Много где побывал, много чего повидал. Узнал, например, чем век железный от века серебряного отличается.
— Далековато тебя, видать, занесло. — Ворон сделал вид, что не понял намека, повел носом. — Ну, давай, угощай.
— Чем? — не понял ведун.
— А что у тебя в корзинке-то?
Олег наклонился над оставленным подношением, достал крынку, сдернул тряпицу. Из темного горлышка пахнуло хмельным медом.
— Да ты просто провидец, Ратмирович, — протянул угощение учителю Олег.
— Просто нюх хороший, — усмехнулся в бороду Ворон.
— А хорошо тут у тебя, спокойно, — огляделся Середин. — И не поверишь, что совсем неподалеку нежить бродит, монголы всякие, керносы.
— Знакомые слова… — неохотно признал старый учитель. — Давно их никто здесь не изрекал. Дай угадаю… Это место называется Дюн-Хор. Так как же тебя унесло в такую холодную даль?
— Езжу, куда глаза глядят, вот и углядели… — Олег присел напротив Ворона. — Неужели ты не слышал про всю нежить, что появилась в здешних местах? Не мог не слышать! И ведь наверняка подозреваешь, что за колдун нежить из земли поднимает, в храмы древние залезает, жизнь людям портит.
— Постой… — Взгляд Ворона из вялого и ленивого стал острым и пронзительным: — Какие древние храмы, где?
— В Гороховце камень нашли, заговоренный, — небрежно похвастался ведун, снова склонившись над корзинкой. Там, помимо меда, нашлась еще половинка курицы и несколько яиц. — На нем был знак врат. Никто проникнуть внутрь не мог, — не удержался перед учителем от похвальбы Олег. — Только я и еще какой-то колдун, до меня.
— Что ты увидел внутри? — Голос Ворона одеревенел. — Ну же, бродяга, говори!
— Ничего, — пожал плечами ведун. — Пустой зал.
— А книга? А хранитель храма?
— Не было там никого.
— Подожди… — подобрался ближе старик. — Там в центре стоял алтарь. На нем — две полки. На верхней лежит книга с серебряными страницами. На нижней сидит хранитель храма.
— Да не было там никого, Ратмирович! Я что, слепой?
— О шаха корес… — Ворон сел прямо на снег, схватившись за голову.
— Ты чего, Ратмирович? — забеспокоился Олег. — Да может, и не было там никого? Лепкос, вон, говорил, многие жрецы ушли на юг.
— Ну, подумай своей глупой головой, бродяга, — опустил руки старик. — Ну, кто станет заговаривать пустой храм? Зачем он нужен. Заговаривали только те, в которых оставались серебряная книга и ее хранитель. И они были там! Ты спрашивал про монголов и керносов? Нежить вылезает как раз из нее, из книги! Именно в ней были записаны заклинания на оберег. Кто-то из дикарей забрался в храм, украл книгу и разбудил хранителя.
— Как это «разбудил»? — не поверил Середин. — Храму, как я понимаю, много тысяч лет. В нем уж если и засыпали, то навсегда.
— Ты просто многого не знаешь, бродяга. Иногда жрец способен оторвать душу от своего тела и вознести ее в иные миры. Тело его при этом не будет ни есть, ни пить, ни дышать. Оно перестанет быть живым. Но оно и не станет мертвым. Его не трогает тлен, оно не издает запаха.
— Самадхи, — перебил учителя Олег.
— Что?
— Это состояние называется самадхи. Поклонники Будды страсть как мечтают его достичь.
— Зачем? — удивился Ворон. — Ведь мир еще не рушится?
— Из любопытства.
— Пусть так, не важно, — отмахнулся старик. — Главное — в любой момент душа способна вернуться в тело, и оно проснется.
— Наверное, хранитель проснулся, забрал свою книгу и пошел погулять.
— Да нет же, бродяга! — выпрямился учитель во весь рост. — Нежить — это фокусы для дикарей, спасательная палочка против глупых диких зверей, когда не остается сил. Книга — у глупого смертного, который способен переписывать только одну фразу и тешит себя мнимым могуществом. Книгу нужно найти и вернуть в храм, пока дикарь не захотел прочитать что-то еще. Но главное — не в книге, главное — в хранителе. Его нужно найти. Найти и…
— За что ты так взъелся на этого сонного жреца, Ратмирович? — Несмотря на сложный разговор, Олег все-таки достал куриную половинку и вцепился в нее зубами. Все-таки голод не тетка, а он только что с дороги.
— Он навлечет на нас гнев богов, бродяга, — покачал головой старик. — Гнев богов. Ты знаешь, что это такое? Это времена, когда люди серебряного века завидуют людям века глиняного. Когда вся земля покрыта льдом от полюса и до полюса, и на ней нет ничего, кроме холода и ветра. Когда оазисы тепла столь малы, что их окружают стенами и обороняют насмерть от всего, что двигается, пусть даже от умирающих детей. Когда ты находишь среди холода стадо замерзших лошадей — а тогда все замерзало целыми стадами и народами, — и ты добираешься до мяса, нарезаешь тонкими ломтиками, согреваешь дыханием и ешь сырым, потому что тебе нечего зажечь, чтобы приготовить или просто согреть себе еду. Целые века только холода, голода и сырого мерзлого мяса — вот что такое гнев богов! И я не хочу пережить это снова.
— Но почему из-за одного этого хранителя на нас должен обрушиться гнев богов, Ратмирович?
— А разве в Дюн-Хоре тебе не рассказывали про семь небес Мира?
— Ну, рассказывали… И что?
— Похоже, или ты ничего не понял, или хранители уже позабыли половину своих знаний. — Ворон снова опустился на корточки. — Ладно, я расскажу тебе еще раз. Мир людей устроен так, что всегда, раз за разом, проходит семь уровней развития — семь небес. Все начинается с божественной милости и получения свободы. На втором уровне вышедшие из божественной благодати люди вручают свою волю священнослужителям и посвящают себя только вере. Они работают во имя веры, умирают во имя веры и даже убивают во имя веры. Но проходит время, жрецы устают и вырождаются, и власть спускается на следующий уровень, к воинам. Теперь священники молятся воинам, люди сражаются во имя чести и поклоняются силе. Однако воины тоже вырождаются, и власть падает дальше, на четвертый уровень, на четвертое небо. К торговцам. Теперь жрецы молятся золоту, воители защищают торговые пути и лодки, а войны идут ради шахт для работы мастерских. Это тоже не вечно, и власть падает к тем, кто трудится. Они начинают выбирать правителей, воинов и жрецов, они диктуют торговцам, что делать в мастерских, а что возить из-за морей. Но от власти начинают вырождаться даже они, и власть падает на шестое небо. К тому, кого мы считаем мусором, отребьем, выродками и негодяями. И тогда мир превращается в хаос. Золото и дома никому не нужны, потому что любой может захотеть отнять их, убив предыдущего хозяина. Воины и законы перестают защищать людей и начинают оберегать насильников и убийц. Любовь к женщинам становится грехом, а скотоложество — правилом. И брат идет на брата, а сын на отца, и матери рождают детей, чтобы съесть их в тот же час. Младенцы боятся появляться в этот мир, а сила никогда не совпадает с совестью и моралью. Гнусность и позор наступают на всех, называя себя святостью… И тогда боги лишаются терпения и скидывают мир на самое низкое, последнее небо. Оно называется — гнев богов.
— Сурово… — почесал в затылке Середин.
— Справедливо, — не согласился Ворон. — После кары за безумие свое люди получили милость. Им дали новых богов: Сварога, Белбога, Стрибога, Ярило, Макошь, Дидилию. Они жили, плодились, молились, приносили дары и были счастливы. Правда, в последние века волхвы стали не так искренни, как ранее, и князья все реже прислушиваются к их советам, а те все чаще пресмыкаются перед князьями. Но то всего лишь второе небо. Пока правителей начнут выбирать смерды, пройдут еще тысячи лет… Если безумие не взорвет его раньше.
— Однако ты, Ратмирович, не сказал главного. При чем тут сбежавший хранитель?
— А разве ты не понял? Он заговорил свой храм как раз перед последним небом, перед гневом богов. Он священник того мира, в котором правят выродки. И у него в голове остались все знания великой, древней и очень могучей цивилизации ариев. Олежка, милый: у него сила бога и характер подвальной крысы! Он наберет силу, превратит весь мир в хаос и станет веселиться в нем до тех пор, пока у богов не лопнет терпение еще раз. Сто, двести лет… И все. Живые позавидуют мертвым. Ты хотел знать, что ждет твою Русь? Ее не станет, будет гнев богов. Ты хотел вернуться к себе домой, в будущее? Его не станет, будет гнев богов. Будет холод, лед и мерзлое мясо. Ну что, теперь ты меня понимаешь?
— Да, тоскливая перспектива… — признал ведун.
— Я тебе больше скажу, бродяга. Поздние храмы арийцев настолько чужды миру, настолько враждебны, что возле них даже зелени никогда нет. Трава еще кое-как пробивается, но кусты или деревья ближе полутысячи шагов не растут. Дохнут от злобного воздействия.
— Лысая гора… — пробормотал Олег.
— Что?
— Гороховец был построен на Лысой горе. Да и вообще на Руси везде — как Лысая гора, так обязательно на ней нечисто что-то. Скажи, Ратмирович, не могло бы быть такого, что вся эта нежить — это уже его? Может, он пока так развлекается?
— Нет, еще рано, — покачал головой Ворон. — Понимаешь… Ну вот представь, что вот этот камень — это реальный мир. Вещий человек поднимается…
— Да, я помню. Вещий видит сверху мир, а очень вещий видит других вещих, но плоховато разбирается в обычном мире. Слишком высоко сидит.
— Правильно, — кивнул старик. — Так вот хранитель — он «очень вещий». Ему не уследить за миром самому. Ему нужен кто-то, кто станет на ступеньку ниже и станет надзирать за низшими существами. Ему нужны ученики. И пока он их не обучил, у тебя есть шанс.
— У меня? — Приподнял брови ведун. — А как же ты?
— Ты же сам говорил, бродяга, — отвел глаза Ворон, — я человек серебряного века. Я жрец. Я могу научить читать, писать, владеть оружием, готовить зелья и произносить заговоры. Но я не умею сражаться, это не мое. Я жрец. А человек меча — это ты.

* * *

Теплое, ласковое солнце заставило Олега снять и спрятать во вьючный тюк налатник, а косуху расстегнуть, подставив встречному ветерку шелестящий шелк синей болгарской рубахи. Вокруг, чуя близость более приятной поры, весело пели птицы, снег уже не блестел в ярких лучах, а стал рыхлым и ноздреватым. На утоптанной дороге под ногами и вовсе появились лужи — копыта лошадей то и дело разбрызгивали мелкие талые ручейки.
Правда, Олега надвигающаяся весна ничуть не занимала. Его тревожили совсем иные мысли. Семь небес. Семь уровней развития мира. Поверие — или истина в высшей инстанции? Правда — или одна из сказок?
Древнейшие народы, известные науке, вообще-то, действительно были помешаны на религии. Древнеегипетские пирамиды, скифские курганы, китайские гробницы царей. О мертвых заботились больше, чем о живых. В могилы уходили килограммы золота, ценнейшее оружие, слуги, скот… Потом пришло время князей. Клятвы на верность, завоевательские походы, воинская доблесть, могучие крепости. Феодализм, одним словом. Потом пришли капиталисты, а вместе с ними — войны за нефть, за уголь, за проливы и торговые пути, полная аморальность во имя наживы. Слово чести, ради которого еще вчера воины шли на смерть, продавалось за копейку их новыми, расчетливыми хозяевами. Потом социализм — власть рабочих и крестьян. Новое государство больше не воевало — только защищалось. За казенный счет строило дома, базы отдыха, школы для детей. Делало, что могло. Во всяком случае — пыталось. А дальше — хаос… Естественное завершение процесса? И теория о глобальном потеплении, как намек о грядущем гневе богов?..
— Кажется, я очень вовремя сбежал к своим предкам… — пробормотал Середин. — Может, Ворон и ошибается, но если следовать фактам… Если следовать фактам, то лучше не рисковать. Вот только как найти в шестимиллионной Руси одного-единственного опасного человека? Тем более, что про него известны только две приметы: он появился недавно и ищет учеников. Правда, на него должен реагировать крест… Ну, что же, и на том спасибо. На волхвов крест тоже нагревается. И на простых колдунов, и на опытных знахарок. Что же теперь — всех подряд резать? Так ведь тогда сам хуже проклятого арийского хранителя станешь.

Впереди показался частокол. Десяток обычных деревенских изб, обнесенных прочным тыном из кольев в две ладони толщиной, одностворчатые ворота шириной с телегу. Олег покосился на солнце. Оно стояло еще высоко. Однако стараниями арийской нежити те пахари, что еще не подались на север, в более спокойные края, сбились в дружные укрепленные селения, и очередной деревеньки до темноты можно было уже и не встретить. Ночевать же во влажном весеннем снегу ведуну совсем не улыбалось.
— Пройдет тыща лет, раскопают археологи все эти частоколы и станут потом гадать — а с чего это на Руси случился этакий взрыв градостроительства? — хмыкнул Середин, поворачивая к воротам. — Интересно, чем объяснят? Распространением ремесленничества или вспышкой рождаемости?
С высоты коня всадник заглянул через тын — у ворот никого. Тогда он спешился, толкнул незапертые ворота и вошел внутрь, ведя скакунов в поводу.
В ближнем дворе мужик чинил телегу — приколачивал что-то в колесе. Покосился на гостя, ничего не сказал, вернулся к работе. Надо так понимать: раз не нежить, можно и внимания не обращать. Олег тем не менее поклонился, как бы здороваясь, пошел дальше, прикидывая, в какую избу постучаться на ночлег. Выглядели все примерно одинаково: срубы свежие, между бревнами мох болотный пучками торчит, дворы открытые, под общую с домом крышу еще не подведены.
— Колдун! — Шедшая от колодца девка торопливо поставила коромысло с полными ведрами, кинулась навстречу. И ведун с удивлением узнал в ней давешнюю Зарянину подругу. — Колдун… — Она опасливо закрутила головой, понизила голос: — Он сбежал, колдун. Поначалу любился, как ты и сказывал. Потом тоже любился, да не ласкался. А тут и вовсе сбежал. Колдун… Ты же обещал, что любить станет, колдун! — уже требовательно напомнила она.
— Заговор на кровь знаешь? — вздохнул Олег. — Добавляешь кровь свою месячную в еду или питье, наговариваешь: «Кровь отошла, мне не нужна, нужна любому моему. Я без крови не могла, он без меня не сможет, отныне и вовек». Против такого наговора никто устоять не сможет, это точно.
— Благодарствую, колдун! — быстро поклонилась девка. — Я потом… принесу чего-нибудь.
Она вернулась к коромыслу, подняла на плечо, двинулась по улице, поводя бедрами.
— Нет, чтобы в гости пригласить, зар-раза, — буркнул себе под нос Олег, поворачивая следом. — Хоть бы спросила, чего надо, с чем приехал?
В принципе, он предпочел бы какую-нибудь молодую вдовушку в хозяйки. С такими при ночлеге и общий язык найти проще, и отношение добрее, да и вообще… Однако объявлений: «Молодая вдова пустит на ночлег добра молодца» — никто в деревнях не вешает, а заговорам, как дом одинокой хозяйки вычислить, Ворон своих учеников не учил.
— Батюшки, гость дорогой! — От таких слов ведун нервно вздрогнул, однако из дома справа, вытирая руки о передник, уже торопилась молодая женщина в кокошнике. Замужняя, стало быть. — Здоров будь, батюшка.
Не доходя двух шагов, хозяйка низко поклонилась… Та самая, которую он у Ворона научил, как мужа вернуть. Просто, не деревня, а дом свиданий какой-то.
— Какими судьбами, батюшка?
— Да вот, ночлег ищу.
— Так заходи во двор, заходи! Такому гостю двери всегда открыты. — Женщина отобрала поводья и повела коней к себе во двор.
— Вернулся, стало быть… — сделал вполне резонный вывод ведун.
— Вернулся, — счастливо улыбаясь, кивнула хозяйка. — Иди в дом, гостюшка дорогой, раздевайся, отдыхай. Я лошадок твоих расседлаю да напою. Как муж из лесу вернется, так и снедать сядем.
— Спасибо на добром слове… — не стал спорить Олег.
В доме было тихо и спокойно. Крохотный румяный малыш посапывал в подвешенной к потолку колыбельке из выдолбленной половинки дубовой коряги. Это правильно — чтобы крепким вырастал. Вокруг пахло свежим деревом и мясным отваром. Стол, лавки, пол — все белело новизной.
— Вот и муженек приехал, — вошла хозяйка. — Сейчас дрова под навес перекидает, да и сядем. Я как раз крынку с мясом кабаньим открыла, как чуяла гостя-то…
Женщина ушла к печи, забрякала деревянной посудой. Вскоре хлопнула дверь. Вошел хозяин в распахнутом тулупе, скинул одежду, шапку на лавку, мгновенно превратившись из объемистого мужика в щуплого паренька, повернулся к столу… И Олег судорожно сглотнул. Рогдай тоже остолбенело замер, обнаружив сидящего на лавке ведуна, но быстро справился с собой, занял место во главе стола:
— Неси как есть, Голуба! Оголодал с утра, как волк бездомный. Неси!
Ели молча. Пироги с яйцом и капустой, сладкие булочки с медом и голубикой, ячневая каша с тушенкой, запили сытом.
— Спасибо, хозяюшка, — первым отвалился Олег. — Вкусно очень, да не могу больше.
— Всегда гостям рады. Может, меду хмельного из погреба принести?
— А как же, — моментально согласился хозяин, — неси.
Но едва женщина вышла из дома, он наклонился вперед и зашептал:
— Помоги мне, колдун, ты все можешь. Млада опосля заговора твоего глаз от меня отвести не могла, да токмо немощь мужская меня вдруг одолела неимоверная. Ничего не могу.
— Что-то по жене твоей не видно, чтобы без ласки скучала, — глядя прямо перед собой, как перунов истукан, ответил Олег.
— Да с ней-то все ладно выходит, — замотал головой Рогдай. — А как к Младе загляну — так и силы никакой нет. Сбежал от нее к Голубе от позора. Не знаю, что и делать, колдун.
— Послушай, друг мой, — продолжая разглядывать печь, поинтересовался Олег. — Коли тебе Млада так мила, отчего ты не на ней, а на Голубе женился?
— И не знаю, колдун. — Облизал деревянную ложку паренек. — Думал, любил безмерно. Да только на деле оказалось, Млада милее. Уж и не знаю, что за помутнение на меня от Голубы нашло.
— А может, не от нее? Может, после свадьбы наваждение появилось? Этак с полмесяца назад.
— Не-е… — замотал головой Рогдай. — Краше Млады никого в мире нет.
В этот момент хлопнула дверь, и разговор оборвался сам собой. Мужчины стали попивать мед, обсуждая близость весны, женщина захлопотала у печи. И только когда она ненадолго вышла к скоту с бадьей запаренной брюквы, паренек торопливо поинтересовался:
— Поможешь, колдун?
— Потерпи до завтра, — ответил Олег. — Все переменится.
Заплакал младенец. Прибежала Голуба, взяла его на руки, мерно покачивая.
— Спасибо за все, хозяюшка, — поднялся ведун. — Ты уж прости, пойду я на сеновал спать. Боюсь, дитятко твое тревожить меня станет.
— А не холодно будет?
— Ничего, у меня шкура мохнатая… — Олег подошел ближе и тихо добавил: — Хочешь мужа сохранить, до рассвета коней оседлай. И меня разбуди, пока Рогдай не встал.
Предупреждение женщина усвоила четко, а потому Олег ощутил толчки в плечо еще в полной темноте, даже до первых сумерек. Поднял голову:
— Вставай, колдун. Все еще спят.
Во дворе сонно всхрапывали оседланные и навьюченные лошади, где-то неподалеку тихо перекудахтывались куры, редко подтявкивала собака.
— Рассветет-то скоро? — протер глаза ведун.
— Скоро. Малой аккурат перед рассветом титьку просит.
— А-а, — кивнул ведун. — Тогда все точно. Что же, прощай, хозяйка. Спасибо тебе за доброту, за ласку. Надеюсь, больше тебе мои советы не понадобятся.
Он вышел во двор, поднялся в седло, переехал узкую улицу и постучал в раму затянутого бычьим пузырем окна:
— Млада? Ну-ка, выйди. Разговор есть.
В избе заворочались, скрипнула кожа дверной петли. Показалась заспанная простоволосая девка, в полотняной рубахе и валенках, в накинутом на плечи шерстяном платке. Это действительно была Зарянина подружка.
— Иди сюда, не бойся, — кивнул ведун. — Хочу все твои беды разом решить. Скажи-ка, ручеек проточный неподалеку есть?
— Есть, в Ерошкином овраге, за гороховым полем. То есть что летом засе…
— Иди сюда, пальцем покажешь. — Олег подхватил ее, посадил на седло перед собой, поскакал к воротам, наклонившись, прямо с коня откинул засов. — Куда поворачивать?
— Прямо. Вон туда, где низина между соснами.
Текущий по дну оврага ручей просвечивал сквозь снег темными промоинами. Значит, родник где-то неподалеку, вода не такая холодная. Это хорошо: без топора обойтись можно. Олег, цепляясь за ветки, спустился на дно оврага, пяткой пробил лед.
— Млада, спускайся сюда. Снимай валенки.
— Зачем?
— Хочешь, чтобы с Рогдаем все наладилось? Снимай, становись ногами в воду и за мной заговор повторяй.
Девица, после короткого колебания, выбралась из валенок, ступила в ручей, который оказался ей по колено:
— Ой, холодно!
— Потерпи, это быстро. Повторяй: «Смой вода, пыль и грязь, пот и слезы, смой с меня тоску-кручину, унеси в свою пучину. Навсегда уйди, зла тоска, чтобы я по милому не скучала, слез не проливала, окон не отпирала. Слово мое крепко, дело мое лепко». — Олег зачерпнул из ручья воды, плеснул Младе в лицо, черпнул еще раз, вытер. — Все, вылезай. Быстро наверх!
Выбравшись из оврага, он посадил девушку в седло, быстро и сильно растер ей ноги — сделал согревающий массаж. Массировать кисти и ступни — дело нетрудное. Представляешь, что у тебя в руках не мясо и кости, а кусок пластилина, и тискаешь, пока мягким не станет. С ногами уже сложнее — там вдоль сосудов работать нужно, чтобы застоев крови не было…
— Какие у тебя руки, колдун, — кутаясь в платок, сказала Млада. — Горячие, ласковые. Нравятся.
— Это чтобы не простыла. — Закончил растирание Середин, надел ей валенки, достал из сумки медвежью шкуру, набросил ей на плечи, хорошенько запахнув спереди, поднялся в седло сам, поскакал к деревне.
Селение уже просыпалось. Кричали петухи, гремели кадки, требовательно мычали коровы. Правда, на улице никто пока не появился. На рассвете у крестьянина в доме да в хлеву хлопот хватает, гулять некогда.
— Вот. — Осадил гнедую перед воротами ведун. — Ступай.
— Куда? Никуда я не пойду! Что мне там делать? Парней нет никого. Кто посильнее — на север от нежити ушли, иные поженились уж все, али земляные люди покалечили. А теперь, как ты меня покрал, я тут и вовсе никому не нужна.
— Так ведь тут же твой… — собрался напомнить Олег и осекся. Только что он сам, своими руками заставил Младу выполнить заговор на остуду, чтобы избавилась от любви к Рогдаю, забыла его и семью чужую не рушила. Так что к нему она больше рваться не станет. А других интересов у нее в селении нет. Да еще после того, как добрый молодец по утру на коне увез. И мужики местные то же самое скажут: «Украл — забирай».
— Хотя нет. Они скажут: «Украл — женись»… — И Олег пнул гнедую, пуская с места в карьер. Он уносился мимо деревни на юг, похрустывая тонким весенним льдом, что прихватил за ночь мелкие лужи. — Правильно говорил Серега… Что бы ты ни делал в этом мире, все тебе троекратным злом вернется!
Млада заерзала, усаживаясь поудобнее, прижалась к его груди:
— И руки мне твои нравятся. Горячие. Хорошие.
— Скажи-ка, Млада, — сдерживая злость, поинтересовался Олег. — А деревню Колпь ты знаешь? Там усадьба должна быть — боярыни Вереи.
— Знаю, тут недалече. Токмо реку перемахнуть надобно. По ту сторону она.
Усадьба правительницы Колпи выглядела весьма солидно: трехметровый земляной вал, высокий частокол с бойницами, смотровая башенка у ворот. Не то чтобы такая крепость смогла устоять против сказочной орды Чингизхана или даже суздальской дружины, но вот против десятка сотен половцев или хазар при гарнизоне хотя бы в полсотни ратников держалась бы, пока припасы не кончатся. Впрочем, степняки так долго на одном месте все едино устоять бы не смогли. В лесах пастбищ мало, припасов они с собой не возят. Опухли бы от голода первыми. Потому-то и не пряталась усадьба вдалеке от рек и проезжих дорог, а гордо возвышалась на излучине реки, над широкой отмелью. Летом тут, наверное, песок желтел, и волны на него с шипением накатывали — но сейчас и берег, и река оставались однообразно белыми.
Подъехав к толстым дубовым воротам, Середин спешился, немного отступил, подняв лицо к дежурящему наверху воину:
— Эй, служивый! Скажи, дома ли боярыня Верея?! Гость тут к ней приехал.
— Это ты, что ли?
— Я, я.
— А тебя велено гнать подалее, едва где увидим.
— Мудрое решение, — согласился ведун, отошел к чалому, нашел в тюке с одеждой соболиную шапку, встряхнул. — Видишь, служивый? Вернуть хочу.
Стражник отступил от частокола, а минуту спустя сверху выглянул уже воевода:
— Чего тебе надобно, ведун?
— Шапку узнаешь, Лесавич?
— Убирайся отсюда. Боярыня велела, как увижу, плетьми гнать.
— Да ну, — рассмеялся Олег. — Неужели уже нового воина на твое место выбрала?
— Думаешь, не справлюсь?
— Выходи, проверим.
— Не слушай! — Узнал ведун бархатистый и сладкий, но удивительно твердый голос. — Он тебя выманивает. Ворота открыть вынуждает.
— Он просто хочет вернуть красивую шапку ее законной владелице.
— И ради этого он скакал в такую даль?
— Наверное, — пожал плечами Олег. — Вроде иных причин не помню.
— Хоть бы соврал для приличия… — между зубцами показалось светлое лицо, подпертое высоким воротником. — Ну, давай ее. Кидай.
— Ну да. — Крутанул шапку на руке ведун. — Может, сразу на землю швырнуть и ногами потоптать?
— А что это с тобой за девица?
— Эта? — кивнул на Младу Середин. — Я бы тебе рассказал подробно. Так ведь все равно не поверишь.
Верея прикусила губу, глядя Олегу в глаза… Резко отступила за ограду. Середин ждал. Минуту спустя голубые глаза снова появились в просвете между кольями. Боярыня покачала головой, резко отвернулась:
— Лесавич, впусти его. Проводи в горницу, да сам приди с гриднями. Посмотрим, что молвить желает.
Ворота загрохотали, одна из створок выползла немного вперед, приоткрыв щель, только-только достаточную для прохода лошади. Олег взял гнедую за повод, шагнул внутрь.
С первого взгляда усадьба изнутри показалась ему неправдоподобно тесной, но ощущение это возникало от того, что все внутренние постройки прижимались к валам, сливаясь с ними в единое целое. Стены при этом представлялись невероятно толстыми, а дворик — тесным. Хотя на самом деле он смог бы вместить без особого труда полнокровный пехотный полк.
Лесавич встретил Середина сразу за воротами с двумя широкоплечими молодцами за спиной. Окинул гостя презрительным взглядом, передернул плечами:
— Эй, кто-нибудь! Примите коней у ведуна. А ты ступай за мной…
После деревенских изб в десять-двенадцать венцов потолки в боярском доме казались непривычно высокими. Воевода провел гостя шагов десять по совершенно темному коридору, после чего повернул в дверь, за которой открылась просторная комната.
Горница в усадьбе выглядела небогато, но опрятно. Чисто выскобленный пол, оштукатуренные стены, расписанные сказочными цветами и неведомыми зверьми — драконами, фениксами, шестипалыми львами. Вдоль помещения тянулись два укрытых подскатерниками стола, и Верея сидела во главе одного из них. Олег двинулся было к ней, но воевода положил ему на плечо тяжелую руку и указал место на противоположном краю. Двое доверенных ратников уселись справа и слева, Лесавич занял место у гостя за спиной.
— Так что ты хотел мне рассказать? — поинтересовалась женщина.
— Да вот понимаешь… — Ведун положил шапку на стол и развел руками. — Зашла ко мне как-то девица одна, да и попросила парня приворожить…
Приврал Середин, конечно, изрядно, рассказывая, как к нему по кругу то девица, то муж, то жена ходили, друг другу привороты устраивая, но зато вскоре даже суровые гридни начали улыбаться, а после слов ведуна о том, как драпал он с девицей от неведомой деревеньки, пока не поженили — ратники расхохотались.
— Прямо и не знаю, что за напасть творится! — Всплеснул руками Олег. — Одну спас из плена — так чуть в прорубь не спровадила. Другую от дурости избавил — так теперь на мне как хомут повисла. Выручайте, люди добрые! Сделайте чего-нибудь, чтобы она от меня отстала!
— Да-а, — покачала головой боярыня. — И после всего этого ведьмой называют меня. А его — спасителем от нечисти. Лесавич, где сейчас эта красавица?
— В людской, вестимо, боярыня.
— Ступай, скажи там прилюдно, что ведун на службу ко мне записался и в Заколпье отослан. Коли вслед кинется — не препятствуй. Коли тоже записаться захочет — прими. Служанки мне нужны. Ратников молодых тут много, не заскучает девка.
— Слушаю, боярыня.
— Ероха! Поди проверь, чтобы лошадей расседлали и в конюшню отвели, тюки унесли. А то заметит девица, не поверит.
— Слушаю, боярыня, — поднялся гридня слева.
— Ратимир, пойди караулы проверь. Тревожно мне.
— Слушаю, боярыня.
Дверь в горницу хлопнула третий раз. Олег поднялся со своего места и вдоль длинного стола направился к хозяйке.
— А ты, — вскинула глаза Верея. — Ты пойдешь со мной…
Спальня правительницы Колпи выглядела как одна огромная постель — весь пол закидан столь милыми сердцу Вереи овчинами, широкая перина в углу, стены обиты розовым бархатом, потолок — белым шелком, и все это слегка подсвечено из маленького, забранного слюдой окошка под потолком…

— Великие боги, как же ты красива! — уже в который раз поразился ведун, скользя пальцами по нежной коже, касаясь губами розовых сосков. — Как ты невероятно красива.
Они утопали в мягких, как летнее облако, перьях, зашитых в легкую ткань.
— Ты хитрый, скользкий змей, ведун, — тихо засмеялась Верея, вытягивая руки над головой и выгибаясь под его ласками. — Ты все-таки добился, чего хотел. Ты все-таки влез ко мне сюда, хотя я отгородилась от тебя длинными верстами, высокими стенами и преданной стражей…
— Верея… — выдохнул Олег, целуя ей плечи. — Оставь меня при себе.
— Вот как? — Она запустила пальцы ему в волосы, крепко их сжала, дернула, приподнимая голову: — И кем бы ты хотел остаться? Рабом? Или хозяином?
— Кузнецом, — прошептал он. — Твоя кольчуга уродлива. Я откую тебе новый доспех. Он не станет давить твою изящную грудь — он обнимет ее, как тонкий шелк, и повторит в точности каждую линию. Он не станет давить твои плечи — он станет держать их, как воспитанный слуга. Он не станет натирать твои бока — он прильнет к ним, как теплый ветер. Он не будет бить по твоим бедрам — он станет ласкать их, как мои губы.
— Не надо доспеха… — Она разжала пальцы, взяла его ладонями за щеки, привлекла к своему лицу. — Сделай это сам. Сделай это сам, ведун. Мне нельзя тебя видеть, ведун. Рядом с тобой я не хочу быть хозяйкой. Я хочу быть маленьким котенком. Глупым, ласковым и игривым. Будь со мной, ведун. Ласкай меня сам.
Олег не вошел — он слился с Вереей в единое целое, он чувствовал ее пульс, как свой, он дышал с ней одним дыханием, он ощущал блаженные соприкосновения с ее кожей и вместе с ней утонул в горячей сладостной вспышке. Все вокруг залил яркий свет, и только где-то там, за стеной, ожидал своего часа высокий старик с посохом в руках и вороном на плече. Ведун улыбнулся, открыл глаза, и видение исчезло.
— Что ты, мой милый?
— Мне нужно выйти.
— Ну вот… Из двери прямо иди, потом повернешь направо. Темноты не боишься?
Олег только усмехнулся в ответ. Нашел штаны, натянул. Сунул ноги в сапоги, чтобы не насажать заноз на деревянном полу. Торопливо потрусил в темноте, выставив вперед руку и… И вдруг ощутил на левом запястье легкий укол. Он остановился, попробовал правой рукой левую. Да, тонкая ткань оставалась примотанной поверх серебряного креста. Он так привык к этому атрибуту, что порой переставал замечать его существование. Середин отвел руки в сторону, пошарил по стенам, нащупал узкую створку, толкнул.
Слева была комната. Довольно большая — как спальня. И так же куце освещенная. Наверное, поэтому на столе, придвинутом к треугольному, тщательно отполированному серебряному зеркалу, стояли сразу два подсвечника по три рожка в каждом. Вдоль стен тянулись сундуки самого разного размера, некоторые — с обитыми железом углами. Под окном возвышался пюпитр для книг. Ведун шагнул в комнату — крест стал горячим. Олег прошел вдоль сундуков, отыскал самый обжигающий, откинул язычок замка, поднял крышку. Там, поверх бархатного покрывала, лежал длинный прямой кинжал в кожаных ножнах, отделанных серебром и самоцветами. Середин поднял оружие, откинул полог — и понял сразу все…
Длинная спираль с раздвоенным кончиком в центре, две двойные окружности у нижних углов с золотыми точками в центре. Эта была та самая книга, которую показывал ему грек, скачущий на леопарде.
— Так вот почему на тебя не реагировал мой крест, Верея, — прошептал Олег. — В тебе нет никакой магической силы. Сила в этой книге. А ты всего лишь пользовалась готовыми формулами, ничего при себе не храня и ни во что не вникая.
— Ты свернул не в ту дверь, ведун… — Женщина стояла в дверях, в своем роскошном плаще, накинутом поверх шелковой рубашки. Она покачала головой, зажмурилась и громко закричала: — Стража!!!
— Значит, это ты, — кивнул Олег. — А я никак не хотел в это верить.
— Я знала, что нам нельзя встречаться, — покачала она головой, входя в комнату. — Наши встречи никогда не заканчиваются добром. Я знала, что все кончится именно так. Я ведь запрещала тебе приезжать!!! — сорвалась она на крик.
В коридоре послышался грохот, в комнату вломился воевода:
— Звала, боярыня?
— Да. Посадите нашего гостя в поруб.
— Назад! — Ведун рванул женщину к себе, рывком сбросил с кинжала ножны и приставил острие к ее горлу. — Назад, или я убью ее!
Лесавич обнажил меч, двинулся вперед.
— Назад! Назад, я же ее зарежу!
Воевода примерился мечом, и ведун, оттолкнув женщину, метнулся к столу, подхватил табурет и очень вовремя вскинул, подставив под удар тяжелого клинка. Дерево разлетелось в куски. Олег попытался достать противника ножом, но тот оказался слишком коротким. Лесавич ударил снова, больше надеясь на силу и тяжесть меча. Середин принял лезвие на оставшуюся в руке ножку, поднырнул вперед — и опять воевода успел отскочить. В коридоре послышался топот.
— У меня две сотни ратников, ведун. Тебе не удастся справиться со всеми! — выкрикнула Верея.
— Плевать… — выдохнул Олег, ткнул ножкой в лицо воеводе, шагнул вперед, надеясь с замаха чиркнуть кончиком кинжала по горлу… Опять не достал.
— Сдавайся! Они убьют тебя!
— Плевать! — Ведун отбил выпад вверх, поднырнул, взмахнул рукой и довольно захохотал, увидев разрез на поддоспешнике воеводы. — Еще чуть-чуть, и одного я заберу с собой.
— Лесавич, назад, — выдохнула Верея.
— Но боярыня… — чуть попятился, но не опустил меча воевода.
— Я сказала: назад! — повторила женщина и, видя непослушание, пронзительно закричала: — Вон отсюда!!!
— Но, госпожа… — На этот раз воевода отступил к двери, мешая ворваться в комнату другим воинам. — У него нож. И он все видел.
— Я приказала уйти, — тихим и холодным, как острие рогатины, голосом сообщила Верея.
— Слушаю, боярыня, — склонил голову Лесавич и отступил в коридор, прикрыв за собою дверь.
— Ну, и что же ты меня не убил? — повернула голову к Середину женщина.
— Не смог, — пожал плечами Олег.
— Вот и я не смогла, — сглотнула Верея. — Значит, мы квиты. Теперь садись на коней и уметайся прочь.
— Отдай мне эту книгу… Я верну ее на место, в храм. Ей нельзя оставаться в человеческих руках.
— Не отдам, — покачала головой боярыня. — Это мое. Мое будущее. Моя сила, моя власть. Ты хоть понимаешь, каково это — принять женщине земли из рук отцовых? Стать хозяйкой? Да меня… На меня смотрят, как на чумную! Они не желают меня признавать! Наверное, все мужчины Руси уже предложили мне выйти за них замуж. Думаешь, им нужна я? Им нужны мои земли! А меня они хотят засунуть на женскую половину, как в пыльный сундук, и забыть про меня навсегда. Даже нет — на меня смотрят, как на добро, как на часть добра, вместе с усадьбой, собольими сороками и кухонной посудой. Мало того — как на ничейное добро! Беспризорное. Валяется, дескать, и никто почему-то не подобрал.
— Неправда.
— Правда, правда, — прикусила она губу. — Ты единственный, кто хотел только меня, и ничего больше. И ты всегда приносишь мне несчастья. Я не отдам тебе книгу, ведун. В ней моя сила. С ее помощью я приведу к клятве все земли. Я стану княгиней! Великой княгиней! Я всем покажу, кто такая Верея! Я буду править всей Русью!
— Чем ты собираешься править? Пустыней? Кладбищем? — скрипнул зубами Олег. — Ты что, не видишь, что творит это проклятое колдовство?! Я проехал через три ханства, и во всех уже прослышаны о творящихся на Руси бедах. И все хотят летом идти сюда, чтобы добить, разграбить слабые княжества, — ты этого хочешь? Тут не ты править станешь, тут будут хозяйничать болгары, вогулы и половцы. И им плевать на твою нежить. Они все разграбят и сбегут назад, в спокойные степи. А нечисть останется здесь. Так ты собираешься править? Отдай книгу, Верея, она не принесет тебе ничего, кроме несчастья. К тому же, многие уже догадываются, кто стоит за всеми напастями. Один раз миновало… А в следующий? У тебя ничего не выйдет, Верея. Уже не вышло. Отдай книгу — и забудь про нее, как про страшный сон.
— Не отдам. В ней такая сила, что ты даже представить себе не можешь, ведун.
— Могу, Верея. В том-то и дело, что могу. И если ты не отдашь книгу, я поеду к суздальскому князю и все ему расскажу. Он заберет книгу силой.
— Я не выпущу тебя отсюда!
— Ну, так не выпускай! — Подошел к ней в упор Олег. — Не выпускай! Что же ты остановила воеводу? Убейте меня! Убей, или я поеду в Суздаль!
— Зачем? Зачем ты это делаешь, ведун?
— Потому что я русский человек, Верея! — Взял ее за щеки Середин. — Я русский, и не могу предать свою землю! Даже ради тебя. И тебя предать не могу. Я не знаю, что мне делать, Верея. Убей меня и избавь мою душу от этого вопроса! Убей — или отдай книгу!
— Ты хоть понимаешь, о чем просишь? — оторвала от себя его руки женщина. — Ты хочешь, чтобы я выбрала между твоей жизнью и властью над всем миром.
— Весь мир — это круто, — согласно кивнул Олег. — Тут и думать не о чем. Ну, тогда я пошел.
Он перехватил кинжал по-испански — клинком вниз — и направился к двери.
— Стой… Забирай ее. Забирай и уметайся прочь из моей жизни!!!
И, закрыв лицо ладонями, боярыня Верея откинулась спиной на стену, сползла по ней вниз. Плечи ее стали мелко подрагивать.
Середин вынул книгу из сундука, взвесил в руке. Килограммов пятнадцать, не меньше. А то и полный пуд. В душе родилось и разрослось страстное желание открыть книгу, разглядеть древнейшие на земле руны, но ведун справился с искушением — зачем рисковать? Просто закутал ее в бархат, а кинжал вернул обратно в сундук.
— Книгу принес из храма тот иноземный колдун, что приехал с юга, да?
— Он, — сглотнув, тихо ответила Верея. — Он достал книгу, и мы сразу сбежали из Гороховца. Он очень хотел мне понравиться. Показывал всякие чудеса, нашел в книге нужное заклинание, научил управлять нежитью, разгонять ее. Клялся, что раскрыл тайну бессмертия, что не тонет в огне, не горит в воде… Нет, наоборот… Я поспорила с ним о том, что он сможет просидеть в воде целый день и с ним ничего не случится. Или наоборот… Поспорила на то, от чего он никак, никак не мог отказаться. У меня была железная клетка… Отец держал в ней диких зверей. На охоте пойманных, иноземных. Колдун сел в клетку, мы заклепали дверцу и опустили его в реку.
— Ну, и как?
— Что?
— Выжил?
— Не знаю… — устало помотала головой Верея. — Я не стала вынимать клетку. Зачем?
— Да, действительно, зачем? — согласился Олег и опустился перед женщиной на колени. — Ты знаешь, меня все последние дни мучает один вопрос. Небольшой. Можно я его задам?
— Чего тебе еще от меня нужно, ведун?
— Скажи, там, на реке… Ты позвала меня в палатку потому, что хотела побыть со мной, или чтобы я не увидел, как нежить истребляет половцев?
— Какой же ты глупый, мой мальчик. — Опустила она ладони, и на лице ее проявилось что-то вроде улыбки. — Ну, конечно же, я хотела побыть с тобой. И конечно, я не могла упустить такого прекрасного повода.
Верея протянула указательный палец, осторожно провела им Олегу по губам. Потом наклонилась вперед и прикоснулась к его губам своими, горячими и сухими.
— Уходи, ведун. Уезжай и больше никогда не появляйся в моих землях…

По залитым талыми водами дорогам, поднимая фонтаны брызг, Олег домчался до Гороховца за два дня. Но поехал он не к воротам города. Он повернул к святилищу, спешился невдалеке, отвязал от седла драгоценный сверток и прошел внутрь. Приблизился к возвышающемуся в центре высокому истукану Сварога с длинными усами и бурыми от подношений губами. Остановился, ожидая, пока разойдутся горожане, выставляющие к своим богам-покровителям корзинки с дарами, выкладывающие монетки, проливающие на землю пиво и хмельной мед. Прошло не менее получаса, прежде чем за спиной зашуршали шаги и клокочущий голос произнес:
— Ты пришел сюда осквернить святилище, болгарский колдун, или просто никак не можешь расстаться со своей жертвой?
— Я не думаю, что великий Сварог или кто-то из богов захочет принять этот дар, вещий Аргамирон… — Ведун повернулся к волхву, развернул сверток и показал содержимое старику. — Ты знаешь, что это такое, жрец?
— Я не хочу этого знать. — Вздернул голову старик, словно ему в нос ударила непереносимая вонь. — Зачем ты принес ее сюда, колдун?
— Я не хочу дарить ее богам, волхв. Я хочу вернуть ее на место. Но я сомневаюсь, что меня с радостью впустят в боярский детинец и позволят проводить обряд проникновения во врата.
— Этому нечестивому, колдовскому камню не место на боярском подворье и в городе русском. Его давно пора увезти в глухой лес и закопать в глубокий колодец!
— На нашей земле не место ни этому камню, ни этой книге, старик! — согласился ведун. — Так ты поможешь мне — или ограничишься изрыганием проклятий?
— Неужели ты готов послужить правому делу, колдун? — недоверчиво прищурился Аргамирон.
— Хотел задать тебе тот же самый вопрос, — вздохнул Олег.
Волхв посмотрел вправо, влево. Почмокал губами.
— Выше по реке, на горе, в лесу есть глубокая яма. Там печники ранее глину брали, но ныне забросили. Мы не сможем дотянуть туда камень вдвоем. Но если амбалы купеческие по моему приказу отвезут камень на гору и уложат недалече, то вдвоем мы сможем дотолкать его до ямы, скинуть вниз и обрушить стены. Раз ты стоишь здесь и боги не обрушили на тебя свой гнев… Наверное, ты не лжешь… новгородец.
— Холодно. Стенки ямы, наверняка, смерзлись.
— Разведем внизу огонь. Пока яма отогревается, ты выполнишь свой обряд. Вдали от глаз людских.
— Что же, мысль хорошая, уважаемый Аргамирон. — Олег поднял глаза к небу, прищурился. — Солнце еще высоко. Пойдем?
Главному волхву, к тому же такому властному, как Аргамирон, отказывать не посмел никто. В мгновение ока перед ним отворились врата детинца, пришли с торга рослые, плечистые грузчики, переложили камень на выделенные боярином сани. Они же помогали двум коренастым лошадкам тянуть тяжелый груз. Сперва по дороге к реке, потом почти на километр вверх по течению. Еще час понадобился силачам, чтобы затолкать камень на самую вершину. После чего они, поклонившись старику и не взяв никакой платы, отправились восвояси.
Выбранная волхвом яма больше напоминала пещерку метров пяти глубиной, идущую вниз под довольно крутым углом. Зато она находилась ниже вершины. Камень оставалось только подтолкнуть.
Олег прогулялся по лесу вокруг, набрал хвороста, покидал в пещеру, запалил огонь. Нашел высокую сухостоину, порубил на несколько бревнышек, кинул вниз, в огонь. И они с волхвом сели бок о бок, дожидаясь, пока тепло огня разойдется по земле.
— Скажи, Аргамирон, а перед тем, как в лесах завелась нежить, никаких странных людей в Гороховце не появлялось?
— Был один… — пригладил лысую голову старик. — Зашел в святилище. Замотан в странную тонкую тряпицу. Худой, как со дня рождения не кормили. Сказал: «Здесь нет Кроноса, Первого из богов». Я ответил, что мы внуки Свароговы и поклоняемся своему прародителю. Он ушел и более не появлялся.
— А куда?
Волхв только покачал головой.
— Понятно. Ищи-свищи.
— Не горюй, новгородец. Спрячем камень — сгинут и напасти. И никто его никогда не найдет.
— Кто захочет, найдет, вещий Аргамирон. Примету мне сказали броскую. Возле камней таких ни деревья, ни трава не растет. Так что высохнут тут сосны, завянут кусты, попадает все, сгниет… И будет лет через сто стоять лысая гора. Как знак для колдуна знающего: подходи, мол, здесь врата заговоренные.
— Не доберется! — пообещал, поднимаясь на ноги, волхв. — Ну, новгородец, делай свое дело,
— Хорошо, — Достал из-за пазухи пайцзу ведун. — Только ты не пугайся…
Когда Олег пришел в себя, вещий Аргамирон стоял метрах в десяти в стороне.
— Ты чего, волхв? — удивился Середин.
— Ну, ты колдун, новгородец… — покачал головой тот. — Однако же начнем.
Вдвоем они взяли оставшиеся от сухостойны хлысты — тонкие бревнышки метра по два длиной, — подбили под камень, поднатужились, поднимая… Черные «врата» покачнулись, заскользили, за пару секунд проскочили десяток шагов и гулко ухнулись в яму — только искры из пещеры вылетели.
— Ты только не пугайся, новгородец, — улыбнулся Аргамирон, выбирая место над пещерой на вершине холма. Он поднял посох, закрыл глаза, что-то тихо проговорил — и резко ударил посохом. Земля отозвалась звонким гулом — и яма захлопнулась, слово пасть поймавшего муху пса.
— Вот и все… — Начал спускаться к реке волхв, но вдруг остановился, поднял палец: — Ты слышишь, новгородец?
— Что?
— Треск… Кажется, сегодня ночью ледоход начнется. Ты точно угадал с исполнением княжеского приказа… Но раньше месяца награды не получишь.
— Почему?
— Так ледоход, новгородец. С завтрашнего дня дорог на Руси нет. Потом половодье… У тебя ведь нет лодки?
— Нет, — вздохнул ведун.
— Ладно, не грусти, — усмехнулся вещий Аргамирон. — Пойдем в святилище. Я завсегда рад достойному гостю.

Александр ПРОЗОРОВ и Андрей НИКОЛАЕВ
ДУША ОБОРОТНЯ

Глава 1

Косматая лошадка сторожко приподняла уши и пошла боком. Олег Середин натянул поводья.
— Ну, чего тебе еще привиделось?
Ведун приобрел эту сивую клячу на хуторе под Черниговом. Вернее, взял как плату за излечение каженника. Девчушка лет семи, у которой Олег спросил дорогу, пожаловалась: мол, тятенька не узнает никого, а иной раз станет как столб и ни сказать чего, ни рукой-ногой двинуть не может. Мычит только, да глаза пялит. Семь ден, как пошел за дровами, да и сгинул. А как нашли его, сердешного, в лесу на третий день, так и мается. Дело-то оказалось простое, проще некуда: мужика, поленившегося поднести угощенье, обвеял леший. Олег простым заговором снял порчу, а мужику наказал в следующий раз с пустыми руками в лес не ходить — на охоту ли, по грибы-ягоды. Поднеси сперва угощенье: положи на пенек хлеба или еще чего, да спасибо скажи.
— А коль дорогу потеряешь — одежу на изнанку выверни. Вот и вся недолга, — добавил Олег.
Мужик от радости не знал, как и благодарить. В конце концов уговорил Олега взять лошадку. Цена ей была едва больше киевской полгривны: кобылка низенькая, с толстыми боками и явно норовистая. При первом знакомстве она сразу попыталась куснуть Середина за руку желтоватыми зубами.
— Ты не смотри, что Сивка ростом не вышла, да косматая, что твой медведь, — бубнил мужик, — она ой какая прыткая! Только вот пугливая. А ты чуть что — плеткой ее!
Лошадь пришлась как нельзя кстати. Свою пару он оставил в Новгороде, у Любовода-купца. Прельстился посулами тороватого рязанца до дома его на ушкуе довезти. Видать, расторговался тот удачно, коли трех гривен серебром не пожалел, лишь бы мошну в целости до дома доставить. В стольном городе Середин распихал оговоренную плату по карманам, перекинул саблю за спину, дабы по ногам попусту не била, да и тронулся обратно пешком. Лошадь покупать не захотел. Коняга — она ведь не мотоцикл, она живая. Свыкнешься с ней за пару недель, сойдешься характерами, сдружишься — потом расставаться жалко.
Однако дорожки на Руси дальние, земли обширные — за неделю отвыкший от долгих прогулок ведун стоптал ноги до боли в икрах и мозолей на пятках, а потому от подарка отказываться не стал.
Что лошадь пугливая, ведун понял на первой же версте: линючий заяц вывернулся из-под копыт, кобыла прыгнула в сторону, и Середин чуть не свалился на землю с куска кожи, заменявшего седло.
— Если опять заяц — отведаешь плетки. Вот не сойти мне с места, — пригрозил Олег и попытался пятками придать лошадке ускорение: — Н-но, залетная!
«Залетная» расставила пошире ноги и замотала головой, будто отмахиваясь от оводов.
— Эх, не было печали… — Середин перекинул ногу через холку лошади и, спрыгнув на дорогу, прислушался.
Вечерело. Ветер трепал верхушки осин и берез вдоль дороги. Желтые стволы сосен стремились к предзакатному небу, словно в надежде погреться в лучах заходящего солнца. В глубине леса уже таился сумрак, оттуда тянуло вечерней росой, прелыми листьями и грибами.
«Засады нет, — рассудил Олег. — Не станут воровские люди таиться от одинокого путника. Давно бы вышли да взяли в топоры. Значит, что-то другое».
Крест под повязкой на запястье грел, но не обжигал. Середин вздохнул, взял лошадку под уздцы и повел за собой. Хоть бы полянку на ночь найти, стожок сена завалящий. О нормальном ночлеге он и не мечтал. Петляющая по лесу дорога была ровная, с пробитой колеей, но заросшая травой — видно, ездили по ней не часто. Оставляя следы в мягкой пыли песчаных проплешин Олег подошел к очередному повороту. Тут лошадь встала, отказываясь идти. Ведун дернул повод, но коняга всхрапнула, упираясь всеми копытами, и попятилась, таща его за собой.
— Слушай, Сивка, я ведь серьезно насчет плети, — обозлился Олег.
Покалывание в запястье заставило его замолчать. Он накинул повод на обломанный сук березы, проверил, легко ли выходит сабля, и, углубившись в лес, прошел вперед. Деревья расступились, открывая заброшенную деревеньку в пять-шесть домов, чтобы сомкнуться стеной за околицей. Избы стояли покривившиеся, в посеревшей дранке зияли прорехи. Кое-где кровли просто провалились внутрь, и стропила торчали жалко и нелепо, словно ветви мертвого орешника. Даже колодезный сруб съехал набекрень. Скособочившиеся плетни заросли бурьяном и лебедой.
— Однако, — пробормотал ведун, — пожалуй, ночевать здесь не стоит.
Крест пульсировал, словно покалывая кожу иголкой. Олег вернулся к кобыле и, поглаживая ее по морде, зашептал заговор. Сивка понурила голову, уши ее обвисли, как у больной дворняги. Середин взял повод и двинулся вперед быстрым шагом, чтобы засветло миновать мертвую деревню. Два-три дома в селении сгорели начисто, так что остались одни головешки. Справная изба, выше прочих, за крепкими тесовыми воротами, распахнутыми настежь, привлекла его внимание. Ведун оставил Сивку посреди улицы и медленно прошел в ворота.
Слева от избы распахнутым зевом щерился на него погреб, справа помещался хлев, коновязь с яслями и выдолбленным бревном. Воды в долбленке не оказалось, на дне осели клочья сена. Судя по всему, здесь было что-то вроде придорожной корчмы. Заглянув в хлев, Олег поморщился: пара раздерганных в клочья овечьих шкур и гниющие останки коровьей туши наполняли помещение смрадом. Из-под ног пялилась на него выклеванными глазами баранья голова. Попятившись, ведун задел плечом дверь на кожаных петлях. Гнилые петли лопнули, и створка двери с треском рухнула. Из-за дома с карканьем взлетел десяток ворон.
— Так, — пробормотал Олег, — значит, пожива есть.
Воронье, покружив, расселось на коньке крыши и откинутых ставнях, с неприязнью поглядывая на пришельца. Прижимаясь к стене, ведун обошел избу. Опять, как в хлеву, повеяло запахом смерти. За отхожим местом обнаружилась и причина запаха: чуть присыпанные землей, лежали несколько полуобглоданных тел. Середин угрюмо огляделся. В тени отягощенных плодами яблонь, на краю заросшего сорняками огорода, стояли, сбившись в кучу, несколько повозок. Зерно из распоротых мешков усыпало землю желтыми холмиками. Берестяные туеса, лапти, деревянные ковши и братины, перетопленные куски воска — все лежало вперемешку, сваленное неопрятными грудами. Мед из разбитых бочонков, уже обветрившийся и засахарившийся, покрыл валявшиеся вокруг товары матовой пленкой. На одной из повозок, как бы прикрывая товар, распластался на полупустых мешках мертвец. Начисто обглоданное со спины, тело белело костями ребер и позвоночника. Взлетевший с трупа ворон тяжело порхнул на ветку яблони, каркнул хрипло — мол, самому мало, — и принялся чистить клюв.
Преодолевая отвращение, Олег подступил ближе. Остатки одежды лежавшего поверх мешков выдавали человека, если не богатого, то зажиточного. Короткий, так называемый купеческий меч с широким лезвием, с небольшой овальной гардой, был крепко зажат в левой руке. На пальце блеснул серебряный перстень-оберег с крестом, похожим на свастику. Задержав дыхание, Олег перевернул труп лицом вверх и, коротко выдохнув, отпрянул назад: у человека было вырвано горло, обглодано лицо, вместо глаз — запекшиеся кровью провалы.
— С кем же ты бился, купец?
Заметив на поясе тяжелый кожаный мешочек, Середин достал нож и срезал его. Внутри оказалось несколько киевских гривен и крохотных серебряных монеток с арабскими буковками. Пересыпав деньги в свой мешок, Олег поспешил оставить мрачное место.
Сивка все так же стояла посреди улицы.
— Пойдем-ка отсюда… — Середин взял повод и зашагал вперед, стараясь быстрее миновать деревню.
Судя по запустению, люди ушли отсюда несколько лет назад, но трупам было не больше недели. Что заставило купца остановиться в пустой корчме? Кто сгубил караван? От воровских людей торговец бы откупился, а печенеги забрали бы товары, да и людей увели в полон. Здесь живым, судя по всему, никто не ушел.
Олег миновал околицу. Дорога впереди снова ныряла в лес, теряясь среди обступивших ее стволов. Середин остановился на опушке, погладил лошадь по морде, зашептал в косматое ухо, освобождая от чар. Сивка тотчас попыталась цапнуть его за пальцы.
— Я тебе, — пригрозил ведун, помахав плетью, — что ж за наказанье, чисто пес одичавший.
Он оглянулся назад. Солнце скрылось за лесом, редкие облака еще горели розовым светом в его последних лучах, но землю уже охватывала ночная темень. На западе зажглись звезды. По мере захода дневного светила, они набирали яркость, подмигивали, призывая остановиться на ночлег. До околицы покинутой деревни было метров сто. Брошенные дома казались покосившимися надгробиями на старом кладбище. Середин вздохнул: идти ночью по лесной дороге или остановиться здесь? Накопившаяся за день усталость наливала плечи тяжестью, дурманила голову, уговаривая прилечь, отдохнуть. Олег стреножил Сивку, снял с нее кусок кожи, заменявший и потник, и седло, развернул его и, расстелив на траве, гулко хлопнул лошадь по крупу.
— Отдохни и ты, залетная.
Сивка тяжело скакнула в сторону, покосилась на него и, опустив голову, захрустела сочной травой.
Костер разводить не хотелось — газ в зажигалке давно кончился, а тюкать по кремню, выбивая искру, было совсем в облом. Ведун достал из котомки кусок обжаренного мяса, глиняный узкогорлый кувшин с водой и слегка зачерствевший каравай. После увиденного в деревне есть не хотелось. Он вяло пожевал мяса, отломил от каравая горбушку. Эх, пивка бы. Олег представил, как достает из холодильника запотевшую «Балтику № 3», с горлышком, обернутым синей фольгой, как срывает пробку, и пиво льется в высокий бокал, на треть заполняя его снежной пеной. Пена слегка оседает, он подносит бокал ко рту, делает несколько глотков, слизывает пену с губ… С трудом проглотив мясо, Середин запил его водой. «Н-да… Одна радость, ожирение на таком рационе мне не грозит», — утешился он. Сложив снедь в котомку, ведун подложил ее под голову, улегся на край потника, другим накрылся. Саблю пристроил под боком, кистень в головах — все рядом, под рукой.
— Эх, Ворон! — пробормотал ведун. — Купил ты меня своей сказкой про сына купеческого. Сейчас бы включил телек: эм-тэ-вэ, или боевичок какой-никакой посмотрел бы. А может, Танечку из зоопарка приворожил бы — тогда вообще не жизнь, а сказка. Здесь, правда, тоже сказка, и чем дальше, тем страшней. Впрочем, грешно жаловаться. Хотел себя в бою проверить — пожалуйста, только поворачиваться успевай. И нечисти сколько угодно. Иной раз даже чересчур. Электрическая сила…
Он опять словно увидел перед собой обглоданный труп с мечом в руке, почувствовал запах тлена. Нет, не вороги и не лихие люди побили купеческий караван. Явно нечисть поработала — не зря крест на руке пульсировал жаром. Остатки злой силы ощутил, не иначе.
Из-за леса вставала огромная желтая луна. Звезды тускнели в ее мертвом свете, точно прячась за полупрозрачным саваном. Полнолуние. Ладно, крест предупредит о нежити, а Сивка чужого не подпустит — захрапит, заржет, забьет копытами. Чем не сторож? Олег угрелся под кожей. Лес рядом с опушкой уже жил ночной жизнью: загукал филин, кто-то зашуршал хвоей, то ли прячась, то ли таясь в засаде. Леший за опушку не пойдет, а вот если ручей рядом, или озерцо какое — могут мавки пожаловать. Будут волосы свои густые расчесывать, гребень просить. Не дашь — замучают, защекочут, а и пусть! Это мы посмотрим, кто кого защекочет. Тела у них зеленоватые, но в лунном свете жемчугом переливаются. Правда, нежить — сердце у них мертвое, и не дышат они, но не детей же с ними крестить! Вот эта, к примеру, на Танечку похожа. Только ласковая.
— Дай гребешок, Олег, дай. Видишь, волосы расчесать нечем.
— Как же, тебе дай, — отвечает Середин, — а потом выбрасывай, а не то волосы сами с головы побегут!
— Дай, гребешок, дай! — Танечка просит все громче, голос становится визгливым, с металлическими нотками: — Дай, говорю, дай!
Она уже хрипит, брызгает слюной — и вдруг вскрикивает, бросается на Олега и твердым, как камень, кулачком, бьет его в живот. Ведун хватает ее за руку, но второй рукой она ударяет по плечу, а третьей по ногам, а четвертой…
Путаясь в кожаной попоне, Середин откатился в сторону. Сивка, прыгая на спутанных ногах, храпела и ржала над ним, кося выпученным, черным в свете луны, глазом.
Олег вскочил на ноги.
— Ква твою мать… Ты что, взбесилась… — Он осекся и, резко обернувшись в сторону деревни, замер.
Только сейчас он услышал приглушенные крики, визг, глухой рев и топот, летевший прямо на него от околицы. Середин бросился к оружию. Сабля со свистом вырвалась из ножен, кистень повис на руке, успокаивая привычной тяжестью. Серебряные грани тускло блеснули в лунном свете. Путаясь ногами в высокой траве, Олег выбрался на дорогу и побежал к деревне.
Темная, храпящая масса перла на него от крайних домов, хрипя диким вепрем, взвизгивая, топоча. Середин, пригнувшись, отступил в сторону. Заходящая луна высветила мчащуюся лошадь, на спине у которой, дергаясь от сумасшедшего галопа, кто-то ворочался, припав к шее, лязгая зубами и вырывая куски плоти из несчастного животного. Метаясь по дороге, скакун пытался освободиться от страшного седока, но силы оставляли его. Дико заржав, он рухнул на землю, забил копытами, крича, почти как человек в предсмертной агонии. Седок, навалившись на коня всем телом, рвал зубами и когтями бьющуюся лошадь и фыркал, захлебываясь горячей кровью, что хлестала из разодранного горла.
Середин, отведя кистень, рубанул поперек широкой волосатой спины то ли зверя, то человека. С глухим воем существо проворно отскочило от жертвы — кистень просвистел мимо цели, ушел за спину. Олег сдержал его инерцию, приподнял на уровень плеча, готовясь к новому удару. Теперь он узнал врага. Это был оборотень. Матерый, грузный, но тем не менее быстрый и смертельно опасный своими клыками, когтями бритвенной остроты, гнутыми, как косы, мгновенно заживляющий свои раны. Широкий лоб, заросший почти до бровей, и глубоко запавшие глаза напоминали человеческое лицо, но ниже скалилась волчья морда. Шерсть вокруг пасти слиплась от крови, с клыков капала слюна и пена. Передние конечности напоминали бы руки, не будь длинных когтей, которыми заканчивались заросшие жестким волосом кисти. Согнутые, как у собаки, задние ноги, переступали по земле, легко неся немалый вес оборотня.
Припав к земле, он зарычал, поводя из стороны в сторону массивной головой.
— Если ты не пил кровь человека — убивать не стану, — сказал ведун, — поклянись и уйди с дороги.
— Я уже пробовал ее, и она мне нравится. Я уйду, когда вырву твое сердце. — Голос оборотня был гортанным, хриплым: изменившаяся гортань с трудом проталкивала человеческую речь.
Вскочив на бьющееся тело коня, оборотень толкнулся от туши и с ревом взвился в воздух, покрыв одним прыжком несколько метров, отделявшие его от Середина. Олег знал эту волчью повадку: повалив жертву, рвать горло, глодать лицо и одновременно раздирать живот когтями задних лап. Ведун ушел вольтом в сторону и рубанул сбоку по вытянутым полулапам-полурукам, отсекая их от тела. Развернувшись, ударил кистенем вдогонку летевшему мимо телу, целясь в массивную голову. Хрустнули кости черепа, вдавливаясь под тяжелым металлом, и чудовищный рев оборвался. Оборотень рухнул на дорогу, дернулся несколько раз, перевернулся на спину, вытянулся и затих.
Шерсть на лице и руках его быстро пропадала, словно вбираясь внутрь тела. Искаженное гримасой лицо обретало человеческие черты, смерть заливала его бледностью, расправляя морщины, заостряя нос и подбородок.
Олег сорвал пучок травы, вытер клинок и угрюмо посмотрел на оборотня. «Как ты стал таким, человече? — вздохнул ведун. — По своей воле или по глупости? Впрочем, что теперь судить… Напился ты из волчьего следа, съел с голоду волчатины или прокляли тебя — уже все равно.»
— Ратуйте, люди… спасайте… — донеслось из деревни.
Голос, в котором уже не было надежды на спасение, а только тоска и отчаяние, заставил Середина рвануться на помощь.
Прямо перед корчмой сгрудилось несколько повозок. Бились и хрипло ржали, запутавшись в поваленных плетнях, стреноженные кони. Луна освещала лежащие на земле тела, на которых копошились, урча и чавкая, несколько оборотней. На повозках, прыгая с одной на другую, метался мужик в разорванной одежде. К нему, рыча и подвывая, лезли с разных сторон два чудовища. Мужик отмахивался от них оглоблей, успевая в промежутках звать на помощь.
— Ратуйте, люди… и-иэх! — Мужик смел с повозки оборотня и обернулся к другому: — Куды, нечисть окаянная? Ратуйте… и-иэх!
Олег остановился.
— Стану, не помолясь…
Мужик на повозках явно устал: дыхание с хрипом вырывалось изо рта, оглоблю он уже поднимал с натугой, со стоном.
— …ты, Солнце, положи тень мне под ноги… — бормотал скороговоркой Середин.
— Мил человек, — мужик увидел его и на миг опустил свое оружие, — спасай-выручай…
Ближайший к Олегу оборотень заметил нового противника и, оторвавшись от жертвы, прыгнул навстречу.
— …а ты, Луна, дай ее мне в руку.
Олег перекатился в сторону, выпуская тень навстречу оборотню. Тот рухнул на приманку, прокатился в дорожной пыли и едва успел обернуться к Середину, как тяжелый многогранник кистеня ударил его в висок. Брызнули осколки черепа. На лицо Олегу упали мерзкие сгустки крови и мозга. Утереться не было времени. Ведун метнулся к повозкам, где мужик в очередной раз сбросил на землю оборотня. Середин в длинном выпаде пронзил грудную клетку чудища, провернул клинок, ломая ребра и разрывая сердце. Все, этот готов! Он глянул через плечо, вырвал саблю из трупа и наотмашь рубанул набегавшего сзади врага. Клинок вошел до оскаленного рта, разваливая пополам страшную морду, словно перезрелый арбуз. Выдергивая из месива саблю, Олег вслепую ударил назад кистенем, обернулся и достал в широком замахе отпрянувшего оборотня кончиком сабли. Шкура на груди зверя разошлась в стороны, как молния на куртке. Оборотень отскочил еще дальше. Олег ясно увидел, как края широкой раны зашевелились, смыкаясь, выдавливая черную кровь. Оборотень упал на четвереньки и махнул через ближайший плетень, завывая и рыча, точно попавший в капкан волк. Середин развернулся к повозкам. Мужик, уронив оглоблю, жадно хватал ртом воздух.
— Все… все мил человек… убегли все. — Мужик, с трудом переставляя ноги, добрался до края повозки, сполз с нее и уселся на землю, привалившись спиной к колесу. — Два душегубца ушли… не догнать.
— Не очень-то и хотелось, — пробурчал Середин, оглядываясь. — Что тут у вас приключилось?
— Сейчас, сейчас все обскажу, милостивец. Ой, беда, о-хо-хо…
С трудом поднявшись на ноги, мужик побрел вдоль повозок, обходя застывшие тела.
— И Сороку заели… и Бажена, и Ерша… Ох, беда-то какая.
— Пришла беда — отворяй ворота, — подтвердил Олег. — Попутчики твои?
— С одного городища. Вот, товар везли, купец я…
Мужик сорвал с плеч остатки рубахи, с маху швырнул ее о землю и, опустившись на корточки, обхватил голову руками. Олег отошел к убитым оборотням. Смерть очеловечила их, смыла звериный облик. Тех двоих, которым кистень разнес черепа, было уже не узнать. Третий, с раной в сердце, лежал навзничь, раскинув руки. Мужик как мужик, дюжий, крепкий. Открытый рот был полон крови, словно он захлебнулся ею, упившись через меру.
— Вот тебе и ква, — пробормотал Середин.
Всхлипывания купца затихли, он подошел к Олегу, постоял рядом, плюнул на распростертое тело. Его трясла крупная дрожь, портки спадали с мосластых бедер, мокрое от слез лицо подергивалось.
— Вино есть? — спросил Олег.
— Чего?
— Мед, брага?
— Есть.
— Давай-ка помянем друзей твоих.
— Да как можно?
— Давай, давай, — подбодрил Олег, — глядишь, и полегчает.
Они вернулись к повозкам. Мужик покопался в тюках, вытянул объемистый узел, развязал и подал Олегу узкогорлый кувшин. Вытянув пробку, Середин припал к горлышку. Мед был крепок, душист. Сразу отпустило напряжение, проснулся голод.
— На, выпей.
— Не могу, — мужик замотал головой, — никак не могу.
— Пей, тебе говорят.
Купец гулко глотнул, оторвался, припал к кувшину опять, уже надолго. Мед побежал у него по подбородку, стекая на костлявую грудь.
— Тебя как звать-то?
— Вторуша, — чуть задыхаясь, отозвался купец.
— У меня там конь за околицей. Пойду, приведу, — сказал Олег, — а ты пока перекусить чего сообрази.
— Я с тобой пойду. Вдруг нелюдь вернется.
— Не вернется. Видишь, день встает, — показал Олег на разгорающуюся полоску зари на востоке, — время их кончилось.
На посеревшем небе одна за другой гасли звезды, от земли поднимался туман. Вторушу стал бить озноб, он поежился, махнул рукой:
— И то правда. Может, помочь тебе?
— Чего там помогать — привести кобылу, да мешок принести.
Когда он вернулся, купец уже оттащил оборотней за ближайшую избу, сложил тела убитых в повозку и накрыл холстиной. Разломав плетни, он развел на обочине костер и разложил на выбеленном полотне нехитрую снедь: горшок каши с застывшим топленым маслом, две жареные курицы, мед в кувшине, разломанная краюха хлеба.
— Ну, вот, вижу — очухался, — одобрил Середин, присаживаясь к импровизированному столу.
Купец с поклоном подал ему мед в деревянной чашке.
— Спасибо тебе, мил человек? Ведь если б не ты…
— Пустое, — отмахнулся Олег, — ты лучше расскажи, как вас угораздило на нелюдь нарваться?
Он опорожнил чашу и навалился на еду. Купец заговорил сначала медленно, с запинкой, но после второй чаши меда обрел уверенность.
— Вятичи мы, а городище-то наше в Верхнем Подонье, да. А мы, стал быть, с братом купечеством занялись. Брат старший, Тиша, раньше в дорогу собрался. До моря, в Хазарию: в Сурож, а то и в Херсонес. Он мед, воск, зерно повез, а я припозднился на седьмицу, ага. Пока меха собрал: соболя, куну, — вот и запоздал. Но брат у меня только именем тихий, а так — ого! Ждать меня не стал. Давай, говорит, Вторуша…
— Вторуша? — переспросил Олег. — Второй в семье?
— Ну да, — согласился мужик, — второй я. Так вот, он и говорит: я вперед пойду. Я говорю: погодь маленько! Нет, уперся Левша…
— Почему Левша? — снова перебил Олег. — Ты говорил — Тиша.
— Леворукий он, потому Левшой прозвали. Говорит, пока ты до Днепра дойдешь — я уж и ладью пригляжу, и возы пристрою.
— Стало быть, не через Киев идете.
— Не-е, — протянул Вторуша, — там товар раздергают. Подорожные плати, да и ладью дорого в Киеве брать. А мы напрямки решили. Думали, за Переяславлем к порогам выйдем, там и сговоримся товар сплавить. А оно вишь как вышло…
Купец опрокинул в себя чашу, ухватил кусок курицы и продолжил с набитым ртом:
— Я уж гнал и днем, и ночью. Мужики ворчать начали: все одно, мол, не догоним, куда спешить. А я — нет, давай, нагоним брата… вот и нагнали… Эх-х… Верст за пять отсель встречают нас люди ратные, все пеши. Подходит старшой, сам-пятый, и говорит: с вами пойдем. Мол, дозором ходили, да кони пали. А я что, я — ничего! Еще лучше — защита от татей. Не сообразил, дурачина: какой дозор? Печенеги так далеко в леса не забегают, хазары притихли, как их князь Святослав побил. Вот, почитай, и не от кого дозор вести. В деревню эту мертвую мы уж затемно дошли. Только коней распрягли, только вечерять собрались, как эти ратники и обернулись нелюдью. Мы и глазом моргнуть не успели, а они уж грызут нас… Я оглоблю подхватил и на возок, а мужики-то не сообразили. А тут и ты подоспел. Я поначалу думал, двое вас, уж потом сообразил — со страху померещилось, будто тень от тебя в сторону прыснула. Или не привидилось, а? — Вторуша покосился на Олега.
— Зачем тебе знать? — лениво спросил тот. — Живой — и радуйся!
Солнце начинало припекать, и после еды клонило в сон. Ведун откинулся на спину, разбросал руки, зевнул широко, с прискуливанием.
— Что ж ты, купец, ратников не разглядел, а? Ведь оборотня даже в людском обличье опознать можно.
— Да как же его, окаянного, опознаешь?
— Как? Ну, пойдем, покажу, чтобы в другой раз не ошибся.
Олег поднялся на ноги и пошел за избу, куда Вторуша свалил извергов. Позади сопел, поспешая за ним, купец. Над трупами уже вились черные и зеленые мухи. Олег сорвал метелку полыни, смахнул с лица оборотня муравьев и присел на корточки.
— Вот, гляди купец. — Он откинул оборотню голову и пальцами раздвинул посинелые губы. — Видишь, нет?
Вторуша шагнул поближе, заглянул в рот мертвецу и, охнув, ухватился за плечо Середина: сквозь запекшуюся кровь во рту блестел двойной ряд белых, как снег, зубов.

Глава 2

— Мил человек…
— А? — Олег приподнявшись, огляделся.
Солнце едва перевалило полдень. Он не помнил, как задремал — нервное напряжение схватки и крепкий мед сморили намертво.
— Ты, часом, не к Днепру путь держишь? — Купец, присев перед Олегом на корточки, просительно заглядывал ему в глаза.
У ведуна от этого щенячьего взгляда засосало под ложечкой. Вроде, и своих дел хватает, и человека в беде бросить жалко. Куда он теперь один? Ни обоза толком не увезти, ни от лихих людей отбиться. С другой стороны — Новгород с берегов Волхова никуда не убежит, Любовод лошадей на сторону не продаст, не тот человек. Ну, придет он в столицу северной Руси на пару месяцев позднее — что с того? Все едино, недельку с другом погуляет, да опять куда глаза глядят отправится. Так почему не заняться этим прямо сейчас?
— Можно и к Днепру. — Олег потянулся и рывком сел. — Что, одному-то не сподручно?
— Так ведь четверо нас было на три воза, а теперь — вишь ты, один остался. Товар-то довезу, лошадки крепкие, да править как? Ну, что, подсобишь? Ты парень лихой, сразу видать. Как ты этих извергов, а!
— Умеючи все просто, — небрежно сказал Середин. — Считай, уговорил.
— Вот и хорошо, вот и ладно.
Сложив товары на две телеги, Вторуша стал снимать колеса с оставшейся без лошади повозки. На вопрос Олега, зачем он это делает, посмотрел, как на блаженного.
— Ты что, паря? Да колеса дороже всей остальной телеги стоят! Ты править умеешь?
— Да чего там мудреного, — пожал плечами Середин. — Вот только свою кобылку привяжу, и двигаем.
— Нет, ты погоди, мил человек, — возразил купец, — а други мои? Похоронить надо.
Возразить было нечего. Вторуша погрузил убитых на свою повозку, взял лошадь под уздцы и, выйдя за околицу, огляделся. Деревенька стояла на взгорке. Справа от дороги было заросшее травой поле, примыкавшее к лесу. Видно было, что поле распахивали — вывернутые из земли камни, какие с кулак, а какие и с голову взрослого человека, были аккуратно сложены по периметру. Повозка, громыхнув, перевалила валуны и, оставляя глубокие следы в густой траве, покатила к лесу.
— Там повыше, — пояснил купец, — уважим мужиков в последний раз.
Он выбрал место, разметил могилу и, сняв дерн, отложил его в сторону.
— Сжигать не будешь? — спросил Олег.
— Не-е, мы своих не жгем — в землицу кладем. — Вторуша скинул рубаху, поплевал на ладони и взялся за мотыгу. — Вот, сложим мужиков, накроем, сопку насыплем, дерном обложим, камнем. Все как быть должно.
Дело у него шло споро — видать, купец не гнушался обычной работы, не только торговлей жил. Солнце уже жарило вовсю, пот с мужика катился градом, но он только смахивал тяжелые капли и не останавливаясь вгрызался в землю.
Олег предложил сменить, как устанет, но Вторуша покачал головой.
— Ты, если уж помочь хочешь, камней принеси.
— Сколько?
— А сколь принесешь — все и пойдет.
Прикинув размер могилы, Середин закатил на поле вторую повозку, снял часть товара и принялся нагружать ее булыжником. Он сделал две ходки, когда Вторуша сказал, что хватит. Выложив дно ямы небеленым полотном он по очереди перенес в нее тела мужиков, положил головой на запад, лицом на восток, постоял, в последний раз глядя на них.
— Эх, простите, ребята, не помог вам — чуть самого не заели, окаянные. Что я дома скажу, как перед родней вашей стану… — Вторуша смахнул слезу и накрыл тела полотном. — Ну, прощевайте, значит.
Он кинул в яму горсть земли, поклонился и принялся закапывать могилу. Терпко пахло срезанным дерном, свежей землей. Жаворонок заливался в небе, невидимый в синей вышине. Комья грунта падали на полотно, обрисовывая тела убитых. Сопел Вторуша — то ли от усталости, то ли от жалости к мужикам. Забросав могилу землей, он положил сверху дерн и стал обкладывать холм камнями.
— Ну, вот, — наконец сказал он, — теперь можно и дальше ехать. Мил человек, как тебя звать-величать? А то неудобно как-то. Почитай, одну беду горевали, один хлеб жевали.
— Мать Олегом звала.
— Вот и добре. Стало быть, двинулись, Олег.
Загрузили товар: мешки были объемистые, но легкие. Олег проверил, не отвязалась ли Сивка.
— А поминать не будешь? — спросил он, видя, как купец устраивается на телеге.
— Не, времени нет. Тризну справим, как вечерять остановимся. Конечно, надо бы выпить-закусить на могиле, ну, да ладно. Мужики не обидятся, а в Навий день помянем с родней. Уж к Сухеню-то вернусь, поди.
Олег попытался вспомнить, какой это месяц, Сухень. Вроде, март. Да, как подумаешь, что в Крым надо добираться месяца два-три и обратно столько же — никакого моря не захочешь. Интересно было бы посмотреть, какой сейчас этот Сурож, куда купец направляется. Сурож — Судак, а греки называли, кажется, Сугдея. Как-то Олег побывал там. Генуэзская крепость, Новый Свет с заводом шампанских вин… Эх, были там такие девчонки-практикантки из Симферополя. Однажды принесли ведро шампанского, не газированного, конечно, но все равно неплохо. Ох, и погуляли тогда. А было это в восемьдесят девятом или в девяностом году. Н-да, воспоминания о будущем… Сейчас там ни крепости нет, ни завода шампанских вин. И вина такого — «шампанское» — не знает никто. Вон, Вторуша, мед да брагу потребляет. Вино заморское, византийское, ромейское или какое там еще — это для князей. А ничего, не тужит купец. Живет, как живется, торгует, родню помнит, друзей уважает.
Вторуша вывел повозку на дорогу, взобрался на передок и подхлестнул конягу вожжами.
— Н-но, пошла! — Он оглянулся: — Слышь, Олег, поспешать надобно. Уж сколь припозднились.
Возле леса Середин посмотрел назад.
«Надо было запалить деревню, — подумал он. — Ясно ведь, что не в первый раз тут оборотни лютуют. Ладно, главное — не забыть сказать купцу, чтобы обратно другой дорогой ехал».
Лошади исправно тянули повозки — то ли самим хотелось побыстрее оставить опасное место, то ли застоялись. Олег привалился спиной к тюкам с товаром, положил саблю под руку. День был жаркий, но тень от деревьев накрывала дорогу. Снова стало клонить ко сну. Вторуша изредка поглядывал назад, подмигивал, подбадривал. Чтобы не заснуть, Середин иногда слезал с повозки и шел рядом, разминая затекшие ноги. Часам к пяти Вторуша предложил подвязать лошадь к его телеге и ехать вместе: хоть и помедленнее, зато не так скучно. Он подвинулся на козлах, передал Олегу вожжи, а сам достал нехитрую снедь. Хлеб, завернутый в полотно, зачерствел, каша прогоркла, а остатки курицы, пролежав целый день на жаре, не внушали доверия — но приходилось с этим мириться. Голод не тетка, вспомнил Олег. Выпили теплой, уже немного затхлой воды — в деревне купец не решился брать воду, а ручья или озера еще не встретилось.
— Вот к людям выйдем, чего ни то спросим пожевать, — сказал Вторуша, соскребая со стенок горшка остатки каши.
— Это если выйдем. Ты, как я понял, в первый раз этой дорогой едешь?
— Этой — в первый, — подтвердил Вторуша, — а так, где только ни ездили с братом. В позапрошлый год аж до Ладоги добрались, во куда занесло! Хорош город, ох хорош! Стены каменные, народ справный, только вот комары уж больно лютые. Прямо до полусмерти заедают. Мы там с братом меха торговали. Там, если разом взять — дешевле выходит, чем у своих. Да и зверь там нагульный, пушистый. Вот, взяли пушнину, зиму ее сберегли, а в прошлый год в Киеве продали. Хорошо продали, да только Тиша мне и сказывает: давай, грит, брат, в другой раз хазарам отвезем. А и то верно — сколь потеряли, пока с казной расплатились, да подорожные, да подати, да…
Олег уже понял, что налоги у Вторуши — любимая тема. Он откинулся на мехах, раскинул руки.
«Я бы, пожалуй, не смог, — подумал он, — так вот разъезжать: здесь купил, там продал. То ты с наваром, то прогорел. С другой стороны — от таких, как Вторуша, очень многое зависит. Ведь если вспомнить, все новые земли купцами открыты. Что Марко Поло, что Афанасий Никитин. Писсаро, Колумб, Кортес — это, конечно, другая песня, но все равно ради наживы ребята за моря плыли».
— …он у меня ушлый, палец в рот не клади. А если что — и оборониться может, — бубнил купец, — я все больше миром договориться, а Тиша — нет. Уж сколь было: я ему — давай заплатим, откупимся, а он за меч. Умеет, что говорить.
Середин приподнялся на локте. Зной спал, земля отдавала накопленный жар, тени на дороге посинели, предвещая закат солнца.
— …вот под Муромом, помню…
— Погоди, Вторуша, погоди. Брат твой левша, мечом владеет, борода такая окладистая, в рыжину отдает, да?
— Есть такое, — усмехнулся купец, — как лис по осени, когда шкурка к холодам линяет. Что, встречал, может?
Олег вздохнул.
— Не догонишь ты брата, купец.
— Как так не догоню, может на день-два впереди нас Тиша. Вот не далее. Уж мы с мужиками так поспешали, что…
— В деревне еще один обоз был, и купцы мертвые. Один, видно, дольше всех бился, но и его сгубили. Меч у него короткий в левой руке, борода с рыжинкой…
Вторуша бросил вожжи, лошадь встала.
— Что ж ты молчал? А что везли купцы?
— Мед, зерно, посуду. Ну, там, чашки-плошки, туеса, лапти.
— Нет, не может быть, — купец замотал головой, — не он это. А лицо? У Тишки шрам через бровь, короткий такой, рваный. В Ладоге…
— Съели у него лицо, Вторуша. Не узнать было. Что помню — перстень у него на пальце, оберег. А может, не оберег. Серебряный перстень с крестиком.
— Эх… — Вторуша схватился за голову, — что ж за жизнь такая?
Он сполз с воза, незряче переступая, добрел до обочины и повалился в траву. Олег отвернулся. Что скажешь… Пока купец сам горе не пересилит — никакие слова не помогут. Лошади стояли, опустив головы, вечерний ветерок трепал листья осин и берез. Всхлипывал Вторуша в траве.
Середин спрыгнул с телеги, подошел к купцу, присел рядом. Тот лежал, прижавшись лицом к земле, стиснув в кулаках вырванные пучки травы.
— Может, здесь остановимся? — спросил Олег.
Вторуша перевернулся на спину, лицо его кривилось, в глазах блестели слезы.
— Возвращаться надо, — хрипло сказал он, — похоронить брата, как положено, чтобы…
— Мы вернемся к полуночи — самое время для нечисти…
— Всех порешу! — Купец вскочил на ноги и ринулся к лошадям. — Всех нелюдей, извергов!
— Остановись, Вторуша, — встал ведун у него на дороге, — хоронить нечего. Оборотни их погрызли, зверь поел, вороны склевали. Шесть дней под солнцем лежат. Нечего хоронить, поверь, я видел.
Купец обмяк, сгорбился.
— Может, и правда твоя, мил человек. — Он покачал головой: — Эх, Тиша… Но здесь не останемся. Поедем до людей, или хоть до поляны какой. В лесу ночевать не будем. Теперь я один две семьи кормить должен: свою и братову. Две бабы, четверо ребятишек. Товар не жалко — Тиша на пробу взял то, что наши умельцы мастерят, а медом, воском и лаптями, думаю, в Суроже никого не удивишь. Главный товар — вот он, — купец показал рукой на возы с мехами. — Довезу — стало быть, перезимуем, живы будем. Уж я постараюсь.
Олег отвязал свою телегу, Вторуша влез на козлы, хлестнул лошадь, и повозки ходко покатили по лесной дороге.
Лес по сторонам сменился: березы, осины и ели незаметно уступили место соснам. Величавые деревья росли редко, и бор просматривался далеко вглубь несмотря на надвигающиеся сумерки. Коричневато-желтые стволы горели в заходящем солнце янтарем, густые кроны висели над головой, точно темно-зеленые облака. Пахло смолой и хвоей. Корни все чаще змеями переползали дорогу, и телеги подпрыгивали на них, кренясь, как корабль во время шторма. Вторуша знай подхлестывал лошадь, и Олег, не имевший богатой практики в управлении гужевым транспортом, прилагал все усилия, чтобы не отстать. Злобно всхрапывала Сивка, привязанная к повозке Середина: хозяин все больше шагом ездил, а теперь вдруг рысью пустился.
Сквозь сосны справа блеснула вода. Вторуша свернул с дороги и напрямик, петляя меж стволов, двинулся к реке. Колеса мягко зашуршали в желтой хвое, устилавшей землю. Лес расступился. Вдоль обрывистого берега с висящими над водой корнями купец направился к песчаному плесу.
— Здесь остановимся, — буркнул он, спрыгивая с телеги, — распрягай коней, я хворост соберу.
Олег спустился на землю, присел, разминая ноги. Свежий воздух, напоенный запахами реки и хвойного леса, был до того вкусен, что хотелось резать его и есть, как краюху хлеба. Середин выпряг лошадей и по очереди свел их к воде. Речка была неширокая, с песчаными берегами. В прозрачной воде колыхались водоросли. Стайка мальков прыснула от берега, когда лошади, увязая в сыпучем песке копытами, вошли в воду. Ведун скинул сапоги, засучил штаны и тоже ступил в реку. Сложив ладони ковшиком, он плеснул на лицо, напился и, подождав, пока вода успокоится, посмотрел на свое отражение. Лицо загорело, волосы выгорели, короткая бородка, сливаясь с усами, обрамляла знакомую физиономию. Середин подмигнул отражению. Лошади фыркали, иногда отрываясь от воды и поглядывая по сторонам. На ходу расстегивая куртку, Олег вышел на берег. Вечер вступал в свои права: лес потемнел, зажигались первые робкие звезды, небо наливалось темной синевой, переходящей в фиолетовый сумрак на западе.
Скинув рубаху, ведун запрыгал на одной ноге, снимая штаны. Прохладный воздух освежил тело. Разбежавшись, Олег сильно оттолкнулся ногами и, подняв тучи брызг, обрушился в воду. Разом исчезла усталость, захотелось без причины заорать во все горло, радуясь нахлынувшей бодрости, прозрачной влаге, проснувшейся в руках силе. Он и заорал, крутясь в реке мельничным колесом, хлопая ладонями и гикая от удовольствия.
— Эй, парень! Плыви к берегу, давай, давай, — срывающийся на крик голос заставил Середина угомониться.
От сбившихся в кучу телег к реке бежал Вторуша с топором в руке. С разгону купец залетел в воду по пояс и, держа руку с топором на отлете, протягивал другую к Олегу.
— Давай, выгребай, сейчас я его, вместе сдюжим, давай, мил человек…
— Ты чего? — Середин неспешно подплыл к берегу, встал, ощутив под ногами песчаное дно, огляделся. — Увидел кого?
Вторуша опустил топор.
— Я думал, тебя водяной схватил, — растерянно пробормотал он. — Ты ж орешь, как хряк под ножом.
Олег захохотал так, что лошади, смотревшие на людей с недоумением, шарахнулись в сторону.
— Так это я от радости. Эх, жизнь хороша! А, купец?
Вторуша в сердцах плюнул, повернулся и побрел к берегу. Олег догнал его, обнял за плечи:
— Ну, не серчай.
— Да ну тебя. Только зря одежу намочил. Чумовой ты какой-то…
— Что есть, то есть, — согласился Середин. — Ты лучше скажи: сетка али невод у тебя не запасен? Тут рыбы, наверное, несчитано-немеряно, а жрать все одно нечего — может, рыбки наловим?
— Сетка есть. Вон, в моей телеге, под поклажей.
Середин раскатал сеть на песке. Ячейки оказались крупные, в пол-ладони, камни с отверстиями служили грузилами. Справа, под обрывом, возле упавшей в реку сосны, где течение было не такое быстрое, он осторожно, чтобы не спугнуть возможную добычу, вошел в реку. Широко размахнувшись, бросил невод, стараясь накрыть как можно больше поверхности. Сеть пошла под воду, исчезая в зеленоватой глубине. Подождав, Олег ухватил края невода и, быстро перебирая, потянул на себя. В сети кто-то бился, дергая ее из стороны в сторону. Пятясь, ведун вышел на берег. В ячейках запутались три сазана, килограмма по три каждый, и сом, в руку длиной. Олег оглушил рыбу подвернувшейся под руку корягой, выпутал из сети и понес к лагерю. Вторуша уже разложил костер и теперь рассыпал овес по торбам, собираясь кормить лошадей.
— Вот, гляди какой улов, — приподнял Олег добычу.
— Мелковата, — пробурчал купец, — вот у нас сом однажды теленка с водопоя утащил. Только голову и нашли потом.
— Ну, ты сказал, — Олег бросил рыбин у костра, — а бражки под телятину он у вас не спросил?
— Вот, лопни мои глаза, коли соврал!
— Ладно, котелок есть у тебя?
— Есть. Сейчас, коней покормлю и займусь.
Олег вернулся к реке, нашел глинистый выход на берегу и простирнул пропитавшуюся потом рубаху.
Вечер перешел в ночь, похолодало. Середин накинул куртку на голое тело, надел кожаные штаны, подхватил сапоги и подсел к костру. Вторуша, бросив в котел рыбьи головы, хвосты и плавники, резал рыбу крупными кусками. Потрескивали в огне сучья, лошади хрустели овсом в подвешенных на головы торбах.
— Я сомика варить не стану, — сообщил Вторуша, — мы его в углях запечем. И похлебка будет, и жарево. Лады?
— Лады, — ответил Олег, растягиваясь у огня.
Он облокотился на локоть, наблюдая, как купец колдует над котелком. Вторуша экономно подсолил похлебку, зачерпнул деревянной ложкой, попробовал, подумал, добавил еще соли. Затем побросал в котел куски рыбы, помешал и присел у костра. Делал он все не спеша, степенно и размеренно.
— Слушай, купец, — спросил Олег, — а на кого это ты с топором кинуться хотел? Неужто на водяного?
— На кого, на кого… — Вторуша покосился на него, почесал затылок. — Стал быть на него, на водяного самого.
— Ну, ты даешь, купец, — усмехнулся Середин, — да что ж ты ему топором сделаешь?
— Знаешь чего, мил человек! Там думать не пришлось: я вижу — орешь ты и руками, чисто рыба хвостом, плещешь, подхватился да и кинулся.
— А если б вместе пропали, а?
— Ну, значит, доля такая. Ты меня спас, как же я могу по-другому? — Он внимательно посмотрел на Середина: — Эй, да ты смеешься надо мной! А я-то — олух…
— Ну, не сердись. Ты лучше скажи, чего ж ты на нежить с топором не пошел?
— Так под рукой не было! Я уж когда ты двух завалил, только и понял, чем я отмахиваюсь. У меня силы не дюже. Вот у Тиши, у брата… — Вторуша вздохнул, покачал головой. — Выходит, не всегда силушка спасает. Кому что положено, кому сколь отмеряно… — Он выкатил из костра половину углей, нанизал порезанного сома на веточки и пристроил над углями.
Посидели, помолчали, глядя в огонь. Плеснула рыба. Середин оглянулся. Луна проложила на реке дорожку. Вода под ее светом напоминала жидкое серебро. Комары звенели, словно кто-то далекий и неумелый пилил на скрипке заунывную мелодию. Вторуша закряхтел.
— Ох и есть охота… — Он зачерпнул из котелка, вытянул губы, пробуя похлебку. — Ну, вроде, готово. Давай-ка, подсоби.
Они сняли котелок с костра, поставили его прямо на землю. Вторуша разлил из кувшина остатки меда.
— Ну, помянем брата моего и мужиков, что сгинули.
Угрюмо выпили. Купец достал оставшийся хлеб, разломил пополам и протянул один кусок Олегу. По очереди зачерпывая ложкой, стали хлебать из котелка. «Сазан, конечно, рыбка ничего, — подумал ведун, — но уха без картошки… Знал бы — захватил мешок с собой из будущего. Все-таки скуден рацион местный: ну, мясо, ну, каша, репа пареная, пироги, рыба, сыр, грибы, молоко, а вот картошечки не хватает! Эх, почему же это Конкиста лет на шестьсот раньше не началась?» Олег заглянул в котел и выловил кусок сазана.
Уха оказалась настолько сытной, что сома решили приберечь на потом. Олег сложил куски рыбы в горшок из-под каши и поставил в сторонку, остывать. Вторуша пошел к реке вымыть котел, Середин крикнул ему вдогонку, чтобы тот прихватил топор на всякий случай, но купец только отмахнулся.
Костер догорал, и Середин подбросил несколько поленьев.
— Ты где спать-то будешь? — спросил вернувшийся с реки Вторуша.
— Да здесь и лягу возле огня.
— А-а, ну, я тогда на возок, к товару поближе.
Купец проверил, как привязаны лошади, достал кусок овчины и передал Середину — все мягче будет. Свет от костра золотил стволы сосен, в полутьме всхрапывали лошади, глядя на огонь блестящими, как антрацит, глазами. Ночь была ясная, крупные звезды помаргивали, едва заметно кружась вокруг Полярной звезды. Олег отыскал Большую Медведицу. Где-то он слышал, что со временем положение звезд меняется и через несколько тысячелетий можно не узнать знакомые созвездия. Но то ли десяток столетий для Вселенной слишком мало, то ли Олег забыл контуры Медведицы из своего века, однако явных изменений он не обнаружил. Вот и Полярная на месте.
Поленья прогорели, Середин передвинулся ближе к костру и завернулся в овчину. Уголья подернулись серым пеплом, сквозь который проглядывали кроваво-красные, словно глаз василиска, огоньки. Ветерок с реки принес прохладу, запахи водорослей, распустившихся кувшинок и лилий.
Где-то далеко, на границе слышимости, раздавался плеск и смех: русалки или бродницы хоровод водят. В гости пойти?
«Нет, спать буду, — лениво подумал Середин. — Вода холодная, комары едят. Это им все нипочем. Говорят, есть заклинание, которое на время меняет хвосты бродниц на нормальные женские ножки. Стройные, аккуратные, длинные, как у фотомоделей. Собственно, если захотят, они и сами на берег выйдут. Мне надолго и не надо. Долго ли умеючи? Хотя, — вспомнил Олег, — как сказала одна знакомая, умеючи как раз и долго. Крест поколет, пожжет слегка, вот как сейчас, но мы это перетерпим. Волшебство у бродниц доброе, легкое… Однако, надо бы все-таки крест снять — эдак и до волдырей обожжет».
Легкий шорох вернул его к действительности. Не двигаясь, Середин прислушался, пытаясь сквозь ресницы разглядеть источник звука. Ветерок нес с реки клочья тумана, ущербная луна светила в спину, оставляя лицо в тени, и он смелее приоткрыл глаза. Крест под повязкой на запястье налился жаром. Теперь Середин увидел, что тень от телеги, на которой спал Вторуша, была чуть темнее, чем должна быть. Он уже собрался прошептать заговор на кошачий глаз, как вдруг тень слегка сдвинулась. Медленно и плавно, словно проявляясь на фотобумаге, показалась мускулистая рука, плечо в кожаной куртке и лицо человека с короткой бородой, обрамлявшей хищное лицо. Глаза прятались в тени нависших бровей, серебристо-серый в свете луны мех круглой шапки скрывал волосы. Мягко, будто перетекая, человек переместился к погасшему костру. Середин сладко зачмокал и перевернулся на спину. Рука его невзначай легла на рукоять сабли. Человек замер на несколько мгновений, словно в камень превратился, затем, решившись, подался вперед и вытянул руки с длинными крепкими пальцами.
Словно подброшенный пружиной, Середин метнулся через костер, обрушиваясь на пришельца всем телом. Дико всхрапывая, затопотали на привязи лошади. Человек закрутился юлой, выходя из-под удара, врезался в колесо телеги и замер, почувствовав у горла холодный клинок. Олег снял у него с пояса нож в деревянных ножнах и бросил за спину.
— Что… кто?… — свалился с телеги Вторуша, бестолково размахивая топором. — Опять? А-а, злыдни, мало брата погубили. Всех порешу! Дай мне…
— Тихо, — рявкнул Середин, — тихо, купец. Хотел бы он тебя зарезать — давно бы зарезал. Так?
Незнакомец прикрыл глаза, но Олег успел заметить желтый волчий блеск зрачка.
— Ну, чего молчишь? Так, нет?
— Мне ваша смерть не нужна, — глухо сказал незнакомец.
— Ну-ка, запали хворост, — скомандовал Олег.
Вторуша разгреб угли, подбросил валежника и принялся дуть, возвращая костер к жизни. Человек под рукой Середина пошевелился, и Олег слегка надавил острием сабли над пульсировавшей на шее веной. Капелька крови скатилась по шее под кожаную куртку.
— Спокойно, дружок, не заставляй меня делать тебе больно. — Он ухватил в кулак одежду на груди незнакомца и потянул его к разгоревшемуся огню. — Взгляни-ка на меня, сокол ясный.
Пришелец открыл глаза и невозмутимо посмотрел на него.
«Привиделось, что ли?» — подумал Олег. Глаза, как глаза, серые, спокойные. Слишком спокойные. Крест трепетал теплом, не обжигая кожу.
Середин слегка ослабил хватку. Незнакомец пошевелился.
— Хочешь убить — бей. Мне все едино.
— Эй, — воскликнул Вторуша, — а ведь я его знаю! Давеча стали мы привалом, так он к костру вышел, хлебца спросил. Повечерял с нами и ушел. Так в ночь и ушел. Еще говорит: зря вы здесь поехали, купцы. Вертайтесь, мол, пока не поздно. Стервец: его накормили, а он пугать стал. Сорока еще хотел его дубиной проводить, да где там, разве в лесу найдешь ночью.
— Не пугал я вас, купец, предупредить хотел.
— Ты ж толком ничего не сказал, у-у, змей…
— Погоди, — остановил его Середин, приглядываясь к незнакомцу, — ну-ка, давай отойдем, разговор есть. А ты, Вторуша, здесь посиди.
— А ну, как он тебя…
— Посиди здесь, я сказал, — повысил голос ведун.
Он отвел саблю и рывком поднял незнакомца на ноги.
— Иди вперед. По берегу.
Они отошли за поворот реки и, оставляя следы на песке, выбрались на плес. Середин остановился, незнакомец, повернувшись к нему лицом, невозмутимо ждал. Высокий, почти с Олега ростом, он стоял, опустив крепкие руки, и спокойно глядел на него.
— Снимай одежду, — скомандовал ведун.
Пришелец молча скинул куртку, снял разбитые сапоги и, стянув холщовые порты, снова замер. От левого плеча через грудь тянулся выпуклый розовый рубец.
— Шапку.
Нехотя, будто через силу, мужчина потянул с головы отороченную мехом шапку, бросил ее на песок и застыл, опустив глаза.
Олег почувствовал, как к горлу подступил комок: на голове незнакомца топорщилась свалявшаяся кое-где в колтуны волчья шерсть.
— Повернись спиной.
С головы, вдоль позвоночника, сбегала, утончаясь к ягодицам, полоса шерсти.
— Сам перекинулся? — спросил ведун.
— Тебе-то что? Руби, парень.
Олег увидел, как напряглись мышцы на спине незнакомца, хмыкнул.
— Нужен ты мне. Одевайся.
Мужчина, не веря своим ушам, оглянулся на него.
— Неужто отпустишь?
— Гуляй пока, — Олег повернулся и пошел прочь, — сам свою долю найдешь.
— Постой. Постой, парень. Скажи, почему не убил?
Середин остановился. Незнакомец, держа в руках одежду, спешил за ним.
— Так тебе и скажи. Я и сам не знаю. Если б ты по своей воле волкодлаком стал, то не потянулся бы за рыбой в горшке, а первым делом купца на телеге порешил. Опять-таки жизнью не дорожишь — не мила она тебе в этаком обличье. Вот, вроде, и все. Да ты оденься, чего голым бегать.
— Да, сейчас… — Незнакомец запрыгал, попадая ногой в штанину. — Уж очень ты меня огорошил. Я думал — все, кончился Невзор.
— Как же ты, Невзор, волчью стать принял?
— Эх, парень, долгий разговор.
— Ну, так присядем, поговорим. Спешить некуда, а спать уже все одно не хочется. Меч? — Середин кивнул на шрам.
— Сабля. Печенег память оставил в ту зиму.
— Быстро заросло. Как на собаке, или на волке.
— И об этом расскажу.
Они присели на чешуйчатый ствол сосны, завалившейся с крутого берега. Невзор повертел в руках шапку, хлопнул, выбивая песок, о колено.
— Слушай, парень, раз…
— Олег.
— Слушай, Олег, раз пристало. Отца я почти не помню — хазары его в дозоре срубили, мать на другой год померла. Меня дядька по матери, десятник княжеской дружины, к себе взял. Сам бездетный, без семьи, пока я мал был — у него в веси жил, а как подрос малость — он меня с собой повсюду таскал: и в поле, на дозор, и по оброку в деревни, хотя это редко. Не любит дядька Часлав службу такую. Ни в хоромах княжеских, ни налог собирать. За это и десятник до сих пор, хоть князь и привечает. Почитай, с десяти годов меня к седлу, к брани приучал. А в ту зиму раз шли мы с поля. Две луны в степи, как волки, рыскали. Это раньше хазары под урожай набегали, а теперь — нет. Печенеги в любое время налетают. Под вечер уже смотрим — дым. Дозорный прискакал: печенег деревню пожег, полон ведет. Дядька Часлав нас рассыпал за курганом, аккурат вдоль дороги. Ждем. Точно, ведут полон: бабы, ребятишки. Мужиков мало — побили, видать. Сами веселые, хмельные, нагайками играют. Посчитали врагов — втрое против нас. Но дядька говорит: сдуру не налетать — стрелами побьют, на пики поставят. Как в балочку у кургана втянутся, так и вдарим. Луки готовь, по разу успеем стрельнуть, положим, сколько удастся — и в сечу! Кто мимо стрелу пустит — сам пороть буду. Ребята в смех: кто ж мимо пустит, раз сам десятник и учил. Так и вышло, положили десятка полтора стрелами и вдарили. Крепко рубились печенеги, а один, как увидел, что не уйти, стал полон сечь. У меня — аж в глазах темно. Кинулся к нему, себя не чуя, ну, и достал он меня. Его Часлав срубил, а я помню только — глаза синие надо мной, и все… Очнулся — в избе лежу на лавке. Хотел встать, да куда там. Только ноги свесил и, как куль с зерном, на пол и грянулся. Тут вбегает девка, в темное вся одета, волосы темного золота, глаза, как трава речная, — и давай меня обратно на лавку. Да ругается так, что и последний вор позавидует. Куда, говорит, собрался, телок непутевый? Тебе лежать да лежать еще. Я спрашиваю: где дядька? Она — ушли уж неделю как. Велели, мол, за тобой ходить. Оказалось, привезли меня в ту деревню. Когда печенег налетел, эта девка с братом только одни и спрятались. Брат у нее колдун оказался, да и она тоже то ли ведунья, то ли знахарка. Колдун печенегам глаза отвел, так и переждали беду. Ну, дядька Часлав и велел ей меня выхаживать. Она и сама не против — как-никак людей из неволи отбили…
Невзор замолчал. Из-за поворота, осторожно ступая по песку вдоль реки, показался Вторуша с топором в одной руке и с дубиной в другой.
— Тьфу ты, я думал, вы тут насмерть побились, а они разговоры ведут.
— Все в порядке, — успокоил его Олег, — ты иди пока, мы подойдем скоро.
Бывший дружинник дождался, пока купец скроется за поворотом, и продолжил.
Выходила его знахарка, и колдун помог, а как первый раз из избы вышел — чуть не упал. Да не от слабости, а от тех глаз синих, что в поле возле кургана привиделись. Стоит деваха, росточка небольшого, опрятная, в платке теплом, руки в рукавах зипуна греет. Увидела его — в ноги бросилась. Оказалось, это за нее Невзор под саблю подставился.
— Я же, говорит, каждый день хожу, пособить чем, помочь, а меня Велена да брат ее гонят. — Невзор покачал головой. — Я и сам заметил: знахарка ко мне так и тянется, хоть виду не кажет. Она добрая, только уж очень ругается, если не по ее выходит. Стал я гулять помаленьку. С Малушей, с девахой этой, встречаемся. Они всей деревней в амбаре жили — от изб одни головешки остались. Стали строиться помаленьку, я, хоть и непривычен избы ладить, тоже помогать взялся. А жил покамест у Велены с братом. Она поняла уже, что потерян я для нее, но виду не подавала, только ночью часто плакала. А брат — так просто змеей шипел. Ты, говорит, уже в земле бы лежал, если бы не сестра. Весной, на Травень уже, прискакал дядька Часлав за мной. Пора, говорит, и на службу. Попрощался я с Малушей… Ты чего ухмыляешься?
— Нет, нет, — ведун поднял руки, — это я так, свое вспомнил.
— А-а. Ну, вот, хорошо попрощался, не обидел. Уговорились, что приезжать стану, как день свободный — деревня-то от Чернигова недалече. За день-ночь обернуться можно, ежели конь хороший. Вот и стал я наезжать к ней. Дядька Часлав все смеялся: чего ты, говорит, молодой, хомут на шею ладишь. Возьми девку, да и гуляй. А я не могу так. Только на Русальной неделе, перед Купалой, стала она моей. Сама захотела, я не торопил. Осенью думали свадьбу играть, да когда провожал я ее, перешел нам колдун дорогу. Велена еще по весне в чужие края подалась — горько ей было на наше счастье смотреть, — а братец ее меня не простил. Мы и опомниться не успели, как оборотил он и меня, и Малушу, а сам сгинул невесть куда. В деревню дороги нет — подались мы к дядьке. Ох, и серчал он, а что поделаешь. Так и сказал мне: ищи колдуна или сестру его, пущай порчу снимают. Малушу твою я спрячу, а ты ступай. В таком обличье не жить вам — камнями забьют…
— И ты пошел искать колдуна? — спросил Середин.
— Не будет он помогать, — вздохнул Невзор, — надо Велену искать. Сказывали, где-то под Туровом она.
— А чего ж к Днепру идешь?
— Думал, на ладью наняться. Что ж мне, как волку, по лесу пробираться, что ли?
— А на кровь не тянет?
— Бывает, — задумчиво сказал Невзор, — в полную луну сильно тянет. Но если раз попробую — все! Считай, съест меня тот волк, что внутри сидит.
— Да-а, — протянул Олег, — попал ты, Невзор. Хочешь, до Днепра с нами пойдешь, ежели крови нет на тебе? Но уговор: коли людской крови отведаешь — лучше уходи сам. Не пожалею.
— Не пугай, мне терять почти что и нечего. С вами не пойду — лошади меня бояться стали. Я потому к вам с подветра и подбирался. Пойду рядом, лесом. Если что, вы мне поможете, а то и я вам пригожусь.
— Договорились, — одобрил Середин, поднимаясь, — ну, пойдем, Невзор. Рыбки тебе так и не довелось отведать, а жрать-то хочется, поди. Только купцу не рассказывай, кто ты. У него брата оборотни всего неделю как заели.
— А сам он как вывернулся? Я ведь видел, как они его встретили, с собой повели.
— Я помог, — коротко объяснил Середин.
Вторуша без порток, в одной рубахе, едва прикрывавшей чресла, стоял в воде и бросал сеть. Широко размахиваясь, он профессионально закидывал невод, ждал, пока тот затонет, и споро вытягивал на берег добычу. Брал он не всю рыбу: по песку прыгали два огромных сазана и щука размером с молодого крокодила.
— Эй, купец, смотри, откусит щучка чего не надо! — крикнул Олег.
— Я ему откушу, — проворчал Вторуша, — чай, сгодится еще. Давай, рыбу доедай, и в дорогу. По холодку пойдем.
— Слышь, парень с нами пойдет, — добавил Олег, — по пути ему.
— Да пусть идет, мне-то что, — буркнул занятый делом купец.
Олег и Невзор присели на берегу и, прямо пальцами доставая из горшка рыбу, позавтракали.
Время было едва ли больше пяти часов. Над рекой еще слоился туман, рыба прыгала, гоняя малька — утренний жор. Середин любил раньше посидеть вот так, на заре, с удочкой, на прикормленном месте. Затемно он приходил на пруд возле бабкиного дома в деревне, налаживал снасть, забрасывал удочку и ждал. Над водой стелился туман, птицы еще молчали, ветер спал в березовой роще. Но стоило показаться солнцу — даже не показаться, а обозначить свой восход, — как разом, будто по взмаху дирижера, заливались птицы, и туман поднимался и пропадал, разгоняемый ветерком. Все осталось дома — за тысячу лет отсюда: и углепластиковое удилище, и японская леска-хамелеон, и острейшие крючки…
— Олег, запрягай пока.
— А? — опомнился Середин. — Рыбу-то не будешь готовить? Пропадет ведь на жаре.
— Ништо, — отозвался Вторуша, выбрасывая на берег еще пару рыбин, — не пропадет. Ты, мил человек, скажи, как звать тебя? — обратился он к Невзору.
— Невзором кличут, — сказал тот.
— Вот, давай-ка ты рыбку успокой, да холстину принеси. Пожалуй, хватит ловить.
Невзор оглушил рыбу поленом, принес от телеги кусок грубой материи и, смочив его в реке, подал купцу.
— Вот, правильно. — Вторуша натянул порты и принялся рвать траву на откосе.
Разложив ее на холсте, он пристроил сверху рыбу, снова закидал травой и скатал материю в тугой сверток:
— Теперь не пропадет.
Олег вернул Невзору нож, тот прицепил его к поясу и исчез в лесу.
— Чего он? — удивился Вторуша.
— Не любит дорогой ходить.
— Да? А я подумал, коней пугать не хочет. — Купец внимательно поглядел на Середина: — Смотри сам, Олег.
— Ладно. Больно зоркий ты, — буркнул тот. — Хороший человек, не повезло ему. Вот, тебя провожу, а потом с его бедой разберемся.

Глава 3

До полудня ехали вдоль реки, что проглядывала иногда справа сквозь деревья. Раз дорогу впереди перебежали косули — метнулись, как тени, только белые хвостики мелькнули, пропадая в лесу. Вожак, правда, остановился на обочине, настороженно поглядывая на приближавшиеся телеги, но потом тоже исчез среди стволов.
— Твой Невзор шуганул, — сказал Вторуша, — эх, кабы лук да стрелы — так мясом, глядишь, разжились.
Река свернула к югу, отсекая сосны на крутом берегу от холмистых полей. Чуть подальше, затаившись меж двух пологих взгорков, виднелась деревня. Вторуша повеселел, подхлестнул кобылу: к людям вышли. Увязая в песке, телеги скатились к броду. Невзор, стоя по колено в воде на середине реки, махнул рукой: давай, двигай. Лошадей взяли под уздцы, чтобы не взбрыкнули от бегучей воды. Сивка, привязанная к последней телеге, заартачилась было, но Середин огрел ее плетью — давно напрашивалась, — и лошадь послушно вошла в реку.
Навстречу, от деревни, к реке спускалось стадо коров голов с десяток. Пастушок, мальчишка лет семи, бежал рядом, подгоняя отставших ивовым прутом.
— Слышь, малой, — окликнул его Вторуша, — что за деревня?
— Наша деревня, — буркнул парнишка.
— Понятно, что ваша, — проворчал купец, — что, может станем на ночь, аль как?
— Тебе виднее, — пожал плечами ведун, — мне не к спеху.
Через сжатое поле подъехали к околице. В огородах возле крайних домов копошились бабы. Завидев приезжих, женщины некоторое время вглядывались в их лица, приложив руки к глазам, и снова принимались за работу.
— Вот и у нас так, — прокомментировал Вторуша, — пока ведро — все в поле, или морковку-капусту рядят. Знамо дело — день год кормит. Вы пока посидите тут, я пойду, харчей спрошу и насчет ночлега.
Олег спрыгнул с телеги и подошел к присевшему возле колодца Невзору.
— Купец предлагает здесь переночевать. Ты как?
— Под плетнем посплю. Если скотину в доме держат: ягнят, или курей — помрут со страху.
— Зачем под плетнем? Лошадей в стойло, а ты на телеге. Вроде как охрана.
К колодцу подошла молодуха в простом домотканом платье с коромыслом и двумя ведрами. Покосившись на приезжих, взялась за плечо «журавля», опуская бадейку к воде.
— Давай пособлю, красивая. — Олег помог вытянуть бадью, подхватил снизу, перелил воду в ведро. — Что, ночевать пустите странников?
— Коли сами останетесь, чего ж не пустить.
— А чего ж не остаться?
— Ой, не знаю. — Молодуха подхватила ведра на коромысло и засеменила прочь. — Не все ко двору, что в дом просятся.
Олег хмыкнул, пожал плечами. Деревня, вроде, не бедная, хотя большинство строений крыты соломой. Ладные домишки прячутся в садах, на плетнях торчат горшки и кувшины, во дворах копошится голопузая ребятня.
Из большой избы с подклетью и прирубом вышел Вторуша. Утирая бороду, он подошел к Олегу.
— Вот, молочком угостили.
— Понятно, ты своего не упустишь. А как насчет ночлега?
— Вишь, какое дело, Олежек, — умильно заглядывая в глаза, забормотал купец, — не все ладно тут. Ежели поможем кой в чем — так и разговор другой будет.
— И что же за помощь требуется?
Вторуша поскреб затылок.
— Ты уж не серчай на меня. Сказал я, что человек с нами, который вроде как ворожбой промышляет…
— Это ты о чем? — насторожился Середин.
— Да вспомнил я, как ты с нечистью разобрался. Хоть и темно было, но глаз-то у меня верный. Не прост ты, Олег, ох не прост. На руку скор и глаза отвести можешь. Ну, и сказал я старосте, что горе его — не беда, а так, пустое…
— Да говори толком, — начал злиться ведун.
— Девка у него неможет. Неделю как слегла. На деревне разговоры пошли: мол, как бы не чума, али еще какая напасть. Того гляди избу запалят да с деревни погонят. Ты девку-то погляди, а хозяин уже и стол накрывает, к себе зовет. А и денег не возьмет. Ну, глянешь? Не выйдет, так не выйдет. Ты главное, брови сдвинь и губами шевели. Ага?
— Ну, ты хитер, купец. А и впрямь не выйдет — как я мужику в глаза посмотрю?
— Ништо. Нам переночевать, а с утра уйдем, и вся недолга.
Олег прищурился, в упор разглядывая Вторушу.
— Ты знаешь, купец, я уже жалеть начинаю, что тебя не съели.
— Что ты, что ты! Рази ж так можно! Не хочешь — не надо. Поехали дальше. Да только глянь: день к вечеру, тучки заходят. А дождь пойдет? В поле под телегой ой как несподобно будет…
— Ты что скажешь? — Олег обернулся к Невзору.
— Мне все одно: что в поле, что здесь. Эх, Вторуша… Люди от тебя помощи ждут. — Невзор криво улыбнулся, в углу рта блеснул острый клык. — Вот за что не люблю я купчишек — выгоды не упустят.
— Да что вы, как на приблудного, накинулись, — деланно обиделся Вторуша, — я ради вас, понимаешь! Не хотите — сей же час дальше едем.
— Сделаем так: я пойду к хозяину. Если помочь не смогу — едем отсюда. А ты… — Ведун взял Вторушу за рубаху и подтянул к себе поближе. Купец приподнялся на цыпочки, преданно глядя Олегу в глаза. — Смотри, самого себя не обмани, купец.
Хозяин уже вышел из избы, распахнул ворота, приглашая гостей. Проходя мимо, Олег взглянул ему в лицо. Мужику было по виду лет около сорока, седина пробивалась в окладистой бороде, нависшие кустистые брови почти скрывали глаза. Середин заметил, что мужик сильно косит на один глаз, и качнул головой: как его старостой-то выбрали с таким взглядом. «Дурной глаз», — не любят таких в народе. Понятно, что, когда дочка занедужила, в деревне решили: не к добру.
Заехали во двор. Олег велел пока не распрягать. Вторуша подогнал лошадей к долбленому корыту на козлах, которое староста наполнил водой.
— Проходите в дом, гости, — пробурчал он, не поднимая глаз.
Поднялись на крыльцо в две ступени, наклонив головы под низкой притолокой, вошли в сени. Из-под ног Невзора с мявом шарахнулась кошка.
— Ить, зараза. Сюда, сюда, в горницу. — Хозяин услужливо распахнул дверь слева.
Здесь уже ждал гостей стол: молоко, свежий хлеб, каша в горшке, холодная убоина. На лавке в углу сидела девчонка лет пяти, хлопала на вошедших глазами, увлеченно обсасывая большой палец. Из подклети поднялась хозяйка — круглолицая, пышнотелая, — приветливо поздоровалась, поставила на стол лукошко с яйцами.
— Чем богаты, — прогудел староста, — не ждали гостей.
— Медку бы неплохо, или бражки, — потирая руки, намекнул Вторуша.
— Будет за что пить — поставим и медок, — хмуро сказал хозяин. — Кто из вас ворожбит? Не ты ли, — уставился он на Невзора.
— Я, — подал голос Олег, усаживаясь за стол.
Женщина услужливо налила ему молока.
— Молод ты, однако. А шапку в избе снимать положено, — прогудел мужик, опять обращаясь к Невзору.
— Головой страдает, пусть так будет, — пояснил Олег. — Ты расскажи, что с девкой?
— А что с девкой… слегла девка. Не знаю, сглазил кто, или хворает. Только лежит колодой, даже говорить не хочет…
— Кровиночка наша, жизнь вложили, себя не берегли, — заголосила вдруг хозяйка так пронзительно, что Вторуша расплескал молоко, — как дите стала, ни…
— Тихо ты, — прикрикнул мужик, — вот беда с бабами. Помоги, парень, век благодарен буду. Самая работа в репнице: капусту, репку собрать, под зиму скоро запас готовить, — а тут вишь как.
Глядя на мать, заревела девчонка на лавке. Олег допил молоко, поднялся с лавки:
— Веди.
— В светелке она, за печкой, — пояснил староста, — сами здесь, в горнице спим. Не ровен час, зараза какая на девке.
Через сени он провел Олега в небольшую комнатку, по стенам помещались широкие лавки. Окна здесь были заткнуты тряпками, стоял тяжелый запах давно не проветриваемого помещения, отхожее ведро в углу тоже не добавляло свежести. В полутьме Олег разглядел на лавке укрытое до головы тело.
— Ну-ка, давай отсюда, — велел он. — Хотя постой. Сперва тряпки убери да ведро вынеси. Тут и здоровый сляжет.
Староста открыл окна, подхватил ведро и захлопнул за собой дверь. Середин огляделся. Возле печи ухват, горшки на подставке. В тишине слышалось легкое дыхание лежащей на лавке девушки. Он постоял, вглядываясь в изможденное лицо, опасаясь увидеть багровые пятна или волдыри — если и вправду чума, лучше бежать отсюда быстрее. Но лицо девушки было чистое, хоть и бледное. Лет шестнадцать, от силы — семнадцать. Короткий вздернутый носик, полные губы. Ее можно было назвать симпатичной, если бы не заострившиеся черты лица. Середин попытался найти в памяти инкубационный период чумы — вспомнить не вышло, — и, махнув на это рукой, присел на лавку. Взяв руку девушки, нащупал пульс — ровный. Рука оказалась вялая, но жара не ощущалось. Глаз больная не открыла, будто ей было все равно, кто рядом.
Середин привстал, откинул полотно, прикрывавшее девицу. Она лежала в нижней рубахе с широким вырезом. Олег наклонился, повернул ей голову. На шее пульсировала голубая вена, следов укуса не было.
— Уже хорошо, — пробормотал Олег. — Что ж с тобой приключилось, красавица? Или принц тебя поцеловать должен в уста сахарные?
Он слегка похлопал ее по щеке. Девушка поморщилась, медленно открыла глаза, посмотрела на Середина отрешенно, словно его и не было в избе, но ничего не сказала.
— Ты говорить можешь?
— Зачем? — Шепот был едва слышен, и ведуну пришлось наклониться, чтобы разобрать, что она говорит.
— Что с тобой стряслось?
Девушка прикрыла глаза, по щеке скатилась одинокая слезинка.
Кто-то подергал Олега за штаны, и он недоуменно оглянулся. Младшая дочь хозяина, невесть когда пробравшаяся в избу, поманила его ладошкой поближе. Ведун присел на корточки.
— Она не болеет, — продолжая посасывать палец, сказала кроха.
— Так, — Середин присел на лавку и посадил ее к себе на колено, — ты палец-то вынь, вдруг откусишь. Ну, говори, что знаешь.
— Любовь у нее, — горячо зашептала она ему в ухо, — вот и сохнет. А парень не наш, пришлый. Они ночью встречаются, я видела. Белослава к колодцу ходит, а он ждет ее там. Потом в поле идут, а я за ними не хожу — нехорошо. Парень красивый, светится весь. Под утро она как приходит, поет потихоньку, что-то примеряет на себе, будто бусики, а чего — не увидишь. И день потом лежит, вот как сейчас. Да, лежит и лежит.
— Часто они гуляют?
— Я три дня за ними смотрела, а вчера парень меня увидал. Рукой повел так вот, — девчушка помахала ладонью, — и все, не помню больше. А проснулась я — уж петух кричит, а тятенька по двору ходит.
— Ага, — Олег задумался, — а не знаешь, звезду падучую сестра твоя не видела?
— Ой, видела! Она меня тогда с собой спать положила, все шептала, какая красота в небе была. Звезда, сказывала, синенька, а след у нее пушистый, беленький, как снегом порошит.
— Вон оно что, — протянул Середин. — Не горюй, кроха. Поправится Белослава. Веселей прежнего будет. Тебя как звать то?
— Пока Синичкой кличут, а в Грудень, под день Сварога, новое имя дадут. Я тебе тогда скажу. А ты правда ворожбишь? А заговоры знаешь? А кошку нашу заговори — царапается сильно, а еще…
Про то, чтобы в пять лет ребенку давали новое имя, ведун слышал впервые, но сильно не удивился. Времена такие, что в каждой деревне свои обычаи. Не успели еще попы всех смертных под одну гребенку причесать.
— Стоп. Пока с твоей сестрой разберемся, а насчет кошки потом думать будем. Договорились?
— Ладно. — Девчушка скользнула на пол и выскочила в сени.
Олег прикрыл Белославу и прошел в горницу. Вторуша набивал рот всем, до чего мог дотянуться; в бороде застряли крошки, на усах повисла молочная пенка. Невзор вяло жевал мясо.
— Значит так, хозяин. Беде твоей помочь можно, если сделаете, как я велю. А сейчас скажи-ка, торфяник или глина рядом где-нибудь есть?
— Как не быть. Глина на речке из-под песка выходит правее от брода, а и торфяник там, чуть подальше, за ивняком.
— Это хорошо. — Олег огляделся: — Где младшая твоя?
— На двор, небось, побегла, егоза.
— Ладно. Ты к ночи баньку истопи. Вторуша, распрягай лошадей. На ночь останемся.
— Угу, — купец утер рукавом бороду и с готовностью поднялся с лавки, — все сделаем.
Подхватив со стола кусок мяса и ломоть хлеба, он засеменил к дверям.
Середин вышел на двор. Поднявшийся ветер гнал по улице пыль, облака затянули небо. Синичка пыталась стащить с плетня пятнистую кошку, крепко ухватившись за пушистый хвост. Кошка некоторое время терпела, цепляясь когтями и отчаянно мяукая, потом молниеносно хватанула девчушку когтистой лапой и кинулась в лопухи. Синичка затрясла рукой, побежала к избе и тут увидела Олега.
— Вот, опять, — лицо ее скривилось от обиды, — я погладить хотела…
— За хвост таскать не надо, тогда и царапаться не будет. Только не реви. На вот, — Олег сорвал подорожник, — лизни и залепи царапину. Отец твой сказал, возле брода глина есть. Покажешь?
— Пойдем. — Синичка вприпрыжку выскочила на улицу.
— Не беги, коза.
Ветер поднимал на реке волну, гудел в соснах на противоположном берегу.
— Ой, кабы грозы не было. Боюсь, ох боюсь, — причитала девчушка. — Перун гневается, огоньком кидает. По весне березу подпалил… Вот глина, а тебе зачем?
Середин огляделся.
— А где торфяник? Ну, болотце или озеро такое. Вода темная, черная почти.
— Так это дальше. Только я не пойду — страшно. Сказывают, там ичетики живут и игошки. Утянут.
— Со мной не утянут, — подбодрил ведун.
Они поднялись чуть повыше, продрались сквозь кустарник и вышли к ручейку, стекавшему в реку из торфяного озера. Вода была почти коричневого цвета, зацветшая возле топких берегов. Ведун оставил Синичку на краю озера, а сам направился к темно-зеленому кустарнику. Туя разрослась густо — переплетаясь плоскими ветками, образовала собой живую стену. Олег нарвал веток, набрал в карманы несколько горстей пахучих шишечек, и, подхлестываемые все усиливавшимся ветром, они направились в деревню.
Дождь все-таки накрыл их возле околицы. Олег с Синичкой припустили бегом, наперегонки и, смеясь, влетели в избу.
Середин оборвал с веток молодые побеги, а сами ветки велел хозяйке заварить в бадье. Сходил к телегам под навес во дворе, взял свою сумку и устроился в светелке, наказав никому не заглядывать.
Белослава лежала на лавке, похожая на мраморную статую. Платок скрывал волосы; веснушки выделялись на бледном лице, словно брызги краски, слетевшие с кисти художника в музее восковых фигур. Покопавшись в сумке, Олег вытащил холщовый мешочек и раскрыл его на коленях. Внутри лежали полотняные узелки с травами. Олег высыпал в чашку содержимое одного из них, растер с молодыми побегами туи и прикрыл глаза.
— Ты, звезда падучая, с неба ясного скатившаяся, возьми назад прелестника-перелестника, уходите прочь от девки незамужней, от жены мужниной, возвращайтесь, откуда явились, без обиды-жалобы, без любви наведенной, свет отдайте солнцу красному, месяцу ясному, зарнице вечерней.
Сложив траву в узелок, он привязал к нему тесемку и вышел в горницу. Вторуша дремал на лавке, Невзор возле окна вострил нож на оселке.
— Где хозяева?
— Баню топят, — сказал Невзор, — ты ж сказал, что б к вечеру истопили.
— К ночи, — поправил его ведун, — хотя, особой разницы нет.
За окном быстро темнело. Олег присел к столу. Невзор отложил брусок, попробовал лезвие и, удовлетворенно кивнув, сунул его в ножны. Заворочался Вторуша на лавке.
— Жрать охота, — вздохнул он, — знал бы — рыбки своей сготовил.
Вошел староста с пучком тлеющих лучин в руке, воткнул в глиняные пристенные державки, раздул огонь. В горнице посветлело.
— Ну, что. Баня вот-вот готова будет. Попаритесь, а потом вечерять станем, печь затопим.
— Париться не будем — не для нас топите. Скажи хозяйке, чтобы веник распарила в той бадье, где она ветки, что я дал, заварила. А поесть — чем угостишь, тем и рады будем.
Староста поскреб затылок.
— Как скажете. Пойду, бабу кликну — пусть на стол собирает.
Все вышли на двор. Дождь кончился, ветер стихал, в разрывах облаков проглядывали звезды. От хлева, перепрыгивая через лужи, прибежала Синичка с кошкой на руках.
— Ты правду сказал, — радостно заявила она, — больше не царапает.
— Еще бы, — согласился Олег, — тебя вот за хвост ухватить.
Синичка завертелась на месте, заглядывая себе за спину.
— Нет у меня хвоста… Куда? Вот, опять.
Кошка зашипела на Невзора, вырвалась от девчушки и шмыгнула под крыльцо. Тот невесело усмехнулся.
— Пойду я пройдусь. Тебе помощь нужна будет? — спросил он Олега.
Середин отвел его к плетню.
— В полночь к колодцу приходи. Может статься, что лишняя пара глаз не повредит. Особенно таких, как у тебя.
— Приду, — обещал Невзор.
Подойдя к старосте, закрывавшему на ночь хлев, Середин попросил несколько связок лука. Вместе с мужиком они проследовали в светелку. Воздух здесь посвежел, глаза Белославы были открыты, она скосила их на вошедших, вздохнула и отвернулась к стене.
— Вот всегда под вечер вроде как легчает ей, а с утра будто и неживая, — пробормотал хозяин.
— Что ж вы ее бросили? — спросил Олег.
— Как бросили, — обиделся мужик, — чай своя, не чужая. Баба, считай, днюет и ночует с ней. А в репнице конь не валялся, капустка…
— Ты вот что, хозяин, — перебил причитания Олег, — привяжи над окошком связку лука и над дверью тоже. Кстати, вот над печью еще надо. Да лучину принеси. Что это здесь темно, как в погребе?
Вдвоем они пристроили связки желтого и красного лука. Белослава лежала, не обращая на них внимания, будто и не слышала.
— Эх, беда-то какая…
— Оживет. Как луна новая зародится — можете лук убрать. Это я на всякий случай, не повредит. Повечеряем — спать ложитесь. Я сам все сделаю. Утром будет ваша девка, как новенькая.
— Ты только вылечи, а уж я…
— Разберемся, — оборвал старосту Олег, — вот что сказать хочу: дочка твоя малая, похоже, хорошей знахаркой стать может. Ты не мешай, у нее глаз добрый, и видит она больше, чем другие.
— Вот еще напасть, — проворчал мужик.
— Не напасть, — поправил Середин, — а радость. Редкий это дар, его беречь надо.
В горнице на столе Вторуша с помощью хозяйки заготавливал рыбу: обрубали голову, вскрывали брюхо по всей длине и, пересыпав солью, плотно заворачивали в мокрую холстину. Купец, хмуро глянув на Олега, пояснил, что в дороге сгодится — и похлебку сварить, и закоптить на костре. Наконец Вторуша освободил стол, вынес потроха на улицу, а хозяйка сноровисто стала выставлять угощение. Староста достал из подклети кувшин с медом. Повеселевший купец сыпал прибаутками, пытаясь расшевелить хозяев, но на его шутки отзывалась только Синичка. Невзор посидел, выпил молока и, поблагодарив хозяев, вышел из горницы. Староста угрюмо молчал, его жена, украдкой смахивая слезу, косилась на Олега.
Наконец тот не выдержал:
— Да что вы, как при покойнике? Я же сказал — все хорошо будет. Следить за девкой надо…
— Да как же следить-то, — возразил хозяин, — не малая уже. Что ж ее, взаперти держать? Так не можно.
— Не можно, — проворчал Середин, — вы бы хоть спросили, с кем любится.
— Придет время — сама скажет, — поддержала мужа хозяйка.
Олег вздохнул, поднялся из-за стола.
— Эх, славяне! Воля пуще жизни, — пробормотал он. — Все, спать ложитесь. На двор ни ногой, тебя, купец, тоже касается.
— А меня? — встряла Синичка.
— И тебя тоже. — Середин сделал страшные глаза, и девчонка прыснула в ладошку.

* * *

Встававшая из-за леса на другой стороне реки луна залила серебром спящую деревню. Земля, видно, давно не знавшая дождя, впитала влагу, будто прокаленный зноем песок. Олег прошел к телегам, достал серебряный кистень, прицепил к поясу. Перевязь с саблей сунул под мешки с товаром, вернулся к дому и, присев на завалинку возле крыльца, прислонился спиной к шершавым бревнам. Рядом хрустела рыбьей головой кошка, сверчки заливались, как в последний раз, возле коновязи переступали лошади.
Темная фигура возникла рядом неслышно, словно выросла из мрака.
— Слышь, Олег, кого встречать будем? — тихо спросил Невзор.
— Не знаю еще, — нехотя признался Середин, — но, похоже, без драки обойдемся. Ты чего есть не стал?
— Сыт я, — коротко ответил бывший дружинник.
— Ты смотри, Невзор. Разговор наш у реки помнишь? Я второй раз предупреждать не стану, — процедил Середин.
— Давай договоримся, Олег. Или ты мне веришь, или нет! Нет — так я уйду. Грешен, овцу я задрал, потому и от еды отказался.
— Хоть не хозяйскую?
— Нет. От стада отбилась на той стороне деревни, тут я ее и…
— Охо-хо, — потянулся ведун, — ладно, все равно утром уйдем. Это даже лучше, что у тебя аппетит пропал.
— Чего?
— Тихо… — Олег прислушался. — Вроде, ходит кто в избе. Ты давай к колодцу. Раньше придешь — больше увидишь. А я скоро подойду и, кажется, не один.
Невзор беззвучно исчез, словно ночь поглотила его. Ни травинка не шелохнулась, ни плетень не скрипнул. Середин замер. Кошка выглянула из-под крыльца, потерлась о его ноги, мяукнула. Он не погладил ее, не отводя глаз от двери.
— Тихо, Мурка, похоже, свои. Мне бы твои глаза, ну, да придумаем что-нибудь.

Глава 4

Без скрипа открылась дверь. Белослава, босая, но в нарядной рубахе, высоко подпоясанной под грудью, с узорами на оплечье, вороте и вдоль рукавов, шагнула на крыльцо. Рубаха была явно свадебная, в призрачном свете луны многоцветье узоров скрадывалось, приобретая нежные пастельные тона. Волосы девушки были распущены по плечам.
Белослава оглядела улицу, скользнула пустыми равнодушными глазами по Олегу и, спустившись с крыльца, вышла со двора. Ведун направился следом, не скрываясь, но стараясь идти бесшумно. Спящие избы притаились в садах за плетнями, тишина давила, словно могильной плитой. Сруб колодца отбрасывал на вытоптанную землю короткую широкую тень. Девушка остановилась, протянула руки, словно обращаясь к кому-то, видимому только ей. Губы ее беззвучно шевелились, шепча то ли молитву, то ли заклинание. Крест на запястье нагрелся. Середин подошел ближе, с недоумением посмотрел вокруг.
— Он прямо перед тобой, Олег. Разговаривает с ней, — раздался негромкий голос Невзора.
Середин выругался, прикрыл глаза.
— Ты, луна светлая, ты, ночь темная, вы, звезды ясные, не прогневайтесь просьбой малой: дайте мне глаз кошачий, слух волчий не для злого дела — ради истины, хочу видеть невидимое, слышать неслышимое, хочу правду открыть, хочу беду отвести.
Ночь заиграла бледно-голубыми и зеленоватыми красками, словно вобрав в себя блеск звезд, серебро ущербного лунного диска. Прямо перед Белославой, окутанный легкими сполохами света, стоял стройный парень с тонкими чертами изнеженного лица. Несмотря на красоту, было в нем что-то капризное, как у пресыщенного подарками ребенка.
— …разлучить нас, горлица моя, увести тебя, красоту твою спрятать, чтобы забыла ты меня, любушка…
— Кончай базар, — рявкнул Середин, — не дури девке голову.
Парень повел рукой, и Белослава застыла, как изваяние, с мольбой протягивая к нему руки.
— О-о, — насмешливо протянул парень, — а я уж думал, сестренка ее жениха привела. Ты ведь не местный, да? Странник, путник. Так ступай дальше, что тебе до нее? Ты ведь, наверное, и не знаешь, кто я?
— Невелика тайна, перелестник. Повторяю: оставь девку. Мало тебе русалок да бродниц? Они веселые, сговорчивые, иди с ними забавляйся.
— Скучно мне с русалками, странник. А чего ты беспокоишься? Ну, поиграю с ней, так ведь не трону. Девкой была — девкой и останется.
— То-то и оно. Ты натешишься разговорами, а она присохнет к тебе, на парней и смотреть не станет. Хорошо, если умом не тронется. Уходи добром.
— А если не уйду, — перелестник опять ухмыльнулся, — что ты сделаешь? Кистенем вдаришь?
Олег не спеша достал из-за пазухи узелок с заговоренной травой, развязал тесьму.
— Ты меня совсем за дурачка держишь? Кистенем тебя не достать, а вот это… Тебе ведь до новой луны жить, так? Хочешь срок твой укорочу?
— А у него не получится — так я попробую. — За плечом перелестника неслышно возник Невзор.
Середину стало не по себе, когда он увидел желтый блеск его глаз.
Перелестник презрительно скривил губы, оглянулся, и улыбка сбежала с его лица. Увидев, что в узелке у Олега, он совсем помрачнел.
— Хороша компания. Да, я мог бы сразу сообразить. Ты — ведун. Ладно, оставлю девку тебе…
— Мне она не нужна.
— Дело твое. Но ты уйдешь, а я вернусь с новой звездой.
— Это вряд ли. С новой звездой и память у тебя новая будет. Ты про Белославу и не вспомнишь. Забирай свои подарки и уходи.
Красивое лицо перелестника исказила гримаса. Он шагнул к девушке и сорвал с нее трепетавшие светом бусы. По щеке Белославы скользнула слеза, губы задрожали. Бусы растаяли в руке перелестника, словно снежинки.
— Быстрее, — поторопил Середин.
Исчезая на глазах, перелестник отступил за колодец.
— Не тот волк, кто по лесу рыщет, а тот, кто за спиной стоит. Оглядывайся почаще, ведун.
Подождав немного, Олег провел ладонью по лицу, снимая заговор «на кошачий глаз». Сразу стало темно, будто он из солнечного дня шагнул в глубокий погреб. Исчезли радужные краски, луна показалась битой тарелкой, а звезды — крошками на темной скатерти. Почти неслышно всхлипнула Белослава.
— Не слушай его, Олег, — подошел поближе Невзор, — змея напослед всегда куснуть норовит.
— Не переживай, дружинник, — хлопнул его Олег по плечу, — знаю, это он по злобе сказал.
Высыпав щепотку травы на ладонь, он сдул ее на лицо девушки. Белослава охнула, глаза ее закатились. Невзор подхватил падающее тело под руки. Середин завязал узелок, сунул за пазуху.
— Все, спасибо, друг. Теперь я сам. — Он поднял на руки безвольное тело Белославы и зашагал к дому старосты. — Захочешь попариться — под утро я баньку освобожу.
— Мне теперь любой пруд — баня, а туман — пар душистый, — невесело сказал Невзор.
Плечом открыв дверь, Олег проследовал в предбанник и, войдя в парную, положил Белославу на нижний полок. Воздух в бане был сухой и горячий, как в пустыне. Оглядевшись, ведун нашел связку лучин, запалил несколько, зачерпнул ковшиком отвар туи из бадейки и выплеснул на каменку. Камни зашипели, как Змей-Горыныч на богатыря. Высыпав горсть растертой травы на ладонь, он кинул ее на раскаленные камни. Заклубился, смешиваясь с паром, дымок, засвербило в носу от терпкого запаха трав. Середин вышел в предбанник, скинул куртку, рубашку, сапоги, взялся было за штаны, но подумал и снимать не стал.
Белослава лежала с закрытыми глазами, густой пар клубился над ней; рука свесилась с полка, безжизненная, словно ветка мертвого дерева. Олег плеснул на камни еще пару ковшей и подошел к девушке.
— Ну что, радость моя? Купаться будем, — пробормотал он, развязывая тесемки на вороте свадебной рубахи и узорный пояс.
Приподняв Белославу, он стал стягивать рубашку через голову. Впечатление было такое, будто он готовил покойника к погребению — настолько неживой казалась девушка. Под свадебной оказалась нижняя рубаха свободного кроя из тонкого выделанного льна.
— Да что ж это такое! Кочан капусты на огороде, а не девка на свидании.
Олег привалил девушку спиной к верхнему полку, приподнял ноги и задрал рубашку до пояса, перехватил уже повлажневшую от пара ткань и стянул рубаху через голову. Вполне оформившееся тело девушки белело сквозь пар, как парус плывущего в тумане корабля. Руки Белославы безвольно упали вдоль тела, голова поникла, и она стала заваливаться на бок. Олег придержал ее за круглые плечи, поднял на руки. Прямо возле лица оказалась крепкая девичья грудь с розовыми сосочками, похожими на недозрелую землянику.
— Спокойно, Олег, спокойно, — пробормотал Середин, — мы здесь не за этим.
Он взвалил девушку на верхний полок, где жар был посильнее. Оставшуюся в узелке траву Середин высыпал в глиняную чашку, достал из печки несколько угольков и положил туда же. Над чашкой заклубился дымок, он поставил ее возле головы Белославы так, чтобы дым овевал лицо.
Вода в бадейке с запаренным веником слегка остыла, и Олег, двумя щепками подхватив с каменки несколько раскаленных камней, бросил их в бадью. Березовый веник распарился, молодые листочки развернулись, ветки стали гибкими, словно лоза. Ведун подтащил бадью поближе к полку, собрал в левую руку ветви туи, в правую взял березовый веник, взобрался на полок и взмахнул веником над девушкой.
— Свет звезды падучей, к земле-матери сошедший! Отпусти девку красную, отзови гостя нежданного, дурман-морок сними с лица белого, с чела ясного, с тела чистого.
Ветками туи провел Олег по телу девушки, от лица до пальцев ног, затем — березовым веником в обратную сторону. Обмакнул веник в бадью и повторил процедуру, после чего, вперемежку похлопывая пучком туи и веником, прошелся вдоль мышц по рукам, ногам, по телу Белославы. Кожа ее слегка порозовела, несколько березовых листочков, резко контрастируя с незагорелым телом девушки, налипли под грудью и на животе.
— Давай, милая, просыпайся, — пробормотал Середин.
Белослава прерывисто вздохнула, затрепетали ресницы. Блеснули из-под век еще затуманенные слабостью карие глаза.
— Маменька…
— Не маменька, — проворчал Середин, — и даже не папенька.
— Ой… — Белослава, быстро приходя в себя, приподняла голову. — Ты кто?
— Конь в пальто… Куда?! — Середин бросил веник и едва успел повалить обратно на полок метнувшуюся в сторону девушку. — Лежи-ка смирно!
Но она забилась в его руках, словно пойманная рыба.
— Пусти, пусти…
— Да погоди, не трону я тебя, — уговаривал Олег.
Руки его скользили по обнаженному телу Белославы, желание ударило в голову, сделало пальцы тряскими, сбило дыхание. Ладонь легла на крепкую девичью грудь. Ведун почувствовал, как твердеет сосок, и, тихо выругавшись, отступил назад. Нога встретила пустоту, и Середин, нелепо взмахнув руками, рухнул вниз, грянувшись о землю так, что в глазах потемнело.
— Ох, блин… — Он перевернулся на бок, хватая ртом влажный воздух. — Дура набитая… Ты бы так от своего любовничка отбивалась.
Он с трудом сел, мотая головой, потер ушибленное плечо. Девушка жалась на верхнем полке, прикрыв рукой грудь, и настороженно смотрела на него.
— Ну, чего уставилась? — Середин поднялся на ноги, охнул, схватившись за поясницу.
— Ты кто? Хазарин?
— Какой я тебе хазарин, глаза-то протри! Ведун я. Ты неделю пластом лежала, а по ночам к перелестнику бегала, любовь крутила. Отец твой помочь попросил… Помог, мать твою…
Белослава приоткрыла рот, похлопала глазами, и сразу стало видно, что она еще совсем девчонка, несмотря на свое вполне оформившееся тело.
— Ничего не помню. А маменька?
— В избе они, спят поди давно. — Олег отдышался, покосился на девушку. — Ты как себя чувствуешь?
Она вздохнула несколько раз, словно прислушиваясь к своим ощущениям.
— Будто спала долго, руки-ноги как чужие.
— Брыкаться будешь?
— Это смотря что сделать захочешь, — слабо улыбнулась девушка.
— Хворь из тебя выгнать надо, а боле ничего. Нужна ты мне…
— Точно?
— Точнее некуда.
— Ладно. — Она легла на полок, перевернулась на живот и положила голову на руки. — А ты ничего, ведун.
— Спасибо на добром слове.
Олег подобрал ветки туи, окунул в бадейку веник и влез на полок.
— А чего порты не снимешь? — покосившись, спросила девушка. — Жарко поди?
— Потерплю. Чашку видишь, что перед носом стоит? Вдохни оттуда. И руки вытяни — всю хворобу прогнать надо.
Похлопывая легонько веником, Середин прошелся по рукам девушки, вдоль позвоночника, спустился к тонкой талии. Под ветками туи дрогнули мышцы ягодиц.
— Ой, щекотно.
— Терпи. — Середин кашлянул, стараясь внушить себе, что он просто врач.
Похлопав по розовым пяткам, вернулся к рукам, увеличил размах, снова прошелся вдоль тела. Кожаные штаны прилипли к ногам, пот катился по лицу, щекоча солеными каплями. Белослава прикрыла глаза, ресницы ее слегка подрагивали в такт ударам веника.
— Не больно? — спросил Олег.
— Да не бойся ты. Гладишь, как скатерть перед гостями. И пару поддай.
Раз командовать взялась — значит, дело на поправку пошло, решил Олег. Он плеснул на каменку и помахал над девушкой, подгоняя жар. Тускло светили сквозь пар лучины, багровели камни, молодое тело Белославы розовело, наливаясь жизнью, становилось упругим, притягивая к себе взгляд.
Олег смахнул пот со лба.
— Перевернись.
Девушка легла на спину, раскинула руки. Блеснули сквозь пар карие глаза. Ни следа смущения не осталось на ее хорошеньком личике.
— Так что, любый мой в девках меня оставил? — спросила она.
— Не того ты себе парня выбрала, красавица. Голову заморочить, хворь напустить — на это он горазд. А в следующий раз как увидишь падающую звезду, глаза закрой, наговор скажи. Я научу. И траву дам. Будешь ее на груди носить. Тирлич-трава перелестника отваживает.
— Вот опять не сподобилась, — словно не слыша его, вздохнула Белослава. — Подружки на Ивана Купалу с парнями любились, хороводы водили, в росе купались, а я все девка да девка.
— Вот незадача какая, — усмехнулся Олег, — это поправимо, не горюй. Тебе по какой весне?
— По пятнадцатой.
— Ну, успеешь еще бабой стать. Все, хватит, пожалуй. Поднимайся. — Он шагнул вниз, отложил веники и поднял бадейку: — Сейчас взваром омоешься — как живая будешь.
Белослава спустилась с полка, шагнула к нему поближе. Невысокого роста, стройная, ладная, она была Середину под подбородок. Девушка глянула на Олега снизу вверх, и у него опять перехватило дыхание — такое неприкрытое приглашение было в ее глазах. Руки опять стали ватными, он с трудом поднял бадью и опрокинул ее над головой Белославы. Темный отвар, струясь по высокой груди, смыл приставшие к телу березовые листочки. Она переступила ногами, откинула назад мокрые волосы.
— Все девка, ступай, — сказал Олег, стараясь казаться равнодушным.
— А ты париться не будешь? Одному поди несподручно.
— Уж как-нибудь управлюсь.
— Да что ты, боишься меня, что ли? — Белослава решительно подняла веник. — Ложись, не съем я тебя.
Махнув рукой, Олег влез на полок.
— Что, в портах париться будешь? Снимай.
— О-хо-хо. — Середин стянул прилипшие к ногам штаны, лег на спину.
— А руки опусти. Эка невидаль. Что я, парней не видала?
Веник заходил по плечам Середина, по груди. Он закрыл глаза. «Если насилие неизбежно — постарайтесь расслабиться и получить удовольствие», — вспомнил он. Однако вскоре грешные мысли ушли, им овладела приятная истома. Березовый веник прогнал скованность в мышцах, запах трав задурманил голову.
— Перевернись.
Олег перевернулся на живот и охнул, почувствовав боль в пояснице. «Все-таки я лихо приложился», — хмыкнул он.
— Что, здесь болит?
Он ощутил, как Белослава коснулась его спины.
— Пониже.
Девушка отложила веник и вполне профессионально взялась растирать ушибленное место. Он вспомнил ее маленькие ладошки, тонкие пальцы и подивился, сколько в них силы.
— Тятенька у меня спиной мается, а я вот так помну его, и легчает, — словно отвечая на невысказанный вопрос, сказала девушка.
Середин скривился, когда она принялась с силой разминать ушибленное место, но под ее тонкими пальчиками боль постепенно ушла.
— Вставай, ведун. Водой сам окатишься или тоже помочь?
— Сам.
Белослава исчезла в предбаннике. Середин на подгибающихся от истомы ногах добрался до бадьи с чистой горячей водой, поднял над головой и не спеша вылил, покряхтывая от удовольствия. «Эх, почаще бы в баньку ходить», — успел подумать ведун, как зашедшая в парную Белослава выплеснула на него ушат ледяной воды. Середин заорал не своим голосом.
— Предупреждать же надо!
— Больно ты нежный, — усмехнулась девушка, — после баньки завсегда в холодную воду надобно. Тогда и хворь не пристанет, и силы сразу прибавится. Мы зимой в снег прыгаем, а летом в погреб воду ставим перед тем, как попариться. — Она опять подошла вплотную к Олегу. — Ну, ведун, скажи все-таки, аль не хороша я? Или не люба тебе?
— Простая ты, как жеребенок-перволеток, красавица.
— А чего ж тут сложного: ты — парень, я — девка… — Она шагнула еще ближе, и Середин положил руки ей на плечи, останавливая ее. — Не ты — так другой, нешто не хочешь первым быть? Наедет дружина оброк собирать, да и потащат в кусты. Беда невелика, да без любви не хочу.
Столько было наивной первобытной силы в ее глазах, что он отвел взгляд. Как все-таки здесь все просто. С девкой полюбиться — как стакан воды выпить. Утолил жажду и дальше пошел.
«Эх, дети природы, — вздохнул ведун, — нет на вас церкви православной. Ну, ничего, скоро почувствуете ее руку. Когда мягкую, а чаще жесткую да тяжелую».
Белослава взяла его ладонь, положила себе на грудь. Кожа ее была приятно прохладная, нежная. Девушка провела пальцами по его лицу, коснулась губ, погладила плечи. Приподнявшись на цыпочки, потянулась к нему, продолжая неотрывно смотреть в глаза.
Середин коротко выдохнул, прогоняя наваждение, наклонил голову и, чмокнув ее в лоб, развернул спиной, да шлепнул по округлым ягодицам, придавая ускорение в сторону предбанника.
— Все, беги, милая. Найдешь себе хлопчика помоложе, с ним и полюбишься.
Возмущенно фыркнув, Белослава исчезла за стенкой. Олег слышал, как она шуршит сарафаном, одеваясь. Хлопнула дверь, пахнуло свежим ночным воздухом. Олег присел на полок. А может, надо было уступить? Конечно, пятнадцать лет — совсем ребенок. Хотя, с другой стороны, взрослеют в деревне рано, да и взгляды у народа широкие — шире некуда. Все равно, если уж ей приспичило, найдет с кем детство свое проводить. Он почувствовал укол ревности, а может просто досады, что не воспользовался моментом. Догнать, сказать, что передумал? Она уж теперь в избе, а там отец с матерью, Синичка, Вторуша. Середин с досады хлопнул себя по лбу.
— Ох, дурак, ну, кретин! А может, не ушла еще?
Он бросился в предбанник, распахнул дверь. Белославы не было. Звезды насмешливо подмигивали, ухнул, захохотал филин.
— Что, не уломал девку? — послышался от плетня голос Невзора. — Знать, не показался ты ей. А силком не бери — грех.
— Ты что, сдурел? Я просто подышать вышел. Скажешь тоже: силком… — пробормотал Олег. — Самого чуть не изнасиловали.

* * *

Местность впереди понижалась настолько, что дорога, нырявшая в низину, поверху шла вровень с макушками деревьев. Преобладали ели, кое-где виднелись светлые островки берез и осин.
— Как под землю едем, — проворчал Вторуша, придерживая лошадь на спуске.
Почва по сторонам стала влажной, трава — блеклой и клочковатой. Кое-где пучками росла осока. Солнце, проглядывая из-за облаков, робко пыталось пробиться сквозь темные кроны елей.
Телеги въехали на притопленную во влажную землю гать, колеса застучали по уложенным мерным бревнам. Лошади ступали осторожно, из-под бревен кое-где фонтанчиками выбивалась болотистая жижа. Стволы оказались полусгнившие, заросшие мхом, склизкие, и колеса скользили по ним, норовя скатиться в сторону. Видимо, болотистая низина была настолько обширной, что вместо объездной дороги путь проложили прямо через болото. Судя по ветхости бревен, гать мостили если не три века назад, то уж два точно. Скорее всего, вятичи и северяне, участвуя в походах новгородцев, проложили эту дорогу, чтобы присоединяться к общей рати перед днепровскими порогами, за Переяславлем.
От болот поднимались гнилые испарения, влажность была такая, что рубаха стала липнуть к телу. Воздух сделался густой, тягучий.
Вторуша остановил телегу, оглянулся на Олега.
— Опять невмочь, — жалобно сказал он, — что ж за наказанье такое?
— Жадность твоя тебя губит, — насмешливо сказал ведун.
— Какая жадность… жадность, — проворчал Вторуша, слезая с телеги. — Один не пойми чем питается — мышей, что ли, в лесу ловит. Другой нос воротит — несвежее, мол. А что ж, выкидывать рыбку-то?
Прижав руки к животу, он засеменил через дорогу в подлесок.
— Ну, ты рыбки поел. Доволен? — спросил его вслед Середин. — Давай, беги. Как брюхо от отравы прочистишь, снадобье успокаивающее дам.
Купец только отмахнулся и, хлюпая лаптями в болотной грязи, рысцой припустил к кустам, на ходу развязывая пояс штанов. Экономя еду, которой староста расплатился за излечение дочки, Вторуша подъел рыбу, что наловил еще в реке, за деревней. И теперь купца несло так, что приходилось нырять в придорожные кусты раз по двадцать на дню.
— Ничего-ничего, — пробормотал Середин, провожая его взглядом. — Коли через голову не доходит, что тухлятину жрать нельзя, может, через другое место дойдет.
Олег спрыгнул на гать, размял ноги. Комары заедали, словно впервые человека учуяли. Трава на обочине была блеклая, неживая, кое-где проглядывала ржавая вода. Корявые ели, не давая вырасти в своей тени молодым деревцам, склонились над дорогой, и казалось, они вот-вот обрушатся, выворачивая корни, укрывая под ветками и без того едва видимые под мохом бревна. Невзор не показывался на глаза уже несколько часов — ехали они медленно из-за Вторушиной слабости, и, видно, бывший дружинник намного их опередил.
Тишина, прерываемая только звоном комаров, давила на уши. Хрустнула где-то ветка, Середин прислушался. Нет, тихо. Второй день, как они покинули деревню, а как долго еще людей не встретят — неизвестно. Олег почувствовал холодок между лопаток, словно кто-то прицелился стрелой ему в спину. Он непроизвольно оглянулся, зябко передернул плечами. Неприятное место, глухое, и лес мрачный, воровской. Самое место для лихих людей. Олег прошел к второй телеге, проверил груз, потрепал Сивку по шее. Похоже, этот лес навевал тоску даже на нее — обычно норовистая лошадка вела себя смирно и только косилась по сторонам черным глазом.
— Сейчас поедем, — успокоил ее Олег, обернулся и замер.
Возле передней телеги стояли два мужика в овчинах, вывернутых мехом наружу. У одного, того, что пониже ростом, без шапки, беловолосого, словно его сметаной облили, на плече покоилась суковатая дубина с выглаженной, почти отполированной от долгого употребления рукоятью. Второй, ражий мужик в надвинутом на глаза треухе, ласково поглаживал заткнутый за красный кушак топор. Краем глаза Олег заметил шевеление в кустах справа и упал на колено. Над головой прошелестело — стрела, пропоров мешок с мехами, глубоко вошла внутрь, оставив снаружи лишь оперение. В кустах выругались.
— Шустрый парнишка, — почти одобрительно сказал мужик в треухе, вытягивая из-за кушака топор, — ну-ка, Лапоть, выводи засранца.
Из подлеска показался худой длинный парень в подпоясанном веревкой армяке. Ухмыляясь, разбойник вытащил из кустов Вторушу, прихватив его за ворот. Нос у купца был разбит, по губам текла кровь. Тот виновато взглянул на Олега, сплюнул густой розовой слюной. Штаны он поддерживал руками.
— Это… ты извини, мил человек. Вишь как… даже опростаться толком не дали, душегубы.
Парень в армяке с разворота ударил его кулаком в лицо. Вторуша охнул и кувыркнулся на влажную землю — только ноги мелькнули. Парень длинно сплюнул в сторону и с вызовом поглядел на Середина. Олег почувствовал, как в груди все каменеет. Подонки — они в любом мире подонки. Смелые, когда трое на одного… Пятеро, поправил себя Олег: на дорогу вышли еще два изрядно заросших бородами мужика. И еще справа один, лучник.
— Ну-ка, паря, брось свою железку. — И мужик в треухе, перекидывая топор из руки в руку, не спеша двинулся на Олега. Ведун сунул руку в карман и выпустил наружу петлю кистеня. Чтобы, как понадобится, сразу зацепить и бить не медля.
Белоголовый с дубиной скрылся за телегами, заходя сзади.
— Брось, тебе говорят! Не то засранца этого первым порешим, а потом из тебя лоскутьев нарежем. Ага!
Худой парень поднял за шиворот, как нашкодившего кота, Вторушу и приставил ему к горлу косарь — широкий нож с обломанным острием.
Середин отступал вдоль телег, успевая поглядывать налево, в сторону крадущегося за телегой мужика с дубиной, и сторожить справа движение лучника. Саблю он пока не вынимал, не желая раньше времени начинать схватку.
«А драться придется, — подумал он. — Эти живоглоты живыми не выпустят. В них из человеческого осталась только членораздельная речь, а все остальное на уровне инстинктов: побольше сожрать, напиться бражки, завалить между делом подвернувшуюся бабу, да опять на дорогу — путников резать».
Справа была топкая почва, кое-где с проплешинами сухой земли, слева — телега, выше его роста нагруженная мешками. Мужик в треухе, поглядывая на идущих следом бородачей, наступал уверенно, привычно и крепко держа топор в полусогнутой руке.
— Бросай саблю, собака, кому говорят!
Злобно и визгливо заржала Сивка: почуяла чужака.
— Мужики, — просипел Вторуша, — может, договоримся? Мы это, того, подорожную заплатим, как князю киевскому, а в другой раз поедем — еще заплатим, а? Давайте дело делать. Вам прибыль, а нам спокойствие.
Лапоть подвел его ближе к дороге, бросил на колени, поднял за волосы голову и прижал к горлу широкое лезвие.
— Соглашайся, парень, — мужик в треухе сменил тон и теперь пробовал взять уговорами, — нам товар ни к чему, возьмем чуток, на пробу, да и поедете дальше.
Ведун между тем миновал телегу. Белобрысый разбойник обходил пляшущую на поводу Сивку, дубину он держал двумя руками, изготовившись к удару.
— Олег, брось ты саблю, — хрипел Вторуша, — мужики согласные. Миром уладим…
— Дурак ты, купец. Это тебе не княжеская дружина. Эти товар весь заберут, в ближайшей корчме сплавят, а нас порежут, как овец, и в болото поплавать пустят. Им свидетели ни к чему — за разбой на кол сажают.
— Ха, опять угадал, — осклабился треух. — Ну, что за хват парень! И правда, нет надобности на кольях дохнуть, но ежели саблю положишь, мы вас быстро кончим: глотку вскроем, два раза вздохнешь, и все. А коли железкой махать станешь, то и разговор другой. Руки повяжем, — остановившись, мужик принялся смаковать подробности, — да дубинкой в темечко. Не сильно, не помрешь сразу, только глаза выпрыгнут. Видал, как глазенки на ниточках висят? Будешь белугой реветь, да обратно шары свои заправлять. Ага! А опосля конями раздернем. Неспешно так — нам торопиться некуда, а ты…
В кустах, где прятался лучник, затрещали сучья, чей-то гортанный вскрик захлебнулся на высокой ноте. Пользуясь замешательством, Вторуша ухватил Лаптя за руку с ножом и вцепился в нее зубами.
— Бей, — рявкнул треух и бросился на Олега.
Коротко прошипела, вылетая из ножен, сабля. Середин развернулся к мужику с дубиной; нога поскользнулась на замшелом бревне, съехала в грязь. Ведун взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Мужик радостно крякнул, занес дубину над головой, и тут Сивка подбросила задние ноги и копытами, словно молотом, бухнула ему в живот. Сложившегося, как складной нож, разбойника вмиг вынесло с дороги. Середин перекатом ушел от летящего в лицо топора и с колен резанул мужика в треухе поперек побагровевшего лица. Разбойник успел отпрянуть назад, но кончик клинка развалил ему щеку, блеснула кость. Заревев раненым медведем, он упал на Середина, перехватывая руку с саблей. Олег поймал руку с занесенным топором за широкое запястье. Кровь с лица озверевшего мужика попала ему на глаза. Придавив Середина к земле, рыча и брызгая слюной, душегуб пытался вцепиться зубами ему в горло. Задыхаясь от чужой крови и гнилостного запаха из щербатого рта, Олег коротким, но сильным ударом головы в нос оглушил противника, вывернулся из-под него. И тут сквозь кровь, заливавшую глаза, увидел занесенные дубины еще двух разбойников, выжидавших момент для удара.
«Ну, вот и все», — мелькнуло в голове.
Однако покорно ждать смерти Середин, не стал — торопливо откатился в сторону, уворачиваясь от дикарского оружия лесных отморозков, врезавшегося в мокрые бревна, приподнялся на колено, выставив вперед саблю. Бандиты отпрянули назад. Середин, пользуясь моментом, оголовьем рукояти ударил в висок заворочавшегося внизу татя — еще схватит в разгар схватки за ногу, тогда точно хана. Душегуб стал заваливаться набок. Олег увидел, как бородачи переглянулись и начали обходить его с двух сторон. Великие боги, ну почему он оставил свой щит в Новгороде вместе со всем добром! Одной сабелькой против двух дубин долго не помашешь.
Размытое в стремительном движении серое тело снесло левого разбойника с ног, бросило на телегу. Глухой яростный рев, словно прорвавшийся из-под земли, заледенил душу, скомкал на мгновение сознание, перехватил тело судорогой страха. У второго татя от ужаса округлились глаза, и ведун, пользуясь мгновением, широким взмахом от пояса рубанул его поперек живота. Душегуб, не успев даже шевельнуть дубинкой, рухнул с гати на спину, расплескав черные гнилые брызги.
Середин наклонился, перевернул на спину мужика в треухе, готовый резануть его по горлу, но встретил неподвижный удивленный взгляд. Бородач смотрел на Середина, словно запоминая для последующей встречи.
— В другой жизни, приятель, — пробормотал Олег.
На его глазах Невзор, сидящий верхом на спине второго мужика, с маху ударил того ножом, перерубая шейные позвонки. Разбойник коротко вскрикнул, засучил ногами. Невзор согнул вперед его голову, раскрывая страшную рану, и наклонился, потянувшись к ней ртом.
— Стой! — заорал Середин не своим голосом. — Стой, дурак!
Прыгнув вперед, он опустил навершие сабли на затылок Невзора. Тот заворчал, как пес, у которого пытаются отнять кость, обернулся к Олегу. Лицо бывшего дружинника подергивалось, растянутые в нитку губы обнажили белоснежные клыки, желтые волчьи глаза пылали неутолимой яростью.
— Уйди, ведун, — зарычал он, — уйди, добром прошу.
— Ты забыл наш уговор.
— Кровь врага даст мне его силу.
— Какую силу? Чтобы людей из-за кустов дубьем тюкать ни силы, ни ума не надо. А Малуша? Так и будет волчицей маяться? И не дети у нее будут, а волчата серые. Опомнись, иначе… — Середин вытянул руку, приставив острие клинка к горлу Невзора.
Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь сломить волю, затем Невзор выдохнул, будто выплевывая что-то мерзкое. Волчий блеск ушел из его глаз, как вода сквозь сито, по телу пробежала дрожь. Он нехотя выпустил труп разбойника и поднялся на ноги.
— Так-то лучше, — буркнул Середин. — А где купец наш?
Они огляделись. Вторуша, весь в ошметках грязи и болотной травы, стоял на коленях над своим мучителем — долговязым парнем. Портки купца сползли, обнажив тощий зад, рубаха на спине была порвана от подола до ворота. Плачуще вскрикивая, он безостановочно бил разбойника ножом, раз за разом погружая широкое лезвие в бездыханное тело.
Олег шагнул с дороги и направился к нему.
— Все, хорош, купец. Он давно готов.
— Убью, в клочья порву, — рыдал Вторуша, не переставая наносить удары, — разрежу на куски, сволота! Соболя захотел? Бобра подавай? В землю вобью…
— Остановись, он мертвее уже не будет. — Середин подошел поближе, взглянул на разбойника и содрогнулся. Лица у парня практически не было: широкий нож выбил глаза, срезал нос, до кости сорвал кожу со щек.
— …в клочья, на ленты… с потрохами…
— Еще один сумасшедший… — Середин ухватил купца за остатки рубахи и сдернул с мертвого тела.
Вторуша упал ничком в чавкнувшую под ним землю и затрясся в сухом мучительном плаче.
— Я ведь никогда… никого… Человек он, или как?
— Не мы их — так они нас, — сказал Олег, — товар проверь. Там стрела мешок распорола.
Он вернулся на дорогу. Невзор перетащил убитых на обочину и свалил кучей.
— Куда их? — хмуро спросил он.
— В болото оттащим. Ты лучника успокоил?
— Там, в кустах лежит.
— А где этот, с дубиной? — Олег огляделся. — Которого Сивка лягнула.
— Уполз, видать.
— Ну, и хрен с ним.
Середин прошел к первой телеге, достал краюху хлеба и, оторвав половину, круто, не жалея, посолил.
— Закусить решил? — удивился Невзор.
— Нет. Спасибо сказать хочу.
Середин подошел к Сивке. Лошадка нервно перебирала копытами, косясь на сваленные трупы. Олег потянулся к лошадиной морде, кобыла оскалилась.
— Ну-ну, свои. — Середин положил ладонь на теплую морду, погладил, ощущая под пальцами шелковистые ноздри.
Сивка всхрапнула и, перехватив ладонь желтыми зубами, легонько сжала ее. Олег улыбнулся, подождал.
— Хочешь — кусни, если легче станет.
Лошадка покосилась на него.
— Ну, пусти, пусти, — осторожно высвободил он ладонь, шагнул. — Выручила, милая ты моя. Вот, держи. — Олег поднес на ладони хлеб.
Сивка губами осторожно сняла угощение с руки. Ведун отряхнул крошки, еще раз погладил лошадь.
— Ну, что. Двигаем дальше?
— Погодь. Шустрый какой, — Вторуша, поддерживая портки, выбрался на дорогу, раскидал мешки со своей телеги и, отыскав кувшин с хмельным медом, припал к нему. Мед тек по бороде, по рубахе. Купец только крякал, продолжая гулко глотать.
— Дай оклематься маленько, — сипло сказал он, отрываясь от кувшина, — чтой-то часто меня порешить хотят. Я уж жалею, что через Киев не пошли. Еще, почитай, ден пять до Днепра добираться, а мне уже и охоты нету. Домой бы вернуться.
Он взвесил на руке кувшин и, явно жалея, передал его Середину. Мед освежил, снял напряжение схватки. Олег с удивлением обнаружил, что у него дрожат пальцы.
— Вовремя ты подоспел, — сказал он, передавая мед Невзору, — я думал, все, отгулялся. Вторуша, ты как, в кусты пойдешь, или поедем?
— Какие кусты, — пробормотал купец, увязывая мешки, — теперь до Днепра с телеги не слезу.
Втроем они оттащили трупы разбойников с дороги, свалили в болото. Трясина медленно, одно за другим, поглотила тела. Вторуша сплюнул в ржавую воду.
— Надо ж таким лиходеям на свете жить.

Глава 5

День клонился к вечеру, комары совсем озверели — налетали тучей, забивали глаза, ноздри, лезли в рот и в уши. Олег сорвал ветку осины и остервенело отмахивался от докучливых насекомых. Вторуша погонял лошадь: до ночи хотелось проскочить неприятное место. Наконец, когда уже стало смеркаться, дорога пошла вверх, гать кончилась, болото осталось за спиной. Ели уступили место березе, ольхе и осине. Лес сделался светлый, прозрачный. Зеленые кроны будто парили над землей. Колея петляла меж стволов, телеги подскакивали на корнях, давили колесами грибы.
Вторуша остановил лошадь, обернулся к спутникам:
— Может, здесь заночуем? Пока хворост соберем, пока лошадок обиходим — совсем темно станет.
— Давай еще проедем, пока светло. Дров мы и в сумерки наберем.
Зажигались первые звезды, когда купец решительно остановил телегу.
— Все, давай здесь. Я уж и дороги не вижу.
— Постой… — Олег привстал на телеге, поднес руку к глазам. — Вроде, огонек светится.
— Может, Невзор костер запалил? — Купец, пытаясь разглядеть, что впереди, прошел вперед.
— Ему огонь не нужен, — пробормотал Олег. — Сдается мне, окошко светится, а может путники костер разожгли. Похоже, к людям вышли.
— Хорошо, если к людям, — пробурчал Вторуша, — только в деревне засветло ложатся да затемно встают, и огонь по ночам не жгут.
— А что нам мешает проверить?
Купец почесал затылок.
— Да, вроде, и ничего.
Лес как-то незаметно поредел, отступил и остался позади. Над головой раскинулся шатер ночного неба с искорками звезд. Огонь, который заметил Середин, приблизился, и теперь было понятно, что это лучина или свеча в доме — пламя трепетно металось в квадрате окна. Колея, белея среди некошеного поля, вывела к скрещению дорог. Впереди, за перекрестком, темнела большая двухэтажная изба, огороженная крепким тыном с огромными тесовыми воротами. Вторуша направил телегу к воротам. Сбоку, из темноты, неслышно возник Невзор.
— Это постоялый двор. Я походил вокруг, — вполголоса сообщил он Олегу. — Как будто тихо. Внутри хозяин, девка и двое служек.
Вторуша забарабанил в ворота кулаком.
— Хозяин! Открывай, гости пришли.
За воротами долго не наблюдалось никакого движения. Купец заколотил пуще прежнего. Наконец скрипнула дверь. Из дома выкатился круглый мужичок и, прикрывая лучину, засеменил к воротам.
— Сейчас, сейчас. Гость на порог — радость в доме. Что-то припозднились, гостюшки дорогие? — Слышно было, как мужичок откинул брус, запиравший ворота, и с натугой потянул створку. — Всех приютим-обогреем, лошадок накормим, гостей спать уложим. Все, что есть в печи — все на стол мечи.
Он распахнул вторую воротину, и Вторуша завел телегу во двор. Из избы выскочили двое служек с факелами, бросились помогать. Телеги откатили к амбару, распрягли лошадей. Хозяйство было справное: из хлева слышалось блеяние овец, на заднем дворе похрюкивали свиньи. Длинная коновязь была рассчитана по меньшей мере на десяток лошадей.
Бревенчатая крыша постоялого двора была сложена из толстых длинных стволов и покрыта сверху дранкой. На втором этаже осветилось окно — видно, жена хозяина готовила комнату гостям.
— Прошу, прошу в избу. — Хозяин с лучиной в руке суетливо пробежал вперед.
Дверь с улицы открывалась прямо в большой зал. Несколько крепких дубовых столов вдоль стен, стойка из массивных досок, за ней — несколько бочонков, аккуратно расставленные на полке глиняные кувшины, деревянные чашки. Толстые потемневшие балки подпирали бревенчатый потолок, справа имелась дверь в кухню. Казалось, сами стены источали запах жареного лука, подгоревшего сала, перегара и пота побывавших здесь путников. На второй этаж вела узкая лестница.
Хозяин пробежал вдоль стен, запалил лучины. Небольшого роста, круглый, точно колобок, маленькие глазки метались от одного гостя к другому, словно пытались что-то выведать. То, о чем сам хозяин спросить побаивался.
— Присаживайтесь, не побрезгуйте угощеньем. — Он торопливо протер грязной тряпкой потемневшую, в разводах от пролитой браги и медовухи, столешницу. — Печь уже остыла, а с утра затопим, горяченького спроворим. Сейчас есть птица, рыбка…
— Не надо рыбки, — сказал Вторуша, по-хозяйски усаживаясь за стол. — Мяса, каши, меда. Не жалей, ставь все, что есть.
Олег прошелся по залу, заглянул за стойку. Мужик нацедил из бочки кувшин браги, обтер его тряпкой и, прихватив чаши, грохнул на стол. «Что-то он больно мельтешит», — подумал Середин, глядя как хозяин суетливо потирает коротенькие ручки, словно смывая что-то. Пальцы у него тряслись крупной дрожью. Постоялый двор на трех дорогах, проезжих должно быть много, а он мечется, будто боится с непривычки упустить выгоду.
— Как добрели-доехали? — скороговоркой частил хозяин. — Далеко ли путь держите? Что, кобыла лягнула? — покосился он на заплывший глаз Вторуши.
— Кобыла, кобыла. Чуть жизни не лишила, окаянная, — буркнул купец, разливая брагу. — Как тут у вас, пошаливают, поди, на дорогах?
— А где не шалят? — пожал покатыми плечами кабатчик. — Все пить-есть хотят — что купцы, что воры. Дружина переяславльская иной раз заедет. Эти вообще чего хошь берут, да не платят. Защитнички… — И хозяин зло плюнул на пол.
— Это нам знакомо, — подтвердил Вторуша, — хотя иной раз и жалеешь, что редко наезжают. Вот, к примеру, нас нынче…
Невзор, привалившийся к стене рядом с купцом, ткнул его в бок локтем. Вторуша поперхнулся брагой и озадаченно уставился на него.
— Ты чего?
— Хозяин, — хлопнул Олег кабатчика по плечу, — долго баснями кормить будешь? Мы с дороги все ж таки.
— Ага, ага, сейчас бабу позову — постелю вам готовит.
Кабатчик резво побежал на второй этаж. Олег присел к столу, хлебнул браги.
— Купец, язык у тебя без костей.
— А чего?
— Да ничего. Ты что, думаешь, разбойнички, которых мы на болоте побили, в лесу жили, или как? А зимой тоже на болоте сидели, как лягушки? А товар в Переяславль возили, да в собственной лавке сдавали? А телеги да волокуши путников загубленных на костер изводили, да?
— Так что? — Купец, все еще не понимая, таращил на Середина глаза.
— Подкармливает их кто-то в округе, — негромко сказал Невзор.
— Так что?
— Ты дурак или прикидываешься? — обозлился Олег.
— Растолкуй сам, — Невзор встал из-за стола, — а то я ему второй глаз подобью, — добавил он, выходя на двор.
— Так что? — понизив голос и оглядываясь на лестницу, спросил Вторуша. — Хозяин…
— Хозяин не хозяин, а язык за зубами держи… Тьфу, кислятина, — скривился Олег, хлебнув браги.
По лестнице скатился хозяин, за ним спустилась босая девка в длинной несвежей рубахе до пят, с кое-как заплетенными в толстую косу волосами.
— Мы уж спать ложились, — пояснил кабатчик, перехватив взгляд Вторуши. — Ну-ка, по-быстрому, — подтолкнул он девку к выходу в кухню, завешенному холстом, — гости голодные, устамши с дороги. Вишь, лошади их лягают. Шевелись.
Девка прошлепала босыми ногами, скрылась за занавеской, загремела горшками.
— Жена? — спросил Вторуша.
— Какая жена, — хозяин аж руками замахал, — так, приблуда. Купцы мимо шли, а расплатиться нечем было. Вот и оставили. Они ее тоже где-то у погоревшей от степняков деревни подобрали. А мне чего, баба нужна: полы помыть, скотину доглядеть. Опять-таки, мужику без бабы, — он подмигнул, — сам понимаешь. А то и проезжий заглядится. И мне навар, и девке радость.
— Это она тебе сказала? — усмехнулся Середин.
— Чего?
— Ну, что и ей в радость.
— И так понятно. Чай, тоже живая.
Девка вынесла в зал блюдо с холодной птицей, поставила на середину стола, перегнувшись через лавку. Вторуша оценил ее стати, хлопнул по заду. Девка вяло, по привычке, отмахнулась, даже не поморщившись. Глаза у нее были заспанные, мышиного цвета волосы, выбившись из косы, падали на помятое лицо. Она принесла каравай хлеба, накрытый тряпицей горшок с кашей. Пальцы у нее были пухлые, с заусеницами, под ногтями кое-где въелась грязь.
Вторуша проводил ее взглядом, шмыгнул носом и, покосившись на Олега, повернулся к хозяину, присевшему на скамью.
— И сколь хочешь за побаловать с девкой?
— А-а, — тот махнул рукой, — сговоримся. От нее не убудет, а гостю приятность.
Середин вытащил нож, отрезал себе хлеба, оторвал ногу у курицы.
— Хозяин, у тебя в бочонках только это? — указал он кончиком ножа на кувшин с кислой брагой.
— А что, не потрафил?
— Как тебе сказать. Ты не жмись, не обидим. Мед есть — неси.
Хозяин согласно кивнул головой и исчез за занавеской.
— Ты как насчет девки? — спросил Вторуша.
— Благодарствую, настроения нет, — отказался Олег, вспомнив помятое лицо и немытые пальцы девахи.
— Зря. Меня вот после драки завсегда на это тянет. Я и жену свою взял знаешь как? У-у…
Хозяин выкатился из-за ширмы, придерживая у груди узкогорлый кувшин. Лицо у него было хитрое, маленькие глазки загадочно блестели.
— Во, вино заморское. Небось не пробовали?
Олег вспомнил пиры у князя Белозерского, когда заморские вина лились рекой, когда в палаты закатывали целые бочки ромейского или греческого вина, выбивали дно, и дружина черпала серебряными чашами, чарками, а то и шлемами редкие напитки. Упивались до изумления, павших витязей слуги тащили на двор, освобождая место за столами уже протрезвевшим. Да, знатно гуляли при дворе княжеском. От вина тоже похмелье не самое легкое, но уж с брагой не сравнить.
Олег выплеснул недопитую брагу и подставил чашку.
— Ну, давай, попробуем, что за вино заморское. Себе тоже налей.
Мужик разлил вино по чашам, поднял свою.
— Ну, чтобы гости не скупились, а хозяева не обижались.
Середин сделал глоток. Вино было явно разбавленное, но все-таки лучше, чем кислое пойло из бочонка.
— Слабовато, — поморщился Вторуша.
— Иноземцы говорят: приносит радость и веселье, легкость сообщает, в голову не бьет, а ноги слабыми делает, — похвастал хозяин.
Под вино вычерпали кашу из горшка, опустошили блюдо с мясом, от курицы оставили обглоданные кости. Вторуша отвалился от стола, раскатисто рыгнул и удовлетворенно похлопал себя по животу.
— Что ты там насчет девки-то говорил?
— Пришлю, не сомневайтесь. Пойдем, комнату вашу покажу. Боярские палаты, токмо для дорогих гостей.
Вторуша благосклонно кивнул, тяжело поднялся из-за стола и направился к лестнице. Хозяин, прихватив масляный светильник, потрусил впереди, освещая дорогу. Олег, слегка осоловев от еды и вина, ослабил пояс, сладко потянулся.
— На двор выйду, пожалуй, — сказал он вдогонку хозяину и купцу.
Уполовиненная луна низко висела над воротами, похожая на фонарь, указывающий путникам дорогу к корчме. Пролетела летучая мышь, на мгновение перечеркнув ущербный диск своей изломанной тенью. Олег вышел из пятна света, падавшего на двор от светильников в зале.
В хлеву копошилась скотина, петух крикнул со сна, осекся, завозился, устраиваясь на насесте. С севера, пряча звезды, наплывали тучи.
— Невзор, — тихо позвал Середин.
Рядом возникла тень.
— Здесь я. Чего не спишь?
— Сейчас пойду. Спать-то придется вполглаза.
— Угу, — подтвердил Невзор, — хозяин хитроват, почище нашего купца. Я походил тут малость. На заднем дворе, за амбаром, несколько телег без колес, две-три волокуши. А коней нет.
— Думаешь, хозяин долю с ворами имеет?
— Все может быть. Постоялый двор на трех дорогах, с севера, с запада леса, болота. Как ни поедешь — все здесь остановишься.
— Ты где спать будешь?
— В телеге лягу. Отвык я в дому спать.
— Вроде, дождь собирается, — предупредил Олег.
— Ничего. Под мешки залезу.
На квадрат света из открытой двери легла тень хозяина. Он, вытянув шею, оглядел двор.
— Ладно, пойду, — шепнул Олег и вернулся к дому.
Исподлобья взглянув на него, мужик отступил внутрь, кликнул служку. Заспанный парень возник из-за холстины, принялся прибирать со стола, зевая щербатой пастью.
Олег стал подниматься по скрипучей лестнице.
— Первая комната ваша, — сказал ему вслед хозяин.
Пригнувшись под низкой притолокой, Олег попал в темный коридор. Из-за первой двери доносилось ритмичное постукивание, словно метроном отсчитывал такты.
— Ква… картина Репина «Не ждали», — пробормотал Олег, распахивая дверь.
Вдоль длинной стены стояли две застеленные полотном лавки, крохотное оконце было затянуто бычьим пузырем. О колченогий стол облокотилась хозяйская девка с задранным на спину подолом. Вторуша, в спущенных портках пристроившись к ней сзади, ублажал плоть, закатывая глаза. Ножки стола стукались в пол, глиняный светильник на подоконнике освещал замечательную картину трепетным романтическим светом. Изредка купец похлопывал девку по мясистым бокам, и тогда она, словно понукаемая лошадь, делала пару-другую встречных движений. Краем глаза заметив Олега, она посмотрела на него и, равнодушно зевнув, снова отвернулась.
— Купец, я спать хочу. Кончай разврат, — сдерживая усмешку, сказал Середин.
— Какой… раз…ворат… Щас, Олежка, щас, милый ты мой… милая, ну, давай… эх-хх…
Середин шагнул в коридор, притворил дверь. «И-эх… ох… и-эх…». Олег вспомнил схватку с упырями в заброшенной деревне — с такими же жалостными криками купец отмахивался оглоблей от нечисти. Наконец Вторуша издал протяжный рык, и перестук ножек стола по полу прекратился. Отворилась дверь. Девка, поправляя длинную рубаху, скользнула к лестнице.
— А вы, что же, не хочете?
— Хм, — кашлянул Олег, глядя в простодушные припухшие глаза, — да я как-нибудь в другой раз.
Девка пожала плечами и зашлепала вниз по лестнице.
Вторуша, сладко жмурясь, сидел в спущенных портах на лавке, похожий на довольного жизнью кота. Олег расстегнул перевязь, бросил ее на стол. Саблю вынул, положил на своей лавке возле стены, кистень пристроил в головах. Стянул кожаную куртку, сапоги и прилег на лавку, заложив руки за голову.
— Ох, хорошо, — блаженно потягиваясь, пробормотал купец. — Давненько я… давненько. Почитай, как из дома ушел, бабы не видал. Ты зря отказался, Олежек. Девка справная. Мясца маловато, не нагуляла. Я знаешь каких люблю? Чтобы — во! — Вторуша растопырил руки, показывая желаемый объем партнерши.
— Таких не бывает, — покосившись на него, рассудил Середин.
— Бывает, бывает. Эх, надо было ее оставить, под бок положить. Они, бабы, горячие, что твоя печка. Мягкие, как перина. Опять же, ночью чего захочешь — вот она, рядом сопит. Бери, пользуй… Может, позвать?
— Ну, уж нет, — решительно сказал Олег, — я выспаться наконец хочу, а у тебя один блуд на уме. Будете сопеть тут над ухом.
— Кто хочет спать — того не добудишься, — рассудил купец.
— Ну, ты философ.
— Чего ругаешься? Нет так нет. Вот только светильник задую, — приподнялся он с лавки.
— Оставь. Пусть горит, — остановил его Олег.
Сено в мешке, служившем матрацем, шуршало немилосердно, кололо сквозь ткань, и Середин пожалел, что снял куртку. Он закрыл глаза и постарался расслабиться. Пахло полынью и сгоревшим маслом. Поднявшийся за окном ветер хлопал бычьим пузырем.
«Невзор промокнет, — подумал Олег, — ветер перед дождем, не иначе».
Вскоре стала наплывать дрема. Перед глазами возник Лапоть — парень, что хотел зарезать Вторушу. Лицо у него было ободрано ножом до кости, выколотые глаза растеклись слизью, смешавшись с кровью. Он что-то шептал разбитыми губами, розовая пена пузырилась на них, стекала по подбородку на острый кадык. Лапоть поднял руку, и она заскрипела, будто несмазанная тележная ось. Худые пальцы вдруг превратились в заточенные колья, которые все ближе и ближе придвигались к Середину. Он отвел взгляд и увидел, как беловолосый мужик, щуря красные, как угли, глаза и наставляя на него вилы, медленно приближается для верного удара.
Олег судорожно вздохнул и с усилием вырвался из кошмара. Масло в светильнике почти прогорело, фитилек едва тлел, и в этом неверном свете Середин увидел, как часть стены над его лавкой опускается на него подобно крышке гроба. Меж бревен торчали остро заточенные колышки, точь-в-точь, как в его сне. Он скатился с лавки, больно ударившись плечом о дощатый пол. Вторуша храпел, разметавшись на лавке, стенка с кольями почти коснулась его груди. Олег метнулся через комнату, сорвал спутника с лавки. Колья чиркнули Вторушу по груди, разрывая рубаху.
— А… — заорал было купец, тараща выпученные глаза, но Середин успел прихлопнуть ему рот.
— Тихо. Лежи смирно, понял?
Вторуша согласно мотнул головой, и ведун вернулся к своей лавке. Стенка с кольями уже опустилась, колья уперлись в матрац, продырявив его насквозь. Олег попробовал просунуть между кольями руку, чтобы достать саблю, — не получилось. За дверью скрипнули половицы под крадущимися шагами. Середин схватил кистень, лежащий у изголовья, вдел руку в петлю. Сжав в ладони увесистый многогранник, он, неслышно ступая босыми ногами, подошел к двери и встал сбоку от нее. Вторуша на карачках уполз в угол под окно и затаился там. За дверью затихли, прислушиваясь. Крест на запястье грел, как обычно. Значит, шли люди. За окном шелестел тихий дождь, фитилек в плошке погас, в темноте едва проглядывалась белая ткань на лавках. Дверь скрипнула, приоткрылась на ладонь. На пол упала тусклая полоска света.
Внезапно во дворе кто-то заорал диким голосом. Крик быстро перешел в стон и затих. Завыла, заголосила девка внизу. Дверь распахнулась настежь, и в комнату ввалились двое слуг с топорами в руках. Хозяин шел с факелом в руке, подпихивая их в спины. Взвыл Вторуша в углу. Олег толкнул шар кистеня, как спортивное ядро, целя в голову первому вошедшему. Раздался хруст. Мужик крякнул, будто костью подавился, глаза его закатились, и он стал оседать на пол. Второй слуга упал на колени, бросил топор и закрыл голову руками. Толстяк выругался, попытался ткнуть факелом Середину в лицо. Олег почувствовал, как жаром обдало глаза, затрещали брови. Отбив рукой факел, он махнул кистенем. Шар вдавился хозяину в висок с легким треском, будто переламывая сухую ветку. Мужик рухнул на бок, факел выпал из руки, покатился, оставляя за собой огненную дорожку. Олег прыгнул вперед, подобрал факел, потом вытащил за шиворот из комнаты слугу и велел затоптать огонь. Вторуша на подгибающихся ногах выбрался в коридор.
— Что ж за жизнь такая, — запричитал он, — хоть сиди дома и носу не высовывай. Вор на воре, убивец на …
Внизу опять завизжала девка. Олег слетел по лестнице, обвел факелом вокруг, освещая зал. Из кухни, держа бабу за волосы, вышел Невзор. Окровавленным ножом он подталкивал ее перед собой, покалывая в зад.
— Ну, что, не обманулись мы, стало быть, насчет хозяина?
— Стало быть, так, — подтвердил Олег, — что за шум во дворе был?
— Похоже, тать, что в болото уполз. Волос у него белый, как снегом запорошен. Хотел меня сонного зарезать. Что с этой делать? — Невзор за волосы приподнял девке голову.
— Ой, пустите, люди добрые! — заголосила девка. — Не по своей воле у душегуба служила. Ой, не губите…
— Давай поговори с ней, кто чем тут занимался, а я слугу поспрашиваю, — сказал Олег, — после и сравним. Сдается мне, все тут одной веревочкой повязаны.
— Ой, не губите…
Невзор поволок девку в кухню, а Середин вновь поднялся наверх. Слуга потушил огонь, сидел на полу, привалившись к стене и угрюмо глядел в пол.
— Вставай, — Середин пнул его в бок.
Мужик поднялся. «Ну и рожа», — подумал Олег. Брови лохматились над глубоко спрятанными глазами, клочковатая борода едва прикрывала выступающую нижнюю челюсть. Костистое лицо подергивалось, то ли от страха, то ли от боли, хотя Олег помнил, что пальцем его не тронул.
— Эй, купец, — крикнул он.
Из двери показался Вторуша. Уже одетый, даже волосы пригладить успел.
— Этот говорил чего-нибудь? — спросил Олег, кивнув в сторону мужика.
— Не, молчит, как пенек. Я было совестить, а он только головой мотает. Зарежешь?
— Видно будет. Ну, веди, — подтолкнул Олег мужика к лестнице.
— Куда? — хрипло спросил тот.
— Откуда у вас колья на гостей падают, туда и веди.
Мужик провел его по коридору, толкнул дверь в соседнюю комнату. У стены, на массивных козлах, стоял ворот со спицами, как у рулевого колеса. Толстая веревка от ворота уходила под потолок, скрываясь в пробитом отверстии. Мужик взялся за спицы, с натугой потянул на себя. Веревка стала наматываться на барабан, ложась ровными рядами.
— Эй, — донесся голос Вторуши, — тута стены подымаются. Да сразу обе.
— Много людей сгубил?
Мужик намотал веревку на специально вбитый в бревенчатую стену крюк, поскреб в бороде.
— Не губил я никого… А-а, — отвернулся он, — все одно не поверишь. Не убивал я, сам только неделю здесь. — Мужик протянул корявые, заскорузлые от тяжелой работы руки: — По дворам ходил — своего-то нет, — подсобить чего, репницу вскопать, скотину доглядеть. Хозяин, будь он неладен, соблазнил. Говорит: на лик ты страшен, будешь татей отваживать. А сам хуже любого изверга. Мне Павлина как рассказала, что тут деется, я чуть со страху не помер.
— А чего ж с топором ко мне пошел?
— Хозяин сказал: прибьет вместе с вами, ежели откажусь.
— И что, порубил бы нас? — полюбопытствовал Середин.
— Не знаю, — буркнул мужик, отворачиваясь.
— Ну, и что с тобой делать?
— Не знаю.
— Эй, Олег, — донесся снизу голос Невзора, — срубил мужика, али как?
— Пока нет.
— Погодь. Баба говорит: ни причем он.
Олег усмехнулся.
— Это потому, что мы не спали — вот и ни причем. А так очень даже причем был бы. Что про девку расскажешь?
— Посуду моет, скотину обихаживает. Иногда с хозяином спит, чаще с гостями. Хозяин, стервец, плату за это берет. Она здесь только за харчи, как и я, работает. Безответная, привыкла уж по чужим постелям спать. Приблуда, одно слово.
— Хрен с тобой, живи. Только поруби всю эту погань, — кивнул Середин на жуткое приспособление и вышел.
Заглянув в комнату и не обнаружив купца, он спустился вниз. Вторуша, похаживая за стойкой, по-хозяйски обстукивал бочонки. Невзор выглянул из кухни.
— Отпусти ее, — сказал Олег, — пусть закусить чего соберет. Что-то голод меня пробил. Со страху, что ли. Слышь, Павлина?
— Ай, — с готовностью высунулась девка в зал, — чего прикажете?
— Поесть собери.
— Ага, ага… — Девка скрылась в кухне, застучала чашками. Что-то грохнулось, раскатилось по полу.
— Да не мельтеши, — прогудел Невзор, — никто не торопится.
Вторуша, вышел из-за стойки с двумя кувшинами, грохнул их на стол. Расставил чашки.
— Оказывается, и мед у хозяина имеется, и бражка, не чета той, что угощал. Вот чего не пойму — зачем он нас вином потчевал?
— Успокоить хотел, — сказал Олег, — мол, иноземную выпивку не пожалею, вот я какой. Что и говорить, приветливый был хозяин.
Со второго этажа послышались гулкие удары. Ставившая блюда на стол Павлина присела, со страхом глядя в потолок.
— Чой-то?
— А, мужик этот страхолюдный приспособу хозяйскую крушит. Покажи, где хозяин спал.
Девка провела Олега через кухню в комнату хозяина. Ведун огляделся. Массивный сундук в углу, покрытый то ли ковром, то ли расписной попоной, широкая лавка, отдельный выход на задний двор, слюдяное окошко. Крепкие засовы на дверях — видно, хозяин не слишком доверял своим подельникам.
— Товар краденый он здесь хранил? — спросил Середин.
— Не, там сараюшка есть, — махнула Павлина в сторону заднего двора, — замок на двери заморский. Меня он туда не пускал.
Олег прошелся по комнате, откинул ковер с сундука. Провел рукой по резной крышке, попытался приподнять, но сундук оказался заперт. Павлина, сторожившая каждое его движение, сбегала, принесла топор. Олег вставил топор в щель, поднажал. Дерево заскрипело. Поднажал сильнее, и язычок замка вылетел из пазов, полетели щепки. Ведун откинул крышку. Сундук до половины был заполнен дорогой одеждой и серебряными с позолотой кубками и чашами. Были тут кафтаны, прошитые золотой нитью, тончайшие шелка, женские сарафаны, украшенные бисером и жемчугами, высокие боярские шапки. Олег вытащил несколько кубков и велел отнести в зал — дескать, будем гулять красиво. Его внимание привлекли вощеные досочки для письма и берестяные свитки, аккуратной связкой лежавшие в углу сундука. Олег развернул один, — попытался разобрать корявые записи, вязью покрывавшие бересту. Старославянское письмо он бы еще попробовал разобрать, но хозяин вел записи небрежным почерком, явно не ожидая, что кто-то будет их читать.
— Позови Невзора, — попросил он девку.
Дожевывая на ходу, пришел дружинник с кубком в руке.
— Грамоте учен? — спросил его Олег.
— Читать могу, писать могу, но не люблю, — честно признался Невзор, — криво выходит.
— Ну-ка, почитай, что тут хозяин писал.
Шевеля губами, Невзор проглядел записи, то и дело покачивая в удивлении головой.
— Здесь, — отложил он в сундук вощеные дощечки, — прибыль, расход. А вот здесь, на бересте, полагаю, опись товара, что купцы убиенные везли. Кому сколько плачено — видать, добычу делили. Почитай, народу десятка три загубили. Что делать будем?
— Как что? Запалим воровское гнездо — пусть горит все синим пламенем.
— Ой, не жгите, не губите…
— Да тебя-то кто тронет, — оборвал Олег крики Павлины, — выжжем гнездо змеиное, а вы — гуляйте.
— Куда ж идти-то? Ни кола ни двора. Я тут чуть горб не нажила — одна на все руки, и ночью покоя нет. Нешто не заслужила?
— Угомонись, — поморщился Невзор, — все одно сама не потянешь хозяйство.
— Зачем одна, — удивилась девка. — Молчун поможет. Он мужик хоть и страшенный, зато работящий, уж я приметила. Вместе и жить станем.
— Гляди, как все разложила, — подивился Олег, — а его спросила? Может, не люба ты ему.
— Притерпится, — безапелляционно заявила Павлина. — Ложь все в сундук, раз жечь не будем. Коли я хозяйка, так и неча тут распоряжаться.
Середин только крякнул.
— Это называется: дай бабе волю.
— Ты особо не командуй, — прищурился Невзор, — никто тебя еще на хозяйство не поставил. Место это нехорошее, надо, думаю, все же огнем пройтись — он все очистит, — добавил он, подмигивая Олегу.
— Не надо огнем, — твердо сказала Павлина, — я тут все отскребу-отмою, воровским духом и пахнуть не будет! Пойдемте лучше, гости дорогие, закусим, посидим. Путников загубленных помянем, а? — умильно заглянула она в глаза Середину. — А я знаю, где вино заморское хозяин держал.
— Ха, ну, лиса, — усмехнулся Олег, — так и быть, владей хозяйством. Один уговор: как кто из нас мимо едет — без платы кормить-поить, спать класть…
— …и девку на ночь, — добавил появляясь в дверях Вторуша.
— Девку с собой вози, — отмахнулась Павлина, — а пить-есть, на ночлег приютить — это завсегда, благодетели.
На том и порешили. Кликнули сверху Молчуна. Он долго не мог уразуметь, какое у него теперь положение.
— Чего тут думать, — втолковывал ему Вторуша, — постоялый двор твой, баба твоя…
— Да ить нету бабы…
— Вот она, — Вторуша царским жестом указал на Павлину. — Владей, пользуй, не забижай.
— Так не обженились.
— Это недолго, — успокоил его купец, — али не нравится?
Молчун поскреб затылок корявыми пальцами, соображая.
— Вроде, ничего.
— Хорошая баба. Откормишь маленько, эх, как заживете!
Павлина собрала на стол, присела с краю, подливая гостям и искоса поглядывая на Молчуна. Тот махнул чарку меда, утер бороду, крякнул. За окном занимался рассвет. Уж не в первый раз заорал петух; слышно было, как завозилась скотина в хлеву, затопотали лошади у коновязи.
— Ты чего сидишь, как у праздника, — вдруг рявкнул Молчун. — Скотина не кормлена, двор не метен. А вожжами не хошь?
Олег от неожиданности выронил кубок с вином, поперхнулся, залился смехом так, что слезы выступили. Ему вторил купец, рассыпая мелкий хохоток. Даже Невзор хмуро улыбнулся. Павлина подхватилась и, подобрав подол, метнулась в двери.
— Сидит и сидит, — пробурчал Молчун, — за бабой догляд нужен, уж я-то знаю. У меня не шибко побалует.
— Ай, молодец, — хлопнул его Вторуша по спине, — ну, за новую семью.
Хорошо пошло за новую семью. Закусили, налили по новой, помянули невинно убиенных. Молчун оказался из северян. Родную весь под Курском каждый год приходилось отстраивать — уж больно часто печенег набегал. Народ в лесу хорониться привык, а добро с собой не утащишь. Хорошо, если скотину успеешь увести. Вот в последний раз налетели вороги, а народ в поле. Согнали всех на майдан, стали вязать, да вдруг среди печенега шум, крик — еще кто-то припожаловал. Думали, дружина княжеская, ан нет: тоже степняки, но одежа другая, орут страшно, речь уж совсем непонятная. И стали они с печенегами сечься. Крики, звон, кровь. Пока степняки разбирались, кому полон уводить, народ и разбежался. Так и непонятно, кто победил, да только деревню под корень выжгли, скотину какую увели, а какую забили да и бросили.
— На сходе решили уходить под Киев — надоело вполглаза спать. А я подумал, — Молчун печально кивнул, допил из чаши вино, утерся рукавом, — и решил: чего я под Киевом не видал? Родня померла, семьи нету, один хозяйство не потянешь — и ушел. С прошлой осени так и мотаюсь.
— Что за степняки на печенегов напали? — заинтересовался Невзор. — Оружие, одежду, повадки не приметил, часом?
— Какое там, — Молчун подпер кулаком щеку, горестно вздохнул, — едва ноги унес. А повадка у них у всех волчья: урвать кусок да в степь бежать.
Олег задумался, вспоминая историю. Знал бы — в школе лучше учился. Но кое-что в памяти все же наскреб.
— Печенега, слышал я, — начал он осторожно, — давят из степей. Новый народ пришел, вроде как половцами называется.
— Новый народ? И что, тоже, поди, не землепашцы?
— Куда там. Еще хлеще печенега. С этими мир так мир, война так война, а новые на крепость пробовать станут.
— И чего не живется людям, — с тоской сказал Вторуша. — И-эх, выпьем, покуда живы.
Со двора прибежала Павлина, засуетилась, растапливая печь. Молчун покосился на нее, соображая, как бы еще проявить неожиданно пришедшую власть.
— Ты, давай-ка, яишню, что ль, спроворь, — наконец придумал он. — Сколько можно холодным кормить — уже и в горло не лезет.
— Сейчас сделаю, — кротко ответила Павлина.
Она принесла лукошко с яйцами. В печи уже весело потрескивали дрова. Невзор принялся выспрашивать у Середина про половцев, Вторуша с Молчуном, обсудив урожай, завели про обычаи дедов-прадедов. Запахло жареным салом, луком, зашкворчала яичница. Павлина подала ее на стол, разложила по плошкам, мимоходом коснулась Молчуна, ожидая одобрения. Олег подивился, как изменилась женщина за несколько часов. Куда делся равнодушный взгляд, усталая походка. Лицо у нее помягчело, разгладились морщинки, спина выпрямилась. Чистый платок аккуратно прикрывал волосы, длинную рубаху она сменила на простой сарафан со скромной вышивкой по подолу. Уже не дворовая девка услуживала постояльцам, а хозяйка угощала дорогих гостей. Молчун одобрительно крякнул, пробежав взглядом по фигуре новоявленной жены. Вторуша, не удержавшись, огладил ее по бедру, подмигивая масляно заблестевшим глазом. Павлина вывернулась, хлопнула его по руке, покосившись на мужа.
— Но-но, не балуй, — прогудел Молчун.
— Да ладно, чего там, — купец в недоумении развел руками, — жалко тебе? Мы ж с ней только вот ночью…
— Вот и будя, — прихлопнул Молчун ладонью по столу. — К мужниной жене руки не тяни. А ты, давай-ка, наверх сходи. Я там воровской приклад порубил, приберись пока.
Павлина не торопясь прошла к лестнице, оглянулась на него, развязала платок и, набросив его на плечи, стала подниматься наверх, покачивая бедрами. Молчун проводил ее взглядом, кадык дернулся на тощей шее. Он разом прикончил яичницу, залпом допил налитое вино и решительно поднялся из-за стола.
— Пойду, гляну. Может, помочь чего. — Он направился к лестнице.
Вторуша завистливо посмотрел ему вслед.
— Что, купец, не обломилось? — насмешливо спросил Невзор.
— А-а, не очень-то и хотелось.
— Ага. Видит око, да зуб неймет.
Изрядно захмелевший купец только рукой махнул.

Глава 6

Невзор с Олегом вышли из избы. День вставал пасмурный, ветер гнал низкие тучи. Ворота были распахнуты настежь, словно приглашая путников. Вдвоем перенесли напавшего на Невзора разбойника на задний двор. Нож дружинника пробил ему висок, белые волосы слиплись под коркой подсохшей крови. Невзор обшарил убитого, срезал с пояса тощую кису, отдал не глядя Олегу. В кошеле было несколько алтын, да пяток обрубленных по краям серебряных монет, судя по вязи, арабского происхождения. Видно, разбойники ограбили возвращавшегося домой купца.
— Невелика добыча. — Олег подкинул на ладони серебро. — Вот и подумаешь, стоит ли головой рисковать за такую мелочь.
— Кто с голодухи в воры подался, а кому интересно кровь пустить, покуражиться. Мы таких, бывало, без разговоров — на кол.
— Без суда?
— А чего судить, коли у него на руках товар, от крови еще не отмытый? — удивился Невзор.
— Садисты вы все-таки, — пробормотал Олег. — Ладно бы просто повесить. И гуманнее, и мороки меньше. Надо сказать Молчуну, чтобы закопал его вместе с хозяином.
Появился Вторуша. Покачиваясь, прошествовал к отхожему месту. На вопрос Олега, когда он собирается дальше ехать, махнул рукой. Мол, сегодня отдыхаем, а уж завтра, с утра пораньше…
— Ну-ну. Смотри, осень скоро, а возвращаться уже по зиме придется. Днепр станет, за провоз вдвое платить придется.
— Обратно налегке, — возразил купец, — товар продам, гостинцев куплю своим да Тишкиным детям, — Вторуша вдруг всхлипнул, — сиротинками остались.
Он смахнул слезу, задумался. Лицо его было красное от меда и вина, в бороде застряли остатки яичницы. Почесав в задумчивости грудь, купец поморщился — колья, которыми хозяин корчмы забивал гостей, не только порвали рубаху, но и ободрали кое-где кожу.
— А баба у брата справная осталась, гладкая. — Он пошлепал губами. — Может, в дом возьму. Как думаешь?
Олег пожал плечами. Несмотря на то, что уже не первый месяц бродил по Руси, он все никак не мог привыкнуть к некоторым порядкам. Без кормильца, конечно, семья не проживет. Перемрут с голоду в первую же зиму. Впрочем, на Востоке и в двадцатом веке гарем — обычное дело.
Прикидывая за и против прихода в дом второй жены, купец поплелся в дом. Олег заглянул к лошадям. Овса было вдоволь, вода свежая — Павлина всерьез взялась за хозяйство.
Молчун вытащил во двор тела хозяина и второго слуги, прикрыл ворота от непрошеных глаз: объясняй потом, что извергов побили, а не добрых людей, — и стал запрягать в телегу хозяйскую лошадь. Мужик улыбался в клочковатую бороду, бубнил какой-то незатейливый мотивчик. На крыльцо вышла Павлина. Вид у нее был умиротворенный, глаза светились спокойствием и уверенностью.
— Помочь? — спросила она Молчуна.
— Не, отдохни пока. Поди, укатал я тебя.
Павлина прыснула со смеху.
— Да разве бабу этим укатаешь. Забава одна. Ты далеко их не вози, — показала она на лежавшие возле крыльца тела, — вдруг купцы наедут, а я одна.
— В овраг скину. Пусть волки растащат, чтобы и костей не осталось.
Невзор помог ему погрузить на телегу убитых, Молчун накрыл их грязной холстиной, отворил ворота и выехал со двора. Олег попросил Павлину постелить ему постель.
— Так все уж готово, — всплеснула она руками, — я ж понимаю, всю ночь не спали. Отдыхайте, гость дорогой.
Вторуша храпел среди объедков, уткнувшись головой в стол. Олег поднялся наверх. Павлина замыла в комнате кровь, сменила дырявые простыни. На столе стоял кувшин с вином, чашка с рассолом, на полотенце лежал сыр, хлеб, яблоки. «Чем может, благодарит», — понял Олег. Он положил под бок саблю, отцепил от пояса кистень, скинул сапоги и растянулся на свежих простынях. От вина и меда слегка шумело в голове, казалось, что лавка покачивается, убаюкивая его.
Олег лениво поднял к глазам руку, где под повязкой на запястье лежал освященный в Князь-Владимирском соборе серебряный крестик. Надо бы перевязку постирать — грязная совсем. А крест выручает, нечисть определяет, будто миноискатель какой. Хотя и на капище греется, но тут уж ничего не поделаешь. Для освященного креста языческие боги — тоже нечисть. Странно, что при Невзоре крест начинает пульсировать, покалывать кожу. Хотя, что удивительного — заговорили мужика колдовским словом, он теперь тоже наполовину, ну, может на треть, нелюдь.
«Ага, нелюдь, — возразил себе Олег, — а на болоте жизнь спас и мне, и Вторуше. Он, да еще Сивка. Как он удержался, чтобы крови не хлебнуть? Видать, здорово свою Малушу любит — держит она его…»

* * *

Проснулся ведун с головной болью. Кряхтя, приподнялся на лавке. В узкое окошко сочился серый свет пасмурного дня, на соседней лавке храпел Вторуша. Олег встал, поморщился. Придется похмеляться. Сколько раз себе твердил: не мешай вино с медом или брагой! А как выпьешь, все да не удержишься.
На столе вокруг ополовиненного кувшина с медом валялись крошки сыра, под ногой прокатилось надкусанное яблоко — видно, купец, прежде чем упасть на лавку, от души приложился к меду и закусил дармовым угощением. Рассол Вторуша не тронул — оставил на потом. Олег припал к кувшину, отдуваясь сделал несколько крупных глотков, пожевал сыра. Тупая боль в виске постепенно пропадала, наступала приятная расслабленность, проснулся голод. Он взял яблоко, обтер о рукав, немного откусил и, натянув сапоги, спустился вниз, в зал.
Да, постоялый двор размещался на бойком месте: за столами сидели несколько купцов, возле двери, на полу, в ожидании объедков примостилась пара калик перехожих. В помещении гудел гул голосов, стоял запах жареного мяса, бражного перегара. Молчун разливал из бочонков брагу и мед, Павлина сновала между стойкой и столами гостей, успевая забегать на кухню, приглядывая за готовящейся едой.
Олег подмигнул Молчуну — не тушуйся, мол, — спросил ягодного морса и присел за стол возле стены, неподалеку от компании, состоявшей из двух купцов и работных мужиков, помогающим им в дороге. Купцы, утолив первый голод, передвинули блюдо с пирогами и тарелку с полуобглоданной птицей ближе к работникам, вольготно раскинулись на скамье, утирая пот огромными расписными платками. Оба крупные, ширококостные, с окладистыми бородами, свысока поглядывающие на прочий люд, эти мужики громогласно обсуждали прошедший торг, хвастались выручкой, связями с боярами, да заморскими купцами. Один из них, с обширной лысиной, на которой блестели крупные капли пота, то и дело поглядывал в сторону кухни, явно ожидая исполнения заказа. Второй, вислобрюхий, с толстыми щеками, подпиравшими хитрые глазки, сидел, широко расставив ноги, лениво обгладывал крылышко гуся, то и дело запивая его медом из огромной братины.
Ведун прислушался к разговору и усмехнулся. Покойный хозяин выбрал хорошее место — здесь, за хмельной выпивкой, развязываются языки, брякается на стол серебро — всяк норовит пустить соседу пыль в глаза. Проследить по какой дороге поедет очередная жертва — раз плюнуть. Шепнул слово разбойничкам — и сиди, жди, когда серебро, а то и золото, еще недавно звеневшее в кошеле у болтливого купца, зазвенит в твоем кармане.
Из кухни появилась Павлина с огромным блюдом. На нем, зажаренный целиком, дымился молочный поросенок, набитый гречневой кашей. Молчун принес еще кувшин с медом. Купцы достали ножи и под завистливыми взглядами своих работников и перехожих калик, глодавших кости у порога, накинулись на угощение. Середина аж передернуло при виде жадности, с которой они кромсали мясо, черпали огромными ложками обжигающую гречку и заливали все это кружками меда и браги. Он взял со стола кружку с земляничным морсом и прошел на кухню. Павлина с раскрасневшимся лицом ловко управлялась с горшками на печи, успевая полоскать грязную посуду в корытце.
— Все ноги так собьешь.
— Ништо, — женщина вытерла пот со лба, приостановилась, — чай, на себя робим, не на дядю. Уж я поставлю, чтоб чисто тут было, чтоб знали люди: здесь тухлятиной не потчуют. Глядишь, и заезжать почаще станут.
— Чего гостям сказала про хозяина?
— Сказала: к родне подался, раньше зимы не будет. А потом разберемся.
— Угу. Как мужик? — спросил Олег, отхлебнув из кружки.
— Хорош. Кривой, да не горбатый, серьезный, да не злой, работящий, да не суетливый. Мой мужик! — закончила Павлина прибаутки, гордо подбоченясь.
— Да, серьезный мужчина. Такого под себя не подгребешь, не скомандуешь: подай то, принеси это.
— Мужик — голова, жена — шея, куда захочу, туда и поворочу! Дня не хватит — ночью уговорю. Все одно по-моему будет. Ночная кукушка всегда дневную перекукует. Ты хотел чего, или как? Мне лясы точить некогда.
Середин даже головой покрутил, удивляясь произошедшей перемене.
— Хотел попросить в дорогу чего собрать — завтра дальше поедем. И так загостились.
— Все сделаю, благодетели. Ночь спать не буду, а вам угожу.
— Ну, спасибо.
Поставив пустую кружку, Олег покинул кухню и, перешагивая через ноги притулившихся у двери калик, вышел на воздух. Ветер быстро гнал облака, на западе их пронизывало лучами солнце; куры бродили по двору, подбирая мелкие камешки и зерна. Ведун выглянул за ворота. На бревне, привалившись к забору, сидел Невзор.
Он встретился глазами с Олегом и отвернулся. Руки его бесцельно перебирали наборный пояс, пальцы словно жили сами по себе, трогая нашитые бляшки, разглаживая узоры. Оборотень тяжело вздохнул.
— Малуша вышивала. Аккурат перед тем, как… — Невзор замолчал, сглотнул комок.
— Так сидеть — горю не поможешь, — пристроился рядом Олег. — Шел бы к людям, все веселее.
— Я и раньше не очень компанию любил, — нехотя сказал Невзор, — а теперь и вовсе без радости мне разговоры пустые. Дядька Часлав меня в детстве, бывало, волчонком называл. Чего, говорит, один да один, а мне хорошо, когда никто в душу не лезет. Ты не думай, это я не к тому, что иди, мол, отсюда. С тобой и поговорить занятно. Интересный ты парень. Видать, знаешь много, дерешься знатно. Вот, к примеру, расскажи-ка, что там за новый народ из степи. Чую, рано или поздно придется с ними схватиться.
— Придется. Так не уйдут. Сам знаешь: степняки в юртах живут, земли своей нет, с охоты да с войны кормятся. Так и половцы…
В корчме кто-то заорал дурным голосом, завизжала Павлина. Олег с Невзором переглянулись и, не сговариваясь, кинулись к дому. Куры сыпанули в стороны, выбрасывая голенастые ноги, навстречу из двери, придерживая лохмотья, выкатились калики. Один тащил явно схваченную с чужого стола половину гуся. Невзор подзатыльниками расчистил дорогу, они ворвались в корчму, столкнувшись впопыхах плечами в дверях.
Лысый купец сидел на полу, причитая и держась за голову. Второй, взгромоздившись на скамью, науськивал своих работников на Молчуна, прижавшегося к стойке с черпаком в руках. Олег подсек ноги вислобрюхого купца, тот взмахнул ладошками и обрушился на стол, в остатки гречневой каши и раздерганного в куски поросенка. Невзор, подскочив к окружившим Молчуна мужикам, с маху врезал одному кулаком в затылок, ударил в ухо другого. Из кухни с ухватом наперевес выбежала растрепанная Павлина. Мужики, переворачивая лавки, бросились к выходу. Олег провожал их пинками.
Со второго этажа послышался грохот, и в зал скатился по лестнице Вторуша с кистенем Середина в руке. Павлина подскочила к сидящему на полу купцу и стала тыкать его ухватом, стараясь попасть под ребра. Молчун, отложив черпак, оттащил ее, отдуваясь потер покрасневшую от удара щеку.
— Что такое? — спросил Олег.
— Да вот, — чуть задыхаясь, стал объяснять Молчун, — этот плешивый стал ее хватать за всякие места, я его ковшом и приложил, а эти помогать ему кинулись.
— Ты бы объяснил, что она жена твоя, не девка половая.
— Дык, не успел.
Лысый купец поднялся на ноги, добрался до лавки и рухнул на нее, не переставая причитать. Второй, поворочавшись в объедках, сполз со стола, держась за спину.
— Что ж сразу по мордам бить? — плаксиво спросил плешивый. — Объясни толком, уваженье прояви.
На голове у него стремительно вздувалась багровая шишка, рубаха была мокрая от пролитой браги. Он пощупал голову, скривился.
— В прошлый раз хозяин сам девку предлагал, а теперь, стало быть…
— Ты про прошлые разы забудь! — взвизгнула Павлина. — Ишь, нашел себе…
— Тихо, — повысил голос Молчун.
— А ты мне рот не затыкай! — закричала Павлина еще громче. — Меня тут всякий…
Молчун развернулся и отвесил ей звонкую оплеуху. Женщина замерла с открытым ртом. Олег опустил голову, пряча улыбку, Невзор загородил рот рукой.
— Тихо, я сказал, — прогудел еще раз Молчун, — ступай к печке, я тут все улажу. Ну! — рявкнул он, видя, что жена колеблется.
Павлина скрылась в кухне, независимо вихляя полными бедрами. Молчун обвел взглядом корчму. Купцы исподлобья смотрели на него, в дверях толпились мужики. Новоиспеченный хозяин откашлялся.
«Если сейчас не стушуется, — подумал Олег, — если скажет, как надо — значит, есть сила в мужике, а если мямлить начнет — все, так и ходить ему всю жизнь по дворам».
— Я, это, сказки сказывать не горазд, ага. Эта баба — моя жена. Хотите есть-пить-ночевать здеся — попрошу, того… этого… со всем уважением, значит, как к жене хозяина, ага. Вот и весь сказ. — Он обвел взором собравшихся, задержав взгляд на лысом купце, развел руками и прошел за стойку.
Невзор удовлетворенно кивнул. Купцы переглянулись. Лысый откашлялся, налил себе браги, махнул залпом полную братину, перебрал разбросанные по столу кости, покрытые рассыпавшейся гречкой, помотал головой в огорчении.
— Какого порося загубили… Да я бы и не заехал, а только от Днепра три дня пути, хоть, думаю, по-людски переночую, с девкой… — он покосился на Молчуна, — это… под крышей, в смысле. Эх, — пощупал купец голову, — крепко ты меня.
— Ничего. Наперед наука.
Брюхатый позвал застывших в дверях работников, повернулся спиной. Мужики принялись счищать с его рубахи раздавленную в тесто кашу. Инцидент был исчерпан.
Вторуша отдал Середину кистень и, подойдя к Молчуну, попросил меду на опохмел. Тот налил ему полную чашу, и купец, выпив мед, пошел проверять поклажу и лошадей.
— Все, погуляли — хватит, — сказал он, возвратившись в корчму, — завтра поутру едем.

* * *

Вторуша растолкал Середина чуть свет. За стенкой, в комнате, откуда Молчун убрал разбойничьи приспособления, храпели работники купцов, которым Павлина принесла несколько охапок сена. Сами купцы спали комнатой дальше и тоже сотрясали воздух богатырским храпом. Зевая, Олег спустился вниз. Павлина выставила на стол творог, молоко, сыр, огромную яичницу. Вторуша жадно заглатывал снедь, Невзор, по обыкновению, вяло ковырялся в блюде.
— Мы вам тут в дорогу сготовили, — сказала Павлина.
Судя по осунувшемуся лицу, она и не прилегла ночью. Олег выпил стакан молока, «поклевал» яичницу. Молчун принес два бочонка с медом, несколько кувшинов с ягодным морсом.
— Надо бы на посошок принять, да…
— Неча, вчера разошлись — дальше некуда, — оборвала его Павлина.
— Да тихо ты! Вот баба, слова сказать не даст, — нахмурился Молчун. — Это… чего сказать-то хотел? А! На дорожку бы надо, да самая работа с утра. Вы уж не обижайтесь.
— Все нормально, — успокоил его Олег, — спасибо за хлеб-соль, за ночлег…
— Да уж, ночлег, — проворчал Вторуша, — остатнюю рубаху порвали.
— Не бубни. Жив — и радуйся. Вы бы наняли пару-тройку крепких мужиков, а то вот как вчера полезут.
— Наймем, — согласился Молчун, — тут весь недалече, хозяин живность там покупал. Там и наймем мужиков.
Вторуша отправился запрягать лошадей, Молчун пошел ему помогать. Павлина принесла и поставила на стол две большие корзины со снедью. Проверяя, не забыла ли чего, она порылась внутри. Тут были пироги с визигой, с мясом и ягодами, жареные и печеные куры, запеченное мясо, сыр, молоко в больших кувшинах, творог.
— Визигу наперед съешьте, — напутствовала она, — на жаре растечется, а то и протухнет. Будете еще меня недобрым словом вспоминать.
— Насчет рыбы — это мы знаем, — подтвердил Невзор, — особливо Вторуша шибко умный по этому делу.
На дворе застучали колеса, заржала Сивка. Подхватив корзины, путники вышли из корчмы. Вторуша пристроил снедь в своей телеге, часть товара переложил на телегу Середина, кивнул хозяевам:
— Бывайте здоровы. Плату за постой не предлагаю, потому как вроде делом расплатились, — значительно сказал он.
— За постой расплатились, — прищурившись, съехидничала Павлина, — а за удовольствие кто платить будет?
Вторуша побагровел. Молчун, скрывая улыбку, обнял ее за плечи.
— Ладно тебе людей смущать.
Купец досадливо покрутил головой, прикрикнул на лошадь, Невзор придержал ему ворота.
— В другой раз за все расплатишься, — крикнула ему вслед Павлина.
— Ну, прощевайте, значит. — Молчун, а вслед за ним и жена поклонились Олегу и Невзору в пояс. — Заезжайте, коли рядом будете.
Середин под уздцы вывел лошадь со двора, помахал рукой, взобрался на облучок и гикнул, подгоняя конягу. Перекресток остался позади. Въезжая в дубовую рощу, ведун оглянулся. Две фигурки в воротах корчмы махали вслед руками.
В роще телегу догнал Невзор, пошел рядом, с подветра, — но и то Сивка и запряженная в телегу лошадь опасливо косились на него.
Дорога стала получше — по ней ездили куда чаще, чем по тем трактам, какими они пробрались раньше. Оно и понятно: эта дорога вела от Днепра, от Переяславля к древним русским городам: к Рязани, к Мурому, к Курску. Навстречу катили возы, телеги, тащились волокуши. Вдоль обочины брели калики, артели плотников, скорняков, каменщиков и прочие пешеходы, что ходят по городам и весям в поисках работы. Непролазные болотистые леса остались позади: ближе к югу природа расщедрилась на радующие глаз краски зелени, голубого неба, легких облаков. Над головой шептались дубовые листья; березовые рощи, словно стеклянные, просматривались насквозь, кудрявились яворы. Земля здесь была не в пример богаче северной. Поселки, через которые лежал путь, утопали в садах, деревья гнулись под тяжестью плодов. Дома все чаще встречались крытые соломой, но с дымоходами. Вторуша повеселел, он то и дело подхлестывал лошадку и, оборачиваясь назад, кричал Олегу, что по этакой дорожке да и за день к реке выйдут.
После полудня остановились перекусить. Поели, не распрягая лошадей, подождали, не подойдет ли Невзор, однако бывший дружинник не появился. Середин вспомнил, сколько им встретилось овечьих стад, сколько кур и гусей бродило по деревенским улицам, и понял, что Невзор голодным не останется.
К вечеру дорога опустела: кто остался на ночевку в притулившейся к самому тракту деревеньке, кто свернул к ручейку, бежавшему рядом, разложил снедь, стреножил коней. Вторуша подгонял лошадей, пока на небе не появились первые звезды. Тогда путники свернули к березовой роще, поставили телеги углом, задали корм лошадям. Купец расстелил холстину, принялся выкладывать из корзин узелки, кувшины. Достал бочонок, взболтал, радостно подмигнул Середину: живем, мил человек. Олег запалил костерок.
Из темноты появился Невзор, налил себе молока, прилег на границе света с кружкой руке, есть не стал. Глаза его под насупленными бровями, будто вбирающие отблеск огня, не мигая смотрели на пламя. Было в нем что-то от охотничьей собаки: вот так же сидят они возле костра, пялятся на огонь, а мысли далеко — в лесах, полных дичи, в болотах, кишащих птицей.
Вторуша, набив брюхо, отвалился от импровизированного стола, сытно отрыгнул.
— Не пойму я тебя, Олег. Вот, к примеру, я: товар везу, с торговли живу. Подешевле возьмешь — подороже продашь. Конечно, бывает, что и обидеть могут, народец-то разный встречается — но как купцу без риску. А ты, похоже, так, бродишь по свету, будто ветер тебя несет, несет, где-то прибьешься ненадолго. Перекати поле, одним словом. Здесь послужил, там повоевал, ни кола, ни двора. Аль не прав я?
— Прав ты, купец. Нет у меня ни дома, ни жены с ребятишками. Видно, так на роду написано. Хотя, какие наши годы?! Вот, проводим тебя, да пойдем с Невзором счастье искать. Где-то и меня ждут, глаза проглядели. А?
— Этак всю жизнь искать можно, — сонно возразил купец. — Живи, как живется, не проси лишнего, не гневи богов. Да и где его искать, счастье-то?
Олег усмехнулся. Откуда же это известно, где счастье искать? В своем мире он его не нашел, хотя, может быть, просто плохо искал. «Счастье есть сиюминутное состояние довольства, наслаждения и умиротворения», — слышал он когда-то такое определение. А постоянно счастливы только сумасшедшие. Он уже хотел сказать об этом Вторуше, как различил его тихое похрапывание. Ну, стало быть, спор закончился. Он посмотрел на Невзора. Дружинник все так же неподвижно лежал, облокотившись на локоть, не мигая глядя на затухающий костер.
— А ты что думаешь?
— Мне и думать нечего. Покуда колдуна не сыщу, дорога моя ясная, как вот этот Чумацкий шлях, — показал Невзор на туманную россыпь Млечного пути над головой. — А после вернусь в дружину. Сам говоришь — степь зашевелилась. Печенегам землю князь Ярополк дал, Владимир отнимать не стал, и правильно: они нас с востока прикрывают, налетать стали реже, осели, кое-где и землю пашут. Но коли на них половцы давят — стало быть, и нам воевать скоро, и детям нашим войны хватит. Так что у меня все определено. Только бы колдуна найти…
— Найдем, не горюй, парень.
Ночь прошла спокойно. Утром, наскоро перекусив, двинулись дальше. Чем ближе подступали они к Днепру, тем оживленнее становилась дорога. Чаще попадались придорожные корчмы, в селениях на путников все реже обращали внимание — сколько таких ездит, на всех не насмотришься. Год выдался урожайный: сжатые нивы, убранные гречишные поля сменялись скошенными лугами со стогами сена, заготовленного на зиму. Возле мельниц копились возы — крестьяне спешили перемолоть зерно в муку, отправить на торги в Переяславль, а то и в Киев. Запряженные волами, не спеша тащились груженные мешками с мукой телеги. Вторуша, попытавшись обогнать пару-тройку муковозов, плюнул в сердцах: обоз растянулся сколько хватало глаз.
Под вечер повеяло ни с чем не сравнимыми запахами большой реки. Вдоль дороги, в рощах, мужики валили деревья — то ли под плоты, то ли на сплав. Тракт поднялся на взгорок; едущий впереди Вторуша привстал на козлах, взмахнул кнутом и, прокричав что-то неразборчивое, оглянулся назад, махнул Олегу: поспешай, мол. С холма открылся Днепр: переливчатый речной простор был усеян лодками, яликами; ветер гнал волну, покачивал стоявшие у берега ладьи. Вербы и яворы, прежде подходившие к самой воде, были вырублены, так что открывался широкий спуск к реке, в конце которого раскинулся целый городок из телег, возов и волокуш. Тяжело осевшая под грузом товаров большая ладья медленно, на веслах, отходила от берега. С борта что-то кричали остающимся, махали руками, шапками. На ладье подняли парус, сложили весла вдоль бортов, ветер подхватил ее и понес вниз по Днепру, в сторону моря.
Вторуша вздохнул:
— Эх, не успели. Сейчас плыл бы и горя не знал.
— Что, последняя ладья, что ль? — усмехнулся ведун. — Завтра и отплывешь.
Стали спускаться к реке. Середин показал купцу на деревеньку, стоявшую возле воды, среди верб, чуть в стороне от скопившихся на берегу телег. Между домами сушились растянутые на кольях сети, несколько мужиков смолили лодки — селение явно жило рыбной ловлей и перевозом. Остановились возле крайнего дома. Вторуша пошел к старосте, Олег распряг коней, повел к реке. Лошади припали мордами к воде, пили шумно, всхрапывая и отдуваясь.
Волна облизывала берег, выбрасывала на песок пену; заходящее солнце слепило бликами. Середин присел на корточки, опустил руки в воду, плеснул на лицо. Река пахла свежестью, рыбой, дальними походами, заморскими странами. Глаза, привыкшие к скованной лесами дороге, отдыхали, наслаждаясь необъятным простором. Возле берега вода отдавала прозеленью, а ближе к середине реки переходила в темную синь, словно вбирая в себя цвет потемневшего к закату безоблачного неба. Крутой противоположный берег казался далеким, недосягаемым. Водная гладь постепенно пустела — ялики и долбленые лодки спешили к берегу. Рядом, на берегу, рыбаки выгружали сети, кидали на песок рыбу. Несколько подростков собирали ее в корыта и ведра, тащили к длинным столам, на которых женщины спешили разделать вечерний улов.
Вернулся Вторуша, присел рядом, умылся, отдуваясь не хуже лошадей.
— Ну, сговорился я. Телеги и лошадок оставлю здесь. Пригляд будет. У старосты зятек в кормчих ходит, как раз завтра отбывают в Олешье. Это почти у моря. Там знакомец его возьмет меня с товаром до Сурожа. Точно со мной не пойдешь?
— Нет, купец. Успею еще море поглядеть. Я Невзору обещал помочь, так что мы с ним вверх, к Киеву, а потом до Турова.
— Ну, как знаешь. — Вторуша поднялся, вытер лицо подолом рубахи. — Ночевать негде: постоялый двор народом забит, — но уж одну-то ночь скоротаем.
Прощальный ужин прошел вяло, несмотря на обилие выпивки и закуски. Беседа не клеилась: Невзор по обыкновению молчал, Вторуша вспомнил брата, загубленного оборотнями, перебрал меда и сделался слезливым и занудливым. Сонно плескалась в Днепре рыба, звезды подмигивали, отражались в спокойной воде. На берегу, возле ладей, горели костры, кто-то дурным голосом горланил песню, ему невпопад и хрипло подпевали. Середин прислушался, но слов было не разобрать: то ли певцы совсем упились, то ли язык у них непонятный.
Вторуша вытер бороду, разлил остатки меда, встал и, утвердившись на непослушных ногах, поклонился в пояс, чуть не свалившись в костер.
— Спасибо вам, люди добрые, что не бросили, что помогли дорогу скоротать, от злыдней уберегли, выручили. Век не забуду… — Он встал на колени и полез к Олегу целоваться.
Середин похлопал его по спине, стараясь увернуться от слюнявых поцелуев.
— Чем отплачу, как отслужу… хошь, меха бери. Вот куна, вот бобер… — Купец ринулся к телеге, ухватился за веревки, стягивающие товар. — Возьми, не обидь!
— Брось, Вторуша. Куда я их дену? Торговать не умею, облапошат как пить дать. А тебе две семьи кормить. — Середин оторвал купца от мешков, усадил у костра. — Вот лучше Сивку мою забери. Лошадь мне пока без надобности, а тебе сгодится.
— Как за дитем ходить стану, — хлопнул купец себя в грудь, — ни пахать, ни запрягать… Хлебом да пряниками кормить буду, водой колодезной… холить-лелеять…
— Ну, вот и ладно.
Постепенно гуляки на берегу унялись, костры прогорели. Тонкий серп месяца проложил узкую серебристую дорожку по воде. Шептались блестящие, похожие на наконечники стрел, листья верб. Перевернутые лодки казались спинами огромных диковинных рыб, выползших из воды то ли обсохнуть, то ли послушать, о чем говорят на берегу. Вторуша, угомонившись, заснул прямо на песке. Олег завернулся в овчину, подложил под бок саблю и закрыл глаза.

Утренняя сырость прогнала сон задолго до рассвета. Олег выглянул из-под шкуры. Небо было еще серое, над водой поднимался туман — река отдавала тепло похолодевшему за ночь воздуху. Несколько лодок с рыбаками отвалили от берега и постепенно ушли в туман, на стремнину. Середин откинул овчину, вскочил, помахал руками, чтобы согреться. За телегами слышался быстрый говорок Вторуши и чей-то степенный, неспешный баритон. Судя по разговору, купец сговаривался с зятем старосты деревни о плате за перевоз товара.
Ведун сходил к воде, умылся. Когда вернулся, Вторуша уже запрягал лошадей, проверял мешки.
— Пойду, пожалуй — товар грузить пора. Кормчий сказал, до полудня еще отвалят. Надо место хорошее занять, а то свалят мои шкурки с краю, отсыреют, так и в прогаре останусь. Вы как, скоро ль пойдете?
Середин надел куртку, туго подпоясался широким ремнем, повесил за спину саблю, чтобы рукоять торчала над правым плечом. Раз идти пешком, так лучше, когда сабля за спиной. Оглядев берег, ведун пожал плечами.
— Надо еще ладью попутную найти. Вот Невзор подойдет — и двинем.
— Так я поеду, на берегу еще свидимся. Лошадку свою напои пока.
Олег отвязал Сивку, свел к реке, на водопой. Лошадь припала мягкими губами к воде и жадно пила, изредка вскидывая голову и поглядывая на него. Середин погладил ее по холке, пристукнул ладонью по спине.
— Купец тебя обещал не обижать. Взял бы тебя, да сам не знаю, куда кривая вывезет.
— Прощаешься? — Невзор остановился в отдалении, чтобы не потревожить лошадь. — Там ладья в Киев идет, живности на борту нет, с кормчим уговорился.
Они прошли к месту погрузки. Сивку Середин вел в поводу. Ладья, с кормщиком которой поладил Вторуша, слегка покачивалась на длинной пологой волне. Мужики сноровисто бегали по хлипким сходням, таская наверх мешки с пушниной. Вторуша, стоя на палубе рядом с коренастым мужиком в безрукавке, ревниво следил, как бы кто не уронил груз в воду. Одна телега была уже разгружена, и, судя по скорости, с какой опорожняли вторую, купец скоро должен был освободиться.
— Вон наша стоит, — указал Невзор вперед, где к берегу приткнулась большая «набойная» лодка.
Голова то ли морского змея, то ли заморского божества украшала нос судна. Весла были убраны, несколько мужиков, раскатав грязноватый парус, зашивали его, умело орудуя кривыми иглами.
— Что, и платы с нас не возьмут? — спросил Олег.
— За порогами на них степняки налетели, там вода мелкая, берег прямо под боком. Трех воинов потеряли: стрелами с берега достали, а одного арканом сдернули. Я сказал, что мы бывшие дружинники. Харчи бесплатные, на весла не посадят. Плыви себе, за бережком посматривай.
— Годится.
На берег по сходням осторожно сошел Вторуша, отвел телеги, освобождая другим место для погрузки.
— И как я на этой посуде поплыву, — сокрушенно покачал он головой, — я ж воды боюсь пуще огня. У нас речка мелкая — лягухе один прыг. А тут — вишь ты!
— А как же ты по морю собрался товар везти? — усмехнулся Невзор. — Там воды еще больше. Да соленая вся до горечи.
— Брешешь…
— Пес брешет. Не хочешь — не верь.
— Правда, купец, — поддержал дружинника Олег, — на море и волна, знаешь, какая бывает? Выше ладьи, выше любого дерева.
Купец озадаченно почесал в затылке, затем бесшабашно махнул рукой.
— А-а, пропади все пропадом! Упыри не заели, тать не зарезал — так что ж, в воде мне доля утонуть? Не поверю!
— Вот это молодец, — хлопнул его Невзор по плечу.
— Эй, вы, что ли, с нами до Киева? — Развалистой походкой к ним приблизился коренастый мужчина лет тридцати или чуть меньше, с кривой печенежской саблей на боку. Русые волосы стянуты ремешком, светлые глаза смотрят настороженно, изучающе. На широком поясе нож в простых ножнах. Прищуренные светлые глаза пробежали по лицу Олега, задержались на рукояти сабли, закинутой за спину.
— Ну, мы, — сдержанно ответил Середин.
— Я — Копыто. Десятник в дружине, купца отведу до дома и опять на службу. Воевать приходилось? Хотя и так видно, что не отроки. Старшой велел передать: скоро отходим.
— Ну… — Вторуша по очереди обнял Невзора и Середина. — Удачи вам, други.
— И тебе добрый путь.
Копыто стоял в стороне, ждал, пока они попрощаются. Вторуша повел телеги к рыбацкой деревне, оглянулся, махнул рукой на ходу. Они ответили и вслед за десятником пошли к ладье.
Десятник крикнул мужикам, что чинили парус. Двое скинули на берег мостки, придержали, пока новые ратники взошли на борт. Ладья оказалась и вблизи небольшая, долбленая из дерева, с наращенными досками бортами, в четыре пары весел. Потемневшее от воды и солнца дерево на бортах кое-где рассохлось.
— Что ж, по морю на этакой пигалице ходили? — спросил Невзор.
— Хозяин — хват, — в голосе десятника слышалось одобрение, — сам купец, сам кормчий. Сам правит, сам торгует. Печенег напал — с нами в строй стал. С таким где угодно не пропадешь. Нас тут семеро ратников, с вами — девять, да восемь мужиков на веслах.
— Серьезная охрана, — заметил Невзор, — десять бойцов на Днепре на две ладьи, обычно. На море, конечно, больше.
— Товар такой, — пожал плечами Копыто.
— А откуда имя эдакое у тебя? — спросил Олег.
— Вот, попробуй, — подал ему руку десятник.
В протянутую ладонь Середин вложил свою. Рука у десятника была небольшой, мозолистой, а по крепости и впрямь напоминала конское копыто. Они сжали ладони, взглянули друг другу в глаза, ожидая слабости. Чуть ослабишь ладонь и все, понял Середин, вместо пальцев будет студень. Он даже сумел криво улыбнуться, продолжая сверлить взглядом переносицу десятника. Наконец тот ослабил хватку.
— О, крепкий хлопчик.
— Ты тоже ничего. — Олег едва удержался, чтобы не подуть на пальцы.
— Всю жизнь с мечом, копьем, да щитом. Успел и в Царьграде послужить, и у Ярополка. На ятвагов с Владимиром ходил.
Из постройки на корме ладьи показалась всклокоченная голова с опухшим лицом, обвела окружающее мутным взглядом, зевнула щербатой пастью.
— Копыто, мы уже в Киеве?

Глава 7

Попутный ветер хоть и поднимал волну, но ходко гнал ладью вдоль лесистых берегов. Кое-где виднелись сбегающие к воде избы, крытые камышом и соломой — пяти-шестидворовые деревеньки, живущие в основном с рыбной ловли и с перевоза. Кормщик Савва по памяти вел судно, редко советуясь с кем-нибудь из команды насчет знакомых банок да песчаных отмелей, притаившихся под водой. На впадении мелких речушек брал к противоположному берегу, обходя возможные наносы. В одном месте река сужалась до четверти полета стрелы. Савва велел спустить парус. Мужики взялись за весла, дружинники подняли по бортам щиты, пятеро натянули луки, зорко вглядываясь в прибрежные заросли.
— Тут перекаты были, — хмуро пояснил кормщик стоящему рядом Олегу. — Невольники еще при князе Игоре камни из реки вынесли, чтобы кораблю пройти. Вон, видишь, лежат.
На берегу, уже заросшие травой и покрытые мхом, лежали валуны, врывшиеся в землю под своей тяжестью, но все еще возвышавшиеся почти в рост человека. Казалось, стадо гигантских туров, придя на водопой, прилегло у берега отдохнуть, да так и осталось лежать, сжимая реку окаменевшими боками.
Течение здесь было сильное, гребцы налегли так, что весла гнулись, черпая прозрачную воду. «Самое место для засады», — подумал Середин, вглядываясь в сумрак подступавшего к воде леса. Если с двух сторон стрелков поставить, да потом в сабли кинуться — одинокому купцу никакая охрана не поможет.
— Сейчас спокойно, сюда печенег редко добегает, а тати на дружину не полезут, — словно прочитал его мысли Савва, — однако поберечься не мешает.
Проскочив узкое «горло», вышли на спокойную воду. Вновь подняли парус, гребцы утерли покрытые потом лица. Здесь гулял долетевший из степей вольный ветер, сушил взмокшие рубахи. Днепр тут разливался во всю ширь, раздвигая берега, волна была выше, билась в борта, будто проверяя корпус на прочность.
— Хочешь попробовать? — Савва взглянул на Середина, кивнул на рулевое весло. — Я вижу, ты присматриваешься, ветер ловишь. Знакомое дело?
Олег хмыкнул. Кое-какой опыт у него был, если можно назвать опытом считанные прогулки на яхте типа «Ассоль» с косым парусным вооружением. Но одно дело рулить в свое удовольствие, строить из себя бывалого капитана под взглядом девчонок, когда в каюте томится в кастрюле шашлык, ждет своего часа водочка, коньячок. Отошли подальше от города, выбрали полянку, разложили костер — вот и весь поход под парусом. А здесь небольшое, но все-таки судно, прямой парус, опытный кормчий.
Ведун прищурившись, огляделся, определяя силу ветра по деревьям на берегу. Два-три балла, не больше. А, была не была!
Савва отступил чуть в сторону, придерживая одной рукой весло. Середин взялся за гладкое, почти отполированное натруженными ладонями темное дерево, расставил пошире ноги. Попробовал чуть отвернуть с курса — ладья тяжело покатила нос вправо. Олег выровнял, кивнул: готов, мол. Кормчий отошел к борту, продолжая наблюдать за ним.
Ветер дул ровно, парус не полоскал, плотно натягивая шкоты, и нес ладью вперед. Было что-то завораживающее в этом почти бесшумном скольжении по воде — что-то сродни полету, — и парус казался уже не выделанной холстиной, а белым крылом, что несет тебя над волной подобно чайке. Олег даже прикрыл глаза от удовольствия, хотя понимал, что в хорошую погоду, да при ровном попутном ветре управлять сможет и ребенок. Он с беспокойством оглянулся, высматривая на воде признаки надвигающегося шквала, хотя, конечно, Днепр — не море, чтобы ждать неожиданностей. Нет, все так же вздымалась невысокая волна, срывалась с гребней пена, берега медленно, лениво скользили назад.
Дружинники расположились на носу судна, расстелили скатерть. Копыто махнул рукой.
— Савва, иди перекуси, пока спокойно.
Кормчий взглянул на Олега:
— Как, сдюжишь?
— Дело нехитрое, — небрежно ответил Середин.
— Хитрое не хитрое, ты смотри мне, — погрозил Савва ему пальцем, — чуть что — зови.
Он вразвалочку прошел на нос, присел среди дружинников. Те подвинулись, освобождая место. По кругу пошла корчага с медом, но, как видел Середин, Савва пропустил ее мимо себя. Невзор, раньше всех закончивший трапезу, прихватил со скатерти мяса, сыра, наполнил чашу и принес на корму. Ведун, одной рукой удерживая весло, стал есть, поглядывая то на парус, то на бегущую за бортом воду. Ветер становился порывистым, постепенно меняя направление.
Вдруг дружинник толкнул его в плечо:
— Гляди-ка, вон там, под берегом.
Олег вгляделся. Из впадающей в Днепр речки показался узкий нос длинной долбленки. Сидевших по бортам гребцов трудно было сосчитать на таком расстоянии, но было их не меньше шести-восьми человек с видимой стороны.
— Смотри, еще, — показал Невзор на другой берег.
Там показалась такая же лодка, явно идущая наперерез ладье. Середин проглотил кусок, поднял руку:
— Савва, погляди вперед.
Кормчий подскочил к борту, вгляделся и бегом вернулся к рулю.
— Ну-ка, дай… — Он слегка довернул ладью, чтобы парус полнее набрал ветер. — Вот стервецы, на пересечку идут! Копыто, глянь, может, по одежке определишь, кто такие?
Десятник долго смотрел из-под руки на приближающиеся лодки.
— По одежде степняки, но что-то не верю я, чтобы печенег в воду полез, — крикнул он.
— Вот то-то и оно, — пробормотал кормчий. — Ставь, ребята, щиты, натягивай луки. Мужики, весла на воду.
Ладья, подгоняемая сильными ударами весел, рванулась вперед. На лодках между тем тоже прибавили ходу — лопасти замелькали быстрее в руках гребцов.
— Дюжины две, а то и три десятка будет, — прикинул Савва. — Ишь, как прытко идут.
Дружинники закрепили щиты, быстро натянули поддоспешники, поверх них — кольчуги, выстроились по бортам. У каждого был на поясе короткий меч или боевой топор, островерхие шлемы с падающей на плечи кольчужной сеткой, бармицей, закрывали голову. Лучники натянули тетивы, поправили за спиной колчаны, чтобы не глядя выхватывать длинные стрелы с лебяжьим пером.
— Нет, не успеть. — Кормчий в сердцах сплюнул за борт. — Кто же это навел на нас?
— Какая разница: нас ждали или еще кого. — Середин проверил, легко ли выходит сабля, продел руку в петлю кистеня, — Судя по всему, разговаривать они не станут.
— Верно. Эх, маловато бойцов, я бы им…
— Прикажи сбавить ход, — негромко сказал Невзор.
— Чего? — Савва угрожающе обернулся к нему. — Да ты что, ума лишился…
— Делай, что говорят. — Невзор встал на борт, балансируя руками, оглянулся на кормщика: — Ну! Некогда спорить, стой!
Все еще сомневаясь, Савва подал команду. Весла поднялись из воды, легли вдоль борта. Невзор натянул поглубже круглую шапку, сильно толкнулся ногами и без всплеска ушел в воду. Пузырьки воздуха указали направление — он двигался к правой лодке.
— Что он, сдурел, али как? — крикнул Копыто. — Может, сбежать решил? А ну, ребята, стрелу ему, как вынырнет.
— Стой, — оборвал его Савва, — поглядим, что дальше будет. Парус увяжи, только чтоб ладья руля слушалась.
Гребцы кинулись к мачте, парус чуть спустили, подвязали углы, ход ладьи сразу замедлился. Видно было, как на лодках выправили курс, заходя прямо на почти остановившееся судно. До них оставалось чуть больше полета стрелы. Копыто подозвал к себе щербатого дружинника.
— Ну-ка, Острожек, приглядись, кто на этой лодке верховодит.
Тот подался вперед, прищурился, долго молчал, наконец потянул из колчана стрелу:
— Вроде, вон тот, в шапке. Да только шапка-то мала — видишь, из-под нее шелом блестит. Сам не гребет, только удары считает.
— Мне б твои глаза, — восхищенно проворчал десятник.
— Снять, что ли? — Острожек наложил стрелу, взглянул на него, ожидая команды.
— Погодь, пущай подойдут. — Копыто перешел на другой борт. — Где там дружок твой? — спросил он Олега. — Не утонул?
Середин промолчал, напряженно вглядываясь в воду между ладьей и плывущей наперерез лодкой.
— Может, хочет ей днище рубить? — предположил Савва. — Так не выйдет. Лодки из дубов долблены, а дубы не меньше, чем в два обхвата были. Такую и греческий огонь не сразу съест. О-о, это что…
Возле лодки, к которой поплыл Невзор, внезапно взметнулся фонтан воды. Темное тело, все в брызгах и пене, взлетело в воздух и обрушилось на гребцов. На миг Середин различил фигуру волкодлака, в руке его блеснул нож, и все слилось в сплошной бьющийся ком человеческих тел. Словно тень металась по лодке, разя гребцов бросающим блики лезвием. Кувыркались в воздухе выбитые весла, кто-то пытался отбиться саблей, кто-то кидался за борт. Дружинники сбежались на нос ладьи и замерев глядели на дикую схватку в пляшущей на воде долбленке. Люди в лодке, спасаясь от неистового врага, бросились на один борт, суденышко черпнуло воды и перевернулось. Но и в воде Невзор продолжал настигать и топить недругов. Снова и снова вздымался среди брызг его клинок, и головы одна за другой навсегда скрывались под водой.
Вторая лодка повернула на помощь; весла замелькали, как ноги бешено скачущего коня. Копыто треснул по спине засмотревшегося Острожка:
— Ну, давай, брат, время!
Дружинник утвердился на палубе, медленно, держа тетиву возле уха, подал лук вперед, скользя ложем по длинной стреле. От усилия лицо его скривилось, открылся рот в злой щербатой улыбке.
— Что ж, попробовать можно.
— Давай, милый, — почти просил Копыто.
— Ветер не пойми какой…
— Полгривны серебра даю, — рявкнул от руля Савва.
— Далековато, — продолжал бубнить Острожек, — глаз не вижу.
— А в морду не хошь?! — заорал озверевший десятник.
— Так бы и сказал, а то — милый, полгривны…
Сухо щелкнула тетива по кожаной рукавице. На палубе все замерли, не отрывая глаз от оставшейся лодки и сидящего на носу высокого человека в островерхой печенежьей шапке. Острожек шагнул назад, поднял корчагу с медом:
— Что-то в горле пересохло.
Человек в шапке внезапно вскинул руки к лицу, поднялся во весь рост, зашатался. Будто белый цветок вдруг расцвел у него на лице — стрела Острожка с лебяжьим оперением ударила точно в глаз. Медленно, словно нехотя, он склонился вперед и выпал из лодки, будто куль с зерном. Гребцы побросали весла, пытаясь выловить из воды тело.
— Вдарь-ка, ребята, — скомандовал Копыто.
Защелкали тетивы на луках дружинников. Вокруг остановившейся лодки замелькали стрелы, еще один ворог вскрикнул: стрела пронзила ему шею насквозь. Остальные, похватав весла, стали суетливо разворачивать лодку к берегу.
— Пусть бегут, — проворчал Савва, — до берега не догнать, а там их, верно, лошади поджидают.
Он переложил руль, направляя ладью к перевернутой лодке. На опустевшей воде ее позеленевшее днище казалось брюхом сдохшего от старости огромного осетра или сома. Невзора нигде не было.
— Жалко, коли утоп. — Копыто напряженно всматривался в воду. — Ох, лихой парень!
Внезапно над бортом ладьи возникли руки, уцепились за край, показалась голова бывшего дружинника все в той же круглой шапке. Он подтянулся, перевалился через борт и без сил приник к доскам. Середин бросился к нему:
— Живой?
Вода ручьями стекала с одежды Невзора, шапка облепила голову, мокрые усы повисли, как у сома. Его окружили дружинники, хлопали по плечам, качали головами, восхищаясь невиданной сноровкой. Вперед протолкался Копыто с чашей меда:
— Ну-ка, выпей для сугреву.
Невзор залпом опорожнил чашу и, отдуваясь, отдал ее обратно. Скупая улыбка тронула его губы.
— Так я не замерз, но все равно — спасибо.
— Олег, подмени, — попросил от руля кормщик.
Середин прошел на корму. Савва подскочил к Невзору, схватил за плечи.
— У-у, вражина! Как это ты исхитрился? Я думал: все, конец тебе, — а ты, ну, чисто чудо-юдо кит морской! Видали? — обернулся он к дружинникам. — Один всех злыдней вырезал!
— Одного и я достал, — ревниво буркнул Острожек.
— Молодец, — кивнул Савва, — полгривны обещал — будет.
— Вот и погуляем.
Невзор сунул руку за пазуху, вытащил что-то и протянул кормщику.
— Ты гадал, кто тебя подстерег. Вот, гляди, — на ладони лежали, спутавшись цепочками, золотые и серебряные нательные крестики. Невзор криво усмехнулся: — На печенега совсем не похоже, да? И орали они по-ромейски.
Савва поковырялся пальцем в кучке крестов, покачал головой.
— Дознались, все-таки, — почти прошептал он. — Ну, ничего. Теперь-то мы дома, считай. Ты бы одежу снял да обсушиться повесил. И шапку. Что она у тебя, гвоздем прибита? Продует на ветру.
Невзор помрачнел.
— Так высохнет.

* * *

Город открылся внезапно. Лесистые берега мешали разглядеть, что там, за поворотом реки, но когда ветер и течение вынесли ладью на стремнину, впереди открылась панорама Киева. На холмах, за насыпными валами, за мощными стенами из вековых дубов, толпились двух-, а то и трехэтажные дома, возвышались терема над воротами. Приземистые каменные башни охраняли распахнутые ворота, в которые вливались видимые даже отсюда телеги, повозки, конный и пеший люд: окрестные села везли на многочисленные рынки зерно, муку, кур, гусей, мясные туши. Гнали целые стада коров, телят, овец; везли корзинами, возами свежую рыбу, битую дичь, лесные ягоды, мед.
Днепр подходил к стенам почти вплотную, огибал город и уходил дальше, к верховьям, чтобы разделиться на несколько рек, разрезать дремучие леса и поля множеством речушек и ручьев, опутавших своими протоками бескрайние южнорусские земли. Пригородные селения тонули в садах; ветряки, подгоняемые свежим ветром, дробили, мололи рожь, гречку. По водной глади сновали ялики, долбленые лодки; белые паруса кочей, ушкуек и ладей казались севшими на воду чайками. Лето в верховьях Днепра выдалось дождливое, броды не пройти ни пешему, ни конному, и на переправе с левого берега толпились телеги, ожидая своей очереди доставить товары в стольный град.
Левыми бортами разминулись с встречной ладьей с головой русалки на носу. Судно шло на веслах, против ветра, умелый кормчий выбрал сильное течение под берегом и теперь огибал знакомые мели и торчащие из воды коряжины. Проходя мимо, поднял руку, приветствуя. Савва махнул в ответ.
— Дошли, слава тебе, господи, — перекрестился он.
Середин покосился на кормчего.
— Слышал я, здешний князь за веру Христову народец гоняет.
— Теперь полегче стало, — пожал плечами тот, — а раньше — да, было дело. Как на княжение сел, лютовал здорово. Попов, что греческих, что римских, разогнал. Капище новое построил, все боги там были. Почитай, со всех земель собрали, но во главе — Перун. Голова серебряная, усы вызолочены. Как поход — так жертвы приносили. После победы тоже, само собой, благодарили, значит. Сейчас, вроде, поуспокоился князь. Да и то сказать: купцы, ратники, что в Царьграде пожили, через одного Христа приняли. Всех гнать — с кем останешься?
Парус заполоскал, и команда споро спустила полотнище, взялась за весла. Савва пригляделся, приставив ладонь козырьком к глазам, высмотрел свободную пристань и налег на рулевое весло, поворачивая ладью. На берегу, узнав ладью, засуетились: сорвался и погнал к воротам конный дружинник, один из тех, что слонялись по пристани в ожидании заморских купцов — товар проверять. Еще за здоровьем приезжих следили. Больных из чужедальних земель стражники оставляли на судах вплоть до выздоровления или смерти. Слишком уж часто приезжие заносили в город всякую заразу.
Ладья подошла к пристани, Савва ловко развернул судно, приставая бортом к сырым доскам причала. С носа и кормы кинули канаты, их подхватили крепкие руки и, увязав вокруг вбитых толстых бревен, прижали корабль к пристани. Скинули сходни. Первым не спеша сошел кормчий, следом дружинники. Ведун и Невзор задержались на борту: надо было еще решить, зайти в город или сразу двигаться дальше. У десятника среди воинов на берегу нашлись знакомые. Его обступили, расспрашивая о плавании, о новостях из далеких земель. Савва, коротко переговорив со старшим дружинником, обернулся и поманил Середина с Невзором.
— Ну что, ребята. Служба ваша закончилась. Хотя, если желание есть — я замолвлю словечко насчет княжеской дружины. Парни вы битые, знающие, возьмут с радостью.
Невзор равнодушно отвернулся, Олег пожал плечами.
— И рады бы, да дела не сделаны. Может, позже.
— Смотрите… — Савва поморщился: кому приятно выслушивать отказ на, казалось бы, заманчивое предложение, — Вересень я еще здесь буду, а к Листопаду уже снова к морю подамся. Вас взял бы.
Середин вздохнул. Интересно было бы, конечно, посмотреть на Херсонес, побывать в Суроже. Старинные города, построенные в незапамятные времена, древняя история: греки, римляне. Даже, кажется, финикийцы.
— Если успеем — пойдем с тобой, — он оглянулся на Невзора, — за себя ручаюсь.
— Ну, вот и добро. — Савва стукнул его в плечо, шагнул к Невзору, обнял, похлопал по спине. — Спасибо, брат. Кабы не ты, плавать нам кверху брюхом, как дохлой рыбе.
Ему подвели коня; Копыто уже сидел в седле, горячил мерина. Кормщик уверенно взлетел в седло, но замешкался, ловя ногой стремя. Дружинники заржали.
— Что, Савва, отвык от лошади? Все по морю, да в лавке с товаром?
— Моя б воля — с коня не слезал, — проворчал Савва, подхватил узду, гикнул по-разбойничьи, сразу беря в галоп.
Следом пролетел Копыто.
— Счастливый путь!
— И тебе того же.
Вздымая песок и пыль, кормщик с десятником унеслись к воротам, а к Невзору подошел Острожек, улыбаясь во весь щербатый рот.
— Слышь, дружина просит уважить: посидим, выпьем меда, бражки. Попрощаемся, как люди. Полюбился ты нам, парень, хоть и молчишь, что пенек замшелый.
Невзор вопросительно взглянул на Олега, тот пожал плечами: мол, смотри сам, мне спешить некуда.
— Давай, — заговорщицки подмигнул Острожек, — Савва серебра дал за вора в шапке, что я снял стрелой. Гульнем, а?
— Пошли, — наконец согласился Невзор, — но платим пополам. Я побрякушки вот эти поставлю, — показал он нательные кресты, снятые с убитых врагов.
Под вербами рядом с пристанью, под нависшими ветвями, притаился небольшой постоялый двор. Дружинники, галдя, направились к нему. Внутри пылал сложенный из валунов очаг, хозяин тыкал ножом сидящего на вертеле поросенка, две девки протирали длинные столы, стоящие вдоль стен. В углу, закусывая копченой рыбой, наливались бражкой перевозчики.
— Хозяин! — заорал с порога Острожек. — Браги, меда, вина, пожрать давай, да поторопи девок. Гулять так гулять!
— Все, как в сказке будет. — Хозяин с готовностью бросился к стоящим за стойкой бочонкам. — Вино греческое, ромейское, меды старинные, по дедовским рецептам.
— Неси, неси… — Дружина рассаживалась за столом, заранее распуская пояса, звенела мечами, откладывая их в сторону.
— Давай во главу, Невзор. — Острожек потащил бывшего дружинника к середине стола. — Ты сегодня первый гость.
Засуетились девки, поднося холодную закуску: моченые яблоки и бруснику, копченую рыбу, печеную птицу, всевозможные пироги, — ставя на стол братины с пивом, ендовы с вином, кувшины с квасом и морсом, корчаги с медом. Дружинники поторапливали их, прихватывая за бока, норовя охлопать по заду, ущипнуть.
Острожек встал, стукнул кулаком по столу, призывая к вниманию.
— Слово хочу молвить! Первую чарку за друга нашего, за Невзора подымем! Что говорить, не будь его — не сидеть нам за этим столом, не пировать, не гулять. Как налетели вороги, — Острожек отвел руку с чаркой, заговорил распевно, то снижая, то поднимая голос, — злые-лютые, душегубцы, степняками прикинулись, обмануть, живьем взять хотели. Сила несметная у них, да у нас свой герой есть. — Он склонился, обнял Невзора за плечи: — Да ты не тушуйся, али не правду я баю?
— Правду, все как есть, речешь, — загудели дружинники, плывшие с ними в ладье.
— Ты толком расскажи, как дело было, что ты тут песни нам поешь, — потребовали встречавшие их на берегу товарищи.
— Сперва — выпьем!
Все подняли чаши, кубки, стукнулись разом, плеская на столешницу мед и вино.
— Слава!!!
Выпили, стукнули кружками о стол, накинулись на закуску. Дальше уже разговор пошел вперемежку: все, кто был на ладье, стараясь перекричать один другого, торопились вывалить на слушателей все подробности схватки. Олег только дивился: с каждой поднятой чаркой врагов оказывалось все больше, Невзор нырял уже чуть не через весь Днепр и мало, что врагов покромсал на ленты, так еще и лодку в щепы изрубил. Сам виновник торжества только головой крутил, слушая о собственных подвигах.
— …а я тебе говорю: голова — прочь, весло на зубах — хрусть…
— …и как вспрыгнет, да как крикнет — душа с него вон!
— …и только щепки по воде!
Сидевший рядом с Олегом здоровенный дружинник всосал огромную чашу вина, впился зубами в румяный бок курицы, потом, брызгая слюнями, наклонился к нему:
— А ты чего молчишь? Сам-то видел чего?
— Все видел, — пожал плечами ведун, — так и было, провалиться мне на месте!
— Да-а, — протянул здоровяк, — есть же люди. — Он подтянул ендову с вином, налил, плеская через край, себе и Олегу. — Давай, за друга твоего.
— Острожек тоже молодец, — кивнул Середин на раскрасневшегося лучника, — главного стрелой с лодки ссадил. Прямо в глаз, как белку.
— А-а, — отмахнулся воин, — он только с лука и горазд.
Олег выпил чару, пожевал мяса, заел моченой брусникой. В голове приятно шумело, стол, на который он облокотился локтями, слегка покачивался. Даже шум и гомон подвыпивших людей не раздражали, покрасневшие лица казались добрыми, веселыми. Он любил их всех как братьев, готов был за них в огонь и в воду. Что с того, что в головах у них пусто, что инстинкты пока еще ведут по жизни, подавляя разум. Придет время — и вот из таких вырастут и ученые, и бизнесмены, и знающие толковые офицеры… А пока… Ну что ж, дикое время, дикие нравы. Еще недавно съесть печень убитого врага было проявлением воинского духа, а теперь на это смотрят, как на диковинку. Сейчас пока сословий немного: князь — боярин — воин — купец — крестьянин. Народ, как эта дружина — дети. Иногда добрые, иногда злые, хитрые, добродушные, спокойные, буйные, но — дети.
Середин поднял чашу и обнаружил, что там пусто. Он привстал, подтащил к себе медную ендову. Внутри что-то булькало. В чашу упало несколько капель вина, Середин с досадой брякнул ендову на стол и, покачиваясь, поднялся на ноги.
— Хозяин, мать твою! Ты что, жаждой нас умри… уморть… уморить хочешь? Где вино?
Дружинники поддержали его, стуча по столу кулаками, кувшинами и чарками.
— Вина давай, мед где?
Хозяин приволок огромную братину с пивом, все полезли в нее кружками, толкаясь черпали хмельной напиток. Пиво текло по лицам, на расстегнутые рубахи, на столе образовались целые лужи, в которых плавали поросячьи, птичьи и рыбьи кости.
— Что за сабелька у тебя такая? — подивился сосед, тараща глаза на наборную пластиковую рукоять с разноцветными вставками. — Камень, что ль, такой? Ишь, как играет. Хазарская не хазарская, печенежская не печенежская.
— А-а, — Олег встал, потащил из-за плеча саблю, — таких больше не сыщешь! Одна на весь свет, подруга моя, — он истово приложился губами к лезвию, — ты б видел, как ворога сечет! Пополам, до седла! Во!!! Дай-ка… — Олег вылез из-за стола и вышел на середину корчмы.
«Ну-ка, покажу я этим увальням, что такое сабля в умелых руках, — подумал он. — Зря, что ли, у Ливона Вороныча… то есть Ратмирыча, столько лет учился?»
Середин расставил ноги, вытянул саблю перед собой, покосился на стол. Дружинники примолкли, ожидая представления. Еще он увидел замершего за стойкой хозяина, прыснувших в дверь девок и серьезные, совсем трезвые глаза Невзора. Ведун еще успел удивиться, чего это тот не пьет, и…
Сабля будто сама попросилась показать себя в полном блеске: засвистел рассекаемый воздух, заблистал клинок, шипя и рубя гарь от сгоревшего жира, масляную копоть, спертый перегаром воздух. Олег вдруг почувствовал необыкновенную легкость: он перехватывал клинок за спиной из руки в руку, перебрасывал перед собой из ладони в ладонь, крутил «восьмерки»: нижнюю, верхнюю, дробил воздух «крестами», успевая уходить «свилями» от воображаемого нападения. Сейчас он один бился со всей нечистью, резал всех нелюдей, что душили, грызли, убивали его народ, всех этих упырей, оборотней, вурдалаков, василисков, велетов, леших, кикимор и хрен знает кого еще…
Рука сама требовала ощутить сладость удара: рассечь, разрубить, располовинить лютого изверга так, чтобы в корчах последнего часа катался он по полу, изрыгая свою черную кровь…
…и изверг нашелся.
— Лови!
Середин крутанулся к двери, успел заметить, как что-то белое, растопыренное летит на него, целя в глаза кривыми когтями. Сверкнул каленый клинок, легко, по-молодецки разрубая ворога…
Олег резко выдохнул, приходя в себя. На полу, брызгая кровью, билась разрубленная пополам курица. Потроха тащились за каждой половинкой, клюв судорожно дергался, когтистые лапы скребли пол…
— Ква… — только и сумел сказать Середин.
— Ай да парень! — заголосили дружинники, перекрикивая один другого. — Ну, дал… ловок, зараза… вот это боец… Вина ему! Хозяин, где вино?
В руку Олегу сунули черпак с медом. Припав к нему, как лошадь к воде после изнурительной скачки, он гулко глотал, чувствуя, как мед льется за ворот, холодит разгоряченную грудь. Мед ударил в голову, словно боевым молотом. Олег отшвырнул черпак, с маху попытался всадить саблю в ножны за спиной. Позади ойкнули. Он обернулся. Одна из девок, видно пробегавшая мимо, придерживала рассеченную на плече рубаху, на голой коже алела царапина. Глаза ее были вытаращены то ли от запоздалого испуга, то ли от восхищения мастерством воина. Конечно, от восхищения, решил Середин. Он успел сказать девахе, чтобы далеко не уходила, как в глазах вдруг все поплыло. Зрение внезапно стало отказывать, и он выныривал из гудящей тьмы рывками, с трудом различая, кто вокруг, что вокруг и где вообще он оказался…
…Здоровяк, сидевший рядом за столом, одним ударом топора развалил поставленную на стол дубовую скамью, воздел топор к потолку, зарычал диким вепрем…
…Хозяин с перекошенным лицом метался от одного дружинника к другому, слезно о чем-то просил…
…звенели мечи, голосили девки…
Потом вдруг Середин оказался во дворе: он подбрасывал в воздух глиняные кувшины, Острожек влет бил их в воздухе длинными стрелами, и черепки дождем падали на землю. Потом вдруг перед глазами оказалась чья-то пышная голая задница, которую он пытался укусить… Потом он чувствовал, как его куда-то волокут на спине, и знакомый голос приговаривает:
— Тихо, брат, отдохни…
Тьма окружила его, и он отдался на ее волю, плывя по течению, которое несло его, покачивая, далеко-далеко… может, домой?

Глава 8

Он понял, что умер. Умер и уже не встанет никогда. И смерть к нему пришла страшная: от обезвоживания организма. Он в пустыне, он заблудился, а во рту забитый дикими кочевниками кляп, сухой и жесткий. А голову ему сдавили веревкой с узлами — есть такая восточная пытка, и хрипящий от натуги палач крутит веревку, сдавливая череп и сопит, отплевывается, сволочь, давит все сильнее, все яростнее…
Середин со стоном открыл глаза. Над головой сияли звезды. Они смотрели на его муки, равнодушные и далекие. Он снова застонал и повернул голову. Упившийся здоровяк, который давеча рубил топором лавку, лежал ничком в луже собственной блевотины и храпел, как хряк, которому забойщик взрезал глотку. Олег почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и отвернулся. С другой стороны кто-то сидел, обхватив колени, и смотрел на заходящий месяц. Олег узнал хищный профиль Невзора.
— Не…р… — Из горла вылетело сиплое шипение, но бывший дружинник повернул голову.
— А-а, очнулся, — сказал он, встал и куда-то ушел.
— Куда же ты? — прошептал Середин ссохшимися губами.
Невзор вскоре появился, опустился на колени и протянул Олегу мокрый, блестящий в свете месяца ковш, с которого капала вода. Ничего прекрасней Олег в жизни не видел. Он собрал волю в кулак, заиграл желваками и приподнялся на локте, потянувшись к ковшу нетвердой рукой. Ковш был тяжел, ручка выворачивалась из ладони, но он все-таки поднес его к губам, раскрыл рот широко, как только смог, и опрокинул на лицо. Вода была живая! Она не могла быть колодезной или даже ключевой: обычная вода так не освежает. Она охладила лицо, спекшийся рот, пробежала по пищеводу, неся в тело жизнь. Середин уронил ковш, откинулся отдуваясь и блаженствуя, затем перекатился на бок, подтянул ноги и сел.
«Вода — это хорошо, — подумал он, — но еще лучше было бы…»
Он взглянул на Невзора. Тот хмыкнул и молча протянул ему чарку. Олег сглотнул, осторожно принял ее и, задержав дыхание, медленно выпил до дна. Сознание постепенно прояснялось, бухающие в темя и виски молоточки стучали все мягче, словно их обмотали тряпьем, тошнота понемногу отступала. Олег, упираясь руками в землю, встал на карачки, собрался с силами и выпрямился. Вокруг на земле вповалку спали дружинники. Кто с корчагой в руке, кто с обглоданной костью, один с девкой, а Сторожек обнимал лук с оборванной тетивой.
— Постоялый двор? — выдавил Середин.
— Позади тебя. Не сожгли, не бойся. Не успели просто — упились все.
Середин пошарил за спиной, нащупал рукоять сабли и, вытянув ее из ножен, поднес к глазам.
— Кого я… — Он похолодел от недоброго предчувствия.
— Курицу разрубил.
— А-а, помню. Она на меня, вроде, бросилась.
— Ну да, заклевать хотела, — усмехнулся Невзор. — Это я в тебя птицу кинул — тебя остановить надо было, уж очень разошелся.
— Уф-ф, от сердца отлегло. Как же это я так, а?
— Да, погуляли знатно, — подтвердил Невзор, — хозяин хотел в город бежать, подмогу звать. Еле-еле остановил. Отдали ему все деньги, что кормщик Острожку дал, и кресты, что я с татей снял. Вроде, успокоился.
Похмелье отступило, и Олег ощутил проснувшийся голод.
— Там пожрать чего осталось?
— Сходил бы ты умылся, что ли, — посоветовал Невзор, — или искупался — еще лучше. Вода, она, знаешь, как оттягивает. А я поищу чего-нибудь поесть.
— Договорились.
Олег передернул плечами: мысль о купании совсем не вдохновляла, но надо было приводить себя в порядок. Он спустился к реке. На берегу лежали рыбачьи лодки днищами вверх. Он стянул перевязь, расстегнул пояс. Руки тряслись, пальцы ходили ходуном. Потянул через голову рубашку, не удержался и с размаху сел на песок.
— Закусывать надо, — пробормотал он, злясь на себя.
Стащил сапоги. Кожаные штаны прилипли к телу, он кое-как скатал их до колен, стянул и отбросил в сторону. Стало зябко, озноб пробежал по телу. Середин решительно встал и направился к воде. Слабый ветерок чуть рябил поверхность, на востоке небо уже светлело, обещая скорый рассвет.
«С разбегу, что ли?» — подумал он.
Нет, сил бегать не осталось. Ведун сцепил зубы и медленно вошел в реку. Прохладная вода приняла его, как пуховая перина. Олег глубоко вдохнул, задержал дыхание и нырнул. На глубине было темно, спокойно. Медленно раздвигая воду, он плыл, считая гребки. В движении Середин мог задерживать дыхание около полутора минут, в состоянии покоя — все четыре. Он вспомнил, как Невзор плыл под водой к вражьей лодке. Минуты три, три с половиной точно. А потом вымахнул на борт, как натасканный фрогмен из элитных спецчастей. Надо бы спросить у него, где это он научился так нырять?
В висках опять застучали молоточки: кислород растворился в крови, организм требовал воздуха, — и Олег направился к поверхности. Темное зеркало расступилось над ним, он с шумом выдохнул, перевернулся на спину и, раскинув руки, замер, отдавшись на волю течения.
— Еси хмель, буйная голова! — забормотал он наговор от похмелья. — Не вейся вниз головою, вейся посолонь. Яз тебя знаю, сыра древа, влези к господину в медные бочки и пивные; как не жить на огне, так на семь человече лихие словеса…
Над рекой плыл легкий туман, светлый край неба на востоке уже наливался розовым — из-за горизонта подбиралось солнце. Ведун любил лежать вот так, опустив в воду голову. Тело становилось невесомым, звуки пропадали, растворяясь в реке, как ночные облака в небе. Течение неспешно несло его, потускневшие звезды проплывали над головой, гасли, прощаясь до следующей ночи. Хмель почти вышел, голова была ясная, тело налилось силой, будто вода и впрямь наполнила его новой жизнью. Пора было возвращаться.
Середин перевернулся и поплыл к берегу, медленно, почти бережно разгребая воду ладонями. Его отнесло метров на триста. Берег здесь порос ивами и вербами, они опускали к воде гибкие ветви, словно гладили ее серебристыми листьями. Олег нащупал дно, встал на ноги, вышел на песчаный берег и, по щиколотку в воде, зашлепал к постоялому двору.
Дружина еще спала, оглашая воздух храпом, всхлипами и неясным бормотанием. Открытая дверь слегка светилась: кто-то внутри запалил лучину.
Середин не спеша оделся, подпоясался, оттер клинок от куриной крови пучком травы и пошел в корчму. В двери сидел вошедший до половины лезвия боевой топор, рядом торчали две стрелы одна в другой. Ведун усмехнулся: вот и русский Робин Гуд объявился. Внутри следы вчерашнего пиршества были почти незаметны: столы протерты, пол подметен. Хозяин колол остатки разрубленной лавки на дрова. На Олега он покосился с плохо скрытым страхом — ну, как опять саблей махать начнет. Невзор, сидевший за столом, поманил Середина. Тот пристроился рядом. Бывший дружинник подвинул к нему поближе деревянный поднос с половиной холодного поросенка, чашу с моченой брусникой и, взявшись за корчагу, вопросительно взглянул на Середина. Тот хмуро кивнул. Невзор наполнил медом кубок.
— Слушай, Олег, мне идти пора, — негромко сказал он, глядя, как Середин, зачерпнув деревянной ложкой брусники, поднес к губам мед, — как я понял, ты — ведун и твоя помощь мне очень пригодилась бы, но больше ждать я не могу.
Олег выпил мед, закусил брусникой. Холодный кислый сок приятно освежал.
— Да иду я с тобой, иду, — поморщился ведун. — Вот только очухаюсь малость. Коня у меня нету, значит придется пешком, а ходок я сегодня неважный. Дай оклематься маленько.
— Я вчера сговорился с перевозчиком: он отвезет нас выше по Днепру, за Киев, а там посмотрим. Но ждать он не станет — у него тоже работа.
— На лодке другое дело, — согласился Олег, — хоть сейчас готов.
— Ну, вот и хорошо. — Невзор поднялся из-за стола. — Ты ешь, я снаружи буду. Не торопись, но и не медли.
— Слушай, — Олег понизил голос, — тут вчера девка была, я, вроде, к ней ладился…
— Ага, ладился, даже подол ей задрал. Да только заснул, бедолага.
— Обидно…

* * *

Перевозчик отвез их по Днепру выше Киева. Олег успел немного подремать под мерное журчание воды за бортом, а потом они с Невзором сошли на берег. Здесь, у пристани, разгружались ладьи, пришедшие с верховьев Днепра и с Припяти. Сюда везли товары дреговичи, радимичи, волыняне; недавно вновь покоренные ятваги свозили дань, собранную с побежденных городов и весей. Везли в основном то, что давала земля, лес и река: зерно, меха и шкуры, мед, рыбу, ягоды. Гнали плоты, сплавляли лес. Разгрузившись, отправлялись назад, чтобы успеть до того, как встанут реки, сделать еще три-четыре ходки с товаром. Хозяин небольшой долбленой лодки с наращенными на три доски бортами согласился взять их до впадения Припяти в Днепр. Сам он шел дальше, на Смоленск, через земли радимичей, а Олегу с Невзором нужно было плыть почти до Турова, а там добираться до селения, где обосновалась Велена, сестрица колдуна.
Впрочем, купец предупредил их, что ладью, или даже ушкуйку, они могут и не найти — в тех местах народ живет в основном с охоты, бортничества да рыбной ловли. Меха и шкуры доставили в Киев еще по весне, а мед повезут позднее. Так что ни встречных, ни попутных судов не сыскать.
Невзор только плечами пожал: пешком так пешком, лишь бы двигаться, — но Олег покачал головой.
— Ты представляешь, каково там пешком идти? — спросил он Невзора. — Там леса не то, что у вас — дубравы, рощи, сосняки. Вдоль Припяти дорог почти нет: зачем дороги, если по воде двигаться можно? Ельники непролазные, буреломы. А дальше к Турову еще хуже: по берегам болота начинаются, да с такими трясинами, что «ква» сказать не успеешь, а уже утянуло тебя.
— Все одно дойду, — упрямо сказал Невзор, — а ты как хочешь. Я помощи не просил.
— Я сказал, иду — значит, иду! Без лодки как раз на Колядки поспеем, соображаешь? Лодку искать надо, и лучше с парусом. День потеряем, зато потом наверстаем втрое.

На третий день пристали к берегу. Впереди река разделялась: вправо уходил Днепр, налево Припять. Купец, по просьбе Олега, высадил их на левом берегу, возле деревеньки в пять дворов. Пожилой крестьянин пригласил скоротать ночь у него в доме, но Середин с Невзором предпочли ночевать в стогу — изба у мужика была невелика, топилась по-черному, а куча ребятишек-погодков, таращивших на них глаза, все равно не дала бы выспаться.
Утром Олег сторговал у хозяина старую долбленку и два широких, похожих на лопаты, весла.
— Лодка тяжелая, — предупредил старик, — за день веслами намахаетесь, а пройдете всего ничего.
— Сгодится. Вот если еще холстину какую покрепче продашь, совсем хорошо будет.
Мужик сходил в соседний дом, вскоре вместе с ним появились две женщины в домотканых платьях, развернули несколько кусков ткани. Олег посмотрел, выбрал три куска, показал, как нужно сшить. Хозяин покачал головой: мол, тронулся парень, — но спорить не стал. Вместе с Невзором пошли в лес, свалили засохшую ель в три человеческих роста.
— Шест? — спросил Невзор. — Толкаться, что ль, будем?
— Мачта, — коротко пояснил Олег. — Сруби верхушку, ошкурь и неси на берег.
Сам он выбрал небольшое деревце, свалил, очистил от веток и коры.
«Так, теперь вспомнить бы, как на яхте шкоты крепятся», — подумал Середин.
До вечера они ковырялись с лодкой, устанавливая мачту. Закрепили ее растяжками по бортам, с носа и с кормы. Олег долго бился, пока приладил гик. Получилось коряво, но надежно. Солнце уже садилось, когда женщины принесли косой парус. Ведун развернул его, придирчиво осмотрел швы. Свернул и отложил до утра. Едва встало солнце, они уже были на реке. Поскольку сидеть на руле и одновременно следить за шкотами Середин явно не мог, пришлось долго объяснять Невзору, что от него требуется. Наконец столкнули лодку в воду. Медленное течение подхватило ее, вынесло на середину реки. Почти все жители деревеньки собрались на берегу посмотреть, что же у чужаков получится. Олег сплюнул три раза и потянул фал, продернутый через глубокий распил на верхушке мачты. Парус пошел вверх.
— Ветер справа, — предупредил он Невзора.
— Вижу, — буркнул тот.
Он все еще не верил в затею, однако сел поперек лодки, лицом к левому борту, намотал шкот на руку и уперся ногами. Ветер наполнил неровный треугольник, парус заполоскал было, но постепенно наполнился, выгнулся дугой. Невзор крякнул и ухватил фал двумя руками. Лодку понесло боком, и Олег поспешил опустить широкое весло в воду. На берегу закричали, замахали шапками: долбленка, постепенно набирая ход, уверенно пошла вверх по реке.
Поселок с провожавшими их мужиками, бабами и ребятишками, скоро скрылся за поворотом реки. Лодка действительно была тяжела для двоих гребцов, сидела в воде низко, но за счет этого ее не так сильно сносило ветром — как приспособить к долбленой лодке киль или шверт, Середин так и не придумал. Проблемы возникли при смене галса: гик оказался прикреплен к мачте достаточно низко и, когда Олег увалился под ветер, гик треснул Невзора в лоб так, что у того глаза полезли на лоб. Но вскоре он уже приспособился уворачиваться от летящего гика, сгибаясь в три погибели на дне лодки.
Парус смотрелся страшновато: женщины шили его, не жалея надерганных из холста ниток, швы были толстые, обтрепанные по краям, — но тянул исправно. Невзор приободрился. Ближе к полудню он ухитрился, одной рукой придерживая шкот, достать из мешка немудреную снедь: мясо, творог в полотне, хлеб, кувшин с квасом.
По небу весело бежали легкие облака, ветер дул ровно, и лодка поднималась вверх по течению Припяти, галсируя меж лесистых берегов. Подходить слишком близко к берегу Середин не рисковал: ветер там исчезал в кронах деревьев. Вода журчала за бортом, небольшие волны хлопали по долбленке, словно торопили ее. Река была прозрачная, ближе к суше Олег видел протянувшиеся по течению косы травы, затонувшие коряги. Иногда удавалось разглядеть тени скользивших в глубине рыб.
К закату ветер стал спадать, парус все чаще полоскал, обвисал неряшливым покрывалом. Наконец Олег спустил его, передал Невзору весло. Они подогнали лодку к левому берегу, Олег спрыгнул за борт, вытащил долбленку на песок. Берег круто сходил к воде, над обрывом, нависая корявыми корнями, стояли сосны. За целый день им не встретилось ни ладьи, ни даже лодки. Лишь одна деревенька проплыла мимо по правому берегу.
Заходящее солнце золотило стволы сосен. Лес, прошитый его лучами, казался прозрачным, солнце гасло в его глубине, словно в воде на середине реки. Собрали принесенный рекой плавник — вымытые до белизны ветки и стволы небольших деревьев, — разложили на песке костер, расстелили холстину. Допив остатки меда, навалились на еду.
— Завтра, если не встретим людей, придется рыбу ловить, — сказал Олег, — хотя в лесу, конечно, живность водится, но лука нет, да и не мастак я с луком охотиться.
После целого дня управления тяжелой лодкой ныли плечи, болела поясница. На ладонях у Невзора вздулись мозоли от веревки, заменявшей шкот.
— Зайца или подсвинка поймать не вопрос, — ответил Невзор. Он развалился на песке, раскинул руки. — Как думаешь, сколько прошли?
По прикидкам Середина, они покрыли на лодке километров двадцать. Могли бы больше, но много времени потеряли, приспосабливаясь к управлению долбленкой.
— Пешком прошли бы меньше, — успокоил он Невзора. — Ты лучше скажи, точно знаешь, где сестру колдуна искать, или плутать будем?
— Вот, после впадения Словечны еще три дня пути, там справа будет речка Птичь, а еще через день по левой руке Уборть вольется. По ней нам до веси, что с бортничества и охоты кормится. Называется, вроде, Змеешка. Там, на озерах, как мне говорили, и живет теперь Велена.
— Занесло ее.
— От людей хоронилась. Совестно за брата стало, да и народ мог не простить. Сам знаешь, как в деревнях: чуть корова у кого занеможет — давай виноватого искать. А про то, как брат ее со мной да с Малушей поступил, далеко разнеслось. Она, правда, раньше ушла. Как поняла, что не сложится у нее со мной. От любви своей сбежала.
— А что, симпатичная? — заинтересовался Олег.
— Кто, Велена? Красивая девка, — равнодушно сказал Невзор, — волос золотой, бела да румяна, что твое яблоко. Глаза зеленые; то прозрачные, то как омут темные, глубокие. Иной раз как взглянет — аж страх пробирает. Это если что ей поперек скажешь. С норовом девка. Моя Малуша не такая… — Невзор закинул руки за голову, взгляд его, скользящий по догорающему закатом небу сделался мечтательным. — Моя ласковая да неперечливая. Тихая, добрая. Молчит, в глаза смотрит — и внутри все плывет, как лед по весне. — Он рывком сел, обхватил колени. — Я тому колдуну… ох, только бы добраться до него!
— И до него доберемся, куда он денется. — Середин помолчал, вспоминая прошлогодний разговор с Вороном. Мог ли этот странный колдун оказаться тем, что вылез из арийского храма? Вряд ли… Откуда бы тогда у него сестра появилась? Хотя, конечно, проверить не помешает… — Скажи, ты родителей своих хорошо помнишь?
— Отца совсем не помню — мне едва две весны минуло, как сгинул он. Это еще при Святославе было, до того, как он Хазарию разорил. А мать — так, смутно, как сквозь воду. Руки помню, мягкие, добрые, песни грустные, а лицо — как в тумане. А почему ты спросил?
— Да так. Интересный ты мужик. Судьба непростая.
— Приютили соседи, поклон им за то низкий. Да сам знаешь, чужой сирота — то не своя кровинушка. Коли год недородный, лишний кусок все едино своему отдадут, одежу тоже своим получше справят. Сгинул бы, верно, да повезло: дядька Часлав нашел. Хозяйства, правда, не собрал. Соседи растащили. Дядька, помню, полдеревни высек, да людям не объяснишь хоть словом, хоть плеткой.
— Слушай, ты когда к вражеской лодке поплыл, что подумал? Там, все-таки, дюжина, а то и побольше народу было. Все при мечах. А ну, как не одолел бы? Сам бы сгинул и Малуше не помог.
Невзор нахмурился, вспоминая.
— Сам не пойму, — наконец признался он, — будто торкнуло что внутри, глаза застило. Даже и не вспомню, как я их побил. Слышал я, в северных землях есть такие воины: в битвах себя не помнят. Своих порубить могут, если под руку подвернутся. Накатило что-то на меня, как волной накрыло. Туман красный, только глотки вижу, которые рвать надо, и все.
— Есть такие воины, — согласился Олег, — это берсерки. Перед битвой иной раз мухоморы жрут, чтобы в дикое состояние прийти. Может, и ты…
— Не ел я ничего. Даже и не знал про это. В дружине Часлава не последний был, но чтобы так… — Невзор пожал плечами.
— Ладно, и с этим разберемся. — Ведун расстелил овчину, накрылся: с реки тянуло прохладой. — Давай спать. Пораньше выйдем — подальше пройдем.
— Спи, — кивнул дружинник, — я посижу еще.
Он, казалось, совсем не замечал ночной сырости; распахнутая кожаная куртка открывала мускулистую грудь, крепкие руки спокойно лежали на коленях.

* * *

Чуть свет они выгребли на середину реки. Ветер был слабый, но дул почти точно в корму — левентик. Олег велел Невзору отпустить шкот, чтобы парус встал перпендикулярно движению. Лодка постепенно набрала ход, вода запенилась за кормой, оставляя белый след. К полудню пристали к берегу возле деревни в пяток изб. Пообедали квасом и пареным горохом с топленым маслом. Местный мужик предупредил их, что на два дня пути вдоль реки никто не живет — уж очень берега топкие, — и Олег сторговал у него козленка да пару запеченных куриц. Невзор связал козленку ноги, отнес в лодку.
К вечеру лес по берегам сменился: сосны сначала отступили вглубь леса, а потом и вовсе исчезли. Вдоль воды потянулись заросли камыша и осоки, деревья стояли за ними сплошной бурой стеной, наполовину сгнившие, цеплявшиеся друг за друга сухими ветками. Преобладали ели, осины, кустарник местами спускался к самой воде, образуя непроходимые заросли. Завалившиеся с берега деревья напоминали утопленников, тянущих к небу мертвые руки. Погода испортилась, небо затянуло серой пеленой, стал накрапывать дождь. Намокший парус обвис и опал, словно сдувшийся воздушный шарик. Олег опустил его, передал Невзору весло.
Лодка вломилась в камыши, подминая под себя зеленые шуршащие стебли, продвинулась вглубь зарослей. Ведун приподнялся, пытаясь разглядеть, есть ли куда пристать. Вплотную к берегу подходило кочковатое болото с побуревшей травой, гнилыми корягами и зеленой, зацветшей водой. Они продвинули лодку еще глубже, чтобы ночью не вынесло в реку, пополам съели курицу, запили водой и, кое-как разместившись, улеглись в лодке.
Шумел под ветром камыш, с болота доносились неясные звуки: то ли трясина булькала, то ли животное увязло и отчаянно билось, пытаясь спастись из смертельных объятий. Облака неслись по небу, изредка открывая далекие звезды. «Хорошо, хоть дождь перестал», — подумал Середин, прежде чем провалился в сон.

Ветер с утра дул порывами, менял направление, и обучение Невзора искусству управляться с лодкой пришлось отложить. На реке поднялась волна, ветер налетал то с кормы, то с бортов, и Середину приходилось то и дело менять галсы. Зато лодка летела, вспенивая воду, немного накренясь в подветренную сторону, и бывший дружинник, видя такое заметное продвижение к цели, то и дело свистел да по-разбойничьи гикал, подмигивая Олегу. Козленок отчаянно блеял, мотая головой всякий раз, когда на него попадали брызги.
Давно уже миновали впадение в Припять Словечны: маленькая речушка прошла по левому борту, почти скрытая нависшим над водой кустарником и зарослями камыша. Болота кончились, и вдоль реки теперь стояли дубравы с вкраплениями яворов и светлыми островками берез. Иной раз вплотную к реке подходили сжатые нивы, за которыми в отдалении виднелись селения. Мужики, по горло в воде, тянули сети, кричали, видя проплывающую долбленку с косым парусом, махали вслед руками. Несколько раз путешественники уступали дорогу встречным ладьям, шедшим на веслах.
На ночевку встали, причалив к пологому, поросшему мягкой травой, берегу. Дубовый лес почти подступал к воде, отгородившись зарослями орешника, молодыми яворами и березками. Невзор выволок на берег козленка.
— Ну, что, зарежем крикуна?
— Давай, — согласился Олег, занявшись разведением костра.
Козленок только раз успел мекнуть до того, как опытная рука взрезала ему горло. Невзор со знанием дела освежевал тушку, насадил на вертел и пристроил над костром. Повертел в руках шкурку, пожалел, что нет соли — обработать, и отбросил в кусты. Поужинали свежим мясом, расположились на ночь.
— Вот найдем Велену, выведаем, как да что, — молвил Невзор, — снимем с меня порчу, а там… Я на попутную ладью хоть кем наймусь — хоть в охрану, хоть гребцом. Дойдем до Десны, а по ней уж поплыву к Малуше. Может, к Листопаду свадьбу справим, а нет, так в Грудень — тоже неплохо. Придешь на свадьбу?
— Приду. А ну, как Велена не захочет помочь?
— Поможет. Она в душе добрая. Даром, что с братом не ладила. Того в деревне все боялись. Говорили: может урожай сгубить, на скотину мор наслать.
— Что же он от печенега народ не оборонил?
— Может, силы не достало, а может, и не захотел, — задумчиво ответил Невзор, — чужая душа — потемки. Но коли встречу, — на скулах волкодлака заиграли желваки, — живым не уйдет. Велене об этом знать не надо, а тебе, как другу, скажу.
Олег кивнул, соглашаясь. Ему нравился этот парень — спокойный, трезво мыслящий. Не чувствовалось в нем той спеси, которую приобретали большинство дружинников, возвысившись над прочими людьми, добывавшими хлеб в трудах, а не в лихих сшибках.
Прогоравшие березовые поленья постреливали угольками, выкидывали синие язычки пламени. Костер освещал кустарник, выхватывал из темноты кроны дубов, бросал блики по воде.
Олег почему-то вспомнил свой автобусный парк, кузницу.
«Да, отпуск у меня что-то затянулся. На всю жизнь нагуляюсь. Хотя и в этом есть хорошие стороны: где в урбанистическом перенаселенном мире найдешь такую девственную природу, такие леса, реки? Только в тайге, куда еще не проложили дорог, где не разведали золото, уран или нефть. Ну, может, еще высоко в горах. Впрочем, и там не все в порядке: и осадки радиоактивные и химические выпадают на ледники, и дороги прокладывают, взрывают горы, стоящие не один миллион лет, тянут линии электропередач, строят обсерватории. Нет, хорошо, что я здесь оказался», — решил, засыпая, Середин.

Глава 9

Следующие два дня они ходко продвигались по почти прямому руслу реки. Время от времени приставали к берегу, и Невзор самодельной острогой бил рыбу. К исходу второго дня миновали приток Припяти — Птичь. Дальше река делала несколько поворотов, в одном месте попался перекат. Ладьи, идущие сверху, преодолевали быстрину по течению, а им пришлось тащить долбленку берегом, проламываясь сквозь кустарник — вдвоем было никак не выгрести против течения.
Вечером, прикинув пройденный за день путь, Невзор сказал, что скоро слева должна быть речка, впадающая в Припять — Уборть.
— Вот мимо нее нам бы не проскочить. По ней меньше дня пути, и должна быть весь, куда Велена перебралась.
— Ты откуда так дорогу знаешь? — спросил Олег.
— А помнишь десятника, с которым к Киеву плыли, Копыто? Он этими местами с князем Владимиром на ятвягов ходил. Только они левее Припяти шли, на Берестье. Он мне по памяти рассказал, что и как. Сам-то в передовом дозоре шел, все вокруг облазил — берегся князь засады.
— Кто же тогда нас на Днепре подстерег? — задумчиво проговорил ведун. — Что там купец вез — так, мелочь. Ну, не мелочь, конечно: пряности хороших денег стоят, — но чтобы засылать людей в чужую страну перехватить ладью с пряностями? Что-то не очень верится.
— Может, насолил Савва кому в Корсуни? Дорогу перешел, торговлю подорвал.
— Тогда бы на месте разобрались, — не согласился Олег, — нет, что-то тут не то. Помнишь, как его встречали? Знали, что идет, а он — сразу на коня и в город. Не иначе, доложить.
— Пусть его, — равнодушно сказал Невзор, растягиваясь во весь рост, — у него свои дела, а коли все, как ты говоришь, и купец Савва летает высоко, аж с гриднями ладью встречали, то нам в это дело лучше не лезть.
— Он ведь на службу приглашал, — напомнил Середин, — и тебя, и меня.
— Я не пойду. Мне домой надо, Малуша ждет. Надо дом ставить, хозяйство поднимать. В дружину к Чаславу я вернусь, а в чужие края — это уж ты без меня, ежели соберешься.
— Там видно будет, — проворчал Олег, плотнее заворачиваясь в овчину: комары здесь летали стаями, как проголодавшиеся вороны.
Так, под комариный звон, они и заснули.

* * *

Рассвет вставал хмурый, на реке поднялась волна, течение несло вдоль берега ветки, листья, вода была мутная, словно в глинистой луже.
— Видно, в верховьях дожди, — сказал Невзор, — ишь, как река-то вздулась.
Вытолкав лодку из затона, где путешественники ночевали, они, напрягая все силы, выгребли на середину реки. Порывистый ветер захлопал парусом. Долбленка двигалась рывками, одолевая течение, рыскала по курсу. Беспросветные низкие тучи летели по небу, словно табун испуганных коней. Волна билась в борта, захлестывала внутрь, в довершение всего пошел дождь, усиливавшийся с каждой минутой.
— Надо пристать к берегу! — крикнул Середин. — Боюсь, гроза идет. На реке это страшно. Молния может в лодку ударить.
— Просто так не ударит, — возразил Невзор, — Перун просто так стрелой не бьет.
Несколько раз пришлось отворачивать, пропуская плывущие полузатопленные бревна. Дождь усилился, летел сплошной косой пеленой, ветер рвал парус, кренил лодку так, что Олег боялся перевернуться. Сделав возле правого берега поворот, они едва одолели середину реки, как вдруг под налетевшим порывом лопнула одна из боковых растяжек, державших мачту. Мачта наклонилась, мокрый парус обвис, ветер бросил его на Невзора.
— Спускай парус! — прокричал ведун.
— Давай хоть поближе к берегу подойдем. — Невзор пытался связать концы лопнувшей растяжки.
Долбленку развернуло бортом к волне, дождь и ветер нещадно секли лицо, капли били по лицу, точно дробины. Стена дождя окружила лодку, волны бросали ее, как щепку, берег скрылся за водной пеленой, словно они плыли в океане, вдали от земли.
— Спускай парус, мать твою! — заорал Олег, видя, что лодку кренит все сильнее.
Невзор уже и сам увидел, что дело плохо. Быстро отвязав фал, он попытался опустить бьющийся на ветру парус. Мокрая ткань облепила мачту, запуталась в растяжках. Середин крепко держал рулевое весло, правя суденышко носом к волне. Невзор приподнялся в лодке, пытаясь руками сорвать парус. Внезапно он замер, напряженно вглядываясь в стену дождя, повернул к Олегу перекошенное от усилий лицо.
— Прыгай!
— Ты что?
— Прыгай, говорю!
Ветер разорвал на мгновение пелену дождя, и Середин увидел, как по реке несется вал воды, толкая впереди себя сучья, а за гребнем вала река несет что-то темное, занимающее почти половину русла. Присмотревшись, Олег похолодел: река несла сорванный где-то выше по течению плот, составленный из бревен толщиной не меньше двух охватов. С обманчивой медлительностью, вздымаясь и играя на волне, будто клавиши рояля под пальцами музыканта, бревна смертоносной лавиной неслись по реке. Олег успел заметить на середине плота хижину плотогонов. Две-три фигурки метались по пляшущим бревнам. Олег бросил весло и одним движением выскочил из лодки. Краем глаза он успел заметить, как рядом вошло в воду тело Невзора.
Вынырнув, ведун попытался оглядеться. Волны подбрасывали его, словно мячик, вода заливала глаза, ветер сбивал дыхание, забивал рот пеной. Невдалеке показалась голова напарника в неизменной круглой шапке. Бывший дружинник отыскал глазами Середина и, вымахивая саженками, поплыл к нему. Течение отнесло их от залитой лодки, очередная волна подняла на гребень, и Олег увидел, как неуправляемая лавина бревен ударила в лодку, подкинула ее, заваливая на борт. В последний раз мелькнул белый холст паруса, и бревна подмяли долбленку, погребая ее под своей многотонной тяжестью.
— Плыви к берегу, — крикнул, отплевываясь, Невзор.
Середин опустил голову в воду и заработал руками, словно мельница под ураганным ветром. Никогда он так не плавал. Кожаные ремни портупеи намокли, сабля билась на спине, будто живая, кистень, прицепленный к поясу, тянул в сторону, сбивал направление. Волны поднимали его — и тогда он бестолково молотил руками по воздуху, — бросали между валов, и он погружался с головой, глотая мутную воду. С гребня очередной волны Олегу удалось рассмотреть впереди, не дальше пятидесяти метров, берег с темной стеной леса.
— Веду-ун… — донесся сквозь рев ветра и шум падающей с неба и кипящей в реке воды голос Невзора.
Середин оглянулся, и сердце оборвалось. Догнавшие их бревна заняли, казалось, половину неба, нависая над головой и грозя обрушиться вниз, вбить в воду, размазать по дну реки.
— Ныряй! — Невзор ударил рукой по воде. — Ныряй же!
Судорожно вздохнув, Олег нырнул, уходя в грязно-зеленый сумрак. Сознание работало четко, мысли летели, словно вспугнутые пожаром птицы. Если плот в один ряд бревен — это ничего, можно прорваться. А если в два? Он отогнал сдавивший сердце страх и еще энергичнее заработал руками. Внезапно зеленый сумрак сменился полной темнотой, будто он из ярко освещенного помещения шагнул в безлунную, беззвездную ночь. «Бревна накрыли», — похолодел Середин. Он поднял голову, пытаясь разглядеть, где свет пробивается сквозь толщу воды, где заканчивается это поле мертвых стволов, эта лавина, эта нависшая над головой стена.
Что-то ударило его в спину, закружило, вжимая в глубину. Он вывернулся, бешено пытаясь оттолкнуть давящую на него тяжесть. Легкие горели, требовали воздуха, в глазах бились огненные круги. Теряя силы, Середин сумел проплыть еще несколько метров. Уже почти не соображая, думая только о глотке кислорода, он рванулся наверх, стукнулся головой в свод нависших бревен, забился, пытаясь прорваться сквозь их толщу, закричал в отчаянии… В рот хлынула вода, сдавило грудь. Ускользающим сознанием он ощутил, как что-то потащило его, словно рыбу, попавшую на крючок.
К горлу подкатила тошнота, сквозь гул в голове он услышал шум дождя, по лицу били тяжелые капли, что-то шуршало, трещало под ним. Рот наполнился горечью. Олег извернулся, пытаясь нащупать под собой опору. Его вырвало водой, слизь и слезы текли по лицу. Прямо перед глазами были сломанные метелки камыша, примятая осока. Что-то дернуло его за воротник, протянуло вперед. Середин поднял голову. Невзор, ухватив его за куртку, волок через заросли камыша к низкому, заросшему хилым кустарником, берегу. Бывший дружинник шатался от усилий, вода текла с него ручьями, шапку он потерял, и мокрая волчья шерсть облепила голову. Не оглядываясь, он тащил Середина, сильно наклонившись, почти падая вперед. Левая рука висела плетью. Невзор сдавленно рычал, проламывая плечом стену камыша.
Олег уперся в ногами в мягкое илистое дно.
— Стой, стой, Невзор. Я сам.
Тот разжал пальцы и, шатаясь, выпрямился.
— Тяжелый ты, как кабан, — прохрипел он.
Поддерживая друг друга, они выбрались на берег и, ломая ветки кустарника, рухнули на землю. Середина снова вырвало водой. Отплевываясь, он чувствовал, как она булькает в животе. Явно не меньше ведра выпил.
Невзор приподнялся, сел, придерживая правой рукой повисшую без движения левую. Лицо его было бледное, губы подергивались от боли.
— Дай посмотрю, — предложил Олег.
Он ощупал волкодлаку плечо, приподнял руку вверх, вбок. Похоже, перелома не было.
— Могу вправить. Выдержишь?
— Давай.
Середин уперся рукой в грудь Невзора, слегка повернул больную руку и резко дернул на себя. Дружинник застонал, закатил глаза и стал заваливаться на спину. Олег придержал его, помог лечь. Через несколько минут парень пришел в себя, пошевелил пальцами, хмыкнул.
— Ты и впрямь, ведун. Смотри-ка, полегчало.
— Невелика наука вывих вправить. Ты не радуйся раньше времени. Еще день-два рукой владеть не сможешь. — Середин поднялся, оглядывая берег и реку. — Лодку утопили, придется берегом идти. Вот незадача: в самое болото вылезли.
— Все лучше, чем раков кормить, — буркнул Невзор.
— Ты посиди, я пойду слеги срублю. А то из реки выбрались, да как бы в болоте не утопнуть.
Мокрая одежда липла к телу, в сапогах хлюпало. Заболоченная земля чавкала под ногами, от ржавой застоявшейся воды, которую даже дождь не освежил, поднимался гнилой запах разложения. Выбрав две тонкие осины, Олег срубил их саблей, очистил от веток и вернулся на берег.
Вода все прибывала, хотя дождь почти перестал. Плот, утопивший лодку и едва не погубивший их, снесло вниз по течению, и его уже не было видно.
Невзор взял одну слегу, хотел было пойти вперед, но Середин отстранил его.
— Ты давай по моим следам.
Они отошли от берега вглубь. Корявые ели и осины одиноко торчали на островках сухой земли, словно остатки сгоревшего леса. Ведун прыгал с кочки на кочку, ощупывал дорогу шестом; иногда соскальзывая, проваливался по щиколотку, а то и по колено. Невзор угрюмо сопел позади. Кое-где над болотом поднимались испарения, булькала трясина, выпуская пузырьки газа.
Олег давно согрелся, даже вспотел, слега становилась все тяжелее. В одном месте кочка предательски подалась под ногой, и он ухнул в мерзкую жижу по пояс, успев бросить слегу на две кочки. Невзор кинулся было на помощь.
— Не подходи! — крикнул Олег, чувствуя, как трясина вяжет ноги, тянет вниз.
Осторожно, сантиметр за сантиметром, он сместился к ближайшей кочке, выполз на нее, тяжело отдуваясь от усилий. Болото обиженно чвакнуло, выпуская его из объятий.
— Однако пора передохнуть, — заметил Середин.
Справа он увидел группу молодых сосенок, вспомнил, что эти деревья растут на песчаной почве, и стал пробираться к ним. Это оказался небольшой островок, деревья стояли плотной группой, сгрудившись, переплетясь ветвями. Под ногами был мягкий мох, корни сосен утопали в кустах черники. Олег протянул слегу Невзору, помог добраться до островка и без сил привалился спиной к смолистому стволу. Отдышавшись, ведун почувствовал страшный голод — того, купленного в деревне, козленка сейчас он съел бы вместе со шкурой.
День быстро заканчивался, вечер наступал, подгоняемый тучами, что низко повисли над трясиной. Середин пошарил за пазухой, вытащил трут, кремень. Трут промок насквозь, и Олег разложил его на кусте черники. На глаза попались черные спелые ягоды и он стал ползать на коленях, объедая кусты. Невзор присоединился к нему. Кое-как утолив голод, они присели рядом.
Взглянув на Невзора, Олег усмехнулся.
— Что? — не понял тот.
— Губы черные — как есть оборотень.
— Ты не лучше, — буркнул дружинник.
— Ночевать, похоже, здесь придется. Эх, костер бы развести, да трут намок.
— До утра пересидим.
— Если комары не заедят. — Середин сорвал ветку, замахал ею, отпугивая кровопийц. — Откуда они здесь берутся, жрать ведь нечего?!
Ночь накрыла островок, словно вывалила угольную пыль из прохудившегося мешка. Звенели комары, чавкала, хлюпала трясина. По болоту то там, то тут вспыхивали призрачные огоньки. Заухал где-то над головой филин, забил крыльями, сорвавшись с ветки на ночную охоту. Запыхтел где-то неподалеку болотник, хихикнула полевица. Впрочем, эти на острове не страшны. Вот если криксы налетят — тогда труба. Придется до рассвета мечами махать.
— Кстати, спасибо, — сказал Середин, — долг теперь за мной.
— Сочтемся, — сонно ответил Невзор. — Я на твою помощь очень надеюсь. Когда увидел, как ты с перелестником разобрался, так и решил: этот парень мне поможет. Я ведь хотел уйти от вас. Думал, вот на дорогу выйдем — и поминай, как звали. Но, во-первых, ты меня за зверя не посчитал, помощь предложил, а потом эта девка, что с перелестником спуталась… Так что спасибо твое ни к чему.
— Все равно, — не согласился Олег. — Я долги привык отдавать…
— Погоди-ка, — взял его за плечо Невзор, — не чуешь?
— Что?
— Вроде, дымком потянуло.
Середин втянул холодный влажный воздух.
— Может, показалось?
— Нет, и сейчас чую. Должно быть, топь кончается. Селение. А может, охотник костер жжет. Еще мясом пахнет.
— Направление сможешь определить? — Середин сглотнул слюну.
Невзор встал, скрылся в темноте, походил по островку.
— Вроде, вот там, на закате, куда мы и шли. Огня не вижу — или в ямке костер, или в доме печь, — но дымок оттуда тянет. Утром разберемся, — пообещал он, снова присаживаясь рядом с Олегом.
Всю ночь Середин ерзал в мокрой одежде, стуча зубами от холода. Невзор сопел рядом, ни на что не обращая внимания, и под утро Олег ему уже завидовал.
За ночь облака поредели. Едва солнце позолотило верхушки сосен, Невзор был уже на ногах, свежий, отдохнувший, словно и не было изнурительного перехода. Даже опухоль на плече спала, и дружинник вполне свободно им двигал. Пока Середин, кряхтя, поднимался, махал руками, пытаясь разогнать кровь, он сходил к воде, намочил голову. Подойдя к ведуну, протянул нож.
— Брей, — коротко велел он и наклонил голову, подставляя ее под лезвие. — Шапку-то потерял, так теперь не то что лошади — люди шарахаться станут.
Волчья шерсть скрипела под ножом, неохотно уступая сверкающей стали. Невзор провел ладонью по обритой голове, усмехнулся.
— Чудно. Я раньше совсем никогда не брился. А теперь будто голый. Ну, что, идем, посмотрим, кто там костры по ночам жжет? Мы с тобой чуть-чуть вчера не дошли — во-он он, берег, — показал Невзор рукой на зубчатую стену леса, до которой было меньше полета стрелы.
На этот раз он зашагал впереди, ловко перепрыгивая с кочки на кочку. Невзор перелетал через проплешины ржавой воды, упираясь слегой, словно прыгун с шестом. В движениях его была такая животная грация, что Середин опять, как и ночью, позавидовал ему. Волкодлак уже выбрался на твердую почву и исчез в подлеске, а Середин еще прыгал по болоте. Наконец ведун вышел на берег и с облегчением отбросил слегу.
— Иди сюда, — услышал он справа голос Невзора.
Олег пробрался через кусты. Здесь, на небольшом языке песка, вдававшемся в болото, он увидел Невзора. Тот сидел на корточках и ел что-то из деревянной миски.
— Угощайся!
— Откуда это? — присел рядом Середин.
— Местные оставили лоскотухам или трясовицам. А может, игошкам. Задабривают, чтобы к жилью не ходили, не баловали.
— Ты что, с ума сошел, берегинь да духов без лакомства оставлять? А ну, обидятся?
— Да я чуток токмо взял, — смутился волкодлак. — Они больше хлеб да молоко любят. Так я его оставил.
В миске был рассыпчатый творог и разваренное пшено. Олег поел, вытер руки о траву.
— Стало быть, кто-то печь топил?
— Нет, — покачал головой Невзор, — так близко к болоту жилье не ставят. Тут другое, — он поманил Олега за собой.
Раздвинув кусты, они очутились на небольшой поляне. Вокруг вкопанного в землю каменного очага стояли вырубленные из стволов идолы. Местный скульптор был явно не специалистом, поэтому все боги походили один на другого: едва намеченные головы, сложенные на животе руки, узкие прорези глаз, рта. Впрочем, Перуна Олег опознал по усам, на которые, судя по тщательности исполнения, у художника ушла львиная доля времени.
В очаге чернел пепел, зола, погасшие угли. Несколько обгорелых костей указывали, что чутье Невзора не обмануло — здесь сожгли жертвенного козленка или птицу.
— Дорогу найдем? — усомнился Олег.
— В дальних выселках к богам одной дорогой не ходят, так что тропинку вряд ли сыщем. Но раз здесь были только вчера, то следы должны остаться.
Невзор обогнул поляну по кругу, вглядываясь в землю и раздвигая кусты. В одном месте задержался, кивнул и, жестом позвав Середина, шагнул сквозь заросли. Изредка нагибаясь к земле, он быстро шел вперед, настороженно поглядывая по сторонам, указывая Олегу на сломанную ветку или след, отпечатавшийся во мху. Видимо, человек, принесший богам жертву, не очень таился — значит, знал, что чужих здесь не бывает и выследить дорогу к его дому вряд ли кто сможет.
Почти час они шли по едва заметным следам, наконец Невзор остановился и поднял руку. Середин приблизился к нему. Впереди открылось небольшое поле, распаханное под озимые; по краям торчали обгорелые пеньки — поле отвоевали у леса, срубив и спалив деревья. Впереди, за полем, виднелись три избы, хозяйственные пристройки: хлев, овин. Еще не потемневший от времени журавль склонил над колодцем длинную тощую шею. Над двумя домами курился дымок. Невзор, раздувая ноздри, втянул воздух.
— Похлебку варят, — сообщил он, — мясную.
Из избы вышел мужик в домотканой рубахе, перепоясанной кушаком, в холщовых портах, босой. Он подошел к хлеву, приоткрыл дверь. Оттуда выступил молодой парень в такой же одежде, они заспорили… Вдруг мужик обернулся к лесу и посмотрел, как показалось, Середину, прямо на него.
Невзор выругался сквозь зубы.
— Что такое?
— Сороки, — пояснил Невзор, — мать иху так. Слышишь, разорались.
Две черно-белые горластые птицы кружились над полем недалеко от них, оглашая воздух пронзительным стрекотанием.
Мужик и парень бросились в избу, из хлева выбежал еще один, почти подросток и кинулся за ними вслед. Из-за домов, видно с огорода, прибежали две девки и женщина постарше. Одна девка была явно на сносях — она тяжело переваливалась на бегу, придерживая руками живот.
— Пойдем, что ли, — проворчал Невзор, — пока кобелей не спустили.
Они вышли из леса и по пашне двинулись к избам. Навстречу им выскочили трое мужчин: парни натягивали на бегу луки, мужик в ржавом шлеме и коротковатой кольчуге нес на плече боевой топор с длинным топорищем. У парней на боку Середин приметил короткие мечи.
Невзор замедлил шаг, поднял руку:
— Мир вам, добрые люди!
Парни остановились, наложили стрелы и взяли пришельцев на прицел. Мужик неспешно выступил вперед, цепко глядя из-под косматых бровей. Ему было лет сорок, широкая лопатистая борода серебрилась сединой.
— И вам мир, — прогудел он.
— Лодку нашу разбило, целый день через болото шли. Приютите на день да на ночь — мы заплатим, — стараясь смягчить голос, сказал Невзор, покосившись на Середина.
— Заплатим, — подтвердил Олег.
Мужик придирчиво осмотрел их помятую, заляпанную тиной и ряской одежду, глаза его скользнули по рукояти сабли за плечом Середина.
— Дружинники? — спросил он, не скрывая неприязни.
— Просто путники.
— Что ж, вы и ночью по болоту шли?
— На островке пересидели, там, — Невзор махнул рукой, — возле капища.
Из сруба показались женщины.
— Нам бы только ночь скоротать и поесть чего, а там мы сразу уйдем, — повторил Невзор.
Мужик подумал, повернулся к спутникам, что-то сказал негромко. Луки опустились, лица парней расслабились. Видно, те привыкли доверять старшему.
— Ну, проходите, коли на ночь всего, — кивнул мужик и не оборачиваясь пошел к дому.
Парни расступились, давая дорогу, но все же настороженно следили за чужаками. Мужик — судя по всему, глава семьи — что-то сказал женщине постарше. Она сперва нахмурилась, затем вышла вперед, присматриваясь к гостям. Внезапно простое лицо ее расплылось в улыбке.
— Ой, да заходите же! Обогрейтесь, обсушитесь.
Женщины помоложе переглянулись. Младшая фыркнула, прикрывшись ладошкой, старшая одобрительно кивнула, улыбнулась и не спеша вновь отправилась на грядки.
Середин оглядел двор, постройки. Все было сработано несколько грубовато, но прочно. Сразу видно — хозяин здесь был крепкий, домовитый. В хлеву блеяли овцы, по двору бродили куры, гуси плескались в мелком пруду возле колодца. Из соседнего сруба выглянули еще две девки лет по шестнадцать-семнадцать. Они во все глаза смотрели на чужих людей — видно, не часто сюда заезжали гости. За избами имелось еще одно поле, как понял Олег — льняное.
Хозяин прошел в дом, женщина и Олег с Невзором последовали за ним.
— Присаживайтесь, — буркнул мужик, ставя топор в угол, — сейчас жена каши принесет, молока.
Он снял шлем, бросил его в угол, потянул с плеч кольчугу.
Внутри дом был просторный, светлый. Центральное место занимала топившаяся печь. По стенам шли полати, вдоль одной стоял длинный стол с дочиста выскобленной поверхностью. Пахло гороховой похлебкой, свежим хлебом. У Середина аж в глазах поплыло от голода.
— Отвык я уже от брони, — пробурчал хозяин, освободившись наконец от кольчуги, — да и тесновата стала. Раздобрел.
— А чего службу бросил? — поинтересовался ведун.
— Я свое отвоевал, — махнул мужик рукой. — Мне с хозяйством, да с семьей — во сколько дел, — провел он по горлу ребром ладони, затем присел на лавку и, обернувшись, крикнул в дверь: — Мать, ну, где там харч? У гостей аж слюна капает!
— Иду-иду… — Женщина почти бегом внесла глиняный котелок с пышущей жаром кашей, выложила на рушнике каравай свежего хлеба, затем метнулась в подклеть, достала кувшин с молоком, обтерла его тряпицей и выставила на стол.
Невзор аккуратно разрезал каравай, Олег зачерпнул ложку каши, понес ко рту, собираясь не спеша, степенно прожевать, но как только почувствовал на языке вкус гречки с топленым маслом, проглотил всю ложку одним махом. По пищеводу словно прокатилось расплавленное олово. Он покраснел, выпучил глаза, задышал открытым ртом. Хозяин, посмеиваясь, налил чашу молока. Середин залпом опорожнил ее, чувствуя, что пожар в животе затухает.
— Да вы не спешите, не отнимут, — усмехнулся в бороду хозяин.
Жена выставила миску с творогом, сметану в горшочке. Пока они ели, мужик рассказывал про свое житье-бытье.
— …И решил я, стал быть, своим родом жить. Мне никто не нужен, и я никому не обуза. Ушли мы с Радмилой от всех, выбрали место. Здесь лес стоял, небольшая поляна. Поначалу тяжко было: лес выжигали, сруб ставили. Все с женой, да старшим сыном. Жданом его звать — уж больно долго поджидали мы его с женой, — хозяин подмигнул Олегу, — а потом пошло-поехало. И скотинку приобрел, и пчелок — за полем льняным пасека у меня. Тут ведь времени, что мимо летит, не видишь. Еще парень народился, потом две девки. Скоро вот еще прибавление. Так и живем.
— Позволь-ка, — Середин, ощутив некоторую сытость, оторвался от творога, — мы видели четырех девок.
— А-а, — мужик хитро улыбнулся, — то не наши две. Это сыны мои жен себе умыкнули. Старший уж год как, а младший по весне. Будет у нас своя, родовая весь, не будет роду переводу! Девки справные, работящие. Поначалу сбежать норовили, особливо старшая, а потом тут им в радость стало. Ну, чего за лесом: то бояре, то вороги, то дружина. Оброк, подати, то-се…
— И что же, не искали девок?
— Может, и искали, да токмо про нас никто не ведает. До ближней деревни два дня пути, да все лесом, болотом. Мы к людям не ходим — про нас не знают. Все свое: одежу шьем, скотина плодится, зверь в лесу, рыбка в речке. Ну, чего еще надо? Одна беда: девки подросли, а парней нет. Мужика-то, хоть и молодого, не умыкнешь…
— Что-то ты разговорился, отец. — Радмила, заметив, что гости, осоловевшие после еды, клюют носами, стала прибирать со стола. — Я вам постелила там. Стоян, покажи гостям.
— И верно, что ж это я… — Мужик поднялся с лавки. — Пойдем, у нас сруб пустой, там отдохнете. Ночь в болоте, — он хмыкнул, — вы и не спали, поди?
Недостроенный дом стоял чуть поодаль. Мимо хлева прошли к нему. Две хозяйские дочки доили коров, младший сын гнал со двора десятка полтора овец. На заднем дворе, в загоне, копошились свиньи, повизгивали поросята.
Возле избы стояли две кадки с водой.
— Помойтесь с дороги и отдыхайте, — предложил Стоян, — да одежу бросьте вон, на завалинку. Девки простирнут — уж больно вы заляпались.
Середин оглядел себя. Что и говорить, хорош — куртка вся в разводах засохшей грязи, штаны позеленели от болотной тины. Невзор смотрелся не лучше. Не мудрено, что хозяин с топором выскочил.
Они отнесли кадки за угол избы.
— Ты глянь, чтобы не подошел никто, — попросил Невзор, снимая безрукавку.
Он скинул штаны, зачерпнул воды, плеснул на лицо.
— Ох, хорошо.
Темная волчья шерсть вдоль позвоночника свалялась комками, прилипла к спине. Олег выглянул из-за угла. Стоян, с дымящимися углями в кузовке, прошел за дома, видно к бортям. Дочери отнесли в избу молоко, жены сыновей копались в огороде.
— Полей на спину, — попросил Невзор.
Середин поднял кадку, тонкой струей стал поливать ему меж лопаток. Невзор охал, похлопывал себя по плечам.
— Давай теперь ты. — Он встряхнулся, провел ладонями по бритой голове, по лицу, присел на бревно возле стены. — Слышал я про такие хутора: уходят люди в леса, живут сами по себе, людей сторонятся. Своим умом, своим трудом живут, коли не дичают, конечно, не звереют. А бывает, как медведи в берлоге: корешки-ягоды едят, скотину по деревням крадут. На таких облавы, как на зверей, устраивают. Бьют без жалости.
Середин тем временем плескал ледяной водой на лицо, смывал с тела подсохшую грязь и тину. В бородке, что отросла за время хождений по Руси, после ночевки на болоте запутались хвойные иглы.
— Стоян, похоже, мужик крепкий, — сказал он, отфыркиваясь, — и если до сих пор не одичал, теперь вряд ли. Быт, дом, семья — все устроено. Налог не платит, в дрязги не лезет. Про него поди и забыли все.
Невзор опрокинул на него бадейку, и Середин ухнул: от ледяной воды перехватило дыхание. Дружинник прихватил с собой нож, Олег взял под мышку саблю, кистень. Одежду оставили возле кадушек. Выглянув во двор, они пробежали нагишом в сруб. Здесь, как и в главной избе, в центре стояла печь, но топили ее, судя по копоти, всего раз — для пробы, когда сложили. Сруб был не обжитый, стены чистые, древесина бревен светлая, а смолистый запах стоял, как в сосновом лесу. На двух лавках хозяйка поместила полотняные мешки с травой, положила на каждую по овчине. Олег рухнул на зашуршавший травяной матрац, потянулся с блаженством.
— Ох, давненько я нормально не спал. Отвыкать даже начал.
— А в корчме, где Молчун с Павлиной остались? Забыл? — напомнил Невзор, устраиваясь на своей лавке.
— Такое забудешь, пожалуй. — Середин приподнялся, положил под бок саблю. — Ну, будем надеяться, что здесь обойдется.
— Хорошо бы. Ты спи, не думай, у меня теперь сон вполглаза, как у … ну, сам знаешь. Коли чего — толкну.
— Согласен, — уже сквозь дрему сказал Олег.
Он провалился в сон без сновидений, едва закрыв глаза. А услыхав приглушенные голоса, удивился, приподнял веки, оглядел, вспоминая, избу. Казалось, только что они с Невзором плюхнулись на лавки, солнце светило в ничем не затянутые окна, кружились пылинки над земляным полом, пока еще не застеленным досками, — а теперь за окном вечерело. Лавка Невзора была пуста, на соседней лежала выстиранная одежда.
Середин зевнул. Спать не хотелось, тело налилось бодростью. Он спустил ноги с лавки, подошел к окну. Возле избы сидели на завалинке Стоян и Невзор, неспешно беседовали. Олег прислушался. Дружинник рассказывал хозяину новости из большого мира, а хозяин вспоминал былые походы, далекие земли, в которых побывал. Одевшись, подвесив к поясу кистень и прихватив саблю, ведун вышел на двор. Солнце стояло низко над лесом, проложив на сжатом поле длинные тени.
— Спасибо, хозяин. Давно так не спал.
— Не на чем, — прогудел Стоян, — а мы только тебя ждали — вечерять уж пора.
— Во жизнь пошла, — усмехнулся Невзор, — ешь да спи. Ты бока не отлежал?
— Не завидуй чужому счастью — своего не будет, — отмахнулся Олег.
Семья уже собралась за столом, хозяину оставили место во главе, гостям — рядом с ним, на длинной лавке. Уселись, как сообразил Середин, по старшинству. Ближе к торцу стоял парящий пузатый казан с гороховой похлебкой на свинине, в большой плошке подали крупно нарезанные куски домашнего хлеба. Стоян не спеша зачерпнул ложку, подул, проглотил. Следом запустили ложки в казан Олег и Невзор, затем остальные. Черпали без суеты, в очередь, хотя было видно, что все проголодались, натрудившись в поле и огороде. Казан быстро опорожнили, ложки заскребли по дну. Олег заметил, что хозяева оставляют им самые большие куски мяса. Радмила унесла пустой казан, вытащила из печи румяного поросенка, жены сыновей проворно расставили миски с солеными грибами, домашним сыром, квашеной капустой. Старший сын принес и водрузил на стол бочонок с медом.
— Свой медок, сам сделал, — подмигнул гостям Стоян, — мы ни вина, ни браги, ни пива не потребляем.
Широким ножом он разрезал поросенка. Аппетитная корочка хрустела, обнажая истекающее соком розовое мясо. Хозяин сам выбрал для гостей куски, положил им в миски, разлил мед.
— Не бывает у нас гостей, — сказал он, поднимая чашу, — но уж коли пожаловали — с радостью встретим, с почетом проводим. Мир вам.
— И вам мир, — ответили в один голос Невзор и Олег.
Все, кроме беременной жены старшего сына, выпили. Олег впился зубами в обжигающее мясо, Невзор не отставал. Радмила одобрительно кивала. Стоян хитро жмурился, подливая мед. Даже сыновья перестали бросать настороженные взгляды, с удовольствием подымали чаши. Две дочери ели степенно, искоса посматривая на гостей, а встречаясь с ними взором, смущенно отводили глаза.
Через полчаса ведун украдкой распустил пояс, сдержал рвущуюся отрыжку. От порося остались обглоданные кости, мед плескался на дне корчажки. Радмила подала пироги с творогом, с грибами, с ягодами. Олег надкусил один, по подбородку потек сладкий сок. Он перехватил насмешливый взгляд хозяйской дочери — смуглой девушки с темными, как спелая вишня, глазами, — приподнял бровь. Но она уже опять уставилась в в свою плошку.
Почувствовав, что, съев еще кусок, он просто лопнет, Олег отвалился от стола.
— Ну, спасибо, хозяева, уважили. Как и благодарить, не знаем.
— А вот «спасибо» и хватит, — хитро прищурился Стоян.
Радмила кивнула, соглашаясь с мужем.
— Доброе слово, как перышко, гладит. Мы вас приветили, вы нам уважение оказали. Отдыхайте, вам еще дорога дальняя.
Женщины принялись убирать со стола, Стоян с сыновьями и Середин с Невзором вышли во двор. За лесом догорал закат, лягушки в пруду устроили вечерний концерт. Воздух был свеж и пьянил не хуже меда. Сыновья распрощались и ушли в свою избу, Стоян зевал во весь рот.
— Пойдем и мы, пожалуй, — сказал Олег.
— Конечно, — согласился хозяин, — ступайте. Доброго сна вам.

Глава 10

Середин и Невзор еще посидели на бревне возле своего сруба, глядя, как гаснут последние лучи на верхушках деревьев за полем.
— Надо будет денег ему дать, — сказал Олег, — у меня еще серебро осталось.
— Зачем ему деньги? — лениво возразил Невзор, — он здесь на всем своем живет. Обидеть можешь — люди от души…
— Но поблагодарить-то надо!
— Надо. Думаю, благодарность и без денег выразить можно.
Середин хмыкнул.
— Что, забор ему поставить или богам жертву принести?
— Там видно будет. Пойдем спать.
Раздевшись, они улеглись по лавкам. Шуршала трава в подстилках, пахла, как свежескошенное сено, дурманила голову. Постепенно, под стрекот сверчка, Олег задремал.
Он очнулся от чужого присутствия в комнате, цапнул спросонья саблю.
— Спокойно, Олег. Резать нас не будут, — услышал он негромкий голос Невзора.
Возле их лавок стояли две девушки — дочери хозяина. В одних рубашках, простоволосые. Перед Серединым стояла та, что помоложе — она была чуть ниже сестры, со светлыми, легкими волосами, распущенными по плечам. Лицо ее скрывалось в темноте, но Олег вспомнил ее светлые, прозрачные глаза. Ведун присел на кровати.
— Чего делать будем?
— Ты меня спрашиваешь? — В голосе Невзора Середин услышал насмешку.
— А кого?!
— Так, — Невзор спустил ноги с лавки, — ну-ка, красавицы, постойте пока за дверью.
Девушки послушно повернулись и вышли из избы.
— Ты хотел хозяина поблагодарить — вот и благодари.
— А Стоян чего скажет? Думаешь, ему это надо? Или не узнает?
— Ты не понял, да? Считаешь, они сами к нам пришли? Их прислали Стоян и Радмила, хотя вряд ли девушки отказывались. Стоян же прямо сказал: сыновья девок себе в жены украли, попросту говоря, а парней не умыкнешь. Дочери на выданье, рожать пора, а тут мы как раз объявились. Вот тебе и весь сказ. Так что делай дело, а я пошел.
— Что значит: пошел? — опешил ведун. — Куда?
— Куда? — переспросил Невзор. Он приблизился к Середину почти вплотную, и Олег увидел, как заиграли красноватым светом его глаза. — А ты знаешь, какое я семя брошу: людское или звериное? Ребенок от меня родится или волк? Не знаешь? Вот и я не знаю.
Невзор замолчал, надел штаны, накинул безрукавку.
— Пока с Веленой не поговорим, я об этом и думать не буду. — Он натянул сапоги и вышел в дверь, оставив Олега остолбенело стоять посреди избы.
— Постой, — дернулся вслед Середин.
Дверь снова скрипнула, и ему навстречу ступила светловолосая девушка. Олег замер, попятился. Она шагнула к нему, подняла лицо. Глаза уже привыкли к темноте, к тому же народившийся месяц бросил через окно на пол полоску серебристого света, и ведун прочел в девичьих глазах ожидание, испуг, просьбу…
Олег взял ее за кисть. Ладонь была маленькая, горячая, пальцы дрожали, словно девушку била лихорадка. «Господи, она совсем ребенок, у нее это в первый раз, — вдруг понял Середин, — она же боится, а я, кретин, дурак безмозглый…»
Он за руку подвел девушку к постели. Она послушно переступала босыми ногами, словно во сне следуя за ним. Он коснулся ее щеки, и она прижалась к его ладони доверчиво, как брошенный щенок, жаждущий обрести хозяина, друга. Его рука скользнула по лицу девушки, опустилась ниже, по стройной шее к большому вырезу на рубашке, открывавшему тонкие ключицы. Девушка прикрыла глаза, чуть отступила и, взявшись за подол, потянула рубашку через голову. Волосы рассыпались, покрывая волной плечи и грудь. Кисти рук, лицо и шея, загорелые от работы на солнце, резко контрастировали с белым телом, еще не набравшим женскую стать, но уже распускающимся, как бутон цветка. Олег привлек ее к себе, и она прильнула к его груди, прерывисто и часто дыша. Он почувствовал твердость ее молодой груди, ощутил упругость кожи, и поневоле желание дрожью прошло по телу, налилось, отяжелело в бедрах. Ведун погладил ее лицо, коснулся полураскрытых губ, она неумело ответила на поцелуй. Он опустил ее на постель, и девушка легла, вверяя ему себя, покорная и безропотная. Олег встал возле лавки на колени, прижался губами к груди, ощущая, как твердеет сосок. Она всхлипнула, лихорадочно обхватила его голову, стала гладить его лицо, плечи. Середин прилег подле нее, желая слиться с этим молодым, полным сил и вожделений телом. Исчезли все страхи: рядом была женщина, не единственная, но желанная. Его подхватил вихрь ласок, чутких прикосновений, горячего дыхания.
Она застонала, когда он осторожно вошел в нее, с неожиданной силой сжала в объятиях. Боясь причинить боль, он продолжал ласкать ее, шепча на ухо бессвязные нежности, и она сама вдруг подалась бедрами ему навстречу, вскрикнула, прижалась лицом, всхлипывая от короткой боли. Они двигались в едином ритме, помогая друг другу, словно желая раствориться без остатка, объединиться телами и жить, как одно целое. Радужные круги перед глазами, снова ее крик, теперь уже радостный: ей открылся новый мир, полный наслаждения, неги и радости отдавать и приносить блаженство…
Они лежали рядом, не в силах пошевелиться, утомленные и пресыщенные, словно после затяжного праздника. Наконец девушка коротко вздохнула, приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. В глазах ее блестели слезы благодарности. Он улыбнулся ей, погладил по плечу, ощущая под пальцами нежную, чуть вспотевшую кожу. Она легко коснулась губами его лица, провела пальцами по груди. Олег прикрыл глаза, чувствуя покой и расслабленность.
Девушка встала, подхватила с пола рубашку. Он залюбовался ее стройным телом. Возле двери она оглянулась на него, словно запоминая…
Скрипнула дверь. Зашуршали по полу шаги.
— Не знаю, сволочь я или благодетель, — сказал Олег, — но это было здорово.
— Будет еще лучше.
Середин подскочил на лавке. Над ним стояла старшая дочь Стояна. Усмехнувшись, она резким движением сорвала рубашку.
— Ква… — потрясенно сказал Середин.

* * *

Кто-то упорно тряс его за плечо. Олег приоткрыл один глаз. В полутьме зарождавшегося утра над ним стоял Невзор. Одетый, умытый, готовый к дороге.
— Кончай ночевать.
— Ох, — Олег потянулся, потер кулаками глаза, — это был сон или явь?
— Это была жизнь, ведун, и она продолжается. Вставай, нам пора.
Середин быстро оделся, вышел из избы. Занималось утро, туман, рассеиваясь, отползал через поле в лес, будто прятался там до вечерней зари. Возле хозяйского дома их поджидал старший сын Стояна — Ждан. На плече у него висела туго набитая котомка, на поясе — короткий меч.
— Я вас провожу — одни не выберетесь, — хмуро кивнул он.
Между срубами он вывел гостей к льняному полю, затем к пасеке. Там уже начинался лес, еще темный, не проснувшийся, загадочный. Середин оглянулся. Показалось ему — или и впрямь две девичьи фигурки застыли, подняв руки в прощальном жесте. Туман полз клочьями, играл тенями, искажал увиденное.
— Догоняй, — буркнул Невзор, исчезая в лесу.
Олег поправил перевязь через плечо и шагнул следом.
Ждан вел их по едва заметной, почти не различимой тропинке. Иногда он поднимал ладонь, призывая к вниманию, сворачивал и обходил какое-то место на тропе. Недоумение Середина развеял Невзор, указав в зарослях бузины натянутый самострел. Стоян отгородился от мира серьезно, так просто не достанешь.
Они шли весь день. Парень знал лес, как свой огород, и не сбавлял темпа, даже продираясь сквозь кустарник или пролезая под поваленными стволами, образовавшими, казалось, непроходимый бурелом. Невзор, не отставая ни на шаг, следовал за ним, и Середин взмок, как лошадь после скачки, едва поспевая за спутниками. Остановились только раз, возле ручья — присели, перекусили хлебом и мясом, которые Ждан достал из своей котомки. Олегу хотелось разговорить его, узнать, каково ему, молодому парню, живется в лесной глуши, но тот отделался скупыми односложными ответами. Под вечер, когда Середин уже не чуял под собой ног от усталости, вышли к реке. Провожатый кивнул на светлеющую сквозь кустарник воду, коротко сказал:
— Уборть. Дальше сами пойдете. — Он передал Невзору котомку: — Здесь харчи, мать собрала.
— Хорошо, спасибо, что проводил, — ответил Невзор, принимая у него снедь. — А скажи, не знаешь ли такую деревеньку: Змеешка?
Парень наморщил лоб, поскреб в затылке.
— Вроде, не слыхал, — неуверенно сказал он, — я ведь дальше реки и не ходил. Один раз только, и то не в эту сторону, а за Припять. Девку скрали ночью и домой, — он улыбнулся, вспоминая.
— Ну, там еще три озерка…
— А-а, так бы и сказал, — просиял парень, — мне отец сказывал, когда ладились за девками. Есть маленькое селение на том берегу. Выше по течению пойдете. Недалече. Увидите ручей — он из тех озер течет. Идите вдоль него, там близко.
— Спасибо, — кивнул Невзор, — будьте здоровы.
— И вам спасибо, — Ждан вдруг улыбнулся во весь рот, — счастливый путь.
Он исчез в подлеске бесшумно, как привидение. Ни кустик не шелохнулся, ни ветка не хрустнула.
— Вот лешак, — одобрительно пробормотал Невзор, — ну, что, будем переправу искать?
Берега и дно речушки были болотистые, так что на поиски брода время решили не тратить. Середин отыскал в камышах упавшее дерево, они разделись, пристроили одежду среди сучьев и, толкая ствол перед собой, переплыли на другую сторону. Противоположный берег оказался песчаным. Олег снял с дерева одежду, толкнул ствол в реку. Дружинник поспешно одевался, стоя на пологом берегу.
Довольно скоро они бодро шагали вдоль реки, то и дело вспугивая обустроившихся в кустах птиц. По берегу тянулись заросли ракиты и вербы, окаймляя хвойно-лиственный лес. Преобладали ели, ольха, осина, попадались и могучие дубы. Последние высились в гордом одиночестве, накрывая широкой тенью землю, не давая взойти молодым побегам. Мох укрывал корни, выпирающие из земли, землю вокруг усыпали желуди. Встречались следы кабанов, косуль.
В густом малиннике впереди путники услышали треск валежника и не сговариваясь свернули к берегу поближе — не иначе медведь обирал последние ягоды. Уже совсем стемнело, когда впереди послышался шум ручья. Он бежал, глубоко прорезав землю, скрываясь кое-где под корнями елей. Олег опустился на колени, напился. Невзор, присев рядом на корточки, черпал воду ладонью. Здесь же решили заночевать, чтобы с первыми лучами солнца двинуться вверх по реке. Поели пирогов, запивая их водой из ручья, затем поднялись чуть повыше, под раскидистый дуб. Невзор привалился к толстому стволу спиной, Олег улегся на мох, подложив под голову котомку. Листья перешептывались над головой, падали на землю желуди, глухо стукая в мягкую моховую подстилку.
Среди ночи Олега разбудило громкое сопение и хрюканье. Он потянул саблю из ножен, но Невзор остановил его, подхватил с земли увесистую корягу и, примерившись, что было силы запустил ее в кусты. В кустах раздался визг, ветки затрещали, перепуганное животное бросилось прочь. Еще долго слышалось в лесу его негодующее хрюканье.
— А если б это был секач? — спросил Олег.
— Полезли бы на дерево, — беззаботно ответил Невзор.

* * *

Ручей вывел их прямо к озеру, обросшему камышом. Невзор огляделся и показал на протоку на противоположном берегу.
— Озера сплетены навроде листа заячьей капусты, — объяснил он, — нам туда.
Огибая лесом топкие, заболоченные подходы к озеру, они пошли вперед. Утро выдалось ясное, хотя и прохладное. Вода в озере отливала зеленью: то ли зацвела, то ли донная трава была близко к поверхности. Кое-где желтели, слегка покачиваясь, кувшинки. Утиный выводок рассекал зеркальную гладь с уверенностью бывалых мореходов; подросших за лето птенцов было уже не отличить от взрослых птиц, только оставшийся кое-где среди перьев пушок выдавал, что вылупились они только весной.
С небольшого холма путники увидели все три озера: почти одинаково круглые, они смыкались краями, а перемычка придавала им форму, действительно похожую на листок заячьей капусты на тонком стебельке. Едва ли не касаясь воды бревенчатыми стенами, на перемычке стоял небольшой сруб. Ошкуренные бревна были светлые, темная пакля, забитая в стыки, издали казалась неряшливыми щелями, оставленными нерадивыми строителями.
— Вот и дошли, — негромко сказал Невзор.
— А вон, наверное, Змеешка, — указал Середин вправо, где под лесом притаилась обнесенная тыном деревенька.
Они спустились с холма, скользя сапогами по мокрой от росы траве. Высоко в небе, под редкими, будто застывшими облаками, носились стрижи, над водой летали стрекозы, вились мошки, рыба плескалась, выхватывая из воздуха добычу.
Изба казалась нежилой: пустые окна, выходящие на перешеек между озерами, слепо пялились на путников, дверь подпирал заостренный с обоих концов оструганный кол.
— Ты уверен, что она здесь? — негромко спросил Олег.
— Говорили, сюда перебралась, озера-то приметные, — пожал плечами Невзор. — Подождем покамест. Если что — в селении спросим. Местные должны знать, кто в округе живет.
По узкой полоске земли, отделявшей жилище от воды, они обошли избушку. Сзади за слепой стеной дома стояла небольшая постройка чуть выше человеческого роста, утоптанная дорожка сбегала от низенькой двери к озеру. Две старые ивы склонились над домиком, словно прикрывая его от солнца и дождя. Гибкие ветви переплелись, образовав что-то вроде навеса. Здесь берег был песчаный, в прозрачной воде плавали упавшие узкие листья, сновали мальки. Водяные паучки разбежались, прочертив гладь длинными тонкими ножками, едва тень Невзора упала на воду. Олег заглянул в строение.
— Баня, — сообщил он, прикрывая дверь. — Не мешало бы попариться, если хозяйка разрешит. Может, в дом войдем?
— Не надо, — поморщился Невзор, — Велена, ежели не в настроении, слов не подбирает. Моего приятеля, помню, так обложила, когда без спросу на двор зашел, что он полдня не свой ходил, а уж если в избе нас найдет… — Невзор махнул рукой. — Посидим у порога, может, объявится.
Они присели возле двери на двух бревнах. Середин снял перевязь, потянулся.
— Искупаться, что ли? Припекать начинает.
— Вода уже остыла: ночи холодные. — Невзор вздохнул. — Скоро осень, а я все маюсь, как шатун.
— Ты уверен, что Велена поможет?
— Надеюсь.
Солнце било в глаза бликами от воды, ветерок совсем затих. Середин почувствовал, что еще немного, и он заснет прямо здесь, у порога незнакомой женщины. «Это, пожалуй, будет невежливо», — решил он. Встал, встряхнулся.
— Пойду, освежусь. А то в сон клонит.
— Смотри, водяной утянет.
— Чему быть — того не миновать.
Он разделся позади избы, ступил в воду. Она и правда была холодной. Прыснули из-под ног мальки. Раздвигая плавающие листья, Середин зашел по грудь. Тело в воде казалось зеленоватым, как у русалки.
— Олег Середин — русалка, — пробормотал он, — без хвоста, но с …м-м… что за бред в голову лезет, — подивился он сам себе, вдохнул воздух и шумно нырнул, сложив руки над головой.
Сразу исчезли все звуки, мир вокруг был желто-зеленый, солнечные лучи копьями пронзали воду, истончаясь и пропадая в сумраке глубины. Середин скользил вдоль колышащихся водорослей; пузырьки, срываясь с губ, щекотали лицо. Он сильно греб, чувствуя под ладонями упругость воды, ощущая в себе принадлежность к этому спокойному, бесшумному миру, где все происходит беззвучно, будь то рождение или смерть. Бесшумно сидит в засаде щука, бесшумно кормится карась: неслышный бросок из засады — и вот уже жертва, истекая темной кровью, бьется в зубах хищника. Русалки играют, переплетаясь прекрасными телами, где-то здесь водяной: зеленая борода колышется, мутные глаза полуприкрыты. Он наблюдает за русалками, любуется, выбирает. «Интересно, как он их пользует? А если б я стал русалкой? Ха, это было бы весело! Ведь если по своей воле — то, наверное, будешь таким, как при жизни. Тление не затронет, раки и сомы не будут рвать разлагающуюся плоть, а русалки примут, как своего собрата. Надо только не бояться, а вдохнуть поглубже, вздохнуть, наполнить легкие и дышать этой чистой водой…»
Крест, давно пульсирующий на запястье под повязкой, стал обжигающим, и Середин пришел в себя. Легкие горели, руки от недостатка кислорода сделались ватными, бессильными. Он рванулся к поверхности, с ужасом понимая, что не доплывет — зеркало воды, пронзаемое солнечными стрелами, было высоко над головой. Так высоко, что казалось мутным, засиженным мухами окошком. Стискивая зубы, Олег глотал слюну, пытаясь отсрочить неизбежный вздох, когда сознание уже не управляет телом, когда глоток воды кажется желанным глотком сладкого воздуха и губы сами раскрываются в тщетной надежде наполнить тело жизнью…
Ведун вынырнул, хватая воздух и воду широко раскрытым ртом, раскинулся на поверхности мертвой медузой. Грудь ходила ходуном, сердце билось в ребра, словно желало вырваться наружу, голова шла кругом, а перед глазами плясали разноцветные искры.
Постепенно дыхание успокоилось. Середин, потряс головой, выливая воду из ушей. Почувствовав, как от холодной воды по телу начинают бегать мурашки, он повернул к берегу…
Под ивами стояла стройная девушка в светлом сарафане, подпоясанном высоко под грудью. Лицо ее пряталось в тени нависших над берегом ветвей, волосы цвета темного золота свободно спадали на грудь. Опустив руки и чуть склонив голову к плечу, незнакомка спокойно смотрела на него. Середин провел ладонью по лицу, пригладил волосы и не спеша поплыл к берегу.
Немного бледное лицо девушки имело правильные черты, чуть выпирали высокие скулы. Слегка раскосые глаза казались темными, но, подплыв поближе, ведун понял, что это густые ресницы бросают на них свою тень.
Ткнувшись руками в песок, Середин понял, что слишком засмотрелся на незнакомку. Он подался назад и встал. Вода доходила до пояса.
— Здравствуй, — сказал он. — Ты, наверное, Велена?
Она шагнула из тени ивы, помолчала, все так же пристально рассматривая его.
Крест успокоился, обжигающая руку пульсация прекратилась, но грел он сильнее обычного. Олег обратил внимание, что босые ноги женщины мокрые, будто она вышла из воды. Глаза, зеленые, как крыжовник, продолжали в упор изучать его, словно он являл собой нечто невиданное в здешних краях. На вид ей было около двадцати лет.
Олег посмотрел вниз и отступил поглубже — вода была прозрачная, как стекло.
— А ты скромный, — молвила она.
Голос у нее был невысокого тембра, тон спокойный, уверенный. Что-то в ее речи выдавало, что русский язык для нее не родной.
Середин поежился.
— Мы искали вас.
— Кто — мы?
— Я и Невзор.
— Невзор? Он здесь?
— Вы, что же, не видели его с той стороны избы?
Она опять промолчала, оглянулась.
— Зачем он здесь?
— Лучше он вам сам скажет. — Олег уже порядком замерз, а Велена, судя по всему, уходить не собиралась. — Позвольте мне выйти.
— Я тебе мешаю? — усмехнулась она кончиками полных губ.
— В принципе, нет, — обозлился Середин, — если интересно — можешь смотреть.
— Было бы на что. — Велена повернулась к нему спиной.
Олег выскочил из воды, запрыгал, натягивая кожаные штаны на мокрые ноги.
— Так что нужно Невзору? Мне казалось, у нас все ясно.
— Иди, поговори с ним. — Олег накинул куртку, подхватил сапоги. — Чего меня пытать?
Велена обернулась, посмотрела ему в лицо. Она была высокая — конечно, по местным меркам, — статная, с полной гордыни осанкой. Он увидел, как в глазах ее зажигаются и тут же гаснут янтарные искры. Темные зрачки затягивали, словно речной водоворот. Середин тряхнул головой, прогоняя наваждение.
Они обошли избу. Велена ступала впереди, и ведун залюбовался ее тонкими щиколотками, ее легкой, невесомой походкой. Казалось, будто трава удерживает ее над собой, не позволяя ступить на землю.
Невзор, сидя на бревне, терпеливо строгал ивовый прутик, постепенно очищая его от коры. Услышав шаги, он обернулся. Прут выпал из его пальцев, дружинник вскочил, подался к Велене. Она замерла, потом быстро подошла к нему, подняла ладонь, предупреждая возможные слова.
— Помолчи. — Она коснулась пальцами его подбородка, заглянула в глаза, провела ладонью по начавшей отрастать шерсти на голове. — Кто это сделал?
Невзор нервно сглотнул ком в горле.
— Верша.
— Почему?
— Почему? — Невзор невесело хмыкнул. — Потому что ты ушла, потому что я полюбил другую.
— И ты пришел просить меня о помощи?
Волкодлак опустил голову.
— Больше просить некого, — глухо сказал он.
— А твой друг? — Велена обернулась к Олегу, и ведун опять почувствовал, как его затягивает водоворот ее глаз. — Думаю, он тоже кое на что способен.
Середин покачал головой.
— Здесь я бессилен. Заклятие на волкодлака может снять только тот, кто его наложил, или человек одной с ним крови. Твой брат исчез, и мы пришли к тебе.
— Если было заклятье, — едва слышно проговорила Велена. — Проходите в дом, — распахнула она дверь, — в печи каша, хлеб, а мне надо подумать.
— Над чем? — угрюмо спросил Невзор.
— Над тем, как тебе помочь, а не над тем, стоит помогать или нет, — с вызовом ответила она. — Я на тебя зла не держу: все сгорело.
— Прости.
— А-а, — махнула рукой знахарка, — что было — быльем поросло.
Внутри изба Велены показалась просто дворцом: деревянный, чисто вымытый пол поскрипывал под ногами; в углу небольшая беленая печь с каменным дымоходом; стол и лавки светлого дерева, по стенам пучки трав, продолговатое металлическое зеркало — вещь вообще невиданная в крестьянском хозяйстве.
Дымчатая кошка, вылизывавшая лапу на столе, зашипела, увидев Невзора, и сиганула в окно. Олег поставил в угол саблю, присел за стол. Волкодлак раскрыл котомку, стал доставать снедь — завтракали они на рассвете, и подкрепиться не мешало.
— Чистенько живет, — заметил Середин, осматривая помещение.
— У нее всегда так. Я помню, чуть не каждый день полы скоблила — я у них долго после сшибки с печенегами лежал.
Возле печи, на лавке сушились травы. Некоторые Середин знал: зверобой, тирлич, мать-и-мачеху, кочедыжник, сон-траву, лопухи, но большинство видел впервые. Здесь же были разложены корешки, листья, несколько крупных шишек.
— Она только травы ведает, или..? — полюбопытствовал Олег.
— По-моему, не только. Малуша сказывала, что Велена кровь может остановить чуть ли не взглядом, падучую вылечить. Скотина ее слушалась, а один дурачок деревенский якобы видел, как она с птицами разговаривает, с деревьями обнимается. Давай, садись, доедим гостинец.
Середин подсел к столу.
Велена пришла, когда они уже закончили трапезу. Невзор, угрюмо глядевший в окно, встрепенулся. Опустившись за стол, Хозяйка подперла ладонями лицо, и Олег отметил, что руки у нее явно не крестьянские, не огрубевшие от работы. Пальцы тонкие, кожа нежная, белая.
— На вечерней зорьке пойдем в лес, — сообщила Велена, — а пока отдыхайте.
— Спасибо тебе, — Невзор поднялся, поклонился в пояс, — спасибо за…
— Рано еще спасибо говорить. Тебя как зовут? — спросила она Середина.
— Олег.
— Выйди со мной, поговорить надо.
Они отошли от избы по перешейку. Солнце грело, словно чувствуя, что скоро осень, спешило насытить землю теплом. Жужжали пчелы, добирая нектар из последних цветков девясила, стеной стоявшего на опушке. Середин провел правой рукой крест-накрест по глазам — этот предохранительный жест, блокирующий психо-кинетическую энергию, он почерпнул у Ворона. Не по душе ему было, что перехватывает дыхание и слабеют ноги при взгляде зеленых глаз Велены.
«Правда, может, она мне просто нравится? — подумал он. — Таких женщин здесь я еще не встречал. Ну, вот и проверим».
Остановившись, Велена повернулась к нему и требовательно посмотрела в глаза. Олег напрягся, но… Да, красивая женщина. И только. Ее брови слегка приподнялись. Середин позволил себе улыбнуться уголком губ. «Ишь, как смотрит. Нет, действительно, очень красивая женщина. Осанка просто царственная, стройная шея, высокая грудь, бедра как раз по-моему вкусу — в меру полные. Интересно, как она в постели…»
— А мысли ты прятать не умеешь? — вдруг спросила Велена, слегка прищурившись.
Олег почувствовал, что краснеет.
— Что ты хотела узнать о Невзоре? — быстро спросил он, мысленно заключая голову в матовое стекло. Мутное стекло, скрывающее не только то, что за ним прячется, но даже свет или тьму, если они есть в душе. Обычная защита от энергетических вампиров. И вдруг стекло дало трещину. Середин прямо-таки физически ощутил, как змеистая линия пробежала по его защите сверху донизу.
— Не надо, — попросил он, сдаваясь, — ты сильнее. Пока сильнее, — добавил он, уже про себя.
— Хорошо, не будем друг друга испытывать. Давно ты с Невзором?
— Дай подумать. С середины Липеца.
— Больше месяца, — прошептала Велена. — Он пил кровь человека?
— При мне нет, хотя и пытался.
— Как это случилось?
Середин рассказал ей о схватке с разбойниками на болоте. Она слушала внимательно, нахмурив брови, затем решительно кивнула, что-то выяснив для себя.
— Почему ты не попытался снять заклятие?
— Я не знал, каким образом твой брат обратил его, — пожал плечами Середин, — кроме того, мне кажется, дело не в заклятье.
— А в чем?
Олег замялся. Ему не хотелось высказывать догадки, не имеющие подтверждения, но Велена требовательно смотрела в глаза.
— Есть у меня ощущение, что твой брат в случае с Невзором не при чем, или почти не при чем. Его подругу он, возможно, обратил, но не его…
— Договаривай! — повысила голос Велена, и зеленые глаза сверкнули янтарными искрами.
— Твой брат лишь пробудил то, что дремало в Невзоре с рождения. Он не помнит отца — только мать. Мне кажется, здесь и таится разгадка.
— Ты полагаешь, что Верша только разбудил…
— Да.
Велена задумчиво опустила голову. Вода возле берега всплеснула, и показалась острая мордочка с хоботком. Упитанный выхухоль выбрался на берег, посмотрел черными глазками на знахарку. Она присела на корточки, пальцем подтолкнула к нему поближе ползущую по берегу пиявку. Зверек обнюхал ее, проворно подхватил в зубы, быстро-быстро прожевал и опять посмотрел на девушку. Она протянула руку, и выхухоль, словно кошка, потерся головой о ее пальцы. Темно-серая шерстка лоснилась на солнце, черный нос тыкался в ладонь Велены.
— Ну все, иди, — сказала она.
Зверек фыркнул, развернулся и без всплеска ушел под воду.
Девушка поднялась, отряхнула ладони.
— Если все так, как ты говоришь, ему никто не поможет, и ты напрасно мешал ему насытиться кровью.
— Возможно, и напрасно, но смотреть на это было бы очень неприятно, поверь мне. Пусть делает, что хочет: пьет кровь, ест печень врага, — но не в моем присутствии.
— Я все-таки хочу попробовать снять заклятие. Пойдешь с нами? Здесь, в лесу, есть подходящее место.
— Пойду, — согласился Олег.

Глава 11

Почти стемнело, когда они ступили в сосновый бор. Заря еще догорала, розовые облака парили в небе, словно стаи фламинго, а в лесу уже веяло ночной сыростью, сумрак таился в буреломе, прятался в распадках и оврагах, ожидая своего часа. Велена уверенно шла впереди, показывая дорогу. Она несла холщовый сверток. Невзор быстро шагал за ней, нервно поводя головой. Пальцы его то сжимались в кулак, то скрючивались, становясь похожими на медвежьи когти. Середин замыкал шествие, неся на плечах двухмесячного козленка. Выходя из избы, Олег прихватил саблю и серебряный кистень, и теперь сабля, съехав вниз, поддавала ему под зад при каждом шаге, болтающийся на руке кистень бил по ребрам, грозя наставить синяков, а козленок неистово блеял, словно намеревался созвать всех окрестных волков. Ведун ругался, но руки были заняты трепыхающимся козленком, и приходилось терпеть. Крест под повязкой вел себя, как обычно в присутствии Невзора — грел, но не обжигал.
Углубившись в чащу примерно на два полета стрелы, Велена вывела их на огромную поляну. Посреди поляны, будто спрятавшись от мира за вековыми елями и соснами, стояла светлая березовая рощица. Девушка со спутниками прошла в рощу, посреди которой оказался освобожденный от деревьев круг с вытоптанной травой. Вкопанный каменный очаг и деревянные идолы объяснили Середину назначение этого места. Местный скульптор более преуспел, по сравнению с отшельником Стояном, и славянских богов можно было узнать даже без подсказки: сурово хмурил брови Перун с окладистыми усами, рядом находился Сварог, спокойный, почти равнодушный. Велес, Ярило, Корс — все собрались здесь, поджидая дары и жертвы.
Велена попросила мужчин разжечь очаг, а сама ушла в глубь рощицы, за спины богов. Олег с облегчением свалил козленка на землю, поправил перевязь и на пару с Невзором стал собирать топливо. Навалив порядочную кучу хвороста, он положил внутрь бересту и зачиркал кремнем. Наконец трут зашелся капризным огоньком, Середин наклонился, поднес его под бересту, и принялся раздувать. Береста вспыхнула, тут же взялись сухие ветки. Олег удовлетворенно откинулся: он всегда испытывал гордость, когда удавалось разжечь костер с помощью древних приспособлений.
Невзор бродил вдоль выстроившихся идолов, угрюмо заглядывая в пустые равнодушные глаза.
Огонь запылал, трепетное пламя осветило поляну, его блики оживили деревянных истуканов: казалось, они зашевелились, задвигались в предвкушении жертвы. Из-за их деревянных спин выступила Велена. Поманив за собой Невзора, она сделала Середину знак, чтобы тот оставался на месте. Волкодлак шагнул за ней и пропал в темноте рощи, словно мрак слизнул его, унося из круга света.
Ведун подкинул веток в огонь. Козленок угрелся возле костра, прикрыл глаза. Оранжевое пламя освещало его белую шкурку, делая ее похожей на мифическое золотое руно. Олег успел еще два раза сходить за хворостом, когда вернулись Невзор с Веленой. Бывший дружинник был мрачен, лицо Велены застыло маской, стало похоже на лики окружавших поляну идолов. Она бросила на землю звякнувший сверток. Середин посмотрел на нее, Велена отрицательно качнула головой и отведя ведуна в сторону, тихо сказала:
— Я воткнула в осиновый пень двенадцать ножей, Невзор перекинулся три раза. Справа налево. Он не обращенный волкодлак.
— Ты сказала ему?
— Нет. Прежде надо узнать, из чьей он свиты.
— А Малуша?
— Ее, думаю, можно обратить в человека. Волчицы-оборотни обычно не остаются такими навсегда, слишком много человеческого в женщине, чтобы навечно сделать ее животным. Скорее всего, у нее одна из форм наведенной порчи, родовая трансформа.
— Ква… какие ты слова знаешь, — покачал головой Середин.
— Я много чего знаю. Впрочем, ты тоже не прост, ведун. Я ведь не ошибаюсь?
— М-м… — Олег замялся. — Не будем пока об этом. Что надо делать?
— Я все сделаю сама, ты не вмешивайся. — Она помолчала. — Если только Невзор не… Впрочем, я смогу остановить его.
Вершины берез зашумели, на землю посыпались сорванные порывом ветра сережки, подсохшие зубчатые листочки, заметался огонь в очаге. Велена взглянула в темное небо.
— Нам надо торопиться.
Невзор сидел, поджав под себя ноги, и завороженно глядел в костер. Велена развернула сверток, выбрала длинный обоюдоострый нож с костяной рукоятью. Разрезав веревки, связывавшие козленка, она велела Невзору держать животное. Тот прижал козленка к земле. Знахарка откинула животному голову, сквозь шелковистый мех на шее стало видно нежную розовую кожу. Велена резко взмахнула ножом, уверенно рассекая козленку горло. Жалобное блеянье перешло в хрип и бульканье. Девушка отбросила нож, подняла с земли бьющееся тельце и поднесла к затухающему костру. Зашипела в углях кровь, над очагом поплыл синий дым. Велена передала козленка Невзору, подставила руки под струйку крови, словно смывая что-то, потерла ладони.
— Следуй за мной.
Она подошла к Перуну, поклонилась в пояс, приложила окровавленные руки к суровому лику, провела вниз, оставляя на темном дереве кровавые следы.
— Прими кровь, возьми жертву, вели сказать, не вели таить, кто призвал воина, кто принял в свиту свою, кому служить будет, пред кем ответ держать станет?
Снова поклонившись, она отступила, обернувшись к Невзору, вложила пальцы в разверстую рану на шее животного, перейдя к следующему идолу, провела ладонями по лику божества, по одежде, поклонилась. Так, по кругу, они обошли весь пантеон, пятная богов кровью.
Ветер усилился, вершины берез гнулись, летели листья, сучья; из прогоревшего костра выпархивали искры, рассыпались, гасли на вытоптанной земле.
Велена взяла из рук Невзора тушку, положила на землю, ножом разровняла багровые угли. На поляне стало темно, едва угадывавшиеся фигуры богов, казалось, шагнули в круг, приближаясь к очагу. Велена обернулась к Невзору:
— Сними одежду.
Бывший дружинник замер. Середин увидел, как в темноте, словно отражая свет углей, блеснули его глаза.
— Ну, — повысила голос Велена, — быстрее! Время уходит. Я видела тебя во всех видах: забыл, как едва живой валялся в моей избе? Ни рукой, ни ногой шевельнуть не мог. Думаешь, твоя девка за тобой ходила? Ее Верша на порог не пускал. Ну!
Невзор скинул безрукавку, сбросил сапоги, стянул кожаные штаны и выпрямился, опустив руки. Огонь освещал снизу его тело, бросая на него бронзовые блики. Светлое платье Велены казалось, стало золотым, под цвет ее волос. Она приблизила темные, в подсыхающей крови ладони к лицу Невзора. Середин подался вперед, рассчитывая различить в едва слышном шепоте знакомые заговоры.
— Стань явь сном, стань мысль далекой, стань тело чужим, мне послушным… уведи… за край-берег… укажи, кому…
Ветер заглушал слова, но Олег понял, что раньше не слышал ничего подобного.
Велена положила руки на плечи Невзора, заставляя его повернуться вокруг себя, затем взяла за руку и подвела к очагу. Волкодлак следовал за ней, покорный и безвольный, словно в гипнотическом трансе. Встав за его спиной, девушка подтолкнула его вперед. Середин сцепил зубы, видя, как босые ноги Невзора ступили на едва подернувшиеся серым пеплом угли.
Ветер, казалось, взбесился: он продувал рощу насквозь, рвал одежду, перехватывал дыхание, трепал волосы. Неподалеку ударил раскат грома.
Велена отступила в темноту, Невзор поднял руки к небу, глаза его были закрыты, губы шевелились, будто спрашивая о чем-то. Он закружился, и угли захрустели под его ступнями. Невзор кружился все быстрее, искры веером разлетались из очага…
Внезапно ветер стих, тишина придавила их, словно могильной плитой. Где-то на границе слышимости возник тоскливый волчий вой. Олег продел руку в петлю кистеня, нащупал за спиной рукоять сабли. Облака над поляной разорвались, в просвет проглянул красноватый, будто окровавленный, серп молодого месяца. Тонкий луч, падая с неба, прорезал тьму и упал на изваяние сурового старика в одежде из шкур.
— Велес, — различил Олег шепот Велены.
Облака сомкнулись, скрывая месяц, снова грянул гром, теперь уже значительно ближе. Невзор замер, руки его упали вдоль тела, будто кто-то вынул из них кости, ноги подогнулись. Середин бросился вперед, подхватил его, не давая упасть в угли, потащил прочь от очага. Велена помогла ему отнести в сторону отяжелевшее безвольное тело. Они положили волкодлака на землю. Его била крупная дрожь, зрачки закатились под веки, белки глаз слепо пялились в небо, похожие на бельма столетнего старца.
— Оставь его, — сказала Велена, — пусть придет в себя.
Середин покосился на нее, принес одежду Невзора и стал одевать его, перекатывая с боку на бок. Знахарка отошла в сторону, собрала ножи, завернула их в полотно. Ослепительно вспыхнула молния, вырвав из темноты поникшие березы, статуи богов, замерших вокруг поляны, тельце козленка возле очага.
Грянул такой раскат грома, что Середин поневоле пригнулся, и тотчас ударил ливень: словно небесная река изменила русло и обрушилась на землю. Олег мгновенно промок, вода побежала под куртку, заструилась по лицу.
Невзор зашевелился, приподнялся на локтях. Ведун нашел на ощупь его плечо, легонько сжал.
— Как себя чувствуешь?
— Будто пьяный. Что было?
— Ты не помнишь?
— Ничего не помню. Только, как ходил за Веленой с козлом в руках. Где она?
— Где-то здесь. — Середин осмотрелся, пытаясь проникнуть взглядом сквозь темноту и стену дождя.
— Я здесь, — раздался совсем рядом женский голос. — Невзор, ты можешь идти?
— Попробую.
Середин помог ему встать, подхватил под руку. Вдвоем с Веленой они повели его из рощи. Дождь хлестал, не переставая, трава стала скользкая. Надвинулась стена леса. Невзор попросил отпустить его, встряхнулся, приходя в себя.
Долго шли они через лес, оскальзываясь на корнях, отводя от лица ветки. Дождь, быстро намочивший листву и хвою, низвергался водопадом, стучал по плечам, заливал лица. Наконец впереди посветлело. Ломая толстые стебли девясила, они пробились к перешейку. Ливень стоял плотной стеной, сквозь которую едва виднелась изба Велены. Гремел гром, молнии полыхали, жутким светом озаряя кипевшую в озерах воду. Летящие с небес струи топили листья кувшинок, гнули прибрежный камыш, стучали по озеру, словно кто-то сверху горстями бросал в воду немолотое зерно.
Они вбежали в дом, натыкаясь в темноте на лавки. Середин опрокинул в сенях бадью с водой, здорово ушиб ногу. В горнице Велена запалила лучину, воткнула ее в настенный держатель, вода с мокрой одежды натекла на пол лужами. Покопавшись в сундуке, девушка достала сухое платье, бросила им два рушника. Мокрая ткань облепила ее тело, став почти прозрачной. Ведун почувствовал, как заколотилось сердце, и отвел глаза.
— Там, в сенях, овчина и рогожка. Накиньте, пока одежда высохнет, — велела она.
— Мне без разницы, — хмуро сказал Невзор.
— А мне нет! Вытирай тут за вами. — Она толкнула низкую дверь, ведущую из горницы: — Живо переодевайтесь.
В сенях Олег скинул мокрую одежду, набросил на плечи овчину.
— Она всегда такая? — усмехнулся он.
— Сейчас еще тихая, — буркнул Невзор, пристраивая на чреслах рогожку.
Велена вытерла мокрые волосы, откинула их на спину и, не обращая на мужчин внимания, стала расчесывать деревянным гребнем, посматривая в висевшее на стене зеркало. Невзор присел на лавку, исподлобья глядя на нее.
— Ну, что скажешь?
— Не «нукай», не запряг.
Несмотря на тон, Середин услышал неуверенность в голосе девушки. На скулах у Невзора заходили желваки. Олег кашлянул.
— Послушай, друг, все не так просто… — Он помолчал, подбирая слова. — Твоей Малуше можно помочь, но для этого надо найти брата Велены.
— Я из него…
— Ничего ты ему не сделаешь, — вмешалась Велена. — И дай слово, иначе не скажу, где его искать.
Невзор засопел, поглядывая то на нее, то на Олега.
— Чего вы темните, прямо сказать не можете?
Велена подошла к нему, села рядом и обняла за плечи. Середин вздохнул: если бы она его так обняла, он бы простил что угодно.
— Мой брат не виноват… Постой, — приложила она ладонь к губам Невзора, предупреждая возражения. — В том, что стало с тобой, он не виноват. Ты рожден воином, ты изначально был посвящен, еще до рождения, и Верша только м-м… ускорил твое обращение в настоящий облик.
— Так кто же я? — хрипло спросил Невзор, и в глазах его отразилась такая мука, что Середин понял: кем бы тот ни стал — бессмертным воином, полубогом, богом, — он не захочет уйти от людей, от своей любви, пусть даже это принесет ему беду.
— Ты из свиты Велеса, ты волк-воин. Ты должен сопровождать души павших к воротам Нави, где их ждет Велес. Ты волен брать или оставлять жизнь, но теперь ты не определяешь свою судьбу, твоей жизнью и смертью правят боги.
— А Малуша?
— Мы поможем ей вернуться в прежний облик. Я расскажу тебе, как это сделать, если ты дашь слово простить Вершу.
Невзор сгорбился на лавке, закрыв руками лицо.
Потрескивала лучина, скреблась мышь под досками пола. Шум дождя за окном стих, только капли, шлепавшиеся с покатой крыши в лужи, напоминали о недавнем ливне.
В дверь избы постучали. Робко, чуть касаясь дерева костяшками пальцев. Велена поднялась с лавки и прошла в сени. Середин отправился за ней. Воздух после грозы был свеж, напоен влагой и ароматами трав. В просветах облаков виднелись звезды, месяц, вполне нормального цвета, повис над лесом.
У дверей стоял насквозь промокший мужик и, хлюпая мокрыми лаптями, переминался с ноги на ногу. С бороды у него текла вода — хоть выжимай, мокрая рубаха обвисла до колен. Мужик шмыгал носом и смущенно покашливал.
— Чего тебе? — спросила Велена.
— Я эта… того… люди прислали. — Он покосился на Олега, завернутого в овчину. — Мы завтра поутру хотели с бредешком пошастать по дальнему озеру, — мужик махнул рукой куда-то в сторону, — поспособствуй, коли не жалко, а мы тебе рыбки ужо, а?
— Принесите сеть — посмотрю. Молодняк ловить не позволю, сеть с большими дырками чтобы была, понял?
— Понял, понял, — закивал проситель. — А когда принести?
— Вот завтра с утра и несите. До того, как ловить.
— Ага, ага. — Мужик поклонился и бодренько потрусил к лесу, приговаривая: — И сеть принесем ужо, и рыбки, ага.
— Уважают, — заметил Середин.
— Один раз не спросились — мужик утонул. С тех пор всегда заходят. Пойдем-ка, посмотрим, что там Невзор.
В сенях резко пахло промокшей кожей, дверь в избу была приоткрыта. Невзор, полностью одетый, стоял возле стола. Хмуро взглянув на вошедших, он нехотя буркнул:
— Даю слово, что брата твоего не трону, ежели скажет, как Малуше помочь.
— Ты садись — в ногах правды нет. — Велена присела, похлопала ладонью по скамье рядом с собой. — Под Черниговом, на Десне, на правом берегу, стоит деревня. Два-три перехода от Чернигова. Узнаешь сразу: рядом два больших холма, еще с древних времен остались. Верша знает это место — мы там когда-то останавливались, дом наш там остался, если не заняли. Стараниями брата нас и оттуда попросили. Хорошо хоть в топоры не взяли. Если он там, то не в истинном облике. Найдешь Вершу — спроси у него пояс из тех, что он постоянно носит, пусть завяжет на поясе три узла. Этим поясом опояшешь свою девку, скажешь…
— Она не девка.
— Тебе виднее, — усмехнулась Велена. — Скажешь… — Она наклонилась и зашептала что-то Невзору на ухо. — Запомнил?
Невзор пошевелил губами, запоминая наговор, кивнул.
— Ты чего оделся, или уже в дорогу собрался?
— Душно мне в избе, — сказал Невзор, — на дворе я буду.
— Как хочешь, — пожала плечами Велена. — Утром мужики придут. Смотри, не напугай.
— Ладно. — Дружинник повернулся к Олегу: — Видишь, друг, не всякому горю помочь можно. Спасибо, что попытался.
— Не за что. Найдем Вершу — выручим твою зазнобу, заживете, как… — Олег осекся, виновато замолчал.
— Спасибо, — криво усмехнулся Невзор, кивнул и вышел.
Хлопнула дверь в сенях. Велена тяжело вздохнула. Было видно, что она изрядно устала: лицо осунулось, взгляд стал пустым. Плечи поникли, руки безвольно лежали на коленях, словно крылья выбившейся из сил птицы. Олег понял, что, несмотря на внешнюю независимость, ей не хватает в жизни опоры. Ему захотелось обнять девушку, чтобы она прислонилась головой к его груди, прошептать ей на ушко ласковые слова, ощутить теплоту ее молодого тела, поделиться с ней своей силой. А потом взять на руки, отнести в постель…
— Эх, так хорошо начал, а закончил, как и все, — негромко сказала Велена.
Середин обозлился.
— Ты всегда в чужих мыслях роешься? Тебе не говорили, что это просто невежливо?
— А чего в них рыться, ежели они у тебя на лбу написаны, — усмехнулась Велена. — Иди-ка ты в баню.
— Чего?
— Спать там будешь, вот чего! — Это была уже прежняя Велена: уверенная, насмешливая, острая на язык. — Да захвати рогожку — накроешься. А то замерзнешь еще — согреть-то некому.
— Спасибо, — проворчал Середин.
Взяв с лавки рогожу, он, гордо выпрямившись проследовал к выходу, толкнул дверь.
— И тебе спать-почивать спокойно, — холодно сказал он, глянул через плечо и поперхнулся: девушка, скорчив смешную рожицу, показала ему язык.
Олег шагнул в дверь и… искры брызнули из глаз — так крепко приложился он о низкую притолоку. Выругавшись сквозь зубы, ведун нырнул в темные сени. Позади рассыпался серебряными монетами заливистый смех Велены.
Спотыкаясь на едва различимой тропинке, Середин прошел в баньку, там нащупал полок, разложил рогожу. В бане было душно, пахло березовыми вениками и мокрым деревом. Он вернулся в предбанник, распахнул настежь дверь.
Лягушки на озере орали, норовя перекричать друг друга, где-то ухала выпь. Вода серебрилась под лучами месяца, звезды подрагивали в ней, словно подводные светлячки. Олег вдохнул прохладный воздух полной грудью, потянулся. Спать не хотелось.
«Вот тебе и ква, — посетовал он. — В кои-то веки встретилась женщина, при взгляде на которую просто оторопь берет, — так надо же было ей уродиться с таким характером». Он потер шишку на лбу, поморщился. Откуда она взялась? Явно не простая крестьянка, даже для боярской дочери слишком хорошо образована. Травницы обычно женщины нелюдимые, людей сторонятся, не говоря уже о всяческих ведуньях. Эти вообще живут на отшибе, и без крайней нужды — ну, там, корова заболела, в семье кто-то занемог — к ним не обращаются. А к этой мужик из деревни: рыбку, мол, будем ловить и тебе принесем. Ужо! Не может же Велена совсем одна жить! Ну, ладно, сруб ей мужики поставили, если от прежних хозяев не остался, рыбу приносят, наверное, продуктами за помощь платят — но должен же быть у нее мужчина! С простым мужиком она валандаться не станет — не интересно ей, даже если просто грех потешить. Тогда кто? Кто приходит к ней, кого она встречает, улыбается, кому с радостью отдает свою ласку, свое тело? Кто покрывает жаркими поцелуями уста сахарные, ланиты… или перси? Кто услаждает горячее лоно…
«Тьфу, что-то меня понесло, — придержал себя Середин, — еще немного, и, как какой-нибудь кощунник, пятистопным ямбом говорить стану».
От грешных мыслей бросило в жар. Он оглянулся, прикидывая, не прилечь ли, успокоиться. Нет, так не заснешь. Середин решительно скинул овчину и пошел к воде. Вода успокоит, охладит, вода все смоет… кроме грехов.
Зайдя в озеро по грудь, он поплыл, медленно раздвигая ладонями посеребренную месяцем воду.
«Завтра мы уйдем, — подумал Олег, — так что нечего сопли распускать. Выбросить ее из головы, забыть поскорее. Подумаешь, царица деревенская. Строит из себя не пойми чего, тоже мне, картинка с выставки. Да в любом селении бери чуть не любую девку, веди на сеновал, а эта… „Я много знаю! Рогожку возьми — замерзнешь!“ Да нужна ты мне тысячу лет! — Олег развернулся к берегу. — Да я таких…»
Он почувствовал, как бухнуло в груди сердце и кровь бросилась в голову: у самой кромки воды стояла Велена. Ее нагое тело будто сияло отраженным светом звезд. Золотые волосы, спадающие на плечи и грудь, приняли серебристый оттенок. Освобожденное от одежды тело было даже прекрасней, чем он представлял: мерно вздымалась высокая полная грудь, тонкая талия плавной волной перетекала в бедра, стройные длинные ноги были словно выточены гениальным скульптором. Она стояла спокойно, опустив руки, и смотрела, как показалось Середину, прямо ему в глаза.
Лишь хлебнув озерной водицы, Середин вспомнил, что он не на берегу. Он поплыл, не отрывая глаз от замершей у воды фигуры. Велена шагнула ему навстречу, зашла в озеро по грудь. Олег нащупал ногами дно. Глаза ее, днем удивительно зеленые, прозрачные, сейчас стали темными, будто вобрали в себя цвет ночного озера. Влажные губы были слегка приоткрыты, словно приглашали к поцелую.
Он стоял, как истукан, не зная, на что решиться, и тогда Велена сделала еще шаг вперед, положила ему на грудь ладони и припала к губам долгим поцелуем.
«И впрямь уста сахарные», — успел подумать Середин, прежде чем горячая волна желания захлестнула и унесла его.
Они кружились, едва касаясь дна. Ведун прижимал к себе ее горячее тело, чувствовал упругость груди, шелковую гладкость кожи, и сознание терялось в вихре ощущений. Он уже не понимал, плывут они или летят — звезды окружали их, проносились над головой, исчезали, качались на волне, поднятой движением их переплетающихся тел.
— Чего ты ждешь? — шепнула Велена, и он приподнял ее, сжимая ладонями гладкую кожу ягодиц.
Девушка застонала, откинулась назад, плотнее прижимаясь к нему бедрами, сомкнула ноги на его спине. Олег припал ртом к ее полной груди, руки Велены обхватили его голову, она вскрикнула… Вода сомкнулась над их головами, но Середин не обратил на это внимания: он вдруг понял, что все равно, где жить, дышать ли воздухом или свежей озерной водой, — лишь бы не выпускать из объятий это желанное тело, лишь бы целовать грудь, лаская языком твердые соски, наслаждаться движением и ощущать, что тебе отвечают, угадывая любое желание, исполняя любую прихоть. Вокруг скользили тени, колыхались нити водорослей; руки Велены, нежные и одновременно сильные, доводили до исступления; вода стремилась проникнуть между их слившимися телами, но каждый раз они прогоняли ее прочь, сжимая друг друга в объятиях.
Он почувствовал дрожь, поднимавшуюся от бедер, с губ сорвался беззвучный стон, пузырьки воздуха наперегонки устремились к подрагивающему зеркалу воды. Олег сжал зубы, пытаясь сдержать крик наслаждения, ощутил, как в руках бьется, вторя ему стоном, Велена, и подводный мир вспыхнул, рассыпаясь тысячами огней, закружился, засверкал и распался разбитым зеркалом, унося в темноту, в безмолвие, выплеснутые в последнем судорожном движении остатки сознания…
Они лежали на песке, наполовину погрузившись в воду разгоряченными телами. Звезды прекратили свой хоровод и светили, как им и положено, сверху, с очистившегося от туч неба. Гроза ушла на восток, там еще глухо ворчал гром, молнии озаряли горизонт, но здесь было тихо, и даже ветер, казалось, заснул в камышах. Велена приподнялась на локте, посмотрела Олегу в лицо, провела пальцами по губам. Ведун поцеловал их, и девушка улыбнулась.
— Ты знаешь, — сказал Середин, — я ведь тебя почти возненавидел. У тебя удивительная способность доводить людей до бешенства.
— Зато сразу видно, что за человек. Обожаю доводить людей до бешенства.
Он искоса взглянул на нее, увидел, что она смеется, и облегченно вздохнул.
— Опять издеваешься. Да, а что это было? Мне показалось, или мы и впрямь любили друг друга на дне озера?
— А ты как думаешь?
— Ну-у, не знаю. Я думал, у меня крышу снесло.
— Как?
— В смысле, мне казалось, что я схожу с ума.
— Обычное дело — сходить с ума от любви. Кстати, я чувствую себя еще недостаточно сумасшедшей.
— Только не в воде, — категорично заявил Середин, приподнялся и коснулся губами ее груди.
— Пойдем в дом, — шепнула она, — у меня там есть настоящая медвежья шкура. Ты любил кого-нибудь на медвежьей шкуре?
— Нет, но всю жизнь мечтал попробовать.
Олег встал на колени и поднял Велену на руки. Она оказалась удивительно легкой для своего роста. «А может, это у меня сил прибавилось», — улыбнулся он. Девушка обвила его шею руками, и ведун почувствовал, как снова забилось сердце, как дурманит близость ее тела.
— Я никогда никого не любил… на медвежьей шкуре, — шепнул он.
— Как хочется верить…
Медвежья шкура… Да это лучше любого персидского, таджикского — или какие там еще бывают ковры. Удивительно мягкая бурая шерсть наэлектризовала тела, и казалось, что вот-вот они начнут светиться, разбрасывать озаряющие темноту искры.
Словно собирающая мед пчела, ведун осторожно касался губами ее тела, раскинувшегося перед ним, покорного и доступного. Велена забросила руки за голову, голова ее запрокинулась, открывая стройную шею, ресницы подрагивали на закрытых в истоме глазах. Золотые волосы разметались по бурой шерсти, переплетясь, образовали невиданный узор. Он касался языком тонких ключиц, целовал ямочку между ними, опускался к груди, покусывал соски, и обнаженное тело перед ним вздрагивало, по нему пробегала дрожь, слабый стон срывался с ее губ, и нежные пальцы путались, замирали в его волосах. Олег гладил ее грудь, чуть касаясь подушечками пальцев, ласкал нежную кожу живота; она подавалась навстречу его рукам, но он придерживал ее, останавливал встречное движение и продолжал едва ощутимо ласкать мрамор бедер, вызывая трепет раскинувшегося перед ним тела.
— Я больше не могу! — взмолилась она, и они слились в одно целое, медленно принимая друг друга, растворились в глазах, смешались дыханием, потеряли опору — и снова закружились, отдаваясь на волю подхватившего их наслаждения. Не стало бревенчатых стен и низких окошек, глядящих в ночь. Бурый ковер унес их на себе в чащу леса, в ароматный сумрак ночи, где сновали светлячки и таинственно мерцали глаза невиданных зверей, где мягкие листья шептали и гладили их, поощряя каждое движение, вливая силы и унося усталость и сомнения. Они взмыли над лесом, к звездам, и завертелись с ними в едином хороводе, все быстрее и быстрее, лихорадочно пытаясь продлить упоение полета, оттянуть миг возвращения на землю. И звезды осыпались дождем, даря в последние мгновения своей жизни восторг обладания, соединения, радость и… печаль по воплощенному желанию…
— Все, я умер…
Сердце билось перепуганным кроликом, губы хватали воздух и никак не могли насытиться, напиться, восстановить спокойное дыхание.
— Значит, мы лежим в одной могиле. Я согласна — нам будет весело!
— Это невозможно, — сказал Олег одними губами, — так не может быть, такого не было, никогда не будет, и вообще…
— Будет по-другому, но лучше, а не хуже. У меня тоже м-м… крышу снесло, особенно, когда ты… — Велена прилегла головой ему на плечо и коснулась губами груди. — Я думала, это я колдунья. Ох, что ты сделал…
Он обнял ее за плечи, поцеловал золотые волосы.
«Если бы я мог умереть в этот миг, я бы ни о чем не жалел, — подумал он. — Ты — моя сказка, мой сон, как я мог жить, не зная тебя».
— Продолжай… — Девушка, словно кошка, потерлась о него щекой.
«А ведь на первый взгляд казалась такой стервой. Впрочем, говорят, что первое впечатление — самое верное!»
Велена стукнула его ладонью по груди.
— Прекрати немедленно думать обо мне всякие гадости.
— А ты не подслушивай. Голова моя — что хочу, то и думаю!
Она перекатилась на спину, потянулась, застонала в сладкой истоме. Середин почувствовал, что она встает, приоткрыл глаза, любуясь ее белеющим в темноте телом. Велена вышла в сени, вернулась и присела рядом. В руках у нее был запотевший кувшин, она придержала ведуну голову, помогая подняться, поднесла кувшин к губам.
— Что это? — спросил он, отрываясь, чувствуя, как восстанавливаются силы.
— Просто ягодный морс. А ты уж испугался?
Олег откинулся, расслабленный, умиротворенный. Велена прилегла, снова устроившись головой у него на плече. Ведун ощутил на груди ее легкое дыхание. Глаза закрывались, сладкая усталость охватила его, он обнял девушку, словно боялся, что она исчезнет, уйдет, как видение, как забытый сон, в который хочешь вернуться, который желаешь вспомнить, но уже чувствуешь, что это никогда не удастся…

…она стояла на помосте, под ярким безжалостным солнцем, в простом платье, босая. Стоящий за ее спиной здоровяк в расписной жилетке на голое тело и широких шальварах придерживал ее за плечи. У него была бритая потная голова, черные волосы курчавились на груди. Возле них суетился тощий человечек в халате, взмахивал руками, что-то говорил, то поднимая голос почти до крика, то переходя на шепот. Перед помостом пестрела многоликая толпа, мелькали разноцветные халаты, круглые шапки, темные, загорелые лица. Вздымались руки, кто-то выкрикивал на незнакомом языке то ли просьбу, то ли требование. Тощий человечек на помосте обернулся, что-то сказал здоровяку в жилетке. Тот вцепился в ворот платья и с силой рванул его в стороны. Затрещала ткань под мускулистыми руками. Солнце безжалостно осветило обнаженное тело девушки, она попыталась прикрыться руками, но здоровяк перехватил, скрутил руки за спиной, выставляя ее на всеобщее обозрение. В толпе заверещали, к тощему человечку потянулись руки с выброшенными вверх пальцами. Середин дернулся вперед, кто-то схватил его за плечо, зашептал с акцентом:
— Тихо, не время.
Олег рванулся из цепких пальцев…

— Что с тобой?
Он сидел на медвежьей шкуре, пот покрывал лицо, в глазах еще играли блики чужого солнца. Велена приобняла его, с беспокойством заглядывая в глаза.
— Ты кричал во сне.
— Извини… — Середин потянулся, поцеловал встревоженные глаза. — Просто кошмар приснился.
— Ляг, успокойся, ты просто устал. Я помогу тебе забыть кошмар.
Ее губы тронули грудь, язык коснулся соска. Олег ощутил ее легкие руки, снимавшие напряжение, скользящие по телу, ее дыхание, ее губы, покрывающие грудь, живот поцелуями. Они вновь растворялись друг в друге, усталые откидывались, чтобы опять прильнуть, обнять, слиться. Короткий сон — и снова объятия, трепет, стон, крик… И снова сон, и снова пробуждение…

* * *

Середин открыл глаза. В низкие окошки сочился рассвет, воздух был прохладен и свеж. Велена спала, прильнув к нему всем телом. Кто-то покашливал и скребся в дверь избы. Олег бережно снял руки, обнимавшие его, встал, укрыл девушку медвежьей шкурой и осторожно выглянул в окно. Несколько неразличимых, размытых туманом фигур топтались у порога. Середин вытянул из ножен саблю и, стараясь не скрипеть досками пола, вышел в сени.
За дверью что-то пробубнили и опять поскреблись. Олег встал сбоку и толкнул дверь. Туман хлынул в сени, вызывая дрожь, обволакивая мокрыми клубами. Трое мужиков таращились на него, как на привидение. Середин узнал вчерашнего просителя. Тот покосился на саблю, сдернул с головы шапку.
— Прощенья просим, что потревожили, — поклонился он. — Вот, значить, сеть принесли. — Мужик обернулся: — Давай.
Его спутники с готовностью развернули крупноячеистую сеть.
— Дык вот, значить, молодняк пройдет.
— Ага, — Середин зевнул, — вижу. Ну и ловите на здоровье.
— Ага, конечно. А мы рыбки вам.
— Ужо? — спросил Олег.
— Ага, ужо рыбки. Благодарствуем.
Мужики затопали прочь, а Середин прихлопнул дверь и, поеживаясь, вернулся в избу.
— Что там? — сонно спросила Велена, выглядывая из-под шкуры.
— Мужики, значить, сеть принесли. Молодняк пройдет.
— А-а, ну и ладно. Иди скорей ко мне, я замерзла.
— Иду, ужо…

Глава 12

Что-то сопело над ухом, тыкалось в лицо мокрым, настойчиво урчало. Середин приоткрыл глаза. Кошка, пристроившись на шкуре возле его лица, тыкалась в щеки холодным носом, щурила воровские глаза. Пахло дымком, чем-то вкусным, солнце заглядывало в низкие окна, бродило по избе. Олег приподнялся, отбросил шкуру.
— Доброе утро! — Велена в одной белой свободной рубашке присела возле него, чмокнула в нос. — Наконец-то проснулся. Вставай, я поесть сготовила.
На столе дымилась яичница, стоял творог в миске, молоко в кувшине. На рушнике лежал свежий хлеб.
— Я сейчас, только умоюсь. — Олег миновал сени, толкнул дверь и с разбегу обрушился в озеро.
Солнце едва показалось из-за леса, но туман уже развеялся, и вода была прохладной, освежающей. Ведун проплыл до середины пруда, развернулся, буравя воду, промахал кролем, выскочил на берег. Велена стояла на берегу.
— Ты плаваешь, как рыба, — она протянула ему полотенце, — но все-таки один не купайся. Я — берегиня этих озер.
— А что, водяной утащит? — Олег наскоро вытер голову. — Или русалки защекочут?
— Ты и так вторгся в их мир, они этого не любят.
— Скажи пожалуйста — не любят! А ты? — Он припал поцелуем к ямочке меж ключиц.
— От многих знаний — многие беды. — Девушка шутливо оттолкнула его. — Иди, ешь. Остывает все.
Середин навалился на яичницу со шкварками, ломая мягкий, с корочкой, хлеб, собирал растекшийся желток, запивал молоком. Велена сидела рядом, положив подбородок на сомкнутые руки, и смотрела, как он ест.
— Как давно я не кормила мужчину. Своего мужчину, — задумчиво молвила она. — На тебя очень приятно смотреть.
— За столом или в постели?
— В постели не надо смотреть, — Велена взъерошила ему волосы, налила молока, — в постели надо отдавать все без остатка, умирать и воскресать, чтобы снова отдать. И чем больше отдашь — тем больше к тебе вернется.
— Слушай… — Олег глотнул молока и принялся за творог. — Откуда ты такая? У тебя небольшой акцент, и даже не акцент, — он наморщил лоб, подбирая слова, — слишком уж правильная речь. И такие выражения, которые просто не свойственны ни простым людям, ни знати в большинстве своем.
Велена вздохнула.
— Это долгая история.
— А я не спешу. Если, конечно, хочешь рассказать.
— Чего же не рассказать, — задумчиво сказала девушка. — Слушай. Ты прав, я не принадлежу ни к одному из славянских племен. Мой отец был один из знатных норвежских ярлов. Много лет он участвовал в походах конунга Хастингса. Они держали в страхе всю Европу, захватывали города во Франции, Италии, в Британии. После одного из походов отец возвратился с пленницей. Он захватил ее под Севильей. Она была дочерью знатного военачальника в войске эмира, правившего тогда в Астурии. Вскоре она стала женой ярла. Это была моя мать. Видишь, как переплелась во мне кровь востока и запада.
— Очень хорошо переплелась, — подтвердил Середин.
— Спасибо, мне тоже нравится. Когда я родилась, отец не проявил ко мне интереса: викинги жалуют только мальчиков — продолжателей рода, будущих воинов, — и моим воспитанием занималась исключительно мать. Она была очень образованная женщина. Благодаря ей я говорю и читаю на греческом и ромейском, знаю язык данов, знаю руны: и старшие, футарк, и младшие. Вот, посмотри, это знак нашего рода. — Она встала, сняла со стены зеркало и, подышав на него, начертила несколько переплетенных рун. — Мать, до того, как отец пленил ее, занималась алхимией, астрономией. Вообще, это не свойственно женщинам востока, но мой дед не препятствовал ей. Она передала мне многие тайные знания, хранившиеся в ее семье чуть ли не с времен египетских фараонов. Она долго не могла привыкнуть к суровой жизни северного народа: слишком сильные морозы, чересчур короткое лето. Она понимала, что вернуться домой ей не суждено, и смирилась со своей участью. Отца она, если и не любила, то уважала — это точно. С ней он был всегда ласков, над его заботливостью даже подтрунивали, хотя открыто смеяться никто себе позволить не мог — слишком был хорошо известен его дикий нрав. И когда из очередного похода привезли мертвое тело отца, мать решила разделить его судьбу. Она по своей воле взошла на погребальный драккар…
— А ты? — не выдержал Середин. — Что же она — бросила тебя?
— Я была почти взрослая — тринадцать лет. В этом возрасте девочки уже становятся женами. И к отцу уже не раз приходили просить меня в жены отпрыски знатных родов. Мой старший брат по отцу, он старше меня на десять лет, был эрилием — знатоком рун и божественного знания. Он остался старшим в семье и решил отложить мое замужество. По-своему, он неплохой человек, только уж очень заносчивый и нетерпимый к возражениям. Если б ты знал, как нам тяжело было приспособиться к тамошней жизни. Брат считал ниже своего достоинства говорить на равных не только с пахарями, но и со знатными людьми. В конце концов, нам пришлось покинуть нашу землю и скрываться в той деревне, где я и познакомилась с Невзором.
— А как вы попали на Русь?
— Брат сочинил нид — хулительные стихи на одного из соседей. Его обвинили во лжи, и тот ярл, которого ославил в стихах брат, поклялся смыть оскорбление его кровью. После смерти отца нас некому было защитить, так что пришлось бежать. С кораблем купцов мы попали в Хольмград — Новгород, но там слишком часто бывали люди с севера, нас могли узнать. Пришлось бежать дальше.
— Но позволь, каким же богам ты поклоняешься? Отец — викинг, мать, как я понял, мусульманка…
— Я живу по законам этой страны, а боги наши очень схожи. Я даже подозреваю, что они одни и те же, просто их по-разному называют. Род, Один, Перун, Тор, Корс, Локи. Даже в именах слышится что-то общее. К тому же, я служу не богам, а матери-природе: земле, деревьям, травам, рекам, озерам, животным и рыбам. Всему, что живет на земле, в воде, летает, плавает, ползает. Все мы — дети природы, просто одни забыли это или стараются забыть, а другие живут в природе, как в большом доме, единой семьей.
— Слушай, а имя «Велена»…
— Я взяла его, когда мы с братом оказались в Новгороде. Меня зовут Сигрид.
— Красивое имя, — задумчиво сказал Олег. — Сигрид. Так и слышится вой северного ветра, что метет поземку, сдувает снег со скал, охраняющих фьорды. А Верша?
— Его истинное имя Ингольф. Он настоящий викинг — во всяком случае, внешне. Он высок, у него синие глаза, волосы светлые, почти белые. Когда найдете, назовите его настоящим именем — иначе он не поверит, что я помогла вам. Он меня очень любит. Настолько, что готов был убить всякого, кто хотел видеть меня своей женой. Когда я сказала брату, что полюбила раненого дружинника, он был готов зарезать его во сне. Мне несколько раз удавалось пресечь его попытки убить Невзора с помощью рунической магии, пока он смирился. — Велена невесело усмехнулась. — Однако, я так и не стала для Невзора единственной. Представляю себе ярость брата, когда он узнал, что мне предпочли эту… Малушу.
— А она какая?
Велена пожала плечами, пренебрежительно скривила губы.
— Обычная девка, смазливая. Единственное, что в ней примечательного — это глаза. Синие, глубокие… — Знахарка решительно встала из-за стола. — Не хочу вспоминать о ней. Поел? Выметайся на улицу, мне прибраться надо.
Середин поймал ее за руку, усадил к себе на колени. Велена изо всех сил упиралась ему в грудь, но вдруг сдалась, спрятала в ладонях разрумянившееся лицо.
— Извини. Мне неприятно вспоминать об этой девчонке.
— Ты загораешься, как сухая трава. Может, ты все еще любишь Невзора?
— Пусти меня, дурак, пусти сейчас же!
— Ну, все, все… — Олег прижал ее к себе, погладил по голове, успокаивая, как маленького ребенка. — Что-то нашего волка-воина не видно. Обычно он к рассвету объявляется.
Велена замерла.
— Фрея…
— Что это?
— Моя кошка, Фрея. Она не показывалась, пока Невзор был поблизости.
Олег выругался про себя.
Они вышли из избы. Вдалеке, на другом берегу озера, в воде все еще копошились мужики. Ветер рябил поверхность озера, гнул осоку, качал ветки ивняка. Неподалеку от порога Олег увидел на земле кусок бересты, прижатый камнем. Уже предчувствуя недоброе, он поднял бересту. На коре чем-то острым были вырезаны неровные буквы кириллицы. Середин наморщил лоб, пытаясь разобрать, что здесь написано, досадливо крякнул и передал бересту Велене.
— Прочитать сможешь?
— «Велена, Олег, спасибо за помощь, простите и прощайте». Это все, — она посмотрела на Середина, — он ушел.
— Ушел, — пнул Олег камень.
Тот запрыгал по траве, плюхнулся в воду, распугав лягушек.
— Он не волк, он баран! — в сердцах заявил Середин. — Куда его понесло одного?
— Искать моего брата, — тихо сказала Велена, — тебе обязательно идти с ним?

* * *

Середин сбросил на пол возле печки очередную связку дров и вытер пот. «Далась ей эта баня», — с досадой подумал он. Велена, когда поняла, что он хочет догнать Невзора, категорично заявила, что, если Олег не истопит баню, то может провалиться в Утгард и больше она его знать не захочет.
На стук поленьев в баню заглянула Велена.
— Еще неси.
— Может, хватит, а?
— Давай, давай. Не ленись.
Середин прошел в избу. В печи, в глиняном горшке, что-то булькало. Запах стоял ужасный. Велена, с засученными по локоть рукавами, растирала что-то каменным пестиком в деревянной чаше.
— Обед? — поинтересовался Середин.
— Перебьешься. Дрова носи.
Олег хмыкнул, покрутил головой, но послушался.
Выбрав засохшую ель, он быстро срубил ее, очистил от сучьев и, порубив на поленья, потащил в баню.
Велена уже затопила печь, по баньке плыл запах смолистых поленьев, дым выходил в открытую дверь. Часа через три, когда каменка раскалилась, хозяйка залила огонь и, подождав, пока дым выветрится, прикрыла створку.
— Так, дров хватит. Я там согрела воду, замочи веник и принеси чистой воды.
— Рад стараться, — гаркнул Середин.
«А-а, ладно, — решил он, — попаримся напоследок. В бане мы с ней еще не пробовали».
Велена насмешливо взглянула на него и покачала головой.
— Все одно на уме.
— Опять подслушиваешь?
Он принес воды, запарил веник, как было приказано, и снова вернулся в избу. Велена все еще колдовала над чашей, добавляя к растертым травам мутную жидкость из горшка. Олег принюхался.
— Разрыв-трава, огневик полевой, подорожник, э-э… Что ты там мешаешь?
— Тебе это знать не обязательно. — Она предплечьем вытерла пот со лба: кисти рук были в зеленоватой кашице. — Плесни на каменку, да воды не жалей. Надо, чтобы пару побольше было. И ложись на верхний полок. Мне надо, чтобы у тебя все поры на теле раскрылись.
— А ты скоро?
— Иди, иди.
Олег разделся в предбаннике. Каменка уже нагрелась, сухой воздух обжигал лицо. Он осторожно вылил на камни ковш озерной воды, выметнулось горячее облако. Добавив еще несколько ковшей так, что все вокруг утонуло в клубах пара, он залез на верхний полок, лег навзничь и уставился в низкий потолок.
«Не похоже, что у нас сегодня случится любовь, — с разочарованием подумал он, — уж очень Велена серьезно настроена. Впрочем, все в наших руках. Вот сейчас она войдет. Золотые волосы распущены по обнаженным плечам, в глазах ожидание, она протянет ко мне руки и скажет…»
Вошла хозяйка с чашей в руках, на ней была простая рубаха. Девушка осмотрелась, сморщила носик.
— Я же сказала, пара должно быть много!
Плеснув еще несколько ковшей на камни, она поднялась на нижний полок, протянула руку. Середин закрыл глаза в предвкушении. Велена провела ладонью по его телу, и ведуну вспомнилось, как в Чернигове купец оценивал лошадь на базаре: провел рукой по крупу после пробежки — проверял, не вспотела ли кобыла.
— Ладно, пойдет, — заявила Велена. — Поднимайся, встань вот сюда. — Она подвела его поближе к печке. — Закрой глаза и подними руки.
— Это что, новый способ?
— Помолчи. Что у тебя на руке?
— Оберег.
— Сними, потом наденешь.
Середин послушно размотал полотно, положил в него крестик и поднял руки. Велена зачерпнула из чаши зеленоватую кашицу и стала покрывать Середину шею, плечи, руки, грудь. Руки ее опустились ниже, он приоткрыл один глаз.
— Стой спокойно, никто на него не покушается.
— А жаль, — вздохнул Олег.
— Повернись спиной.
Она натерла ему все тело, лицо, веки, даже уши. Мазь слегка пощипывала, будто стягивая кожу. Он посмотрел на свои руки.
— Ну и как, похож я на водяного?
— Он не зеленый, ложись на полок.
— Похоже, здесь еще белладонна и борец дубравный? — спросил он, понюхав руку.
— Расслабься, ее немного. Ложись на живот.
Середин лег, расслабился. Париться так париться.
— Наверное, неудобно в рубашке? — вкрадчиво заметил он.
— Ох, да успокойся ты. Скоро тебе ничего не захочется, даже меня.
— Ты меня пугаешь.
Велена взяла из бадейки распаренный веник, проверила — мягкий ли. Сильно размахнулась и опустила связку березовых веток на спину Середину. Тот зашипел, как каменка:
— Ты что, больно ведь!
— Терпи.
Не жалея его кожи, она прошлась веником с головы до ног, потом обратно. Середин почувствовал, что еще немного и шкура со спины полезет клочьями. Велена отложила веник и принялась массировать ему спину, втирая в кожу зеленую массу.
— Ох, помню, недавно я вот так одну… — Середин осекся, пальцы Велены защипнули кусок кожи над ребрами.
— И что?
— Нет, это я так.
— Я спрашиваю: и что дальше? — В ее голосе зазвучали металлические нотки.
— Ничего, Родом клянусь! Ее перелестник сглазил, пришлось заговаривать девку.
— А-а, — пальцы разжались, — чем лечил? Тирличем, туей, да?
— Угу, — пробормотал Олег, проклиная свой длинный язык, — вроде, помогло.
— И тебе поможет.
— Я здоров, и никто меня не сглазил, в след не ступал…
— А будешь еще здоровее. Переворачивайся. — Она снова взяла в руки веник.
Сквозь клубы пара Олег видел серьезное лицо Велены. Меж бровей залегла морщинка, глаза прищурились, осматривая его тело без малейшего намека на желание.
Спину начало покалывать, словно он лежал не на оструганных досках, а, как какой-нибудь йог, на ложе с гвоздями. Казалось, тонкие гвоздики проникают все глубже, выбрасывая в тело стальные отростки, разрастаются, как корни стремительно набирающего силу растения, подпитываются его кровью и оттого растут еще быстрее. Середин буквально видел, как они пронзают капилляры, заменяют нервные окончания, вгрызаются в кости, меняя структуру тканей. Он передернул плечами, но ощутил лишь слабое движение, будто он уже не управлял телом, а переданный мозгом приказ затерялся где-то по пути к мышцам.
Наконец Велена отложила веник и принялась массировать ему грудь, руки, живот. Кожа на спине занемела, стала чужой, как бывает, когда долго лежишь без движения, и тело перестает что-либо чувствовать.
Середин ощутил, как в голову впервые закрадывается сомнение. Он снова попытался пошевелиться, но… Это было, как во сне, как в ночном кошмаре, когда бежишь и не можешь догнать, когда слова не выходят из глотки, когда ужас сковывает настолько, что перехватывает дыхание…
— Что ты сделала со мной? — Ему казалось, что он спросил ее громко, отчетливо, в полный голос, но губы лишь слегка шевельнулись, не издав ни звука.
Девушка посмотрела ему в лицо, и Олег увидел в ее глазах знакомые янтарные всполохи.
— Ты веришь мне? — Губы ее остались твердо сжатыми, но вопрос прозвучал в его мозгу, словно он явственно услышал его.
— Теперь и не знаю, — так же беззвучно ответил он.
— Думай.
— О чем?
Тишина в ответ. Ни звука, ни мысли.
Он напряг волю, отбросил сомнения, мысли стали четче. Если бы она хотела убить, для этого можно было бы найти и более простой способ.
«Я должен верить ей, я не должен сомневаться…»
Он снова посмотрел ей в глаза. Велена кивнула:
— Молодец. Я не ошиблась в тебе.
Теперь уже все тело стало чужим, он с трудом удерживал поднятыми веки, одними глазами следил за ней. Велена выпрямилась, отерла лоб тыльной стороной ладони. Ему показалось, что он предвидел это движение. Собственно, ничего особенного в этом не было: в бане было нестерпимо жарко, от жары и физических усилий на лице выступила испарина, и девушка смахнула ее автоматически, привычным движением.
«Сейчас она спустится с полка, вымоет руки.»
Велена шагнула вниз, потянулась, расправляя плечи и, подойдя к бадье с чистой водой, стала смывать с ладоней зеленоватую кашицу.
«Ей жарко, она снимет рубашку и смоет пот, опрокинув на себя бадейку. Вода попадет в глаз, и она протрет его указательным пальцем…»
Велена опустила руки, подхватила подол рубашки и потянула ее через голову…
Середин закрыл глаза.
«Я умею управлять людьми», — подумал он спокойно, будто о чем-то обычном, всегда присущем ему, как способность дышать.
— Это ты размечтался.
— Тогда что это?
Она не ответила. Не открывая глаз, он «видел», как она идет к нему, как поднимается на полок, ставит рядом бадейку. «Она смоет с меня эту липкую гадость, — понял он, — но это еще не конец».
Велена принялась поливать его из ковшика, смывая зеленую кашицу, стирая ее ладонью, затем перевернула гостя на живот. Он ощутил, как струйки холодной воды бегут по спине, и обрадовался — ощущения возвращались. Ведун чувствовал ее ладони, ее сильные пальцы, скользящие по телу. Ковшик скребнул о дно бадейки.
«Сейчас она наберет свежей воды из озера.»
Хлопнула дверь, сквозь пар пробился холодный свежий воздух — это хозяйка вышла и оставила дверь открытой. Вот она зашла в воду по колени, разогнала рукой упавшие листья ивы, зачерпнула воды, двинулась обратно.
Холодная вода обрушилась на него рекой, водопадом свежести. Середин попробовал пошевелиться, перекатился на спину. Велена придержала его на краю полка, вылила остатки воды на грудь.
— Попробуй встать, — сказала она обычным деловитым тоном.
Олег приподнялся, спустил ноги.
— Я почти не чувствую тела.
— Это пройдет, обопрись на меня.
Велена положила его руку себе на плечо, помогла спуститься на пол. Ноги были словно чужие, он будто заново учился ходить: один за другим подавал вперед бедра, голени двигались, как на шарнирах, помимо его воли, ступни он не чувствовал совсем. Он скрипнул зубами, когда представил, насколько жалко выглядит со стороны.
— Не думай об этом, просто иди.
Казалось, они бредут целую вечность, как два путника, затерявшиеся в бескрайней пустыне: вокруг никого, ничего, только пустота, вялые движения непослушного тела и неизвестно, упадут они, сделав еще шаг, или смогут продолжить путь.
Уже в избе Велена подвела его к развернутой на полу медвежьей шкуре, помогла лечь. Середин облегченно вздохнул. Слабость не отступала, голова кружилась от усилий. Ему стало холодно, озноб тысяченожкой побежал по телу.
«Она сейчас укроет меня, согреет…»
Велена накинула на него половину шкуры, подложила под голову свернутый в несколько раз кусок холста.
«Это еще не все?» — Говорить было лень, и он просто подумал, обращаясь к ней.
— Нет, но осталось сделать немного.
Он знал, что Велена делает, видел это, как если бы смотрел на нее. Он даже мог бы заглянуть чуть дальше, увидеть то, чего еще не случилось, но непременно произойдет, но это было бы нечестно по отношению к ней: раз он доверился, то будет доверять до конца. «Хотя, по правде сказать, — подумал Середин, — мне действительно просто лень. Или нет желания напрягать мысли, или мне уже настолько все равно, что все безразлично, или… Да какая разница. Я верю ей, вот и все», — наконец решил он и, успокоенный, выбросил из головы мысли, оставив лишь пустоту и ожидание.
Губ коснулся край чаши. Середин бездумно припал к ней, глотнул. Мятная горечь обожгла, он наморщил лоб, взглянул на Велену. Она стояла на коленях возле него, обеими руками удерживая чашу. Кивнула успокаивающе: пей. Жидкость ледяным огнем пронеслась по пищеводу, возникло желание немедленно запить ее чем-то горячим, лучше даже кипящим, поскольку холод, возникший внутри, по температуре был сравним с космическим.
— Что это? — просипел Середин.
Велена не ответила. Отставив в сторону чашу, она выпрямилась, сложив руки на коленях. Олег будто только что заметил, что она все еще нагая, но даже отдаленной мысли о грешной близости у него не возникло. Холод распространялся изнутри, проникал в конечности, поднимался к голове. Велена откинула с ведуна медвежью шкуру, лицо ее стало сосредоточенным. Правой рукой она прикрыла ему лицо, положив ладонь на глаза. Он ощутил на груди касание ее пальцев: она что-то рисовала, сильно нажимая, на коже, иногда даже царапая ее. Олег попытался понять знаки, но вскоре сдался, так и не различив ни одной знакомой буквы или знака. Руны, что ли?
Велена заговорила, и он удивился, насколько изменился ее голос: стал ниже тембром, в нем появились просительные нотки, иногда умоляющие о чем-то шепотом, иногда срывающиеся почти на визг в безумных требованиях. Так иногда шаманы вводят себя в транс для общения с богами. Языка он не понимал, даже не слышал подобного. Голос девушки стал невыносим: он царапал барабанные перепонки, как кусок битого стела, скреб по нервам, как железная вилка по пустой тарелке. Хотелось закрыть уши, чтобы не слышать этого скрежета, этого визга, проникающего в мозг стальной иглой… И холод. Он заполнил тело, перехватил горло, сузив дыхательные пути до размера булавочного укола, он поднимался все выше, заливая льдом мысли, погребал под собой сознание…
— Мне холодно, — прошептал Олег, пытаясь разглядеть лицо Велены в падающей на него тьме, — мне очень холодно…
— Все, мой хороший, все. — Он почувствовал, как девушка ложится рядом, накрывает себя и его тяжелой шкурой и прижимается к нему горячим телом, обнимает его, стараясь согреть, не отдать вдруг пришедшей зиме.
Так, наверное, было до мироздания: холод и тьма, тьма и холод. Пустота, в которой нет ничего: ни движения, ни звука, ни отблеска, ни даже мысли. Ее не с чем сравнить, нечем измерить, она всеобъемлюща и всесильна. Здесь нет сторон света, нет ни верха, ни низа. Здесь не страшно, потому, что некого и нечего бояться, и чувства здесь не нужны, потому что жизни здесь тоже нет.
И так было долго, очень долго — сто лет, тысячу, миллион? — прежде чем краешком сознания он отметил песчинку тепла. Середин вдруг понял, что она, эта песчинка, была с ним всегда, что именно она удержала его на самом краю пустоты, не позволила раствориться в ней, превратиться в неосязаемое «ничто». Медленно, очень медленно холод стал отступать, а пустота — сморщиваться, как сдувающийся воздушный шарик. Тепло отвоевывало сантиметр за сантиметром его тело — так огонь сжигает бумагу, сперва обугливая по краям, пока веселое пламя не вспыхивает, стремительно поглощая чистый лист.
Первыми вернулись звуки, и ведун с радостью узнал пиликанье сверчка, мышиный писк, шепот травы за окном. Он открыл глаза. Была ночь… Ночь? Он видел все до мельчайших подробностей, различал круглые сучки на потолке, тонкие швы в стыках досок, нитку паутины в углу комнаты, которую торопливо тянул неугомонный паук. Середин опустил глаза: Велена лежала рядом, обхватив его руками, словно боялась потерять, золотые волосы рассыпались у него по груди невесомыми нитями.
Олег пошевелился, проверяя возникшее ощущение силы и ясности, осторожно убрал ее руки, высвободился, встал на ноги и накрыл девушку шкурой. Он дышал полной грудью, стараясь забыть кошмар, он пил ночной воздух, глотал его, как живую воду, насыщал кровь, заставлял ее быстрее бежать по венам, обогащая кислородом самые отдаленные уголки тела.
На печке что-то зашуршало, ведун обернулся. Пестрая кошка Велены таращила на него глазищи, словно упрекая за то, что так рано проснулся. Она медленно и грациозно встала, потянулась и прыгнула с печки на пол. Ее тельце вытянулось в прыжке, горящие глаза, казалось, выбирали точку приземления, хвост распушился. Это было так красиво и забавно, что Середин шагнул вперед. Воздух вдруг стал тугим и упругим, будто Олег двигался в воде. Он наклонился и поймал кошку в полете, подставив ладонь под мягкое брюшко. Фрея замерла, не понимая, что случилась, потом мяукнула и забилась, пытаясь освободиться. Середин рассмеялся, выпустил ее, но оборвал смех, оглянувшись на Велену. Он присел над ней, погладил рассыпавшиеся волосы. У нее было осунувшееся, усталое лицо, под глазами залегли тени. Олег почувствовал прилив желания, но сдержался.
Проснулся зверский голод. Ведун огляделся, открыл печную заслонку. В печи стоял еще теплый горшок с гречневой кашей. Середин подсел к столу и принялся заглатывать ее, почти не жуя, не чувствуя вкуса, а только ощущая, как наполняется желудок. Каша кончилась слишком быстро, он с сожалением отставил пустой горшок. Где-то здесь был творог и молоко…
Олег прошел в сени, обнаружил молоко в крынке и творог, завернутый в полотно. Он съел все тут же, даже не присаживаясь, только удивляясь самому себе: какой-то жор напал, как у рыбы с первыми лучами солнца. Кстати, неплохо бы узнать, сколько времени. Он толкнул дверь и вышел из избы.
Шорохи ночи окружили его, словно только и ждали, когда он выйдет. Возился выхухоль в камыше, сонно копошились утки на другом берегу, гукнул в лесу филин. Середин поднял голову. Необычайная яркость звезд поразила: казалось, он мог различить и сосчитать каждый огонек Млечного пути. Озерная вода пахла кувшинками, водорослями, через перешеек метнулась водяная полевка, прошуршала сухими стеблями гравилата и беззвучно нырнула, словно в нору спряталась. Ведун почувствовал такое небывалое единение со всем окружающим, такую принадлежность к природе, будто озерная вода стала его кровью, волосы — травой, сама земля — телом, живущим в вечном переплетении, отдающим силу и получающим обратно бескорыстно и навсегда.
Он вскинул руки к звездам, желая обнять, ощутить их в руках, насладиться своей обретенной мощью. Восторженный крик рвался из груди, но Середин сдержал его, задышал чаще, разгоняя скопившийся в крови адреналин. Да, он стал другим, он еще не осознал обретенную силу, но с упоением наслаждался открывающимися возможностями.
Велена… Как она это сделала? Что за сила прячется в ее руках, в ее голосе, в ее прикосновениях, если она смогла дать ему такое!
Постепенно эйфория оставляла его. Он вспомнил, зачем здесь оказался, в памяти возникло хмурое лицо Невзора, когда тот, прощаясь, обернулся к ведуну от двери.
«Я должен быть с ним, я просто обязан быть с ним, — подумал Середин. — И не важно, кто он теперь, ему все равно не обойтись без моей помощи. А как же Велена? Так я отблагодарю ее — уйду в ночь, и неизвестно, вернусь ли я, найду ли, встречу ли еще хоть раз…»
— Ты уже все решил, значит — прочь сомнения.
Ведун резко обернулся. Прислонясь головой к косяку, Велена стояла в дверях, кутаясь в овчину, и грустно смотрела на него.
— Мне осталось кое-что дать тебе, и тогда я буду спокойна. Во всяком случае, буду знать, что помогла всем, на что способна. Иди в дом.
Хозяйка посадила его за стол напротив себя.
— До рассвета еще есть время, и я хочу кое-что показать тебе. Ты знаешь заговоры, ведь так?
— Знаю, — кивнул Олег.
— Ты проговариваешь заговор, чтобы он подействовал?
— А как иначе?
— Можно и по-другому. Не всегда же есть время проговорить нужную фразу. Давай попробуем. Скажи заговор, которым ты пользуешься чаще всего.
— М-м… — Середин задумался. — Ну, пожалуй, этот: стану, не помолясь, выйду, не благословясь… — забормотал он скороговоркой. — Ты, солнце, положи тень мне под ноги… — закончив говорить, ведун выпустил тень в сторону двери.
— Поняла, — кивнула Велена, — заговор на тень. Заметил, сколько ты потратил времени, вызывая ее?
— Ну-у, — протянул Середин, — не так уж и много.
— Много, много, не спорь. Теперь попробуй как бы продумать этот заговор. Но мысли не словами, а образами. Ну, что там: солнце, звезды. Ты должен увидеть все это, сконцентрировать в себе и выпустить тень, как если бы ты наговорил ее словами.
Середин сомкнул веки, пытаясь представить яркое солнце, россыпь звезд, тень, скользнувшую в руку. По привычке он разжал ладонь и быстро открыл глаза. Серая тень заскользила по избе, повторяя очертания его фигуры.
— Ух ты! — вырвалось у Середина.
— Вот и все. Не забывай этот урок. Мгновения могут сберечь тебе жизнь. И еще одно: ты получил большую силу. Ее можно выплеснуть в мгновения, но можно расходовать по крупицам, подпитывая себя вновь. Попробуй на досуге.
— Велена… — Середин встал, протянул к ней руки.
Но девушка отпрянула назад.
— Нет, Олег. Знаешь, у ромеев есть поговорка: решись — и ты свободен! Ты — решился. Ты должен идти. Если сможешь — вернешься, если нет, я пойму. Я дала тебе все, что могла, но взамен получила, пожалуй, не меньше. Я буду ждать тебя. Сколько буду жить — столько буду ждать. Только, — она помялась, — не спеши в Валхаллу, Олег. Туда мы все успеем.
Середин шагнул к ней, но она вновь отступила, покачала головой:
— Нет, не надо. Я не зря сказала, что отдала тебе все. Теперь мне нужно восстанавливаться много дней, а то и недель. Никакого удовольствия мы сейчас не получим. Я так не хочу. Ты вернешься, и все у нас будет, а сейчас иди. Ты должен догнать Невзора. Боюсь, один он не справится. Он не бессмертен, как не бессмертны и боги, а Ингольф — очень опасный противник. Прошу об одном: не убивайте его.
— Обещаю, — сказал Середин.
Он быстро оделся, затянул перевязь, проверил, легко ли выходит сабля, подвесил к поясу кистень. Велена смотрела, как он собирается, стоя возле двери. Олег подошел к ней. Девушка подняла глаза, провела пальцами по его лицу, словно запоминая.
Они вышли за порог. Край неба розовел близкой зарей. Велена притянула к себе его голову, легонько поцеловала в губы и тут же оттолкнула, предупреждая его желание обнять, прижать к груди, покрыть поцелуями.
— В устье ручья, в камышах, должна быть лодка, там же весла. Так ты выиграешь время. А теперь иди, Олег. Долгие проводы — долгие слезы. Иди.
Возле леса он обернулся. Велена стояла на пороге, все так же кутаясь в овчину. Прищурившись, Олег напряг зрение и ясно увидел ее лицо, дорожки слез, тени под глазами. Подавив дикое желание вернуться, Середин помахал ей, и девушка подняла руку в прощальном жесте.

Глава 13

Лес еще жил ночной жизнью: хищники заканчивали охоту, чтобы потом завалиться в нору, логово или просто присесть на ветку в ожидании прихода темноты. Не наевшийся за ночь воробьиный сыч спланировал откуда-то сверху, из переплетения хвойных и лиственных крон, на выглянувшую из норки землеройку, чиркнул по траве выставленными вперед когтями, промазал и, махнув пару раз крыльями, уселся на сухой ели, укоризненно глядя на Олега.
— Я-то причем? — усмехнулся Середин.
Ведун уверенно шел по темному лесу. Чтобы не потерять направление, он решил взять поближе к ручью: ни звезд, ни луны под пологом листвы видно не было. Олег обходил топкие участки, узнавая их по присущей берегам рек и ручьев растительности. В одном месте ручей разлился из-за бобровой плотины, и пришлось углубиться в чащобу. Постепенно, робко, как бы пробуя охриплые от сна голоса, зачирикали, засвиристели первые птахи. Выстучал первую дробь дятел, стайка вьюрков сорвалась с клена, пронеслась, шумно трепеща крыльями, и скрылась в подлеске.
Когда с первыми лучами солнца ведун выбрался к реке, сапоги от росы были мокрыми до колен. В устье ручья Середин, раздвигая толстые зеленые стебли, зашел в камыш. Долбленка притаилась в глубине зарослей, словно ночной тать в засаде. Олег взял весло, и на дне что-то зашевелилось: коротавшая ночь гадюка грозно зашипела на непрошеного гостя. Олег веслом выкинул ее за борт. Толкая лодку перед собой, он миновал заросли и, сильно пихнув суденышко, вскочил в него. Посудина выплыла почти на середину речки, течение подхватило ее и понесло. Олег взвесил на руке весла, взял то, которое показалось ему полегче, и развернул долбленку носом к Припяти.
«Интересно, если Велена живет одна, почему у нее в лодке два весла?» — кольнула сознание мимолетная мысль. Кольнула, и забылась.
В нескольких местах Уборть была настолько узка, что деревья почти соприкасались над головой. Болотистые берега чередовались с пологими песчаными, заросли лозняка то и дело уступали место дубам, кленам и березам. Течение было слабым, но долбленка, рассчитанная на двух гребцов, норовила развернуться поперек, как только Середин начинал грести чуть сильнее. Наконец он приспособился: делая длинный мощный гребок, придерживал весло в воде за кормой, лопастью поперек хода, не давая лодке завалиться влево. Дело пошло, и, обрадовавшись, ведун сконцентрировал внимание и вложил в греблю всю новообретенную силу, полученную в дар от Велены. Весло хрустнуло, и Середин чуть не вывалился за борт. Проводив взглядом обломки, он взял другое, решив больше не экспериментировать.
В прозрачной воде сновали тени рыб, мелочь выпрыгивала, спасаясь от хищника, длинные плети травы стелились по течению, словно волосы утопленниц. Выдра, потрошившая здоровенную рыбину на полусгнившем топляке, прервала свое занятие, проводив лодку недоверчивым взглядом. Впрочем, как заметил Середин, зверье здесь было непуганое — значит, люди заходили нечасто. Проломившийся сквозь лозняк сохатый, склонив ветвистые рога, припал к воде, не обращая на Олега никакого внимания. «Интересно, — подумал тот, — если бы со мной был Невзор, ты был бы так же беспечен?»
Невзор… Середин прикинул: бывший дружинник опережал его почти на сутки. Он ушел, когда они с Веленой… м-м… знакомились. Да, видимо, он ушел сразу после того, как узнал, что помочь ему никто не сможет. Двигался он по ручью до Уборти, потом повернул и вдоль реки направился к Припяти. Если нашел попутную ладью, то уже плывет вниз, к Днепру, но до слияния рек не поплывет — предпочтет срезать, переправится через Днепр и уже дальше пешком, в обход Чернигова, доберется до деревни, где должен обретаться Ингольф. Пешком ему раздолье: и день и ночь идти может, — так что одна надежда догнать Невзора до того, как он сойдет на берег.
Середин попытался делать гребки чаще, даже встал на колено, как профессиональные каноисты. Грести стало проще — он уже приноровился к капризной лодчонке. Ближе к полудню ведун заметил, что Уборть становится шире. Берега раздвинулись, глубина упала — Олег ясно различал под водой донную траву, затонувшие коряги, а кое-где и песчаное дно. Наконец, за очередным поворотом, он разглядел устье: справа поросший лозняком мысок вдавался в Припять, а слева берег полого спускался к воде, золотясь мелким песком под полуденным солнцем. Середин погнал лодку к левому берегу, рассудив, что, раз уж купцы плавают по Припяти не один год, то приставать, если и будут, то уж никак не к болоту.
Он оказался прав — еще не причалив, он увидел на берегу хибару, крытую соломой. Возле нее на жердях сушились сети, на веревке между двумя столбами вялилась рыба. Олег спрыгнул в воду, когда дно заскребло о песок, вытянул лодку до половины, бросил в нее весло и направился к избушке, которая размерами больше походила на собачью конуру. Из-за домика поднимался дымок, на отвоеванном у леса участке Середин приметил огородик. За избой, возле сложенной из камней коптильни сидел на бревне седой лохматый дед в замызганных портах и не подпоясанной рубахе. Подле него лежала горка ивовой лозы, он брал оттуда прутики и, по мере надобности, подкладывал в коптильню. Был он бос, впрочем лапти стояли тут же, на бревне, под солнышком, а онучами он обернул камни коптильни — видно, чтобы быстрее просушились. В воздухе вместе с дымком от костра витал запах коптящейся рыбы. Середин сглотнул слюну и почувствовал, как проголодался.
— Здорово, дед.
— Здорово, внучек, — бойко ответствовал старик, поднимая на Олега маленькие глазки, прятавшиеся под нависшими белыми бровями.
Лицо у деда было, как печеное яблоко — загорелое и морщинистое.
— Рыбку коптишь? — бодро спросил Середин, подсаживаясь на бревно.
— Что ты, — дед аж руками замахал, — какая рыбка во чистом поле? Лыко деру, да лапти плету, прохожих привечаю, да лаптями одаряю.
— Веселый ты, дед.
— А чего сидеть, да в бороду гундеть? Солнышко греет, рыбешка плавает — живи не хочу! А что годов много — так все мои, чужого не брал. Ты, парень, не облизывайся, — дед усмехнулся, покосившись на Олега, — только коптильню запалил. Рыбка жирна, да поспеть не торопится. Ежели хочешь — вон, вяленой сыми, погрызи.
— Спасибо.
Олег подошел к развешенной на веревке рыбе, распластанной на две половинки от хвоста до головы, выбрал сазана. Рыба светилась на солнце янтарным жиром. Олег оторвал хребет и впился в бок сазана зубами.
— Оголодал-то как…
— Есть немного, — признался Середин, — соли маловато.
— Дареному коню в зубы не смотрят. Соль-то дорога. Так, припорошишь малость, чтоб не сгнила рыбка. А ты по делу, парень, аль от безделья ноги бьешь?
Середин помолчал, пользуясь тем, что пережевывал ароматное мясо.
— Друга потерял, вот — ищу, — ответил он наконец.
— Нашел где искать, — хмыкнул дед, — тут можно с Сухеня по Грудень сидеть и никто ни пеший не пройдет, ни конный не проскачет. Иной раз купцы пристают по пути в Киев-град, но это редко.
Дед сделал вид, что заинтересовался происходящим в коптильне процессом, подбросил пару веток, глянул меж камней.
— Ты сам-то кто будешь? — будто без интереса спросил он.
— Так, путник.
— Путник, — задумчиво повторил дед, — ходишь-бродишь, на плетень тень наводишь.
Олегу надоели недомолвки, он доел сазана и, размахнувшись, забросил остатки в реку.
— Ты толком можешь сказать: был кто или нет? Парень высокий, бритая голова, в кожаной безрукавке, на поясе длинный нож. Думаю, хотел он ладью попутную до Киева найти. Потерялись мы с ним, в лесу заплутали.
Дед взглянул на Середина, прищурился так, что глазки совсем спрятались в морщинах.
— Мнится мне, что дружок твой, ежели он тебе дружок, не из тех, кто в лесу заплутает. — Он почесал заросшую седым волосом шею. — Вышел он из леса вчерась, еще день не взялся. В дверь постучал, я открыл — да чуть портки не обмочил. Глаз у друга твоего нечеловечий. Как огонь в глубине тлеет, а наружу сполох выпускает. Но худого не скажу — не обидел он меня. Тоже, как и ты, рыбки спросил, да про ладью узнал: бывает ли, что пристают к берегу. Скоротали мы с ним до полудня, даже с бредешком прошлись вдоль берега — помог он, значит, старику. Аккурат в полдня глядь — ладья идет от Турова. Мешовец, купчина знакомый, на торг выгребает до стольного града. Дружок твой — давай руками махать. Ну, Мешовец его взял, потому как гребцов у него мало. С тем и ушел твой друг.
— В полдень, говоришь, — пробормотал Олег.
— Ага.
— На лодке догоню их, как думаешь?
— Не, не догонишь. Мешовец под парусом, да веслами подгоняет. Разве что ночью идти будешь — они на ночлег к берегу ладятся: товару много, ладья низко сидит. Бережется купец.
— А еще пойдет кто в Киев из Турова?
— Пойти пойдут, да когда — неизвестно. Может, сегодня, а может, день-другой ждать будешь. Вроде, еще один купец собирался до Киева. Он лен повезет, пойдет быстро. Коли возьмет тебя, может, и догонишь дружка.
Середин прикинул свои возможности: если идти на лодке, грести день и ночь — никаких сил не хватит. Берега в основном болотистые, едой не очень разживешься.
— А на том берегу, — кивнул он на правый берег Припяти, — лошадь достать можно?
— Какая лошадь! Там на быке пашут, на козе в гости ездят! Хутор убогий, народишко ленивый. Дороги проезжей нет, вот они с леса, да с реки кормятся, поля почти не пашут. Так, на хлеб для себя. Ты не спеши, — сказал дед, видя, что Середин помрачнел, — иной раз остановиться надо, покумекать: а нужна ли помощь твоя?
— Нужна, дед, — вздохнул Олег. — Ладно, придется ждать.

* * *

«Эх, нет на тебя Велены», — подумал Середин, помогая деду перетряхивать мелкоячеистую сеть.
Наряду с крупной рыбой: парой налимов, судаком, двумя щуками и сомом, — в сети копошились, запутавшись в ячейках, уклейки, пескари и десяток ершей. Ведун со стариком вытянули сеть на берег, и пока Олег ловил и выкидывал на траву бьющихся судаков и щук, дед принес бадью и принялся ссыпать туда рыбешку, ловко выуживая ее из сети.
— Какая уха без ерша да пескаря, — бормотал он, — так, вода одна. — Дед, кряхтя, выпрямился, поднес руку козырьком к глазам. — Ага, вон и ладья идет. Это Вьюшок поспешает, не иначе.
— Что за Вьюшок? — спросил Олег.
— Купец-молодец. Шустрый да бойкий, оттого и прозвище такое. Сам гребет, сам торгует, сам с разбойными людьми бьется. Одни говорят — живоглот, другие — хозяин. Лишних людей на ладью не берет: только в самый обрез. Дерет с них три шкуры, но кормит от пуза и сам жилы рвет наравне со всеми. Коли работы не боишься — просись к нему. Вьюшок ко мне иной раз пристает, рыбку берет. Он по реке быстро бежит. Не успеешь оглянуться, как друга своего настигнешь.
— Пожалуй, надо попробовать. — Середин вытер о траву ноги и стал натягивать сапоги.
Ножны с саблей он взял в руку, забросил на плечо куртку и подошел к воде. Ладья быстро приближалась, подгоняемая свежим ветром, весла били по воде часто, делая ладью похожей на разбегающегося по воде гуся, собравшегося в дальние страны на зимовку.
Еще не поравнявшись с хижиной, ладья стала забирать к берегу, весла поднялись из воды, блестя мокрыми лопастями, легли вдоль бортов. На носу показался голый по пояс мужичок небольшого роста с аккуратно подстриженной русой бородкой.
— Эй, старичина, рыбкой разживемся?
— Как просить станешь, чем ответишь, — степенно ответил дед.
— Хошь меду туесок, хошь — мясца кусок.
— Сгодится.
— А это кто с тобой?
— Да вот, человек хороший, до Киева просится. Возьмешь ли?
— До Киева? — Ладья заскрипела днищем по песку, мужичок ловко перемахнул через борт.
Был он весь ладный, этакий живчик. Грудь блестела от пота, глаза весело щурились, рассматривая Середина.
— Дружинник, или гридень чей? — спросил он. — Может, лихой человек?
— Сам по себе, — ответил Олег, — возьми, не обидь. Могу грести, могу править, могу охрану нести.
— Это мы все можем. Так, мужики? — оглянулся он на ладью.
— Так, — ответствовали выглядывающие из-за набитых бортов мужики, такие же потные и полуголые, как и хозяин.
— Я места много не займу, — продолжал гнуть свое Середин, — покормишь — не объем, не покормишь — так обойдусь.
— Ишь, как приспичило, — подмигнул ему купец, — ладно, полезай на борт.
Олег поблагодарил деда, тот остановил его, сбегал в хибару, принес закрученную в лист лопуха копченую рыбу — из листа торчали головы и хвосты двух налимов.
— Спасибо, что с сетью помог, добрый путь тебе. А дружка своего поберегись, — шепнул дед, — сдается, не ждет он твоей помощи. Хоть и не обидел он меня, но уж больно глаз у него дурной.
— Какой достался, с таким и живет, — отшутился Середин.
Ему подали с ладьи руку, втянули на борт. Гребцов было восемь, если считать с купцом, да один правил. Под ногами, укрытые рогожей от брызг, лежали мешки с товаром.
Вьюшок с помощью деда забросил в ладью два мешка с вяленой рыбой, подпрыгнул, ухватился за доски и перевалился внутрь.
— Ну, в путь, мужики. Отдохнули — будя. Как звать-то тебя? — обратился он к Середину.
— Олегом кличут.
— Садись, Олег, рядом. — Вьюшок уселся к веслу с правого борта, указал на доску рядом с собой. — Ну-ка, кажи руки.
Олег отложил лист лопуха, пристроил саблю в ногах, сбросил куртку и протянул ладони. Купец скривился.
— Да, греб ты не часто. Ладно. Взяли, мужики.
Весла дружно ударили в песчаное дно, выводя ладью на быстрину. Парус, полоскавший под берегом, вновь надулся, набрал силу. С берега махал вслед дедок, зайдя по колено в воду. Олег махнул в ответ, взялся за отполированное дерево весла.
— И-и, оп-та, — рявкнул Вьюшок, задавая темп ударам, — и-и, оп-та!
Поначалу весло рвалось из рук, но, поглядывая на соседей, Середин скоро приноровился к темпу. Все дружно сгибались над веслами и с натугой откидывались, посылая ладью вперед. Журчала за бортом вода. Вьюшок успевал считать, грести и следить за новичком. Мерный ритм гребли завораживал. Олег уперся взглядом в спину сидящего впереди мужика. Спина была мускулистая, загорелая. Меж лопаток стекали струйки пота, холщовые портки на бедрах намокли. Скоро Середин и сам почувствовал, что пот заливает глаза, сбегает, щекоча, по телу. Солнце било прямо в темечко, ветер, хоть и надувал парус, не пробирался между высокими бортами, и Олег с завистью поглядывал на кормчего: ветер трепыхал мужику рубаху, ерошил волосы.
Примерно через час один из гребцов с правого борта поднял весло над водой, закрепил и, пройдя на корму, сменил кормчего. Тот скинул рубаху, поплевал на ладони и уселся на его место. Вьюшок перехватил взгляд Олега.
— Ага, так и меняемся. День под парусом и веслами, ночь под парусом и в два весла — остальные спят.
— Круто, — качнул головой Олег.
— Зато быстро. Шибче нас до Киева никто не бегает. Едим в смену, по парам, харч общий. Так-то, Олег.
Середин попробовал поднапрячься, но Вьюшок придержал его, посоветовав беречь силы — до смены далеко.
— А коли сил девать некуда, так руки пожалей. Скоро до мяса сотрешь. У нас-то, видишь, какие, — купец показал ладонь с ороговевшими от весла мозолями, — мы к веслу привычные.
Гребцы сменялись по очереди: сперва человек с левого весла заступал на место кормщика, его менял гребец с правого борта. Середин прикинул, что его смена придет под вечер. Правда, удалось отдохнуть, когда подошло время перекусить. Сидевший сзади мужик хлопнул его по плечу, давая понять, что можно поесть. Вместе с Олегом от весла оторвался Вьюшок.
Они проследовали на нос, ведун развернул лист лопуха с рыбой, купец достал краюху хлеба, корчагу с квасом, жареное мясо. Середин взглянул на руки: на ладонях вздулись водяные мозоли, кожу саднило. Вьюшок взглянул, покивал головой.
— Сначала всегда так. Как мозоли лопнут — скажи, полотно дам перевязать. Не то до кости сотрешь. А чего рука повязана? — спросил он, кивнув на повязку, под которой был крест.
— Жилу потянул.
Они не спеша, но и не мешкая, взялись за еду. Олег развернул рыбу, жестом пригласил купца угощаться.
— Мне ведь не до Киева, — сказал он, промочив горло квасом, — у меня друг на ладье с Мешовцом плывет. Мне его повидать надо, а он, вроде, должен раньше Киева на берег сойти.
— Мешовец раньше вышел, но он на ночь к берегу пристает. Думаю, еще до Днепра достанем его. Ночью мы по парам гребем: четверо гребут, один вперед смотрит, остальные спят. Кормщик не нужен — ход небыстрый под двумя парами весел.
— Мужики не ропщут? — кивнул Середин на гребцов, которые, как заводные, сгибались и распрямлялись над веслами.
— Не. Знают — в Киеве отоспятся. Мне куда как тяжелее — я еще и торговлю веду. Но! Меньше народу — больше прибыль. Вот до того, как река станет, еще одну ходку сделаю, а там отдохну.
Доев рыбу, купец кинул кости за борт, вытер руки о порты.
— Ну, что, пошли, мужикам тоже поесть надо.
Они снова уселись за весла, Олег стукнул впереди сидящего по плечу, тот с готовностью вынул весло из воды, поднял и закрепил его.
— И-и, оп-та!
Под вечер пришла пора Середину встать к рулевому веслу. Он попробовал, как ладья слушает, выровнял ее по стремнине. Свежий ветер мгновенно высушил пот, и ведун облегченно вздохнул. С непривычки ломило плечи, ныла поясница. Мозоли на ладонях давно полопались, Вьюшок помог ему перевязать их полотном, и сейчас ладони зудели и чесались.
Миновали селение, где они с Невзором купили лодку и приспособили на нее парус. На берегу никого не было, даже дымок над избами не курился — в деревне ложатся рано. Ветер стал утихать, парус то и дело полоскал, то опадая, то вновь натягиваясь. Край солнца висел впереди над водой, и казалось, что ладья плывет прямо к нему, по золотой дорожке пытаясь догнать уходящее светило. Едва скрылся последний луч, как Вьюшок скомандовал спустить парус. Четверо гребцов втянули весла в ладью, споро спустили полотнище, подвязали к нижней рее и сели вечерять.
— Закрепи весло и давай на нос, — крикнул Олегу Вьюшок.
Середин вбил клин под рычаг рулевого весла и прошел вперед.
— Вот, смотри, — стал объяснять купец, — сегодня все просто: ночь лунная, так что все видать. Главное, топляк не пропусти, хотя на таком ходу не страшен, но весла поломать можно. Ну, и ежели кто с берега решит к нам в гости наведаться. Тогда всех буди. Сам-то, небось, саблей веселей машешь, чем веслом, а?
— Случалось, — кивнул Середин.
— Ага. Скоро тебя сменят — сядешь на весло, а к полуночи мы вас всех сменим — спать будете, а с зарей снова все на весла. Так-то.
Луна еще не взошла, а от звезд проку было мало. Середин, оглянувшись на гребцов, наговорил «кошачий глаз», и все вокруг будто осветилось зеленоватым светом. Река, словно извилистая черная дорога, лежала перед ладьей. Стена леса по берегам кое-где разрывалась пустошами и болотами. Олег слышал, как кто-то пробирается по лесу, скрадывая добычу. Кричали совы и филины; лягушки в камышах заканчивали концерт и вылезали на берег, погружаясь в короткую спячку. За кормой вставала багровая луна, такая огромная, что даже оторопь брала. Но по мере того, как она поднималась над горизонтом, ее диск принимал обычные размеры. Луна сбрасывала свой зловещий наряд, словно умывшись ночным воздухом, и вскоре уже белела, проливая на воду серебро…
— Эй, — окликнули Олега, — смениться бы пора.
Середин прошел к веслу, присел на доску, приноравливаясь к небыстрому темпу гребли. Держать весло в обмотанных тряпкой руках было неудобно. Хорошо еще, что ночь. А если днем, да грести в полную силу?
Постепенно он проникся уважением к своим спутникам, для которых тяжелая работа за веслом день и ночь не была в тягость. Манеры у всех были простецкие, что у купца, что у мужиков: малую нужду справляли с подветренного борта, а по большой — просто спускали порты, вывешивали задницу за борт и вся недолга. Работу они воспринимали, как должное: раз ладьи ходят по реке, значит, кто-то должен грести, ставить паруса, править, обходя мели и топляки. Работа не хуже и не лучше других, зато в стольном граде часто бывают. Родной Туров, небось, не сравнится с Киевом. Это если они из городища, а если из деревни какой, так и вовсе никакого сравнения.
Обычно к купцам нанимались люди неуемные, что-то тянуло их из родных мест, от плуга, борти, бредня. Какой-то зуд теребил, скреб душу, не давая усидеть на одном месте. Середин очень хорошо понимал таких людей — сам был такой, иначе… А что, и сюда не попал бы. Сидел бы в своем веке, пил баночное пиво, смотрел телек, ходил бы на занятия к Ворону. Ну, может быть, удалось бы Танечку охмурить, но и все! Дом — работа — Ворон. По выходным — Танечка. Тоска. У-у-у…
Словно откликаясь на его мысли, из леса на правом берегу донесся тоскливый вой. Сосед приподнялся, не прекращая грести, посмотрел в сторону леса.
— Ишь, разбирает как, — пробормотал он.
Внезапно весло вырвалось из рук, что-то грохнулось в борт, ладья качнулась. Сосед, не удержавшись, завалился на Олега. Мужики, спавшие под рогожей на мешках, вскочили, спросонья ошалело вертя головами.
— А, чтоб тебя…
— Заснул, что ли, мать твою…
Топляк проскрежетал по борту, выплыл за кормой. Вьюшок прошел на нос. Впередсмотрящий разводил руками.
— Дык, сомлел… не уследил…
Вьюшок треснул его по шее.
— Утопить хочешь?
Все, бросив весла, смотрели на удаляющийся топляк.
— Кончай зенки пялить. Кто на веслах сидел — спать. Ты тоже. Потом поговорим, — отрезал купец.
Мужики засуетились, меняясь местами. Олег залез под рогожу. На мешках с льном было мягко, уютно. Сбоку привалился мужик, проглядевший полузатопленное бревно, поворочался и почти сразу захрапел.
— Ошую, подыми, одесную, на воду, — выводил Вьюшок ладью на середину Припяти. — А ну, взяли: и-и, оп-та…
Их растолкали, едва серые предрассветные сумерки разогнали ночную мглу. В очередь поели вяленой рыбы, мяса, сели на весла. Туман скрыл оба берега, и Вьюшок сам встал на нос, внимательно глядя вперед. Но едва поднявшийся ветерок разогнал мглу, тотчас поставили парус, и купец опять завел:
— И-и, оп-та…
В течение дня навстречу попалось несколько ладей со знакомыми купцами. Вьюшок перекрикивался, выспрашивал новости, мужики махали друг другу, просили передавать приветы родне. Расходились левыми бортами, встречные ладьи двигались тяжело, против ветра и течения, но на многих из них на весло приходилось по паре мужиков. Весла рубили воду, за кормой вспенивался и пропадал белый след. Олег попросил узнать, не встречался ли им Мешовец. Кормщик крикнул, что не далее, как поутру видел ладью Мешовца — как раз с ночевки снималась.
— Ну, вот, к ночи догоним, иль может, поутру.
— Как бы не пропустить их в темноте, — задумался Середин.
— Стал быть придется тебе всю ночь на носу сидеть. Пропустишь — кроме себя виноватить некого, — пожал плечами Вьюшок.
Отсидев на весле ночную смену, Олег договорился с мужиками, что всю ночь сам будет следить за рекой. Те согласились с охотой: в очередь гребут, а вместо того, чтобы в воду глаза пялить, можно и вздремнуть лишний час.
Опять за кормой встала луна, загадочный лес перекрикивался с берега на берег ночными голосами. Середин кутался в куртку — ночи стали заметно холоднее, хотя осень еще не наступила.
Сменились гребцы, Вьюшок прошел на нос, постоял рядом, зевая во всю пасть и почесывая грудь под рубахой.
— Ну, что тут?
— Тихо все, — ответил Середин.
— Ладно. — Вьюшок еще раз сладко зевнул и прошел к веслу.
Ведун чуть не пропустил ладью Мешовца, когда под утро в тумане разглядел прямо по курсу топляк и предупредил гребцов. Ладья проплывала мимо, как затаившийся призрак. В последний момент Олег понял, что это не обгорелое дерево на берегу, а мачта. Вьюшок скомандовал развернуть к берегу. С ладьи Мешовца их окликнул дружинник.
— Я это, Вьюшок! — крикнул купец. — Где там хозяин ваш?
— Ну, чего надо? — показалась над бортом всклокоченная голова. — Чего людей будишь? Сам ночь не спишь и другим не даешь.
— Слышь, Мешовец, с тобой парень от Уборти идет…
— Шел, да ушел, — проворчал Мешовец.
— Когда?
— Как на ночь пристали, повечеряли да и ушел.
— А куда ушел-то, не сказал? — не выдержал неспешных расспросов Середин.
— По разговору, кудай-то под Чернигов поспешал. Здесь, если срезать лесами, к перевозу на Днепре выйдешь.
— Так это крюк какой? — удивился Вьюшок.
— Вот и я про тож, — поддакнул Мешовец, — да только невтерпеж ему. Пойду, говорит, а то вы пока проспитесь, пока пойдете — я уж там буду. А кто его спрашивает?
— Да вот, дружок его. Растерялись они.
— Так плывите дальше, а супротив перевоза, ну, сам знаешь, на берег его пустишь. Так-то быстрее выйдет. Лесом твой парень дружка-то не догонит.
— Ну, что, дальше плывешь или сойдешь? — спросил Вьюшок.
— А как быстрее?
— Мешовец дело говорит, — поскреб затылок купец, — скинем тебя поутру, а там дорога как раз к перевозу. Хорошим шагом — задолго до вечерней зари поспеешь.
— Тогда — плывем.
Припять здесь начинала петлять, словно заячий след на снегу; парус то и дело опадал — высокие сосны на правом берегу крали у него ветер. Середин успел и посидеть за веслом, и постоять у руля, когда Вьюшок скомандовал прижаться к левому берегу. Здесь к воде подступал молодой липовый лес, обросший понизу лещиной. Лес был такой зеленый и прозрачный, что казался чистейшим горным озером, в которое можно заглянуть до самого дна.
Ладья ткнулась носом в травянистый берег, парус спустили. Мужики похлопали Олега по плечам, пожелали удачной дороги. Вьюшок завернул в полотно несколько крупных вяленых рыбин, сунул Середину в торбу.
— Ну, бывай здоров, Олег. А пойдешь так: во-он, видишь, где липняк кончается, там дорога была. Заросла, наверно, но колею все одно увидишь. Так и пойдешь — слева лес будет, справа луга. Вот по той дороге прямо к перевозу выйдешь. Там паром, постоялый двор, весь небольшая в пять-шесть изб. Вот на перевозе дружка и поймаешь своего. Если у него крыльев нет, то ты его опередить должен.
— Спасибо, Вьюшок. Удачного тебе торга.
— Ну, бывай.
Середин спрыгнул на берег. Весла вспенили воду, выводя ладью на быстрину. Из-за борта показался Вьюшок, махнул рукой, прощаясь, и скрылся, усаживаясь за весло. Взлетел на мачте парус, разом ударили весла. До Олега в последний раз долетело ставшее знакомым:
— И-и, оп-та!
Он не стал ждать, пока ладья скроется за очередным поворотом, подтянул перевязь, забросил на плечо котомку и зашагал к дороге.
Колея и впрямь заросла ромашкой да подорожником. Слева тянулись кусты орешника, молодые березки и липы, справа поднималась почти в пояс трава, расцвеченная зверобоем и васильками. Вдали виднелись копешки сена — видно, скосили, еще когда трава набирала силу и была сочная, молодая. Заливался жаворонок, Середин разыскал его в небе. Еще выше носились стрижи. Солнце, просвечивая сквозь перистые облака, ласково согревало землю. Насидевшись в ладье, Олег сразу взял такой темп, что вскоре пришлось остановиться, снять куртку и закинуть ее за спину, к торбе. Ветерок шевелил волосы, пахло травами, а там, где лес приближался к дороге, тянуло преющей листвой, грибами.
Дорога свернула в поле, лес постепенно отступил: сначала кустарник сменился зарослями дудника, потом и слева потянулось разнотравье. Солнце начинало ощутимо припекать, и Середин вспомнил, что не запасся водой, а из еды у него имелась только вяленая рыба. Во рту пересохло, как только он подумал, что придется грызть подсоленного судака или сазана. На ходу он сорвал стебелек травы, пожевал, надеясь обмануть жажду. Начала сказываться бессонная ночь: под веками засвербило, будто ветер запорошил их песком, захотелось прилечь в высокую траву, спрятаться от солнечных лучей, переждать жару и уже по холодку продолжить путь. Он стал прикидывать, успеет ли перехватить Невзора возле перевоза, если вздремнет часок-другой. Выходило, что успеет: тот пробирался лесом, и хотя лес для Невзора — дом родной, все же обогнать Середина он никак не сможет.
Впереди, возле дороги, ведун увидел небольшой стожок. Поверху сено было темное, прелое от дождей и росы, но из-под почернелых стебельков золотилась подсохшая пахучая трава. Олег скинул торбу, перевязь положил рядом, под рукой, и привалился к стожку, наполовину зарывшись в траву. Запах от сена шел такой, что голова кружилась и глаза закрывались сами собой. По высоте солнца выходило, что сейчас не больше одиннадцати часов, так что, рассудил Середин, грех было не переждать в теньке самый солнцепек.
Шуршало сено под головой, стрекотали кузнечики, потом все звуки стали отдаляться, затухая на границе слышимости.
То ли муравей заполз под рукав рубахи, то ли еще какое кусачее насекомое. Середин пошевелил левой рукой, почесал запястье о бедро и внезапно очнулся. Это было не насекомое — крест покалывал, припекал кожу, предупреждая его. После того, как Середин ушел от Велены, крест вел себя тихо, грел слегка, и Олег почти забыл о его существовании.
Шорох сена под ветерком — или трава шелестит под легкими шагами?
Середин приоткрыл один глаз, нащупал рукоять сабли. Из-за стожка показалась узкая босая ступня, белая, словно ее обладатель никогда не ходил босиком. Потом в поле зрения попал подол длинной белоснежной рубахи, украшенный бледной вышивкой. Середин хмыкнул и выпустил рукоять.
— Загадки задавать станешь, или как?
Рядом с ним присела на корточки девушка в льняной рубахе, голову ее венчал венок из колосьев и васильков. Светлые глаза смотрели задумчиво, словно она решала что-то для себя.
— Я-то думала развлечься немного, — тихо сказала она, — а ты вон какой: не работник, не пахарь, так, путник. И отдохнуть ты присел вовремя, в самое солнце, и загадки тебе задавать ни к чему — не станешь ты отвечать, посмеешься только.
— Не буду смеяться, — серьезно ответил Олег, — но и отвечать не стану. Ты уходи, поищи еще кого-нибудь.
— Скучно, — протянула девушка, — в поле никого: озимь не пашут, траву не косят… Солнце к вечеру — значит, мое время вышло.
Она поднялась. Середин посмотрел на нее снизу вверх: солнце просвечивало волосы, делало рубашку прочти прозрачной, но казалось, что под льняной тканью ничего нет, словно заполнена она молочным туманом или дымом.
— Все-таки загадаю я тебе загадку, а ответишь сам себе, коли ответ найдешь.
— Ну, давай, — лениво согласился ведун.
— На двух дорогах стоял, по одной пошел; что оставил — потерял, что найдешь — не убережешь. Вернуться — слово не сдержать, вперед пойти — сон потерять. Вот и думай, путник.
Девушка исчезла за стожком, прошелестели шаги и снова воцарилась ленивая полуденная тишина. Олег вытащил травинку, покусал, обдумывая слова полудницы. Ничего не придумал, выплюнул травинку, встал, потянулся. «Обидно ей, что развлечься не удалось, — решил он, — вот и наплела невесть что».
Надев перевязь, он отряхнулся от сена, забросил на спину торбу и зашагал по дороге.

Глава 14

Под вечер, одолев очередной подъем на заросший бурьяном холм, Середин увидел внизу Днепр. С противоположного берега полз по воде паром, возле переправы стояли две повозки, над корчмой, стоявшей чуть поодаль, курился дымок. Олег утер пот со лба. «Ну, вот и дошел, — вздохнул он, — только бы Невзора не пропустить. Не будет же он вплавь переправляться».
Под холмом дорога раздваивалась: направо шла более-менее наезженная — там, на берегу, стояла обнесенная тыном деревенька, зеленели распаханные огороды, — налево вела к перевозу. Возле селения несколько лодок заводили сети, гребя против течения, в огородах копались бабы. Олег повернул налево, к перевозу и корчме — в животе давно уже урчало от голода, а вяленую рыбу он есть так и не решился.
На заднем дворе голый по пояс мужик рубил топором тушу барана, тут же девка в застиранной рубахе ощипывала и потрошила несколько куриц. Ветерок кружил перья, пахло потрохами. Возле ног работницы увивались несколько котов. Они терлись о ее ноги, заглядывали в глаза, или, по крайней мере, пытались это делать, изображая крайнюю степень оголодания. Возле порога корчмы валялся, положив морду на лапы, лохматый тощий пес размером с годовалого теленка. Он лениво взглянул на Олега, клацнул зубами, пытаясь поймать докучливую муху, и опять погрузился в свою собачью нирвану — возле него валялась изгрызенная до крошек мозговая кость.
Середин переступил через пса — тот даже ухом не повел. Внутри постоялый двор, несмотря на раскрытые ставни и распахнутую дверь, вонял прогорклым жиром, онучами, перегаром и кислой брагой. После свежего воздуха полей это было очень неприятно, но голод взял свое: Середин уселся в углу, за длинный стол, стянул перевязь, положил рядом торбу. Из-за тряпичного полога вышел пузатый мужик с багровой плешью, в свободных штанах и пятнистом от пролитого пива, меда и браги переднике. Середин заказал кувшин пива, рыбью похлебку и курицу. Хозяин сонно кивнул и, обернувшись к двери в кухню, неразборчиво что-то крикнул. Из-за двери показалось круглое красное лицо женщины лет тридцати с растрепанными волосами и измазанным чем-то жирным ртом. Толстяк проревел ей заказ, она утерла рот, мельком глянула на Олега и скрылась в кухне.
Хозяин нацедил из бочки кувшин пива, брякнул его перед Серединым, подал деревянную чашу и опять скрылся за пологом. Пиво было теплое, но достаточно свежее, и Олег разом ополовинил кувшин, заливая томившую его в дороге жажду. Возле кухни за столом приютились два мужичка, явно коротавших время до парома на другую сторону; на земляном полу, возле двери, дремал нищий — заросший разбойничьей бородой, босой старик в армяке на голое тело. В руке у него был зажат ржаной сухарь — время от времени бродяжка вспоминал про него, сонно мусолил в беззубом рту и снова задремывал.
Середин постучал по столу костяшками пальцев, привлекая внимание хозяина.
— Слышь, мил человек. Друга ищу: здоровый малый, в кожаной безрукавке, бритый наголо. Не было такого сегодня?
Толстяк поскреб плешь, пожал плечами.
— Сегодня такого не было. Пусто весь день, вот под вечер, глядишь, наберется народ. Жди.
— А кроме как на пароме, он мог переправиться?
— А чего ж не переправиться. Вполне мог. Коли деньга есть. Мужики здесь балованные, задарма не повезут.
Середин согнал мух, облепивших кувшин, и налил себе еще пива. Из кухни показалась тетка с красным лицом. Она поставила перед Олегом дымящийся горшок, выложила полкраюхи хлеба и снова скрылась за дверью.
Олег придвинул поближе похлебку: поверху плавали золотистые пятнышки жира, на дне, сквозь мутноватую жидкость, проглядывала рыбья голова. Ведун откусил хлеба, достал свою серебряную ложку, черпнул похлебки и поднес ко рту. Нищий у двери, не открывая глаз, принюхался, сглотнул слюну и снова взялся мусолить сухарь.
Выхлебав варево, Олег зацепил ложкой налимью голову, объел, где можно, и бросил ее обратно в горшок. Голод не унимался, только лишь слегка ослаб. Между тем тетка с кухни принесла на блюде курицу. Середин оторвал птице обе ноги и, пачкая губы, въелся в горячую плоть. Нищий у дверей вздохнул с прискуливанием, хозяин глянул на него:
— Ты мне брось того-этого! Не то живо за порог.
— Дык я ничо, — поспешно пробормотал нищий, глядя на Середина жалостливым взглядом.
Курица исчезла так же быстро, как и похлебка, но теперь Олег почувствовал относительную сытость. Он допил пиво и подошел к хозяину расплатиться.
— Переночевать есть где? — спросил он. — Я не имею в виду общую комнату, где все спят вповалку, блохи скачут, подыскивая обитель посвежее, а кошель с монетами лучше всего держать в заднице, чтобы не сперли.
— Найдем, — осклабился хозяин, прихлопнув на столе серебряную монетку. — На одного или как?
— Пока не знаю.
— Можем и девку прислать, — доверительно шепнул толстяк, склоняясь вперед и дыша чесноком и брагой.
— Там видно будет.
Середин прошел к двери. Нищий у порога уже глодал рыбью голову, сжимая куриные кости в кулаке.
С подошедшего парома съезжали телеги, сходили мужики с увесистыми мешками, с топорами за поясом — видно, ездили на заработки, — бабы с галдящими ребятишками. Последними вышли два отрока в поношенных, но чистых портках и рубахах, свежих онучах и разбитых лаптях, резко контрастировавших с остальным одеянием. Под руки они вели тощего мужичка благообразного вида, ворочавшего на попутчиков бельмами выкаченных глаз. Через плечо один отрок тащил гусли на тонком ремешке, с закрученной полотном декой.
Мужики и телеги двинули к деревне, а отроки повели слепца прямиком на постоялый двор.
«Ну, — подумал Олег, — вечером будет весело».
А что веселья будет через край, он понял, когда увидел приближающуюся к перевозу ладью, идущую от верховьев Днепра. Ладья ткнулась в берег, на землю спрыгнули четыре здоровенных парня в кожаных штанах, рубахах навыпуск и высоких сапогах. Двое были при длинных мечах с небольшими овальными гардами, еще у двоих имелись обоюдоострые топоры с лезвиями в чехлах. С борта им передали поклажу в двух шитых из рогожи мешках, звякнувшую, когда парни приняли ее на руки. «Кольчуги и шлемы», — догадался Середин.
— Во, — пробурчали у него за спиной, — опять варяги пожаловали.
Олег обернулся. Паромщик с помощником забивали через щели сходней длинные шесты в дно реки, чтобы паром не унесло по течению.
— Что, частые гости? — поинтересовался ведун.
— Наведываются… — Паромщик сплюнул в воду. — Лучше бы они прямиком в Киев шли, в дружину княжескую проситься. Там хоть им укорот дать могут. В прошлом годе эти викинги постоялый двор подожгли: девок им, вишь ты, не дали.
Ладья отошла от берега, с борта вслед варягам угрюмо глядели несколько дружинников в кольчугах и шлемах. Паромщик ослабил канат, протянувшийся до противоположного берега, и ладья прошла над ним, медленно удаляясь по течению.
— Пойдем-ка мы домой, — сказал паромщик помощнику, молодому угреватому парню с глупой ухмылкой. — У старосты брагой разживемся, посидим ладком. Сюда сегодня лучше нос не казать.
— Постой-ка, — остановил его Олег, — сегодня не перевозил парня в кожаной безрукавке, бритого? С ножом у пояса.
Мужик покачал головой.
— Такого не было.
Они двинулись к селению, негромко переговариваясь на ходу. Олег пожал плечами: будем ждать.
Солнце уже наполовину скрылось за бором на другом берегу, и тень от высоких сосен протянулась далеко по воде, чуть ли не до середины реки. Рыбаки подогнали лодки к берегу и теперь тянули сеть, ритмично что-то напевая. Пастушок лет восьми прогнал десяток коров, подбадривая их хворостиной. Буренки шагали не спеша, налитое молоком вымя тяжело покачивалось на ходу. Сразу захотелось парного молока, да со свежим хлебом… «Эх! Это ж надо в деревню идти, — лениво подумал Середин. — Ладно, сегодня обойдемся пивом». Он в последний раз оглядел широкую реку, заходящее солнце и пошел к корчме.
Возле порога заезжие северяне умывались из бадьи, с громким смехом плеская воду друг на друга. Трое были молоды, не старше двадцати лет, но высокие, с Олега ростом, кряжистые, как молодые дубки. Четвертый был постарше, лет сорока, чуть ниже их ростом. На крепком теле ни капли жира — сплошные мускулы, перевитые веревками вен. Викинг внимательно посмотрел на проходящего мимо Середина, взгляд его задержался на рукояти сабли за спиной, отметил кистень у пояса. Лицо воина было темное, но не от загара, а продубленное суровыми морскими ветрами, на лбу тонкой ниткой белел длинный шрам. Северянин чуть кивнул, как бы здороваясь, и Середин склонил голову в ответ. Один из парней, рыжий, с копной нечесаных волос, что-то сказал на грубом непонятном языке. Молодые с готовностью заржали. Мужчина постарше обернулся к ним, что-то негромко произнес. Рыжий отмахнулся от него, поднял над головой бадью и опрокинул на себя, вызвав новый взрыв хохота.
Хозяин расставлял лучины в державки на стенах, весело пылал очаг, из кухни несло дымком и подгорелым бараньим салом. Суетилась девка, которая давеча щипала на дворе птицу: ставила на стол кувшины, корчаги, блюда с птицей, чаши с моченой брусникой.
Олег присел за свой стол, спросил меда.
— И горячего хорошо бы, — добавил он.
— Это если гости все не съедят, — хмуро ответил хозяин.
Он поставил на стол корчагу с медом и прошел в кухню. Гусляр за соседним столом хлебал из горшка, отроки сидели рядом, голодными глазами провожая каждую ложку, исчезающую у него во рту.
Викинги ввалились, гомоня, хлопая друг друга по плечам. Рыжий сразу устремился к столу, подхватил корчагу с медом и, рыча, припал к ней. Мед потек по лицу, по груди. Опорожнив сосуд, парень со смехом отбросил его, заглянул в кухню, что-то гортанно крикнул. Показался хозяин.
— Сейчас, сейчас. Все уже готово, закусите пока.
Наемники расселись вокруг стола, небрежно, плеская на стол, разлили мед по чашам. Старший сказал что-то, и все стали очень серьезными, молча выпили, взялись за мясо, разрывая его руками.
Олег отхлебнул меда, посмотрел в низенькое окошко: на дворе уже смеркалось. Кто-то тронул его ноги, ведун глянул вниз. Полосатый котяра умильно заглядывая в глаза, терся головой о сапог. Середин взял его на руки, почесал за ухом. Кот заурчал, сощурил глазищи.
Хозяин только и успевал менять кувшины на столе варягов, голоса их становились все громче, они уже орали в полный голос, то ли вспоминая былые победы, то ли обсуждая, сколько они получат за службу у Великого князя или у византийского императора — куда они там направлялись. Тетка из кухни принесла им очередное блюдо с бараниной, забрала у гусляра пустой горшок из-под похлебки. Отроки проводили его печальными взглядами. Рыжий викинг улучил момент, когда тетка проходила мимо, и, изловчившись, задрал ей подол. Мелькнули голые толстые икры, рыхлые бедра. Тетка шмыгнула за дверь, северяне заржали так, что один свалился с лавки. Старший укоризненно покачал головой.
«Неужели Невзор переправился в другом месте? — в который раз подумал Олег. — Собственно, что ему переплыть Днепр, хотя бы и ночью? Все, жду до утра и пойду дальше. Где искать Ингольфа, я знаю — значит, и Невзора там встречу. Только бы не опоздать».
Котяра на руках вдруг напрягся, шерсть встала дыбом, он нервно заворочался, выдираясь из рук, и с мявом сиганул в окно. Середин оглянулся: в дверях корчмы стоял Невзор.
Он окинул взглядом помещение, увидел Середина, и скупая улыбка тронула его губы. Олег встал навстречу.
— Здравствуй, друг, не ожидал тебя встретить.
— Я же тебе слово дал, — пожал плечами ведун. — Устраивайся. Сейчас поесть принесут. Хозяин, еще меда.
— Как ты нашел меня? — спросил, присаживаясь, Невзор.
— Купца, с которым ты плыл, догнал. Он и рассказал, что ты ночью через леса к перевозу пошел. Я на другой ладье был — мы и ночью плыли, вот я тебя и обогнал.
— Да, заплутал я немного. Вышел чуть выше по течению, хотел уже вплавь, потом подумал: дойду до перевоза, хоть переночую, как человек.
Слова его прозвучали странно, он и сам это почувствовал, горько усмехнулся.
— Насчет комнаты я уговорился, — кивнул Середин, — так что ешь, пей, а утром пойдем дальше.
За столом наемников раздался очередной взрыв смеха, Олег поморщился.
Невзор оглянулся на них через плечо.
— Что, варяжские гости гуляют?
— Ага. То ли в Киев плывут, то ли дальше, к булгарам или в Царьград.
— Здешний князь их не больно привечает: глаз да глаз за такими вояками. Чего ж взять — в чужом дому, а живут, как хозяева. У дядьки Часлава были двое таких, но он им быстро рога пообломал.
Слепец что-то сказал отроку, который нес гусли. Тот с готовностью развернул полотно, подал ему инструмент. Мужик задрал к потолку бельмы, поскреб заросшую жидким волосом шею, как бы в задумчивости прошелся по струнам, и они ответили нестройным дребезжанием. Гусляр удовлетворенно кивнул и взял еще пару скрипучих аккордов. Викинги за своим столом притихли, ожидая продолжения.
— Мне Велена кое-что рассказала про брата, — негромко сказал Середин.
— Лишь бы найти, — стиснул кулаки Невзор.
— Я обещал, что он уйдет живым.
— Если поможет, — уточнил Невзор.
— Если поможет, — согласился Олег.
Из кухни вышла тетка с грудой обжаренных бараньих ребер на блюде и направилась к их столу. Рыжий викинг заворчал, ухватил ее за руку, показывая на свой стол. К ним подскочил хозяин, что-то объясняя. Но северянин орал все громче, не обращая внимания на старшего воина, который пытался его урезонить.
— Как бы без ужина не остаться, — пробормотал Середин, поднимаясь из-за стола.
— Помочь? — спросил Невзор.
— Пока не надо.
Олег подошел к столу варягов:
— Кто-нибудь из вас говорит по-нашему?
— Я говорю, — кивнул пожилой.
— Это наша еда, — спокойно сказал Середин.
— Я знаю, но прошу вас уступить нам. — В голосе варяга чувствовался акцент, говорил он медленно, подбирая слова, но понять его труда не составляло. — Парни перебрали крепкого меда, им сейчас море по колено. Если вы уступите, я буду очень благодарен.
— Хорошо, — Середин пожал плечами, — я уступлю.
Пожилой что-то сказал рыжему, тот победно посмотрел на Олега и, выхватив у женщины блюдо, небрежно бросил его на свой стол.
— Не будем ссориться из-за еды, — мягко сказал пожилой, — ее здесь достаточно.
Олег вернулся за стол, покусывая губы, налил меда.
— Подождем немного, — процедил он.
Гусляр, прекративший терзать инструмент и навостривший уши, вздохнул, как показалось Олегу, с сожалением, и опять взялся за гусли.
Тетка вновь показалась из кухни с блюдом мяса. Рыжий парень пропустил ее мимо себя, а потом дал под зад с такой силой, что женщина буквально пролетела через корчму. Невзор поймал одной рукой блюдо, другой подхватил кухарку. Молодые варяги заржали, тыча пальцами в их сторону. Пожилой воин стукнул кулаком по столу и, вскочив на ноги, рявкнул на рыжего. Тот не остался в долгу — заорал, нависнув над пожилым и яростно жестикулируя.
— Он говорит: ты старым стал, Лейв, даже драка не доставляет тебе удовольствия. Ты зря пошел с нами — сидел бы дома с бабами, — негромко перевел Невзор.
— Ты знаешь их язык? — удивился Середин.
— Я сдружился с варягами, что служили с нами после того, как Часлав показал им, кто главный. Нормальные ребята, но гонору — во! — Невзор провел ладонью у себя над головой, достал нож и принялся за мясо.
— Вроде, успокоились, — сказал Олег, глядя, как рыжий парень с кислой физиономией осел на лавку.
— Угу. Лейв сказал ему, он не стар, просто не создает поводов для драки, и что он расскажет все отцу рыжего, который завтра будет здесь с остальными воинами.
— Так это не все? А он не сказал, сколько еще варягов придет?
— Я так понял, еще две ладьи.
— Я начинаю жалеть, что мы не можем переправиться сегодня, — с чувством сказал Середин.
Гусляр, наконец, выбрал мелодию и загнусил, постепенно набирая голос:
— Как во городе, во славном, Карачарове…
Голос у него был подстать звучанию рассохшихся гуслей — скрипучий и дребезжащий. На низких тонах голос становился утробным, с претензией на задушевность, тогда как на высоких певец давал петуха.
— … тридцать лет и три долгих годка еще…
— А что тебе рассказала Велена? — Невзор отхлебнул меда и отрезал еще кусок мяса.
— Она сказала, что ее брат — очень сильный колдун.
— Это я и так знаю.
— …родниковой воды, не колодезной… — повествовал сказитель.
— Его настоящее имя не Верша, — покосившись на певца, напряг голос Середин, — его зовут Ингольф. Он и Велена с севера, они оба даны, их отец был известный ярл, а сам Ингольф в своих краях пользовался очень дурной славой.
— Хуже, чем моя слава, быть не может, — горько усмехнулся Невзор.
— И еще она сказала… — Середин помолчал, подбирая слова. — Только пойми меня правильно. Ты не бессмертен, и поэтому…
— Мне все равно. — Невзор воткнул нож в столешницу: — Пусть я сдохну, но заставлю его вернуть Малуше человеческий облик!
— …ворона коня черногривого, а мечом-кладенцом опояшешься…
— Если сдохнешь, как ты узнаешь, что с ней?
Невзор скрипнул зубами.
— Ладно. Что ты предлагаешь?
— …а поедешь ты в светлый стольный град, а сидит там князь велик и могуч…
— Я сам поговорю с ним. Предложу уладить все миром, тем более что Велена тебя простила.
— Откуда ты знаешь?
— …вот и станет тебе испытание, а коли сможешь взять, истребить…
Середин постарался скрыть улыбку.
— Поверь мне, я знаю — простила.
— А-а, — протянул Невзор, внимательно посмотрев на него. — Значит, нашла она своего суженого.
— Может, и нашла, — тихо сказал Олег. Здесь, вдалеке от укромного озера, лицо Велены отступило, и теперь вспоминалось наравне с Таней, Вереей, Заряной. Не везет ему в этом мире на женщин, ни с кем надолго не складывается. Не дано ему у очага домашнего греться. Сабля да дорога неведомая — вот его судьба.
— …что ты волчья сыть, травяной мешок, и утроба твоя ненажорная… — зашелся гусляр.
— Да когда ж он выть-то перестанет! — скривился Середин. — Заплатить ему, что ли, чтобы помолчал?
— Скоро закончит, я эту былину слышал, — усмехнулся Невзор, — зато варяги притихли.
Ведун оглянулся. Викинги сидели, кулаками постукивая по столешнице в такт песне, Лейв вполголоса переводил им слова.
— Так что, договорились? — спросил Олег.
— Ладно, — нехотя сказал Невзор, — но если он не захочет, с ним буду говорить я.
— Согласен.
Гусляр взял завершающий аккорд, едва не порвав струны. Варяги одобрительно загомонили. Рыжий парень кинул певцу здоровенный кус мяса. Середин мог поклясться, что слепой внимательно следил за полетом подачки, но один из отроков вовремя подхватил кусок, разложил на столе и принялся нарезать ломтями. Северянин что-то крикнул, обращаясь к гусляру.
— Требует продолжения, — пояснил Невзор.
— Этого я уже не выдержу, пойдем спать, — предложил Середин.
— Угу. Я тоже здорово намаялся.
Лейв попросил певца спеть еще чего-нибудь и направился к дверям — видать, мед просился наружу. Середин, выбравшись из-за стола, подошел к хозяину расплатиться и спросить насчет комнаты.
Его опередил один из отроков — подбежал к кабатчику, что-то сказал. Хозяин нацедил из бочонка ковш браги. Мальчишка подхватил его, отнес к столу, по дороге сделав такой огромный глоток, что поперхнулся. Слепой гусляр выдал ему подзатыльник, перехватил ковш и присосался сам, плеская брагу на жиденькую бороденку.
— Если он слепой, то я император византийский, — пробормотал Середин.
Хозяин фыркнул.
— Былинник должон быть слепым, иначе доверия нет. Я этого пройдоху знаю — частенько сюда захаживает.
— Дай нам кувшин кваса и прикажи проводить в комнату. Сено в подстилках пусть будет свежее, девку не надо, — распорядился Олег, доставая кошель.
— Как пожелаете, — кивнул толстяк.
Он выставил на стол кувшин, протер его тряпкой.
— Когда паром на тот берег идет?
— Обычно с первым лучом. Ежели паромщик не загуляет. Но завтра рано пойдет — вишь, ко мне не зашел, видать, варягов испужался.
— Нам надо на первый перевоз попасть.
— Все сделаем, разбудим до петухов.
Середин взял со стойки кувшин, и в этот момент его сильно толкнули сзади. Квас выплеснулся, залил лицо, рубаху. Олег обернулся. Рыжий викинг, чуть отступив, присел в притворном испуге и, выпучив мутные глаза, что-то залопотал.
— Говорит: прощенья просим, случайно, мол, — перевел Невзор. — Врет, шкодник. Я видел: он специально тебя под руку толкнул.
— Это я уже понял.
Шагнув вперед, Олег ласково улыбнулся варягу и выплеснул оставшийся квас прямо в нахальные глаза.
Рыжий взревел, тряхнул патлами и прыгнул вперед, занося руку для удара. Середин пригнулся, кулачище варяга просвистело над головой. Резко выдохнув, Олег всадил кулак ему под дых. Викинг застыл на мгновение, хватанув воздух широко открытым ртом, и тут же получил короткий резкий удар в подбородок. Клацнули зубы, мутные глаза закатились, и он, как подрубленный под корень дуб, грянулся на земляной пол. Дружки рыжего похватали оружие и, перевернув лавку, бросились на Середина.
— Держи!
Олег поймал брошенную Невзором перевязь; свистнула, вылетая из ножен, сабля. Резкий окрик остановил нападавших. От вдохной двери быстро прошагал Лейв, варяги опустили оружие.
— Он начал первым, — сказал Середин.
— Я знаю, я не успел помешать. Дурья башка, — в сердцах бросил Лейв ворочающемуся на полу рыжему.
Тот быстро пришел в себя. Глаза его налились кровью, викинг вскочил на ноги, крикнул дружкам. Один из них бросил рыжему топор. Тот поймал его, завертел вокруг себя. Лицо его подергивалось от бешенства, с угла рта стекала струйка крови. Обоюдоострый топор с гулом рубил воздух, огромные мышцы взбугрились под рубахой. Не переставая вращать оружие, варяг коротко обратился к Лейву. Тот тяжело вздохнул.
— Он вызывает тебя на поединок, незнакомец. Ты нанес удар — это оскорбление. Я не в силах препятствовать.
— Надеюсь, он готов к встрече с Одином, — пробормотал Середин, разминая кисть руки.
— Не погубите, милостивцы, — заскулил за спиной хозяин.
Варяги и Невзор оттащили в сторону лавки, сдвинули к стенам столы. Гусляр неожиданно резво для слепого шмыгнул в дверь, не дожидаясь, когда отроки выведут его под руки. Хозяин метнулся в кухню, откуда выглядывали перепуганные девка и подававшая гостям женщина.
Лучины бросали на бревенчатые стены мятущиеся тени. Невзор подкинул в очаг хвороста. Противники встали друг против друга. Середин сделал несколько пробных финтов, рыжий осклабился. Огромный боевой топор выглядел игрушкой в могучих лапах, тусклое лезвие гасило свет, словно уже напилось, насытилось кровью.
Викинги и Невзор замерли вдоль стен, освободив пространство для схватки.
— Я прикрою тебе спину, если что, — негромко пообещал Невзор.
— Поединок будет честным, — резко сказал пожилой. — Вы уйдете спокойно, если он победит. Я даю слово, и еще никто не говорил, что Лейв нарушил свое слово.
— Мы уйдем, когда захотим, — так же негромко ответил Невзор.
Лейв выступил на шаг и взмахнул рукой.
Рыжий с неожиданной легкостью скользнул вперед, ударил на уровне пояса, параллельно земле. Середин отпрянул, ушел влево, не переставая вращать клинком. Топор описал дугу — викинг, умело используя инерцию, разогнал оружие и обрушил его сверху на неподвижно стоявшего противника, прикрытого только розблеском дробящего воздух легкого клинка. Лейв моргнул: топор врубился в земляной пол в том месте, где мгновение назад стоял Середин. Тот был уже за спиной варяга; работая только кистью, небрежным крестом располосовал рубаху на спине рыжего и снова отступил за пределы досягаемости. На белой коже викинга проступили багровые царапины, он взревел, наотмашь ударил назад. Середин присел, махнул саблей: белая ткань на животе противника расползлась, открывая квадраты мышц брюшного пресса.
Лейв завороженно следил за схваткой, даже забыв, что должен беречь сына ярла: никогда он не видел такой техники боя. Незнакомец скользил вокруг рыжего задиры, порой сливаясь с тенью трепещущего пламени лучин. Казалось, он, не касаясь пола, оводом кружит возле неуклюжего верзилы, играючи уходя от тяжелого топора, и жалит, жалит…
Рубаха рыжего превратилась в лохмотья, еще один почти неуловимый взмах сабли — и одежа сползла вниз, обнажая исполосованное царапинами тело. Снова сверкнул клинок — и рыжая прядь закружилась в воздухе, будто, раздев варяга, противник теперь решил остричь его наголо.
Лейв стряхнул с себя наваждение. Сын ярла явно проигрывал: он дышал тяжело, топор уже не летал в его руках, а таскал варяга за собой, как крупная рыба неумелого рыбака. Незнакомый воин мог давно закончить поединок, если бы захотел.
— Если можешь, не убивай его, — глухо проговорил Лейв, уловив момент, когда Середин оказался поблизости.
Олег усмехнулся: он и не собирался убивать викинга, просто хотел преподать небольшой урок. Слишком неравны были силы. Он чувствовал каждое движение варяга еще до того, как тот начинал его. Время замедлило бег: взмахи топора были плавными, долгими, словно рыжий двигался в густом киселе, хватающем его за руки, тормозящем не только удары, но даже саму мысль варяга.
Топор снова увлек рыжего в сторону, открывая незащищенную спину, Олег прошел рядом в изящном пируэте и с полуоборота коротко ударил навершием рукояти в висок противника.
Варяг замер, топор выпал из его руки, ноги подогнулись, он грузно осел на пол, словно из него вдруг выдернули все кости.
В наступившей тишине стало слышно, как сопят дружки рыжего варяга, исподлобья поглядывая на Олега. Лейв взмахнул рукой.
— Хозяин, воды.
Мужик подал кувшин, Лейв опрокинул его на голову рыжего. Тот забулькал, захрипел, перевернулся на живот.
— Отнесите его за стол, — скомандовал Лейв своим парням. — Я твой должник, незнакомец. Думаю, что и он тоже, — добавил он, глядя, как сына ярла оттаскивают к столу и усаживают на лавку у стены.
Середин поднял перевязь, бросил саблю в ножны.
— Не давай им столько пить. В следующий раз это может кончиться печально.
— Ты прав, — кивнул Лейв.
Хозяин налил новый кувшин кваса, из-за которого случилась схватка, и провел Середина и Невзора в их комнату. Олег огляделся: две лавки, стол, на стене потрескивает лучина.
— Разбужу с петухами, как приказывали, — угодливо кланяясь, забормотал толстяк, ставя кувшин на стол.
— Вот и ладно. Ступай.
Олег снял куртку, скинул сапоги и разлегся на лавке, положив возле руки перевязь. Невзор последовал его примеру. Свежее сено похрустывало в подстилке; из зала, отделенного от их комнаты дверью и коротким коридором, послышался голос гусляра. Слов было не разобрать, но пел он что-то бодрое, ритмичное.
— Ловко ты с ним управился, — нарушил молчание Невзор.
— А-а, — отмахнулся Середин, — силы, как у быка, а в голове пусто. К тому же, он был просто в стельку пьян.
— Никогда не видел, чтобы так быстро работали клинком, — продолжал волкодлак, — ни мечом, ни саблей. Уж на что среди печенегов есть удальцы, но с тобой не сравнятся.
Середин вздохнул. Возбуждение после схватки прошло, оставив лишь удовлетворение и чувство благодарности Велене за тот дар, который она ему преподнесла.
— Я и сам не ожидал, что так получится, — нехотя признался он.
— Ну, во всяком случае, парень теперь сто раз подумает, прежде чем затевать свару.
— Надеюсь. Как думаешь, не придут разбираться?
— Думаю — нет. Лейв не позволит. Он, по-моему, мужик серьезный. Ты спи, у меня сон чуткий.
Затрещав, догорела лучина. Под едва слышный комариный писк и гнусавое бормотание былинника в корчме, Середин быстро заснул.

Глава 15

В порядке исключения, на этот раз ему ничего не снилось: ни мавки, требующие гребешок, ни оборотни с окровавленными мордами, ни даже Велена. Просто уснул — как в черную угольную яму провалился.
Невзор растолкал его, когда за окошком было еще темно.
— Мужики к парому пошли, — сказал он.
Как бы подтверждая его слова, за дверью послышались шаги, кто-то тихонько поскребся, и голос хозяина зашептал:
— Как просили, гости, вот сейчас петух зарю звать станет.
Середин крепко потер лицо, разгоняя сон, оделся, нацепил перевязь. Невзор протянул ему кувшин, Олег допил степлившийся квас.
В зале было пусто, пол подметен, объедки убраны; нищий спал за порогом в компании с лохматым кобелем. На дворе стояли серые предутренние сумерки, из темноты слышались голоса паромщика и его помощника, подтягивающих отпущенный на ночь канат.
Утренняя прохлада вмиг забралась под рубашку, и Олега передернуло.
— Может, перекусим на дорогу?
— Лучше с собой возьмем. Я уже хозяину наказал.
Они двинулись на голос паромщика, как вдруг от стены корчмы отделилась огромная тень. Середин опустил ладонь на рукоять сабли, Невзор скользнул чуть вбок, выхватывая нож.
Это был рыжий викинг. Рубашку он сменил, на виске багровел огромный синяк. Оружия при нем не было. Скривив лицо, он что-то сказал, ни на кого не глядя.
— Просит меня переводить, — пояснил Невзор.
— Пусть говорит, — согласился Олег.
Рыжий что-то долго бубнил, исподлобья посматривая то на Середина, то на Невзора, потом замолчал, ожидая, когда переведут его слова.
— Его зовут Ивар. Ты подарил ему жизнь, хоть и унизил перед воинами, но в этом виноват он сам. Теперь ему не раз придется доказывать свою силу и храбрость.
— Это на здоровье, — усмехнулся Середин. — Надеюсь, сейчас он этого делать не будет?
Рыжий протянул ладонью вверх руку, больше похожую на совковую лопату. В ладони лежал массивный серебряный перстень грубого литья с выгравированным руническим знаком.
— Это его родовой перстень, — пояснил Невзор, — он просит тебя принять его в знак почтения и дружбы. Его род очень древний и пользуется уважением. Если ты будешь в его краях, с этим перстнем тебя примут в любом доме. Советую взять, — добавил Невзор уже от себя. — Дар за дар: ты ему — жизнь, он тебе — уважение соплеменников. Откажешь — боюсь, снова биться придется.
Олег принял перстень, надел на средний палец левой руки. Крест на запястье не среагировал — значит, магии в перстне не было. Может, она проснется в землях викингов, но сейчас сила перстня, если она и была, спала, словно северные скалы под снегом. Середин прижал руку к груди, кивнул в знак благодарности. Рыжий так же коротко качнул головой в ответ и, буркнув что-то напоследок, затопал в корчму.
— Желает нам легкой дороги и славной битвы. Пойду, договорюсь с паромщиком.
— С битвой хорошо бы повременить. Чего тебе?
Хозяин, в стороне ждавший окончания разговора, протянул Середину торбу с едой. Олег забросил ее за спину, расплатился и зашагал к парому. Где-то рядом, в темноте, хрипло заорал петух, завозились куры на насесте. Небо было затянуто тучами, и ведун шел, ориентируясь на голос Невзора, спорящего с паромщиком.
— …сейчас в воду кинем тебя, а сами переплывем и корыто твое там бросим, — говорил Невзор, судя по всему, исчерпав аргументы.
— Никак мне в воду нельзя, — бубнил в ответ мужик, — я при пароме должон, вот наберется народ — поедем потихоньку. А в воду — никак не можно.
— Значит так, платим за всех, кто обычно с тобой плывет, понял? — положил конец спорам подошедший Середин.
— Это дело другое, — согласился мужик, — это мы с радостью.
Поплевав на ладони, они с помощником ухватились за канат.
— А ну, взяли!
Тусклый рассвет застал их на середине реки. Мужики с натугой тянули паром: хватали канат на носу и, согнувшись, проходили с ним на корму, затем снова шли на нос, и так раз за разом. Невзор, уже некоторое время вглядывающийся в туманную дымку, поднял руку.
— Смотри, вон там.
Середин напряг зрение. С верховьев Днепра шло что-то большое, размытое и оттого казавшееся еще более огромным.
— Ладьи! — заорал паромщик. — Куда ж они прут?! Э-ей! На ладье, сворачивай!
На судне, видимо, услышали его крики. Весла с правого борта упали в воду, с левого ударили сильнее, разворачивая ладью к берегу. Сквозь туман были видны кольчуги на сбежавшихся к борту воинах.
— Похоже, вовремя мы, — сказал Невзор, — сдается мне, это варяги. Вряд ли ярлу понравится, что его сын проиграл схватку.
— Так давай поможем мужикам?
— Угу.
Они взялись за канат, паром сразу заметно прибавил скорости, за бортом зажурчала вода. Берег быстро приближался. Пройдя по ковру из листьев кувшинок, тупой нос парома въехал с разгона на прибрежный песок. Середин подхватил торбу, оглянулся. Ладьи уже пристали напротив постоялого двора, весла были убраны, прибывшие воины сходили на берег.
От перевоза уходила в сосновый бор наезженная дорога. Середин поманил паромщика.
— Куда по дороге выйдем?
— Это ежели прямо, то за поворотом весь в десяток дворов, дальше — к городищу Десново, за день дойдете, да от него, по берегу вверх — на Чернигов, почитай, три перехода, а вниз, до Киева — все пять.
— А к Чернигову напрямую как выйти? — спросил Невзор.
— А никак. Только ежели лесом. Но это здесь сосняк, а поглубже — болота да буреломы. Дорогой все одно быстрее. А может, кто и подберет вас на телегу.
Дорога тянулась, словно по дну ущелья, сжатая светло-коричневыми стволами. Высокие сосны, казалось, скребли низкие облака. Ноги увязали в сыпучем песке, и Олег с Невзором пошли рядом с дорогой, топча ногами желтую павшую хвою. За поворотом, как и говорил паромщик, открылся поселок, обнесенный крепким тыном. Ворота были распахнуты, по улице бродили гуси, на плетнях сушились горшки и кувшины. Возле колодца Середин сговорился с молодухой в застиранном платье. Она вынесла им крынку молока и краюху хлеба. За тын, на выпас, прогнали стадо коров, над соломенными крышами курился дымок. Неспешно перекусили, Олег набрал воды в корчагу — не забыл, как шел от Припяти целый день по солнцепеку. Невольно вспомнил загадку полудницы. Что она хотела ему сказать?
Хозяин, пожилой степенный мужик, долго чесал затылок, пока не вспомнил, что в сторону Десново нынче никто не поедет. Середин подтянул пояс, кивнул Невзору, на которого уже скалились две дворняги, и они продолжили путь. Песчаная почва вскоре сменилась суглинком, сосны отступили вглубь леса, уступив место березам и яворам, изредка встречались вязы, стоявшие обособленными группками. Несмотря на пасмурный день, жужжали пчелы, собирая последний нектар с белых зонтиков дудника и дягиля.
Невзор скрылся в лесу, вскоре догнал Олега, протянул горсть орехов. Плоды были еще зеленые, молочные, однако позволили скоротать путь. Проголодавшись, друзья присели на взгорке, перекусили, запили колодезной водой.
— До Чернигова пешком пойдем или ладью ждать будем? — спросил Середин.
— Не хотелось бы в Чернигов заходить, — задумчиво сказал Невзор, — меня там узнать могут, расспросов не оберешься.
— Тогда и на ладье знакомые могут встретиться.
— Вот то-то и оно. Я бы пешим пошел. Ты как?
— Пешком так пешком, хотя, честно сказать, надоело ноги бить. Но на лошадь, даже самую завалящую, денег уже не хватит.
— Может, телега попутная подвернется.
— Посмотрим.
К вечеру дорога вывела их на опушку. Впереди, за скошенными полями и темневшими на них копнами сена, стояло городище, окруженное насыпным валом с врытыми поверху кольями. За бревенчатыми стенами виднелись двухэтажные дома. В городище с полей тянулись телеги, шли пешие: бабы, мужики, ребятишки гнали коз, коров.
— На воротах могут остановить, — предупредил Невзор.
— Еды бы купить, а там можно и обойти.
— Ну, мясо я и в лесу добуду.
— И вправду. Я и забыл.
Они пошагали вдоль вала, поглядывая вверх, на стены, из-за которых кое-где торчали шлемы дружинников. Пару раз их окликнули, но Невзор, отмахнувшись, показал рукой вперед — мол, туда идем. Обогнув городище, вышли на дорогу к Чернигову. Тракт был пуст: вечер уже близился, а на ночь глядя какой же купец выедет из охраняемого городища в темный лес.
Свернув с дороги, путники разложили в лесу костер. Поели, что осталось от захваченной на постоялом дворе еды. Середин пожалел, что не остались на ночь в каком-нибудь стогу — из леса тянуло сыростью. Он подложил под голову торбу, обхватил себя руками и попытался заснуть. С одного бока пригревал костер, ветер шумел в верхушках деревьев, пахло болотом и грибами.
«Надо бы набрать грибов по пути. Разнообразить, так сказать, меню», — сквозь дрему подумал Олег.
За ночь пришлось несколько раз вставать, подбрасывать сучья. Под утро Невзор исчез в лесу и вскоре притащил на спине молодую косулю с разорванным горлом. Решили прежде, чем продолжать путь, заготовить мясо. Середин разделывал тушу, Невзор, облизывая окровавленные пальцы, обжаривал куски на костре. Мясо завернули в листья лопухов, сложили в торбу. Оставив позади прогорелое кострище и голову косули с черными, подернутыми смертной пеленой, глазами, двинулись дальше. Невзор, казалось, не знал усталости — рыскал по лесу, появляясь то справа, то слева. Середин с надеждой прислушивался: не скрипнет ли колесо догоняющей телеги?
«Если так дело пойдет, тоже скоро впору волком обратиться, — тоскливо подумал он. — Сплю в лесу, ем одно мясо. Пока еще жареное, но если приспичит, смогу, наверное, и сырое. Эх, судьба — злодейка. Что тут до Чернигова: три-четыре часа на мотоцикле, а вот — три дня пилить, если не больше. Где ты, мой родимый „Иж-планета“?»
Раз он услышал топот за спиной, отошел на обочину. Верховой — парень в лихо заломленной шапке — пролетел галопом, даже не удостоив его взглядом.
— Гонец, не иначе, — прокомментировал невесть откуда взявшийся Невзор, — княжья служба. Ишь, как припустил. Ему везде дорога, везде приют. Если, конечно, на людей разбойных не нарвется.
— И здесь пошаливают? — равнодушно спросил Середин, чтобы поддержать разговор.
— А где без них? Покуда одни будут с товаром ездить, другие их тормошить беспременно станут. Хочешь — делись, а не хочешь, так и без головы останешься. Ты как, ноги не сбил?
— Есть немного, — поморщился Олег.
— Хочешь, по Десне пойдем. Может, и впрямь ладья попутная подберет. Только берега вдоль реки топкие, болотистые. Видать, лето здесь дождливое выдалось — даже лес подтопило. Я уж проверил.
— Нет уж, давай по дороге.
Под вечер набрели на скошенное поле. Видно, недалеко стоял поселок, откуда мужики приходили запасать сено скотине на зиму. Возле леса обнаружилась забытая копешка сена. Олег наскоро перекусил и забрался в самую середину стожка. За шиворот сыпалась труха, шуршали то ли мыши, то ли змеи — но Середин решил плюнуть на все и просто выспаться в почти человеческих условиях.

На третий день, уже к заходу солнца, вышли к Чернигову. Город стоял, нависая с холмов на Десну защитным валом и огромными, в три обхвата, бревнами стен. Деревянные сторожевые башни казались издали замершими часовыми в островерхих шлемах.
В предместье напросились на ночлег к доживающему свой век деду. Изба, крытая соломой, была, как видно, одного с хозяином возраста. Вдвоем с дружинником накололи старику дров, чтобы хватило хоть на первое время, разожгли печь, такую же старую, как и хозяин дома. Камни сверху разошлись, через щели пробивался дымок. Невзор выложил на колченогий стол остатки косули. Старик долго благодарил — наверное, как выглядит мясо, он уже успел позабыть, — и так же долго шамкал деснами, перетирая кусок в беззубом рту. Лавок в доме было всего две, но Невзор бросил на пол охапку сена, заготовленного стариком для единственной живности — тощей козы — и заснул раньше всех. Середин долго ворочался на жестких досках. Храпел с присвистом дед на соседней лавке, коптила печь, но было тепло, с крыши не капало, и, в конце концов, Олег забылся беспокойным сном.

Весь следующий день шел мелкий противный дождь. К полудню путники едва оставили за спиной Чернигов. Ноги разъезжались в разбитой, раскисшей колее, на сапогах налипли комья грязи. Середин уже давно перестал злиться на себя за то, что согласился идти пешком, и теперь последними словами проклинал Ингольфа, за которым приходилось гоняться чуть ли не по всей Руси. До вечера друзья одолели едва треть намеченного на день пути.

* * *

Смеркалось, Середин, остановился, смахнул с лица капли дождя. Дорога впереди терялась в серой пелене, лес по сторонам стоял мокрый, неприветливый. Березы и осины поникли, ели и те выглядели жалко: по обвислым веткам стекала вода, кора намокла и казалась черной от впитавшейся влаги.
— Дальше не пойду, хоть убей, — громко сказал ведун.
Голос его потонул в мерном шуме нудного дождя. Олег подождал немного.
— Вот прямо здесь сяду посреди дороги, и все! — пообещал он.
Из березового подлеска слева показался Невзор.
— Чего шумишь? Пойдем, я шалаш поставил.
Проваливаясь по щиколотку в намокший дерн, Середин побрел за ним.
На взгорке под раскидистым дубом Невзор соорудил шалаш: составил пирамидой длинные слеги, обложил их сверху донизу еловыми ветками. В шалаше, в небольшом углублении, он уже развел костер, пристроил на рогульках ободранную тушку зайца. Середин вдохнул аромат зайчатины и блаженно улыбнулся:
— Вот так бы каждый день.
В шалаше было тепло, дым уходил в дыру в потолке. Олег разделся, пристроил вокруг костра мокрую одежду. Невзор разделал ножом зайца, придвинул мясо Середину, сам взялся обгладывать ребра.
— Ты ешь, не смотри на меня.
— Завидую, — пробормотал Олег с полным ртом, — тебе и шалаш не нужен, и костер ни к чему.
— Нашел чему завидовать, — угрюмо бросил Невзор. — Завтра нам на другую сторону переправляться, так что набирайся сил. Десна отсюда в полете стрелы, за осинником, — кивнул он в сторону дороги. — Тот берег, вроде, повыше. Может, его не так заливает. А здесь лес пойменный, мокрый.
Хвойная подстилка колола бока, но от усталости Середин заснул, как только растянулся на пахнувших смолой ветках.

Утром, продравшись через чащу, вышли к Десне. Низкий берег, поросший осокой, заливала мутная вода. Моросил дождь, и просвета в низких тучах не ожидалось. Срубив несколько молодых осин, они перевязали их гибкими ветками лозняка. Получился немного корявый, но довольно устойчивый плот. Человека он, конечно, не выдержал бы, но этого и не требовалось. На плот сложили одежду, оружие. Невзор спокойно зашел в воду. Вдоль позвоночника темная полоса шерсти подмокла и свалялась, на голове немного отросла и топорщилась ежиком.
— Ну, что, взяли?
Зубы выстукивали дробь, тело покрыла гусиная кожа. Олег поежился, не испытывая никакого желания лезть в реку, однако, делать было нечего. Он осторожно шагнул с берега, поскользнулся на глине и с маху сел, взметнув каскад мутной воды.
— Вот это правильно, — серьезно одобрил Невзор, — если чего-то не хочется, то лучше это делать сразу и быстро.
Середин промолчал. Взявшись за плот с двух сторон, они вытолкали его на быстрину. Сверху вода, снизу вода… Отплевываясь, Олег пытался разглядеть противоположный берег. Плот, казалось, стоял на месте, вернее, не стоял, а плыл вниз по течению, независимо от их усилий. Наконец ноги коснулись придонной травы, затем нащупали песок. Друзья выволокли плот, подхватили одежду и бегом поднялись по склону под сосны. Середина била дрожь, даже в штаны он попал ногами не с первого раза. Кое-как подтянул перевязь.
— Ну, что, может, погреемся? — предложил Невзор.
— Это как?
— Бегом, а?
— Давай попробуем, — с сомнением согласился ведун.
Невзор припустил вперед, подхватив торбу, Середин подтянул перевязь и бросился за ним.

* * *

— Кажись, пришли, — выдохнул Невзор.
С холма, поросшего соснами, они увидели деревню, зажатую между двумя курганами. Избы, окруженные огородами и яблонями, сгрудились во впадинке, некоторые карабкались вверх по пологим склонам. Крепкий частокол окружал селение, пересекая дорогу, идущую от реки, пробегал по курганам, вплотную примыкая к избам, стоявшим на склонах. Поля вокруг были убраны, возле реки паслось стадо коров. Ветер гнал редкие облака, клонил молодые березки и сосенки на редколесье за окраиной села.
— Сход, что ли, какой?
В центре поселка, на продолговатой утоптанной площади, толпился народ — в основном мужики. Один размахивал руками, показывая куда-то за курганы, остальные слушали.
— Вот сейчас и узнаем. — Середин, придерживаясь руками за молодые деревца, стал спускаться с холма.
Бревна тына, заостренные сверху, были, в основном, старые, потемневшие, но местами виднелись и вкопанные совсем недавно, еще со следами топора и свежей землей вокруг. Путники прошли в распахнутые настежь ворота, уже издали заслышав гул голосов. Возле изб группками собрались бабы с ребятишками, вполголоса переговаривались, на пришельцев смотрели с плохо скрытой неприязнью.
Толпа мужиков на майдане гудела, как потревоженный улей. Низкий с хрипотцой голос, перекрывая гул, разносился по улице.
— А я грю: куда пойдем? Урожай собран, а зерно не помололи, того и гляди с Чернигова за податью наедут — и что? А жить-то вы где будете? А скотину держать? Через три луны морозы вдарят, а у вас ни крыши над головой, ни клетей под скотину.
— Что ж теперь, всем тут помирать? — возразил чей-то смурной голос.
— Ты скажи, чтобы всем ясно стало: че делать? Тут оставаться — и вправду все помрем, уходить — опять не жизнь. Ты мужик или кто?
Середин тронул за рукав крайнего крестьянина.
— О чем спор?
— А-а, — мужик не глядя вырвал руку, — погоди, не до тебя.
— Я грю: оставаться надоть, — снова возник хрипловатый голос, — вместе перебедуем. Не могет быть, чтобы мор у нас приключился. Пришлых с весны не было, сами никуда не ходили, даже в Чернигов. Неоткуда мору взяться, курицу вашу мать!
— А жальник, а кости чужие в холмах?
— На жальнике наши старики лежат, а кости в холмах спокон века там были, и никто еще на них не жаловался. Они высохли, как хворост, на них даже псы не смотрят.
— То-то и не смотрят, что убегли, кто не передох.
— Да, почему собаки сбегли, а?
— К зиме вернутся. Как жрать в лесу нечего станет, так и вернутся.
Невзор толкнул локтем Середина.
— Это неплохо, что собак нет, а? Хоть в этом повезло.
— Если бы еще знать, почему?
Мужики, вяло переругиваясь, потянулись с площади. Крестьянин — пожилой, кряжистый мужчина с коротко стриженной бородой, загорелым лицом и тронутыми сединой волосами, — исподлобья смотрел им вслед.
— Поутру Трошку хоронить. Все придут? Чай, не чужой мужик, да и баба с дитем не пришлая, — крикнул он.
— Придем, придем. Каждую седьмицу новая могила. Жальник больше деревни стал, — ворчали, расходясь, мужики. — Ты давай, Крот, думай. Чегой-то не так у нас деется.
Середин приблизился к крестьянину, который, похоже, был здесь кем-то вроде старосты. Тот мельком глянул на пришельца, в сердцах сплюнул и повернулся, собираясь уходить.
— Здрав будь, мил человек.
— Кто такие? — Крот нехотя обернулся, окинул взглядом Невзора, задержался цепкими глазами на сабле за спиной Олега.
— Путники. В Киев добираемся. Переночевать бы нам, мы люди смирные.
— Я уж вижу. В дружину или как? — кивнул он на саблю.
— Может, и в дружину, может, к купцу наймемся.
— Не вовремя вы, путники, к нам забрели. Мор у нас. Ступайте-ка вы подобру-поздорову. — Крестьянин повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен.
Середин с Невзором переглянулись.
— Ты ж только что мужикам говорил, что не может быть мора.
— Мало ль чего я мужикам говорил. А сорвутся они с места, а сгинут с семьями?
Олег подошел поближе, понизил голос:
— Ты расскажи толком, что за беда. Ежели мор — может, я помочь смогу. Ведун я, травы знаю. Коли порчу напустил кто — укажу.
— Не врешь? — Мужик остановился, шаря глазами по лицу Середина, словно пытаясь отыскать доказательства его слов. — Молод ты больно для ведуна.
— А что ты теряешь? — вмешался Невзор. — Ну, не получится у него от напасти вас избавить — так плату вперед мы не берем. Так, переночуем, а за еду и за постой заплатим.
Мужик крепко задумался, переводя глаза с одного на другого.
— Ладно, чего там. Звать меня Крот, я тут старшой. Только спать негде — мужики сейчас никого в дом не пустят, а у меня своих девять ртов.
— Дома пустые есть?
— Как не быть. Только захотите ли вы там ночь коротать. Седьмицу, как схоронили хозяев вон той избы. Мужик, баба, девка на выданье да трое пострелят. Все в одну ночь отошли. — Староста прищурился: — Как, пойдет такая хоромина?
— Пойдет, — кивнул Середин, — покажешь?
— Пошли.
Крот повернулся и, не оглядываясь, двинулся через утоптанную прощадку в центре села. Середин и Невзор последовали за ним. Из-за плетней на них смотрели жители, испуганно отводя взгляд, если Середин встречался с кем-то глазами. Крестьянин привел путников на окраину, показал рукой довольно большую избу, крытую соломой. Калитка в плетне была распахнута настежь, словно здесь ждали гостей. Ветер скрипел дверью пустого овина. На дворе было пусто, словно с хозяевами вымерла и вся живность. Под низким окном над раздерганной шкурой вились мухи.
— Разобрали скотину, — словно прочитав мысли, пояснил мужик, — чтоб не пропала, значит. Псина тоже сдохла, — добавил он, кивнув в сторону останков. — Видать, колом кто-то пригладил, чтоб не выла.
Дом был совершенно пуст, будто его еще не заселили, и только закопченный потолок над печью, да почти выветрившийся запах, присущий обжитому помещению, свидетельствовал, что здесь еще недавно обитали люди.
— Эх, народ, — воскликнул мужик, — все подобрали. А ну, как и впрямь мор? Ведь вся весь вымрет.
Крест на руке Середина предостерегающе пульсировал теплом. Он уже знал, что так крест реагирует на остаточный след нечисти.
— Нет, мил человек, это, похоже не мор, — сказал Олег, внимательно осматриваясь. — Скажи, а пришлых людей у вас нет?
— Давно нет. Дорога от нас далековато. А что?
— Так, проверить кое-что надо будет. Колдун или ведунья, может, знахарка в деревне есть?
— Нет, давно уж никого из таких-то. Были у нас тут двое пришлых: парень и девка, но давно.
— А по весне никто к вам не прибился? — спросил Невзор.
— По весне… — протянул Крот задумчиво. — Нет, никого не было. Я бы знал.
Невзор и Середин переглянулись — у обоих мелькнула мысль, что Велена их обманула.
«Нет, не могла», — подумал Олег. Он сделал знак Невзору, чтобы тот помолчал.
— Разберемся, думаю, с вашей бедой, Крот. Вот перекусить бы чего не мешало.
— Пойдемте, угощу вас. — Мужик двинулся к выходу.
— Спокойно, Невзор, — тихо сказал Середин, — он здесь или недавно здесь побывал. В доме след нечисти. Свежий след.
Изба старосты стояла прямо возле майдана. Во дворе мучили кошку двое голопузых малышей-погодков. Хозяин, сразу делалось ясно, был зажиточный: по двору бродили куры, в хлеву блеяли овцы. Женщина в простом, обесцвеченном стирками, платье, рубила на чурбаке крапиву и мешала ее с отрубями. Наполнив две бадейки, она выпрямилась, смахнула с лица упавшую прядь волос.
— Слышь, мать, покорми гостей, — сказал староста.
— Ага, — кивнула женщина, — вот поросям отнесу только.
Она подхватила кадушки, понесла их на задний двор. Пацаны-погодки оставили кошку и вылупились на пришедших.
— Сыновья, — пояснил Крот, — еще две девки и два парня. В поле сейчас. Ну, проходите в дом. Сейчас я кваску холодненького принесу.
Он направился к погребу в углу двора, а Олег с Невзором вошли в избу. В сенях стояли разного размера кадки, висело коромысло, из подклети слышалось блеяние ягнят. В горнице присели за пустой стол. Невзор испытующе посмотрел на Олега.
— Думаешь, он здесь?
— Велена говорила, что их погнали отсюда — мол, брат учудил что-то, чуть не с кольями проводили. Ты, главное, молчи пока. Ингольф может разные обличья принимать.
— Но пришлых не было — сам хозяин сказал.
— Вот это меня и интересует.
В сенях скрипнула дверь. Староста внес кувшин с квасом, достал чашки. Следом заглянула его жена.
— Чего подать-то?
— Ну, это, хлеба дай, творога.
— Тогда квас чего принес? Сейчас молока дам. — Она подхватила со стола кувшин.
— Давно это началось? — спросил Середин.
— С начала лета, — подумав, ответил староста. — Сначала у кузнеца жена померла. Уж как он убивался — всю жизнь, почитай, вместе прожили. Потом мужик помер, не старый еще. Бобылем жил на отшибе. Его хоромина там, на холме, — махнул Крот рукой в сторону окна. — Ну, схоронили как положено. Рядном укрыли, тризну справили. Дальше больше: семьями уходить стали. Вот эта третья. Утром глядь — нету никого ни в репнице, ни возле избы. Ну, мы уже ученые — идем, смотрим. Лежат все на лавках, как живые, а не дышат.
— А что с собаками?
— А-а, — староста пренебрежительно отмахнулся, — мышкуют, поди, по лесу. Кто их летом кормить станет — вот и сбегли на прокорм.
— Но дворнягу-то у последней семьи прибили.
— Да. Она у них на веревке сидела. Прижимист Окоша был. Все боялся, что курей попрут или телку ночью уведут. А кому вести? Все друг друга знаем, почти все — родня.
Хозяйка внесла угощение, расставила на столе, собралась присесть, но староста цыкнул.
— Ты иди-ка, посмотри там. У нас тут разговор.
Женщина наградила его испепеляющим взглядом, но при чужих спорить не стала. Олег дождался, пока она выйдет из дома, накрошил в миску с творогом хлеба, добавил молока. Невзор подсел поближе.
— Ну, вы ешьте пока, — покивал крестьянин, — я на дворе буду. Ежли чего надо — скажите, — и подался вслед за хозяйкой. Похоже, тайный разговор у старосты намечался именно с ней, а не с гостями.
Молча похлебали молоко с творогом. Во дворе хозяйка распекала Крота: чего, мол, перед гостями позоришь? Хозяин бубнил что-то неразборчивое. Впрочем, Середин понял, что он не очень-то надеется на их помощь. Как пришли, так и дальше пойдут. Ведун вытер губы, встал.
— Надо бы на мертвых взглянуть.
— А мне что делать? — спросил Невзор.
— Хочешь — пройдись, поговори с мужиками. Только, думаю, не будут они с пришлым свои беды обсуждать. Посиди здесь пока.
— А с тобой?
Середин положил руку ему на плечо.
— Слушай, Невзор. Если Ингольф здесь, он не должен тебя видеть.
— Если здесь, то уже видел.
— Будем надеется, что нет. А меня он не знает.
Ведун вышел во двор. Староста ждал его у калитки.
— Покажи семью, что ночью померла, — попросил Олег.
— Чего глядеть? Мертвые, они и есть мертвые.
— Крот, как ты думаешь, сколько еще народу сгинет, прежде чем мужики с родных мест тронутся?
— В этот раз насилу уговорил.
— Ну, так веди.
Они опять прошли через всю деревню. Возле дома умерших топтались трое мужиков. Из низенького сруба, стоявшего чуть в стороне от избы, курился дымок. Один из мужиков подошел к старосте.
— Скотину забрать хотим.
— Забирайте, — кивнул Крот, — соберите в отдельный загон, после по дворам распределим. Пусть бабы курей выловят, ну, там, телок, ягнят отделят. Справу со двора пока не брать! А баньку кто топит?
— Дык, бабы Трошку к погребению готовят.
— Останови их, — тихо сказал Кроту Середин, — успеют еще.
Они прошли к баньке. В предбаннике женщина в одной рубашке раскладывала на лавке чистую одежду. Отдельно мужскую, отдельно женскую, отдельно — детскую рубашку и порты. Под лавкой стояли новые лапти. Староста шагнул в баню. Еще две женщины обмывали покойников. Молодой мужчина лежал на рогожке, чуть в стороне. Обнаженное тело было бледное, лицо спокойное, умиротворенное. На нижнем полке лежало тело женщины. Бабы макали в кадку куски холста, обмывали ее, одна что-то приговаривала, кивая в такт словам. Чуть повыше лежало тело ребенка. По стенам горели лучины, в помещении оказалось тепло, но не жарко, воду на каменку не плескали — пару не было совсем. Одна из женщин покосилась на вошедших.
— Чего надо? — неприветливо спросила она.
— Ты, того, — Крот смущенно кашлянул, — погодь пока. Вот человек знающий, — указал он на Олега, — пусть глянет на них, а после уж подготовите.
— Чего глядеть-то. Чай, не живые уже.
Бабы, ворча, вышли в предбанник. Середин прикрыл дверь, снял со стены лучину и приблизился к телу женщина на полке. Крест на запястье уколол жаром. Женщина была довольно молода, лицо, кисти рук и ноги до икр были загорелые, обветренные от постоянной работы на воздухе. Середин подозвал крестьянина, передал лучину, осмотрел тело, ища в подмышках и в паху распухшие лимфатические узлы — следы болезни. Ни пятен, ни нарывов на теле не было. Трупное окоченение уже отпустило тело. Середина поразила бледность умершей — обычно кровь стекала в конечности, придавая им характерный синюшный цвет.
— Ну-ка, давай свет поближе.
Мужик нахмурился, но опустил лучину пониже. Олег взял из кадки кусок холста, повернул женщине голову, отжал холстину и с силой потер шею над веной. На бледной коже проступили две точки размером с булавочную головку. Середин выругался и поманил крестьянина.
— Видишь? — указал он пальцем на точки.
Тот пригляделся.
— Чой-то? Язвы?
— Погоди-ка.
Они вдвоем переложили тело женщины на рогожку. Середин осмотрел ребенка, мальчика лет десяти.
— Видишь, то же самое.
— Ага, — кивнул Крот, — и чего?
Они подошли к мужчине. Олег и ему протер водой шею.
— Это не язвы, Крот. Это след упыря.

Глава 16

Лучина задрожала в руках крестьянина.
— Как же так… — Он сглотнул слюну. — Кто же это? Быть того не должно, курицу твою мать! Мы ж, как велит обычай, всех на жальник… мы ж тризну… без обиды упокойникам… Откель?
— Откель? — задумчиво переспросил Олег. — Думаю, что знаю. Пойдем-ка, мил человек, разговор есть. Пусть бабы продолжают. Людей, как положено, схоронить надо. А я уж пригляжу, чтобы спокойно лежали.
Кладбище, которое местные жители именовали жальником, отстояло от деревни примерно на полет стрелы. Располагалось оно под холмом, селение от него не просматривалось, и ведун, не опасаясь нежелательных глаз, стал внимательно обследовать погребения. Было заметно, что за ними приглядывали — сорную траву вырывали, у некоторых надгробий лежали остатки не расклеванной птицами пищи. Олег побродил среди обрамленных камнями могил. Земля везде казалась одинаково слежавшейся, местами сквозь нее проросли полевые цветы.
«Нет, так ничего не найдешь», — понял он. Остановившись, ведун прикрыл глаза, вызвал зрительный образ заговора на кошачий глаз, сконцентрировал его в ладонях и провел ими по лицу, словно умываясь.
Он увидел свежие могилы сразу, как только отнял руки от лица. Почва, сверху такая же, как и на других могилах, оказалась разрыхленной под слоем высохшей земли, словно была готова расступиться и пустить нечисть в мир живых. Середин запомнил расположение трех могил, огляделся. Темное пятно на склоне холма привлекло его внимание. Ведун поднялся к нему. Трава в этом месте была пожухлая, будто корни отделились от питающих подземных вод и трава постепенно умирала, высыхая под солнцем и ветром. Крест на руке запульсировал, забился пойманной птицей. Середин закусил губу. Казалось, из-под земли слышатся голоса давным-давно погребенных здесь чужестранцев. Шепот чудился в шелесте травы, в посвисте ветра. Он был угрожающий и молящий одновременно, словно лежавшие в древней могиле просили оставить их в покое, отпустить души, разрешить им покинуть опостылевшую землю и найти, наконец, потерянную дорогу к своим богам.
От деревни долетел низкий прерывистый гул — крестьянин колотил в деревянное било, собирая народ на сход. Олег снял заговор, спустился с холма и поспешил на площадь.
По пути он обогнал группу мужиков, бредущих с поля. Те шли неохотно: опять, мол, оторвали от работы. Невзор встретил Олега возле дома. Сам Крот, продолжая колотить в подвешенный на столбе обрубок дубового ствола с вырезанной сердцевиной, отмахивался от пристающих с вопросами баб.
— Ну, что? — спросил Невзор.
— Он должен быть здесь, — ответил Середин, — сейчас трогать не будем — забьют его мужики насмерть. Сначала сами поговорим — потом видно будет.
Крот отложил колотушку, взобрался на колоду, оглядел народ. Толпа молчала, ожидая его слов. Видно было, что разговоры уже всем надоели, и на сход пришли, скорее, по привычке: раз зовут — надо идти.
— Так что вот, мужики, — откашлявшись, начал староста, — не своей смертью померли наши соседи и родня…
Тишина упала на поселок, стало слышно, как поскрипывает под ветром колодезный журавель, мекнула дурным голосом коза и замолчала, будто тоже прислушиваясь к словам.
— Больше пока ничего говорить не стану, — продолжал Крот, — но вот человек, — он обернулся и указал на Середина, — ведун и знахарь. Опознал он беду, вошедшую в дома наши. Не мор то, и не другая болезнь, а злой умысел. Опознает ведун изверга, и заживем мы, как и раньше, покойно и мирно. А сегодня велит он, — крестьянин опять указал на Олега, — сидеть вечером и особливо ночью в домах, а двери и окна крепко запереть и носа даже на двор не казать. Слышали? А я, значит, ведуна угощать стану, потому как завтра ему тяжелый день, и сил набраться ему потребно. А ночевать он станет в доме Окоша, и мешать ему, сон перебивать, никому не велю!
Крот окинул толпу пытливым взглядом и спросил, обернувшись к Олегу:
— Ты чего сказать не хошь?
Середин взобрался на колоду, оглядел насупленные лица селян. Кто в легких шапках, кто с непокрытой головой; бабы, в основном, в платках. Смотрели на него угрюмо — хорошего не ждали.
— Скотину тоже в хлевах прикройте покрепче, — сказал Середин, продолжая вглядываться в лица, — ежели кто стучать ночью станет — пусть хоть кем назовется: сват, брат, отец родной, — никого на порог не пускать, коли жить хотите. Лучины держите наготове…
Он продолжал говорить, лихорадочно обшаривая море голов, вглядываясь в настороженные глаза. Одинаковые лица; кто постарше, кто помоложе; все загорелые, волосы русые, выгоревшие. А Ингольф высок ростом, светловолос, глаза у него голубые, холодные. Нет таких… Неужели ошибся?
— …топоры под рукой держите. Обереги, у кого есть: нож костяной — воткнуть в сенях, у кого череп волчий или медвежий — положить перед дверью. Бузину на окнах развесьте.
Середин слез с колоды, встретил вопрошающий взгляд дружинника, пожал плечами.
— Крот, все здесь собрались?
— Все, как есть все.
— Ладно, распускай народ. Не нашел я его, Невзор. Будем ждать.
— Чего ждать-то?
— Придет он к нам. Не захочет разоблачения. Сам придет и постарается опередить.
— На живца, стало быть, брать будем, — задумчиво сказал Невзор, — ну, что ж, пусть приходит.

Солнце садилось, в избах топили печи, закрывали калитки, подпирали колами двери в хлева, загоняли ягнят и птицу в клети. Небо почти очистилось от облаков; последние, горящие розовым, уходили, растворялись на западе, провожая солнце. Два старших сына старосты загнали в хлев свиней с заднего двора и теперь забивали в землю колья, припирая дверь. Из дома слышались голоса — хозяйка и дочери собирали не стол. Малышню уложили за печью, завесили окна ветками бузины с налитыми красными гроздьями. В сенях крестьянин споткнулся о волчий череп.
— Тьфу ты, нечисть. Мать, ты чего тут разложила?
— Так ведун велел, сама слышала.
— Он здесь пока, вот уйдет — все и приготовишь.
— Пусть лежит, ногу тебе поднять лень?
— Эх, — вздохнул Крот, — бабу не переспоришь.
Олег предупредил мужика, чтобы все было, как на большом празднике: если кто зайдет — пусть видят, что ведун набирается сил, угощается от души и отказа ни в чем не встречает.
На столе дымился поросенок только из печи, румянились пироги, стоял квас в кувшинах, мед и брага — в корчагах; по мискам разложили соленые и жареные грибы, парил котелок каши с топленым маслом.
Крот крякнул, увидав такое изобилие, но, покосившись на Олега, промолчал.
— Ничего, хозяин, — успокоил его Середин, — все сторицей вернется. С мужиков соберешь, если что лишнее съедим.
— Да я не к тому, — Крот неловко махнул рукой, — чего уж там, может, в последний раз гуляю. Ежели что, сам на упыря с вилами пойду. Кому, как не мне? Меня ведь на такую нужду посадник Черниговский сюда и поставил. Не последний в его дружине был. А топором махать не разучился, и броня есть, поискать только, гдей-то за печью лежит.
За столом расселись по старшинству: во главе хозяин, гости, сыновья, а потом жена и девки. Девушки зыркали на Олега и Невзора быстрыми глазками, краснели, прыскали в ладони, пока Крот на них не прикрикнул.
Хозяин разлил мед. После первой чарки навалились на еду, только Невзор, по обыкновению, ел мало. Разговор не клеился, и староста налил по второй.
— Я ведь, слышь, ведун, на печенега и на хазарина не раз хаживал. Сам воевода Белобой меня привечал, да! — Крот после чарки раскраснелся и уже не столько ел, сколько старался разговорами о боевом прошлом подбодрить самого себя. — А ить его, печенега, в степи не словишь, нет. Кони легкие, неподкованы, как ветер летят. Их надо скрадом. Ага. И против сабли мечи надо полегче. А лучше — тоже сабельку вострую.
— Это точно, — кивнул Невзор, — пока мечом вдаришь — он тебя пять раз достанет.
— Во, — обрадовался староста, обнаружив знающего человека, — а я что говорю. Помню, раз мы…
— Ты ешь лучше, — вмешалась жена, — каждый раз одно и то же вспоминает.
— А ты молчи! Видишь — мужики разговаривают. — Крот на мгновение потерял нить разговора, но тут же продолжил как ни в чем не бывало. — Ко мне ведь бабы-то так и ластились. Дочь купца, помню… Эх, хороша девка была. А взял ее, — указал он на жену. — И чем приворожила?
— Да кто кого взял, еще вспомнить надо! Ты телок был сопливый, кто поманит — туда и бредешь.
— Я телок? — Крот аж подскочил. — Да я с Белобоем…
— Это в поле ты соколом летал, а девки-то из тебя веревки вили.
— Да ты што ж это, а? Курицу твою мать! Перед гостями меня…
Середин обнял мужика за плечи, усадил за стол, предупреждая семейную ссору.
— Все, все, хозяева. Нашли вы время разбираться. Ты, Крот, наливай себе, а нам уже хватит. Голова ясная должна быть.
— А я выпью, — согласился Крот, — мне хоть ведро налей, а я все как огурчик! Надо же, говорит — веревки из меня! А я ведь ей за всю жизнь ни разу слова худого не сказал, так, вожжами пройдешься по-вдоль хребта для острастки. И-и, глаза-то мои открылися… Вот погоди, упыря кончим…
Сыновья с девками, сдерживая смех, принялись за пироги с ягодами. Середин выглянул в окно. На улице почти стемнело. Еще совсем немного, и ночь накроет деревеньку с затаившимися по домам жителями.
— Ты хотел броню поглядеть, — напомнил он, — может, пригодится.
— Ага, ну-ка, баба, сходи-ка в избу. Там, за печью, в рогожке. Неси сюда.
— Я схожу, — сказал старший сын, крепкий паренек лет семнадцати.
Он притащил в горницу рогожку, раскатал ее на полу. Крот выбрался из-за стола, присел на корточках, перебирая снаряжение.
— Вот, кольчуга. Малость, того, ржа поела, но все одно хороша. Топор мой, меч верный…
При свете лучин Олег разглядел, что хозяин и впрямь давно не брался за оружие: ржавчина переела кольца кольчуги почти насквозь, проступила на клинке неопрятными разводами.
— А где шелом? Ась? — Крот оглядел домашних, — вот тута был.
— Малые с ним игрались, да в колодец обронили, — ответила жена.
— Ага, помню. Завтра доставать станем. Сам полезу.
— Ты кольчугу и меч приготовь, а топор ни к чему, — сказал Середин.
— Ага, ну-ка, давай, — Крот поманил сына, — почисть малость, да смажь. А мы пока закусим.
Хозяйка, глядя, как он нетвердой рукой наливает себе мед, укоризненно взглянула на Середина.
— Ничего, ничего, — одними губами сказал тот, — мы за ним присмотрим. А скажи-ка, хозяин: собаки, говоришь, сбегли, а те, что сдохли, — их где закопали?
— А вон, — махнул рукой староста, чуть не опрокинув кувшин с квасом, — за тыном, слева от южных ворот, как к жальнику идти. Там, в бурьяне, да и закопали.
— И что, сами подохли?
— А кто ж его знает.
Невзор поднялся из-за стола.
— Пройдусь, посмотрю: все ли попрятались.
— И я пройдусь, — заявил Крот, — пусть все видят и знают: я здеся, я всех оберегаю, сон сторожу спокойный…
Хозяйка всплеснула руками, Середин кивнул Невзору и снова обнял крестьянина:
— Так чего там с печенегом?
— А-а, с печенегом? Вот и вышли мы, стал быть, с Чернигова, а Белобой и грит: что, браты…

Луна еще не взошла, звезды усеяли небо голубыми бусинами. От реки наползал туман, но до ворот поселка ему было еще далеко, и Невзор решил, что успеет вернуться до того, как мгла накроет деревню. Люди не спали — окна светились трепетным пламенем лучин.
Волкодлак вышел к южной окраине. В окнах Трошкиной избы светилась лучина — Крот наказал двум мужикам пересидеть ночь с подготовленными к погребению телами. Невзор скинул бревно, замыкавшее ворота, отворил тихо скрипнувшую створку. Пахнул свежий ветер с поля, ночь обострила и без того чуткое обоняние бывшего дружинника. Он прошел вдоль тына по склону холма и, уловив чуть слышный в ароматах разнотравья запах тлена, свернул направо. Поломанные и затоптанные стебли бурьяна указали дорогу. Впереди земля была перекопана, вывернутый дерн лежал комками.
Невзор опустился на колени. Сквозь запах земли пробивался смертный смрад. Невзор прикрыл глаза, замер. Да, именно здесь закопали передохших собак, но не только их… Он вынул нож и принялся раскапывать могилу.

* * *

Крот уже совсем раскис, и Середин дал знак хозяйке, что мед пора бы убрать. Женщина ловко попрятала корчаги, поставив вместо них кувшины с квасом и морсом.
— …и-и, эта, схоронилися мы в камыше, значит…
— И правильно сделали, — одобрил Олег, с трудом поднимая мужика с лавки, — а сейчас надо в засаду сесть. Вороги, не ровен час, нагрянут.
— Голуба ты моя, — припал Крот головой к его груди, — да я с тобой… Где моя бронь? — рявкнул он неожиданно, поворачиваясь и оглядывая мутным взглядом домашних.
— Все готово, отец. — Старший сын поднес на вытянутых руках кольчугу.
— Ага…
Крот сложил руки над головой, Середин кивнул парню.
— Давай.
Крестьянин подался вперед, ныряя в кольчугу, как в омут. Сын расправил ее. Кольчуга обтянула раздобревшее тело. Жена широким ремнем опоясала старосту, Середин прицепил к поясу меч и повел хозяина к дверям.
— Меду прихвати, — зашептал ему Крот, оглядываясь на жену.
— Обязательно, — согласился ведун и прихватил со стола кувшин кваса.
— Ты уж там пригляди за ним… — Голос хозяйки дрогнул, на глаза навернулись слезы.
— Все будет хорошо, — постарался успокоить ее Середин.
Он услышал, как изнутри грохнул засов, чем-то подперли дверь. Староста качнулся — Олег поддержал его под руку и повел к калитке. Крот бормотал, что ночь темна, но это хорошо — именно такую ночь и любит печенег, «али еще какой живоглот». Длинный меч чертил за ним в песке извивающуюся борозду. Странно выглядела деревня с мерцающими огоньками лучин, будто в окнах отражались звезды, почему-то принявшие красноватый оттенок. Мужик шагал широко, останавливаясь иногда, чтобы припасть к кувшину с квасом, который Середин отдал ему.
— Слабоват медок, — бормотал Крот, шумно отдуваясь, — не настоялся. А где поджидать будем ворога?
— У Окоши.
— Ага, правильно. Хоромина пуста, а они и не знают. — Крестьянин захихикал, но оборвал себя, прижав палец к губам: — Тсс, тихо. Тишину блюсти надо…
Олег услышал быстрые шаги, прислонил мужика к плетню и кинул руку за спину, на эфес сабли.
— Ведун, ты? — тихо спросил Невзор.
— Я. Что случилось?
Невзор зашептал ему на ухо об увиденном. Середин обернулся к старосте:
— Крот, есть в вашей деревне беспалый мужик? На правой руке трех пальцев не хватает.
— Есть, — кивнул тот, — кузнец наш. Эх, кузнец-молодец! Как коня подувать… подкнуть… подкует, так конь и сам рад-радешенек! Скачет, прыгает от радости. А подковы! О-о…
— Что с кузнецом? — спросил Середин.
— Лежит в яме, где псы зарыты. Сгнил совсем, — ответил Невзор.
— Крот, когда у кузнеца жена померла?
— Дык, одна из первых, значит. В начале лета, а то и весной еще. А уж баба была, я те скажу! Бывало, идет мимо…
— Невзор, веди его в дом Окоша. Сидите там, пока я не подойду. Крот, — он передал мужика с рук на руки Невзору, — вот, друг мой с тобой пойдет, а я в дозор.
— И я с тобой.
— Никак нельзя. А друг мой на печенега хаживал, он тебе такое расскажет!
— А я и сам расскажу. Вот ты, друг, когда на пику его берешь, ворога, значит…
Середин быстро пошел по улице, поглядывая на светлеющие вершины леса за холмами. «Скоро луна выйдет, надо поторопиться», — подумал он.
Перемахнув плетень возле Трошкиной избы, он осторожно подошел к дверям. В окнах светились лучины, Олег облегченно вздохнул, постучал в дверь, и она подалась под его пальцами, хотя мужики должны были запереться изнутри. Середин потянул из ножен саблю, толкнул дверь ногой. Дверь, чуть приоткрывшись, уперлась во что-то, лежавшее в сенях. Олегу почудилось тяжелое дыхание, всхлипы, неясные бормотание. Навалившись на дверь плечом, он с усилием открыл ее и глянул вниз. Мужики, оставленные старостой, храпели на полу в обнимку с топорами. Середин перескочил их и бросился в избу. Тела Трошки, жены и сына лежали на лавках вокруг печи, одетые для погребения. У женщины и ребенка лица были укрыты тонкими льняными платками. Лицо мужчины было открыто. Середин сорвал со стены лучину, внимательно осмотрел тело и, бросившись в сени, стал будить мужиков. Пришлось надавать им крепких пощечин, прежде чем те пришли в себя.
— Тихо, это я, ведун. Кто здесь был? — спросил Олег.
— Дык, никого… Поскребся ктой-то в двери, мы подошли, а там и никого.
— Так… — Олег поднял их на ноги за шиворот, как нашкодивших щенков. — Быстро по домам, бегом, ну!
Мужики похватали топоры и затопали по улице.
Олег побежал к дому Окоша. Из избы слышались голоса — Невзор уговаривал крестьянина прилечь отдохнуть.
— Так, — сказал Середин, входя, — Крот, ты спишь, мы сторожим, потом сменишь. — Он постарался добавить в голос командирские нотки.
— Понял, — пробубнил староста, — все понял. Ложусь. — Он плюхнулся на лавку и почти сразу захрапел.
— В чем дело? — спросил Невзор, выходя за Олегом во двор.
— Ингольф украл смертный платок.
— Зачем?
— Зеркало в нем понесет, чтобы нечисть поднять. Это он наводит упыря. — Середин оглянулся на лес. Край луны уже показался над верхушками, — беги в дом кузнеца. Ингольфа там уже нет, ищи пояс. Ты узнаешь его сразу: на поясе по всей длине навязаны узелки. Найдешь — сохрани любой ценой. Без этого пояса ты Малушу обратить не сумеешь.
— А ты?
— Я на кладбище. Как вернешься — ложись на лавку, укроешься с головой и старосту прикрой. Услышишь мой крик — беги на двор. Все, давай.
Невзор беззвучно исчез в ночи. Ведун перемахнул плетень и побежал к южным воротам. Створки были приоткрыты, он проскользнул между ними, не сбавляя темпа, почти бегом взобрался по скату холма, перед гребнем упал на землю и пополз.
Кладбище открылось в свете луны, как на ладони, до него было не более четверти полета стрелы. Между могилами двигалась темная фигура в свободном балахоне. Остановившись возле свежих погребений, человек откинул капюшон. Он был невысок, коренаст, темные волосы схвачены кожаным ремешком.
Олег провел по лицу руками. Ночь расцветилась в голубовато-зеленые тона. Он снова посмотрел вниз — и поразился произошедшей перемене. Там, где между могилами стоял кузнец, теперь возвышалась стройная фигура со светлыми, спадающими на плечи, волосами. Даже не видя лица, Середин понял, что не ошибся — перед ним был брат Велены. Ингольф достал из-за пазухи сверток и принялся осторожно разворачивать материю. Олег узнал смертный платок, похищенный из дома Трошки. Колдун убрал ткань, и в руках его что-то блеснуло. Середин напряг зрение. Тотчас стали видны мельчайшие детали, каждый волосок на белесой голове Ингольфа, его нахмуренные брови, крепко сжатый рот. В руках колдун держал круглое металлическое зеркало, ловя в него призрачный свет луны.
Середин увидел, как от зеркала к ближайшей могиле протянулся едва различимый луч — и тотчас комья земли зашевелились, будто кто-то толкал их снизу. Над землей появились черные пальцы, вздувшаяся кожа свисала с них лохмотьями. Показалась рука, изъеденная тлением, с кое-где отвалившимися кожными покровами. Постепенно из могилы выбралось существо, уже мало напоминающее человека: с вылезшими волосами на голове, с полусгнившими, почти не прикрывавшими зубы, губами. По остаткам одежды Середин определил, что прежде это была женщина. Глаза мертвеца, странно блестевшие в лунном свете, обратились к зеркалу; труп сделал шаг вперед, покачнувшись на полусогнутых ногах. Ингольф быстро перевел луч луны на другую могилу. Снова зашевелилась земля…
Одного за другим Ингольф поднял из могил четырех мертвецов. Все они, как заговоренные, устремились к зеркалу в его руке, чтобы заглянуть туда. Колдун медленно стал отступать по направлению к воротам, держа зеркало перед собой, словно выманивая ожившие трупы.
Середин огляделся. Когда они подойдут к воротам, он будет как на ладони. Можно было отползти за гребень холма, но далеко от себя отпускать жуткую процессию не хотелось. Олег скатился вниз. Недалеко от ворот он приметил заросли дрока. Оборванные по краям кусты — видно, селяне собирали дрок для покраски одежды, — в центре были густыми, несмотря на то, что уже отцвели. Середин заполз в заросли и лег на спину, сжимая в руке саблю. Он отцепил кистень от пояса и продел руку в петлю, чтобы в случае, если Ингольф его обнаружит, не терять времени.
До захода луны было еще далеко, но висела она низко, освещая лишь верхушки кустов. Время тянулось невыносимо медленно, Олег вспомнил неспешные движения упырей и подавил в себе желание выглянуть, чтобы оценить ситуацию. От него до ворот было совсем недалеко, и пропустить Ингольфа с его ходячими трупами он никак не мог.

* * *

Дом кузнеца почти примыкал к тыну, обходившему селение по склону холма. Сбоку от избы имелся небольшой хлев, метрах в ста за ним — кузня. Дверь в кузню была открыта, и Невзор разглядел в глубине небольшой горн, кучу угля. Дружинник осторожно подобрался к избе и заглянул в окно. Внутри было пусто, на стенах потрескивали две лучины. Он постоял немного, прислушиваясь, затем скользнул в дверь. Обстановка была довольно скудная, но это и понятно: кузнец, обслуживающий все селение, мог позволить себе не вести обычное хозяйство, а жить с того, чем платили за работу деревенские.
Горница была пуста, если не считать стола на перекрещенных ножках. Возле печи, Невзор обнаружил сундучок, окованный по углам медным листом, по крышке шла затейливая резьба. В сундуке стояли бутыли темного стекла, лежали мешочки с травами и чем-то сыпучим. На самом дне он обнаружил то, что искал — тонкий поясок, расшитый разноцветным узором; по всему поясу, через равные промежутки, были завязаны тугие узелки. Невзор сунул вещицу за пазуху, огляделся. Больше здесь делать было нечего. Он поднял сундучок, подивившись его тяжести, и вышел из дома.
В кузне, возле холодного горна, валялись молот и молоток поменьше, клещи — обычный кузнечный инструмент. Волкодлак потянул носом. Его насторожил странный запах: масляный и едкий одновременно. Невзор поставил сундучок на пол, прошелся вдоль стен. В углу он обнаружил небольшой бочонок с заткнутым широкой деревянной пробкой отверстием в крышке. Невзор ухватил пробку пальцами и в два рывка вытянул ее. Едкий запах ударил в нос так, что дружинник отшатнулся. Всадив на место пробку, он взял бочонок под мышку, поднял с пола сундук и вышел из кузни.

* * *

Наконец Олег услышал их шаркающие шаги: упыри, подволакивая ноги, шли за своим отражением, словно связанные с ним невидимой нитью. Крест забился на руке, и Середин чуть приподнял голову. Держа зеркало в вытянутой руке, Ингольф ступал осторожно, оглядываясь на каждом шагу: стоит ему поскользнуться или упасть, и нечисть бросится по могилам, но по ночам будет преследовать его до конца жизни. Подойдя к воротам, Ингольф пошире развел створки, открывая дорогу своим страшным попутчикам.
Дождавшись, пока они скроются за воротами, ведун выбрался из зарослей и последовал за ними, стараясь держаться в тени.
На безоблачном небе, уже почти касаясь верхушек сосен, висела луна. От противоположных ворот по деревне полз туман, наступал белой, клубящейся стеной, скрывая плетни, окутывая избы и сараи.
Ингольф свернул к дому Окоша, где должен был ночевать утомившийся после гулянки со старостой ведун, отворил калитку. Упыри, толкаясь плечами, полезли во двор. Ни вздоха, ни звука не доносилось от них, только шарканье изъеденных могильными червями ног нарушало тишину.
Середин прополз вдоль плетня, сквозь ивовые прутья посмотрел во двор. Ингольф наклонился, заглядывая в низкое окно. «Только бы Невзор был уже там», — забеспокоился Олег.
Колдун отступил перед приближающимися трупами, зеркало отбросило свет месяца в гниющие глазницы. Лунный зайчик скакнул по стене, уводя взгляды упырей за собой внутрь дома. Мертвецы столпились, заглядывая в оконце.
«Все, пора», — решил ведун. Подхватившись с земли, он одним махом перелетел плетень.
— Ингольф!
Колдун отпрянул, на мгновение растерявшись, потом, зловеще ухмыляясь, направил зеркало на Середина.
— Умный мальчик, — прошипел он, — даже имя мое знаешь. Посмотрим, спасет ли это тебя.
Ведун опустил глаза: на груди у него плясал кружок лунного света. Упыри, как по команде, повернулись от окна. Теперь, когда они видели цель, их движения обрели осмысленность и быстроту. То, что когда-то было женщиной, прыгнуло вперед, вытягивая по направлению к Олегу скрюченные пальцы. Сквозь истлевшую рубаху проглядывало сизое сгнившее тело. Сбоку забегал еще один, низенький, с оскаленным безгубым ртом.
Середин закружился, прошел между нападавшими, ударил с разворота назад. Отсеченная по плечо рука упырицы упала на землю, из тела выбился фонтан черной крови. Нечисть взвыла, отступила назад — но тут же на ее месте вырос еще один упырь. Пригнувшись к земле, он выбирал момент для прыжка. Наконец низенький упырь бросился вперед, норовя вцепиться в бедро. Олег взвился в воздух, поджимая ноги, взмахнул левой рукой, вгоняя кистень в покрытый облезающий гнилой кожей череп.
Сзади ведуна ухватили за куртку, и, рванувшись, он упал на колени. Напавший со спины упырь по инерции перелетел через него. Середин отскочил к стене дома, выставив перед собой клинок. Один из нападавших ничком лежал неопрятной кучей тряпья, из-под разбитой головы натекла темная лужа. Ингольф, стоя сбоку, возле кустов сирени, с усмешкой наблюдал за схваткой. Середин выпустил кистень, повел рукой, бросая наведенную тень слева от себя. Упыри, обступавшие его с трех сторон, среагировали, развернувшись на приманку, но колдун, коротко хохотнув, щелкнул пальцами. Тень рассыпалась, оседая на землю серым пеплом. Олег широким движением клинка заставил упырей на мгновение отступить, понимая, что, стоит одному прорвать его защиту, и — все… Кто-нибудь достанет зубами или когтем, гнилье войдет в кровь…
Дверь избы с треском слетела с кожаных петель, порхнув по двору, как сорванный с дерева лист. Серая тень с ревом обрушилась на упырей, подминая их под себя. Что-то хрустнуло. Взлетела в воздух, блестя в лунном свете выпученными глазами, голова упырицы. Из свившихся в схватке тел под ноги Середину выпал упырь, и Олег рубанул с плеча, разваливая гнилое тело от ключиц, через грудную клетку, до живота.
— Невзор, Ингольфа держи! — крикнул он, добивая нечисть кистенем.
Волкодлак отбросил от себя истерзанное, но еще шевелящееся тело упыря и, припадая к земле, пошел на колдуна. Отросшая на голове шерсть встала дыбом, глаза горели угольями, из оскаленного рта капала слюна.
— Верша! — взревел Невзор, поднимаясь в воздух в могучем прыжке.
Лицо Ингольфа исказилось ненавистью. Середин увидел, как в последний момент колдун провел рукой перед собой, словно ставил невидимый барьер, и, бледнея на глазах, растворился в лунном свете. Невзор, рыча, вломился в кусты сирени. Олег подскочил к последнему упырю. Кистень с гулом рассек воздух, врезался в висок, сминая голову, дробя лицевые кости, разрушая серебряными гранями мертвый мозг.
Сразу стало тихо, лишь ворочался Невзор, выбираясь из зарослей сирени. Олег выдохнул, присел, вытер клинок и кистень об одежду упыря.
— Где он, куда делся? — Невзор тяжело дышал, в глазах еще вспыхивали зловещие искры, ноздри раздувались.
— Я думаю, он недалеко. Найдем, если сам не придет, — ответил Середин.
Под кустами он заметил оброненное колдуном зеркало.
— Это надо закопать на кладбище. И поглубже. Ты чего так долго? Я уж думал — конец мне.
— Крот услышал, как ты бьешься, схватил меч — решил, печенеги напали. Пришлось в морду дать. Лежит, отдыхает.
— Ты нашел пояс?
— Вот, — достал Невзор перевязанный узлами пояс, протянул Олегу. — Он?
— Он и есть. А что там, у кузнеца?
— Пусто. Сундук был, я принес, и еще кое-что. Погоди, сейчас покажу.
Невзор скрылся в доме. Середин осмотрелся. Туман уже подобрался к дому, перевалил плетень и полз по двору. Луна, в последний раз показавшись в просвете между деревьями, скрылась за лесом. Сразу стало темно, и ведун провел по лицу, вызывая «кошачий глаз». Тело упырицы еще шевелилось, подрагивая руками, словно ощупывая землю в поисках оторванной головы. Олег стиснул зубы и ударом кистеня проломил ей грудную клетку.
Из дома вышел Невзор, поставил на землю сундук и бочонок.
— Тут зелья всякие, травы. А вот здесь, — похлопал он по бочонку, — кажется, греческий огонь.
— Ну-ка, ну-ка… — Середин вытащил пробку, принюхался: — точно. Надо будет избу кузнеца спалить, и не только ее. Похоже, Ингольф не только упырей вызывал, он, по-моему, готовил кое-что похуже.
— Это что?
— Видел холмы за южными воротами? В одном, вроде бы, древняя могила. Староста не знает, кто там лежит. Думаю, это погребение воинов, оставшееся с незапамятных времен. Если Ингольф их поднимет… — Середин покачал головой. — Это будет пострашней чумы.
— И что делать?
— Днем сходим с мужиками. Надо раскопать могилы и сжечь все кости.
— Обиду нанесем: воины там лежат, — угрюмо возразил Невзор.
— Нет. Если колдун их поднимет, значит, души еще здесь. Справим тризну, через огонь отправим их к богам — иначе на много дней пути вокруг этого холма будет мертвая земля.
Олег заткнул бочонок и стал перебирать мешочки с травами, открывать эликсиры, порой недоуменно качая головой.
— В этом я не разберусь. Надо бы Велене отнести. Кстати, что там Крот? Ты его крепко приложил?
— От души.
— Ладно, пусть спит. — Середин закрыл крышку сундука, оглядел двор. — Этих сами закопаем. И тех, что в избе — ну, Трошку с семьей — тоже. Боюсь, народ своих не станет кольями дырявить и угли на могилы сыпать.
— Точно, не станет. — Невзор неловко кашлянул, пожевал губу. — Хотел я тебя попросить кое о чем. Не знаю, теперь надо ли.
— Говори, не томи душу, — подбодрил Олег.
— Ты сам говорил, что я не бессмертный, да? Так вот — если со мной что случится, как брата прошу: перед тем, как зароешь меня, вложи в рот монетку, какую не жалко. Не хочу после смерти таким вот стать, — кивнул он на трупы, лежащие у ног.
— Ну, это я тебе обещаю, — серьезно сказал Середин. — Только не рано ли ты собрался? Тебе еще к Малуше…
— Стой, — схватил его за руку Невзор. — Слышишь?
Ведун замер. Мерный шум, словно от несущегося горного потока, становясь все сильнее, разорвал тишину, будто прелое полотно. Олег закрыл глаза, глубоко вздохнул и потянул саблю из ножен.
— Опоздали мы, Невзор.
— Что случилось?
— Он поднял древних воинов, — обронил Середин и медленно направился к калитке.

Глава 17

Туман густел на глазах, пряча звезды над головой. Даже с помощью «кошачьего глаза» Олег видел не дальше соседнего плетня. Он остановился посреди улицы, вглядываясь в туман.
— Что мы можем сделать? — возник рядом Невзор.
— Если их много, то ничего. Есть возможность остановить их пришествие: сжечь лежащие в кургане кости, которые еще не обратились в воинов. Но если мы уйдем отсюда, здесь начнется резня. Это навьи, для них нет преград, их не задержат стены домов, они не уйдут, пока не утолят жажду мести за то, что их подняли из могилы.
— Ты сможешь их задержать?
— Очень недолго.
— Я проберусь к холму, захвачу с собой греческий огонь. Бочонка хватит?
— С избытком. Но поспеши, слышишь?
Мерный шум затих у южных ворот и возобновился уже дробным топотом копыт, который, нарастая, мчался на Середина сквозь туман. Невзор бросился к дому, где оставил бочонок с греческим огнем. Олег слышал, как тот удаляется, проламываясь сквозь кусты.
Самое время было вспомнить, чему учила Велена. Главное — не расплескать, не потратить силу в первой схватке. Середин поднял руки к небу: в правой сабля, в левой кистень, — вдохнул клубы тумана, представил, как разгоняется кровь в жилах, наливаются силой мускулы.
Серебряный крест, постепенно разгораясь огнем, добавил ярости в душу, голову закружил вихрь накатывающего безумия. Наверное, такое состояние испытывали берсерки, вступая в битву. «Нет, нельзя, — спохватился Олег, — я не должен терять контроль над телом».
Он быстро осмотрелся. Возле плетня лежала забытая слега длиной в три человеческих роста, в руку толщиной. Середин взял саблю в зубы, почувствовав бодрящий холод металла на языке, схватил слегу и встал возле плетня, ожидая появления разбуженных колдуном навьев.
Время будто замедлило свой бег, но долго ждать не пришлось.
Они проступили из тумана, как фотография в ванночке с проявителем. Коренастые, невысокие кони с массивными головами несли на себе всадников с буйволиными черепами на головах. В опущенных руках угадывались широкие мечи, левую сторону груди прикрывали четырехугольные щиты, за спинами виднелись гнутые луки, колчаны, полные стрел, или связки дротиков.
— Сарматы, — узнал всадников Середин.
Еще дома, еще в благословенном двадцатом веке, изучая историю холодного оружия, он встретил описание этих диких воинов, разгромивших свирепых скифов и, в свою очередь, павших под ударами гуннов. Рассеявшись по территории будущей Руси, Турции и Средней Азии, они оставили после себя кровавые легенды и туманные описания, подкрепленные лишь редкими находками археологических экспедиций. И вот они пришли из глубины веков, колдовством вызванные из могил — рассвирепевшие, мстительные, не знающие пощады.
Они неслись по улице в ряд, и Середин поначалу не понял, почему дыхание вдруг пресеклось, а сердце бухнуло молотом, остановилось и вновь застучало все быстрее и быстрее, словно досадуя на себя за сбой.
На него мчалась лава мертвецов… Не упыри с гниющей и отпадающей от костей плотью, движимые только запахом теплой человечьей крови, а истлевшие, посеревшие за века скелеты павших воинов неслись на него в атаку. Бросая вперед массивный костяк, мерно вздымались копыта мертвых коней, покачивались в бесстремянных седлах всадники, склонившиеся вперед в стремительной скачке. Скалились из-под буйволиных рогов выбеленные временем черепа; золотые и серебряные бляхи, украшавшие сбрую, бросали сквозь туман тусклые блики. Медленно и плавно, как в кошмарном сне, неотвратимо надвигалась лавина призрачных всадников. Ни звука, ни крика, только грохот копыт по утоптанной земле.
— Зря вы проснулись, ребята, — крякнув от напряжения, Середин метнул слегу, словно городошную биту, в ноги скачущим призракам.
Дробя неприкрытые шкурой лошадиные колени, слега разметала первый ряд всадников. Кувыркались кони, летели через головы седоки, разбрасывая буйволиные черепа, роняя оружие. Следующий ряд, не успев остановиться, попал в эту кашу костей, сбруй и седел.
Середин был уже среди них, вертелся вьюном, успевая наносить удары, намечать следующую жертву и уворачиваться от бьющихся на дороге скелетов коней. Гудел кистень, с треском лопались голые черепа, трещали, точно валежник, разрубаемые клинком высохшие останки. Ни крови, ни криков, только треск и осколки костей, только прах лезет в глаза, забивает горло, оседает во рту, раскрытом для глотка воздуха.
Все же они были слишком медлительны. Вот на Олега попытался налететь конем всадник в остром колпаке с украшенным золотыми полосами щитом. Середин видел, как всадник посылает коня вперед, сжимая голые ребра своего скакуна одетыми в обрывки пергаментной кожи мосластыми коленями, как поднимается рука, похожая на птичью лапу с зажатым в ней кривым широким мечом. «Нет, парень, это мое время!» Ведун присел, махнул левой рукой: кистень разнес коленный сустав скакуна, и, пока тот заваливался набок, сабля Середина перерубила кости руки наездника и, дробя ребра, переломила ему позвоночник.
— Это мое время!!!

* * *

Перебросив через тын бочонок, Невзор ухватился руками за острия кольев, перемахнул на другую сторону и бросился вверх по склону холма.
— Только бы найти вход в могилу, только бы найти, — твердил он.
Добежав до гребня, он сразу обнаружил то, что искал: прямо под ним в склоне щерилась черным зевом пещера, из которой, сбивая куски дерна рогатыми шлемами, вылетали кошмарные всадники. Взрывая землю, скелеты коней несли их по направлению к деревне, откуда уже слышался звон оружия. Крепко прижимая к груди бочонок, Невзор, где на ногах, а где просто на заду, скатился к пещере. Он почувствовал, как в предвкушении схватки снова встает дыбом шерсть на затылке, наклонил голову и ринулся внутрь. Очередной всадник был просто отброшен в сторону, врезался в стену и осыпался кучей костей.
Внутри все напоминало сруб, только бревна были темные — то ли сгнившие, то ли окаменевшие от времени. В центре, в очищенном от костей круге, горела глиняная плошка, бросая в стороны синеватые искры. Пламя переливалось, склоняясь ядовито-зеленым лепестком то в одну, то в другую сторону, словно в диком огненном танце. Повинуясь неведомому ритму, шевелились кучи костей, на глазах составляя скелеты воинов и коней.
Колдуна не было.
— Верша!! — взревел Невзор, называя колдуна привычным именем. — Покажись, посмотри на меня! Я бросаю тебе вызов!
Треск пламени, шуршание осыпающегося по стенам песка…
Еще один всадник вскочил на коня, пролетел мимо Невзора к выходу из подземелья.
— Ушел колдун, — с досадой прошептал Невзор, — ушел, падаль. Но эти не уйдут!
Он рывком вытащил пробку из бочонка, опрокинул его отверстием вниз и, давя хрустящие под ногами кости, пошел вдоль стен. Он обошел пещеру раз, другой, обильно поливая шевелящиеся останки. Иной раз поддавал ногой, разбивая встающий из праха костяк. Едкий запах заполнил подземелье. Когда емкость опустела, Невзор встал над сине-зеленым пламенем, занес над головой бочонок и, что было сил, ахнул его в глиняную посудину.
Скопившиеся в тесном помещении пары воспламенились разом, гулкий удар потряс курган до основания. Невзора вынесло взрывом из пещеры, покатило по земле. Хватаясь за траву, он остановился, приподнялся, потряс головой. Сноп огня бил из древней могилы, трава на склоне холма на глазах желтела, жухла и корчилась от нестерпимого жара. Сквозь звон в ушах Невзор слышал рев беснующегося пламени. Он провел рукой по лицу. Ни бровей, ни ресниц… Пощупал голову. Шерсть тоже сгорела, оставив после себя ломкие опаленные завитки.
Пошатываясь, дружинник встал на ноги. Огонь не утихал, рвался наружу, прогоняя ночь, освещая поле и кладбище под холмом.
«Ведун один там бьется», — вспомнил Невзор.

* * *

Несколько всадников проскользнули возле плетня и теперь заходили с тылу, в то время как он, в кураже от собственной неуязвимости, дробил в крошки попытавшегося подняться с земли воина. Середин внезапно понял, что призраки двигаются заметно быстрее, чем в начале схватки. Он еще успевал парировать медленные удары, еще обрушивал наземь коней, но уже видел, что сарматские воины обретают подвижность, будто сбрасывая с себя оковы замедлившего бег времени.
Внезапно воины отступили, образовав широкий круг, в центре которого стоял он, Олег Середин. Он замер, пытаясь понять, в чем дело, и вдруг почувствовал, как сжалось сердце: призраки рвали из-за спин луки, передвигали под руку колчаны и связки дротиков. Длинные стрелы легли на тетивы, он еще успел удивиться: как это за столько лет не сгнили? Стрелы взвились в воздух. Стреляли почти в упор, но ведун увидел их полет, хотя на таком расстоянии удар тетивы о перчатку лучника почти совпадал с ударом стрелы в цель. Середин рухнул в пыль. Над головой, словно взлетающий с озера и еще не построившийся клином косяк гусей, плыли сарматские стрелы. Плыли, сшибались, падали на землю. Опережая следующий залп, Олег откатился в сторону.
Под прикрытием смертоносного ливня к нему бросились два призрака: один с мечом, другой с длинной пикой. Стоя на коленях, Середин отбил клинком пику, встретил падающий меч отводящим ударом, чиркнул саблей под подбородок скелета, перерубая шейные позвонки. Череп покатился в пыль. Второй воин снова толкнул вперед пику. Уже не спеша, примерившись, Олег сильным ударом перерубил древко и раскрошил кистенем череп нападающего. Вновь стук тетивы о перчатки — на этот раз ведун упасть не успел и провернулся на месте, веерной защитой ставя вокруг стену сверкающей стали. Несколько стрел все-таки прошли: одна царапнула висок, еще одна пробила куртку навылет под правой рукой.
Над деревней по-прежнему царила тишина. Лишь звон клинков, свист стрел и рвущееся дыхание единственного живого бойца…
Всадники рывком подняли луки, и он понял, что время вышло. С одной стороны, их была целая толпа, задние напирали, мешая передним как следует прицелиться, толкали под руку, рвались вперед. С другой — семь скелетов на призрачных лошадях стояли в ряд, ловили его наконечниками стрел, выцеливали голову, сердце.
— Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… — пробормотал Середин пересохшими губами и из последних сил рванулся к семерым лучникам.
Он поймал момент, когда те разом отпустили тетивы, упал и перекатился вперед, уже чувствуя, что его достали. Левую руку рванула резкая боль, кистень повис бесполезным грузом. Он почти достал чуть выдвинувшегося вперед лучника, когда еще одна стрела ударила сзади в бедро. Ведун упал на колено, наугад хлестнул перед собой саблей. Оказалось, попал — лошадиный костяк, потеряв опору, повалился на него, погребая под грудой костей. Дернувшись, Середин сумел перевернуться на спину. Над собой он увидел мертвый оскал черепа и опускающийся дротик, зажатый в птичьей лапе… Дротик пробил правое плечо, пригвоздив Середина к земле, он хватанул воздух, ставший вдруг удивительно холодным. Костлявая рука схватила его за волосы, отгибая назад голову, перед глазами блеснуло лезвие…
— А-а, мать вашу курицу!!!
Вцепившийся ему в волосы воин вдруг рассыпался целым фейерверком костей. Мелькнул широкий меч, кто-то споткнулся о пришпиленного дротиком к земле Середина, выругался и, заревев медведем, кинулся на сарматов. Олег приподнял голову. Среди лошадиных костяков буянил Крот, лихими взмахами меча отгоняя пытавшихся достать его с седла воинов.
Видно, хмель еще играл в голове крестьянина: длинный меч тянул его за собой, таская между скелетами коней. Призраки били мечами, перегибаясь с седел, тыкали дротиками — и никак не могли попасть. Крот ревел, спотыкался, падал на колено, снова вскакивал. В его движениях не было никакого смысла, и предугадать следующее, встретить ударом было просто невозможно.
Подернутая туманом картина казалась настолько нелепой и нереальной, что Середин усмехнулся. Правда, усмешка была горькая: долго так продолжаться не могло. Олег дотянулся левой рукой до дротика в плече, попробовал вытащить. В глазах засверкали искры, горло перехватило невольным стоном. Нет, не поддается.
Новые звуки заставили его откинуть голову, чтобы взглянуть на воинов, столпившихся со стороны южных ворот. Это десятки копыт били в дорожную пыль, давили кости павших, несли призраков плечом к плечу вперед, вдоль затаившихся в тумане строений.
Внезапно в их рядах возникло замешательство: передние оборачивались, поднимали мечи, скелеты коней пятились, приседали, становились на дыбы под напором нового противника. В гущу сарматов словно ворвался вихрь: крутились смешавшиеся в кучу костяки коней и воинов, лошадиные попоны, древки дротиков, рогатые шлемы. Стук, треск, звон оружия, хруст позвонков — и над всем этим яростное рычание, рев обезумевшего демона в обличье полуволка-получеловека… Призрачные воины не дрогнули перед напором чудовища — останки свирепых сарматов, некогда разметавших скифское государство, несколько веков державших в страхе Великий Рим, они не могли дрогнуть. Приказ, поднявший древних мертвецов из могилы, гнал их вперед, заставляя уничтожать любого, вставшего на пути. Уничтожить — или пасть прахом, освобожденным от душ лютых воинов и уже неподвластным чарам. И злая воля гнала их, заставляла рубить, колоть, бросаться с коней в безнадежной попытке остановить воина-оборотня.
— Мужики, бей костлявых! — хриплый, задыхающийся вопль Крота покрыл шум схватки.
С дворов, перескакивая через плетни, бежали с топорами, с косами, даже просто с кольями и оглоблями выглянувшие на шум схватки селяне. Сарматы не успели встретить их стрелами, и колья, кроша кости, обрушились на коней, топоры добивали упавших, ломали ребра, сносили черепа, перешибали позвонки.
Бой сместился к лежавшему на земле Середину, перед лицом замелькали лапти, копыта. Рядом со стуком брякнулся скелет всадника, удар топора тут же раскрошил ему череп.
Стиснув зубы, Олег взялся за дротик двумя руками, поднатужился, качнул из стороны в сторону, отплевываясь от взлетавшей над дорогой пыли и песка, рванул, выдирая из утоптанной земли.
— Есть, пошло! — и в этот момент широкое, неподкованное копыто бухнуло ему в лоб, выбивая искры из глаз и унося сознание…
Голоса, голоса… То стихают, будто удаляясь, то приближаются. Ему почудился знакомый, но почему-то шепелявящий голос. Олег попытался открыть глаза.
— …да выдерни ты эту заразу, ишь, истыкали парня, чисто еж стал…
— Какой еф, фего мелефь? Пара дырок вфего, да копытом в лоб трефнули…
В плече взорвалась боль, заплясали радужные круги в глазах, но он смог удержать себя на грани беспамятства.
— …тихо, тихо, уфе вфе. Теперь фтрелу. Ага, эт хорофо, фто навылет профла. Да наконефник фломай, дубина…
— Дай-ка я, — сказал еще один знакомый голос, — подержите его.
Середина схватили за руки. Он все-таки не выдержал, зашипел, когда из бедра потащили стрелу.
— Несите в дом. — Середин узнал голос Невзора и открыл глаза.
— Погоди… погоди…
Над ним склонилось странное, без бровей, ресниц и усов, голое лицо. Только глаза узнаваемы: еще теплятся в них огоньки ярости.
— Невзор?
— Я это, я. Что, не узнал? — Невзор провел ладонью по голому лицу. — Обгорел малость, не рассчитал. Уж очень яро полыхнул огонь греческий.
— Все кости собрать, — прошептал Середин, ловя его руку, — все, до единой. Сжечь… все сжечь, а прах — в реку. Проследи сам.
— Ладно, все сделаю, ты лежи.
Олег поманил Невзора пальцами к себе поближе. Тот склонился.
— Ингольф?
— Ушел, гад.
— Тогда не медли. Спалите кости и торопись к Малуше своей. Выручай ее, не то он первый успеет, и тогда уж все… Век ей волчицей жить. — Середин пожал ему руку и в лучших традициях Голливуда откинулся, как бы впадая в беспамятство.
Мужики положили ведуна на две скрещенные жерди и понесли к дому. Сам Крот шел сзади, стряхивал кровь с усов, щупал пальцами распухшие лепешками губы и ругался на чем свет стоит.
— Вот ведь дуфегуб, прямо в морду черепуфкой фаехал…
Середин смотрел на светлеющее небо — близилось утро. Звезды бледнели, прощаясь до следующей ночи, туман оседал, растворялся, прятался в землю. Перед глазами маячила спина мужика в разодранной рубахе. Мужик то и дело оборачивался, подмигивал Олегу, кивал: мол, не тужи, выходим, отмолим тебя.
Послышались женские голоса. Середин увидел над собой лицо старостихи. Она приподняла ему ворот рубашки, взглянула на рану:
— Заживет, как новый будешь.
— Ты тут не мефайфя под ногами. Давай, полотно готовь, девки пуфть воду греют. А мне медку бы надо — вифь, фубы рафтерял.
— Тебе только бы медку! Вот обиходим парня, тогда и получишь, — отрезала женщина.
Олега внесли в горницу, положили на лавку. Жена и дочери крестьянина разрезали его рубаху и штаны, приложили отвары из трав, перевязали чистым полотном прошитое стрелой бедро, плечо и рваную рану на левой руке.
— Ничего, кости целы, мясо нарастет, — приговаривала старостиха.
День прошел в полузабытьи. Под вечер пришел Невзор — попрощаться. Долго сидел возле Середина, неловко молчал, наконец осторожно пожал ему руку.
— Пойду, пожалуй. А то как бы и впрямь колдун не упредил. Ты поправляйся, а я приеду. Может, с Малушей и приеду. А навьи кости мы пожгли, и хозяйство кузнецово спалили. — Он встал, потоптался у двери. — Спасибо тебе.
Середин махнул рукой.
— Иди. Тебе тоже спасибо. Может, свидимся еще.
Невзор ушел. Ведун лежал, укрытый до подбородка теплой овчиной. Его то бросало в жар, то трясло в ознобе. Плечо горело, бедро дергало непрекращающейся болью. Заглянул хмельной мужик, вытер ему полотном взмокший лоб, улыбнулся, щерясь выбитыми передними зубами.
— Положили костлявых! Всех до единого. — Староста уже пообвыкся с отсутствием зубов и шепелявил гораздо меньше. — Мужики подоспели, ага. — Он наклонился к Олегу, дыша в лицо перегаром. — А Невзор-то, а! Кто ж он таков? Как пошел шкелеты метать: сюда голова, сюда руки-ноги… о-о! А уж скакал, чисто барс. Прям как сиганет — коня со шкелетом наземь валит, и кости рвет, грызет, ага! Меду хошь?
— Нет, не надо, — прошептал Середин. — Торбу мою принеси. Травы там у меня. И жену позови — расскажу, как заварить. А то ведь и помереть недолго.
— Что ты, что ты, — замахал руками Крот, — помрет он! И не думай! Если б не вы с Невзором… Добрава! — заорал он, обернувшись к дверям. — Добрава, иде ты есть, гость помирать собрался!
— Чего орешь? — скользнула в горницу жена, накидывая на плечи платок. — Малые спят уже.
— Ну-ка, неси его торбу.
— Да вот она, под лавкой. — Добрава наклонилась, вытянула котомку. — Чего с ней делать?
— Я тебе расскажу, только не перепутай, слышишь? — прошептал Середин.
Женщина развязала тесемки, присела на лавку и стала доставать свертки и мешочки, складывать себе на колени. Крот суетился вокруг, пытаясь помочь, пока она не шуганула его из избы.
Крестьянин вышел на двор. По улице пылили березовыми метлами бабы — староста велел промести всю дорогу, да песок в реку покидать, чтобы и малой косточки от врагов не осталось. Возле плетня стояли селяне; увидев старосту, все разом замолчали. Крот подошел к ним. Мужики смотрели с ожиданием, дышали медом, брагой — сегодня вся деревня гуляла по поводу избавления от погибели.
— Ну, что там?
— Плох ведун, — проворчал староста, хмурясь, — говорит: помру.
Мужики загудели встревоженно.
— Да нешто не вытянем, а? Надобно к знахарю в Чернигов посылать. Там, сказывают, лучший.
— Не, лучшие в Муроме, туда слать надоть.
— Свои травы у него есть, — попытался успокоить земляков староста. — Умен, ведун. Сам знает, что делать надобно. И воще, востер, как ни смотри. Я вот давеча как очухался, из избы выскочил, — гляжу, а за плетнем, — он выпучил глаза, будто все еще удивляясь увиденному, — прям смерть сама с собой бьется! Шкелеты, да на лошадиных шкелетах, а посередке — ведун, и не видать его почти, как ветром его носит, только кости летят, да сабля звенит! А потом вижу — отбежали злыдни, да стрелами его, а он — вжик сабелькой и отбил все стрелы, вот сдохнуть мне, если вру! Да со спины его достали! Ну, думаю, выручать надо — за нас парень живот кладет. — Крот приосанился. — Вот, меч я мой верный выхватил… — Он хлопнул по боку, огляделся. — Иде мой меч?
— В горнице лежит, почистил я его, смазал, да в холстину закатал, — успокоил старший сын.
— Молодец. Ага, схватил я меч, да и ка-ак пошел костлявых рубать! — Староста выдохнул, успокаиваясь. — Ну, и вам, мужики, спасибо: не выдали.
— Чего там, за свое бились.
Из дома вышла Добрава, подошла к плетню, оглядела всех, поджав губы.
— Эх, а вам только повод дай, упились, а ведун, того и гляди, помрет. Горит он, весь так и пышет жаром. Чего делать, и не знаю. Травы из его запаса заварила, но поможет — нет, не ведаю.
Крот поскреб затылок.
— Надо в Чернигов гнать, к Белобою. У него, помню, нянька старая травы ведает, заговоры знает. Вот ее и привезти надоть.
— Так чего стоишь, пенек замшелый? — напустилась на него Добрава. — запрягай, да гони.
— И правда, сам поеду, — сообразил староста. — И воеводу давно не видал…
— Нет уж, ты кого помоложе посылай. Знаю я: как сядете с Белобоем старое вспоминать — и знахарку не привезешь, и сам не приедешь до белых мух.
— Да я что… я и не хотел, сам-то. Ну-ка, давай, — Крот хлопнул по плечу старшего сына, — давай, воронка запрягай, да ветром в Чернигов. Чтоб к утру тама был, а к заходу ждем вас со знахаркой.
Парень бросился к конюшне — слово отца здесь явно не обсуждалось. Мужики потоптались, умильно и жалостно поглядывая на старосту. Тот кашлянул, боком придвинулся к жене.
— А, что, Добравушка, бились мы крепко, вороги уж на что лютые, а все одно их одолели.
Жена подозрительно покосилась на него.
— Это ты к чему ведешь?
— Да вот, угостить бы мужиков? И то сказать, сил сколько положили…
— Меду не дам, — отрезала Добрава. — Хотите — вон брага на леднике. Хоть упейтесь. — Она покачала головой: — Кабы не ведун, куда вам, сиволапым. Он того гляди помрет, а у вас бражка на уме.
— А мы помочь-то чем можем? — резонно спросил Крот, распахивая калитку. — Только вот за здоровье его выпить. Проходи, мужики, — указал он на стол, врытый в землю под раскидистой яблоней, — сейчас я принесу, чего там на леднике стоит.
— Только не шуметь, — грозно предупредила старостиха, — покой ему надобен.

* * *

Под руководством Середина Добрава смешала в плошке выбранные им из торбы травы, добавила березового угля, растертой ольховой коры, заварила кипятком и вышла, поставив плошку на лавку у печи. Олег приподнял повязку на плече. Вокруг раны кожа побагровела, вздулась. Он скрипнул зубами: только гангрены не хватало. Если остановить распространение, то организм, возможно, сам справится. Вспомнить бы заговор… Мысли путались, он стискивал зубы, пытаясь вызвать в памяти нужные слова, откидывался в бессилии, снова приподнимался, простирал руку над плошкой.
— Ты, кровь мертвая, горькая, выйди из тела, уйди в землю, …оставь меня, выйди из тела, уйди в землю, забери с собой лихоманку-трясовицу… Приложу плакун, приложу тирлич, приложу нечуй-ветер, унесет он жар, заберет морок, развеет по-над лесом, над рекой, над полем скошенным, чтоб следа не осталось, чтоб память забылась…
Что-то горячее побежало по плечу, по ноге, повязки намокли, чистая рубаха прилипла к телу. Олег хотел позвать кого-нибудь, но из горла вырвался только хрип. «Кровь надо остановить, — подумал Середин, — иначе весь изойду». Собрав последние силы, он потянулся к заваренной в плошке траве…
На шум вбежала Добрава, позвала девок из горницы. С их помощью подняла Середина с пола, уложила обратно на лавку. Он шептал что-то, протягивая руку к стоящей у печи плошке.
— Что, что, милый?
— Закрой отваром… — коснулся он повязки.
Всю ночь ведун метался в жару, Добрава и дочери старосты, сменяясь, сидели возле него. Под утро он очнулся, попросил воды. Жар спал, осталась только дикая слабость — ни рукой шевельнуть, ни ногой. Олег попросил вынести его на воздух. Во дворе, под яблоней, откуда лишь под утро расползлись загулявшие мужики, разложили сено, накрыли полотном, соорудив что-то вроде перины. Он смотрел, как ветер играет листьями, покачивает ветки с налитыми яблоками. Занимался рассвет, деревня оживала: заголосили петухи, потянуло печным дымком.
Думать ни о чем не хотелось. Просто лежать, смотреть в небо. Он сделал, что мог, но, похоже, этого мало. Слишком много крови потерял — Олег уже чувствовал, как понемногу холодеют кончики пальцев. Его охватило странное безразличие, будто все происходило с кем-то другим. Все осталось в прошлом, а впереди ждал покой. Надо только дождаться его, пережить последние часы. Лишь бы никто не тревожил…
Над головой словно просека, а сквозь нее — далекие огоньки… или река с темными, почему-то колышущимися берегами, а в воде — звезды, и он, мягко покачиваясь, плывет над этой темной рекой… Потом, будто издалека, долетел чей-то голос, бубнящий одни и те же непонятные слова на заунывный, нехитрый мотив. Середин пошевелился, над ухом кто-то засопел, дохнул бражным перегаром.
— Во, никак очнулся?
— Где я? — прошептал Олег.
— К бабке едем, к знахарке, значит, — в темноте Середин узнал склонившегося к нему Крота. — Ты, почитай, всю ночь и день без памяти валялся. К ночи ближе воевода Белобой телегу прислал: нянька его, знахарка, уж очень стара. Вот он за тобой подводу прислал — к ней, значит, везти. А это, — крестьянин обернулся к вознице, — сын ейный, бабки то есть. Вот, едем, стал быть. У ней гдей-то в лесу избушка: нелюдима в последнее время бабка-то. Этот вон, — Крот опять обернулся к вознице, — обещал к утру доставить. Ага. А дорога-то все лесом, и деревья огромадные — страсть какие. Во, кажись, поворачиваем…
Перегар от мужика перебивал свежие запахи ночного леса, и Середин слегка отодвинулся, снова закрыл глаза. К бабке так к бабке. Река над головой уплыла куда-то в сторону; иногда еще проглядывали огоньки, подмигивали, но потом скрылись и они. Только кроны тихо шумели над головой. Телега кренилась на корнях, как корабль на волне, и Крот время от времени толкал возницу в спину, напоминал, что, дескать, не дрова везет, но тот даже песню не прерывал, знай себе чмокал на лошадь, да играл вожжами. Под мерное покачивание Середин опять впал в забытье.

Глава 18

Очнулся он оттого, что телега остановилась. Олег приподнял голову. Вековые дубы и сосны обступили небольшую поляну, как часовые, у края леса стояла изба из потемневших замшелых бревен, слепо пялилась крохотными оконцами. Рядом — низкое строение, тоже все во мху и лишайниках, нижние бревна, казалось, вросли в землю. Рядом — поленница в два человеческих роста. Крот, исподлобья оглядываясь, пробормотал, что вот, мол, заехали не пойми куда, да еще башка трещит, да дорогу назад и с собаками не сыскать… Возницы не было — вероятно, отошел, пока Олег и Крот спали.
Распахнулась маленькая дверца в избе, и ведун приподнял в удивлении бровь — на большее сил не было. В дверях стояла толстуха, поперек себя шире, в нижней рубахе с голыми руками. Круглое, румяное от сна лицо выражало недовольство, щеки совсем задавили узенькие глазки, а нос выглядывал между щеками, как суслик из норы.
— Здорово, бабка, — бодро поприветствовал толстуху Крот. — Ох, и раздобрела ты.
— Кочерга тебе бабка, недомерок ошкуренный, — отвечала та. — Не завидуй чужому здоровью — своего не будет. Ну, где тут парень ваш? — Она затопала к телеге, переваливаясь, как гусыня.
Середин попытался определить ее возраст, но по круглому налитому лицу, просто лопавшемуся от завидного здоровья, понять это было невозможно. Бабка протянула руку, толщиной с приличное бревно, и положила ладонь ему на лоб. Середин думал, под такой махиной он просто влипнет в сено, но рука оказалась легкой, мягкой и прохладной.
— Вовремя привезли, — пробормотала бабка, отнимая ладонь. — Ты, паренек, не бойся, вылечим, выходим, здоровье не хуже, чем у меня будет!
— Лучше уж пусть помрет, чем таким, как ты, станет, — пробормотал Крот.
— А ты никшни мне, скважина чахлая! Давай-ка вон, дров наруби. Парня отмыть надо, чтоб чистый стал, как в рождение.
— Дык я ж на деревне сидеть поставлен, как же…
— Не пропадут, чай. Мне что ли, бабе слабой, дрова рубить, печь топить? Завтра с сыном моим поедешь — он теперь у воеводы заместо меня болезных пользует. А паренька в схрон положим.
— В какой схрон?
— Парень ваш сил лишился, оттого и лежит бревном, да прошили его вона как, такое сразу не затянется. Будет в схроне лежать, силу от земли да от леса брать. Иди, воды согрей, я тебе еще объяснять стану!
Крот, ворча, побрел к колодцу.
— А ты, паренек, полежи, отдохни, — ласково сказала толстуха, — дорога сюда тяжелая, а иначе нельзя, а звать меня будешь тетка Радомша. Ага? Самого-то как кличут?
— Олег, — прошептал Середин.
— Вот и молодец! Отдыхай покудова.

* * *

В бане стоял запах хвои и мяты. Крот, в одних портках, снял с Олега одежду. Пара не было, и в бане было почти прохладно. Тетка Радомша осторожно протерла раны на плече и бедре, натерла тело чем-то пахучим, приторным. Старосту она, видно, знала давно, покрикивала на него, командуя, и тот послушно переворачивал Середина, плескал водой, поддерживал огонь в каменке. Под конец процедуры ведун и впрямь почувствовал себя чистым до скрипа. Сказав Кроту, чтобы прихватил лучину и шел за ними, бабка легко подняла Олега на руки.
— Ничего, ничего, — бормотала она, видя его смущение собственной слабостью, — иной раз и бабы должны мужиков на руках носить.
— Почаще бы, — слабо улыбнувшись, прошептал Середин.
— Чаще нельзя — привыкнете, на шею влезете, — резонно возразила Радомша.
За банькой обнаружилась то ли землянка, то ли ледник; Крот забежал вперед, откинул дверцу. Радомша велела ему светить. По земляным ступеням спустились в маленькую комнатку. Вдоль стен и с потолка свисали белесые корни, свет лучины отразился от крохотного озерца в полу.
— Ну-ка, подержи его. — Радомша поставила Олега на ноги.
Крот воткнул лучину в дырку в стене и подхватил ведуна под мышки. Бабка набрала стоявшей в углу бадейкой воды из озерца, легко подняла ее над головой и опрокинула на Середина. От ледяной воды захватило дух.
Староста заорал, чуть не выпустив Середина из рук:
— Ты что, курицу твою мать, сдурела?
— Потерпишь, — равнодушно пробубнила Радомша, — держи-ка парня.
Зачерпнув еще бадью, она снова вылила ее на голову Середина, подхватила его из рук злобно сопящего Крота и положила на укрытую льном подстилку из еловых ветвей.
— Вот здесь полежишь. Колется елка-то? Ничего, это хорошо. Стал быть, не помер, раз чувствуешь, — удовлетворенно сказала она, прикрывая его кожушком, подбитым мехом. — Ты полежи пока, соколик. А ты, — глянула она на Крота, — пойдешь со мной, в бане приберешься.
Олег остался в погребе один. Тускло тлела лучина, отражаясь в озерце ледяной воды, шуршала земля, струйками осыпаясь по стенам. Скоро глаза привыкли к полутьме, и Середин различил в углах комнатки деревянные фигурки, сложившие руки ковшиком. Глаза идолов, казалось, светились в темноте: может, Радомша вставила им в глазницы гнилушки, а может, просто чудилось. Заслышав легкий шорох, Олег скосил глаза: к лежанке подошел облезлый серый кот, поводил усами, вспрыгнул на нее и улегся у Середина на груди, щуря на него желтые, серьезные глаза.
— И ты лечить будешь? — спросил его Олег.
Кот зевнул и прикрыл глаза. Лежи, мол, и молчи, болезный.
И он лежал, то впадая в забытье, то выныривая из него, как на поверхность реки. Прогорела лучина, темнота стала непроглядной. Кот на груди сопел, иногда тыкался мокрым носом в лицо Середина, обнюхивал, щекоча усами. Если бы не его теплая тяжесть на груди да еловые колючие иголки, можно было подумать, что ведун заживо погребен в просторной могиле…
Боль в плече вернула сознание. Рядом сидела Радомша, ощупывала рану мягкими пальцами.
— Кто тебе кровь отворял? — спросила она.
— Сам.
— Правильно сделал, но всякое дело надо доводить до конца. Не вся гнилая кровь ушла, а теперь уж по телу разбежалась. Ох-хо-хо… — Она наклонилась, подняла что-то с пола и поднесла ему к губам: — Пей.
Середин глотнул, закашлялся. Маслянистая жидкость обволокла рот, стекла по пищеводу, комком упала в желудок. Голова отяжелела, в ушах загудели колокола. Круглое лицо Радомши стало расплываться, сливаясь с темнотой. Он попытался что-то сказать, остановить ее, но слова завязли во рту, словно пчела в патоке. Он видел, как неясная тень Радомши удаляется от него, как исчезает огонек лучины, оставляя его в наполненной странными шорохами темноте…
Прикосновения… легкие, почти нежные прикосновения… на лице, на руках, на всем теле. Холодные, но не вызывающие неприязнь, а как будто снимающие страхи, пришедшие с темнотой, расслабляющие, успокаивающие боль. Невесомые, точно летящие по ветру пушинки одуванчика…
Словно трава накрывает его с головой, оплетает тело, как коконом, проникает в поры, растворяет в своих объятиях, питает от своих корней, делится силой, которую набирает от земли, от распавшихся прошлогодних листьев, от впитанных капель дождя, от талой воды…
Вслед за травой корни деревьев проникают в него, раздвигая кожные покровы, составляя единый организм, берущий силу у ветра, у солнца, собирающий росу на утренней заре, сияние звезд и серебро лунного света. Животворные соки проходят через его тело, фильтруя, процеживая дурную кровь, унося гниль сквозь толщу земли, сквозь речной песок, и возвращаются, принося свежесть. Он — одно целое со всем миром, он дышит ветром, он пьет дождь, он поглощает свет, и больше ему ничего не надо…
Время бежит мимо — но у него много времени, теперь он будет жить долго, как эти лесные великаны, что окружают его…
Вот только кто-то щекочет лицо, сопит и тыкается мокрым носом, не дает забыть, что он — Олег Середин, что живой или мертвый, но он — человек, и он должен вернуться, а не прорасти травой и листьями, не растечься ручьем, не впитаться росой…
Корни деревьев над головой, между ними блеклые корни травы, светятся глаза идолов, отражаются в спокойном зеркале воды. Олег приподнял голову. Серый кот, все так же лежащий у него на груди, распахнул желтые глаза, глянул в упор, зевнул, показывая розовый язык.
— Привет, серенький, — выдавил Середин.
Слабость заставила его снова прилечь, но голова была ясная, боль ушла, оставив лишь неприятный зуд в плече и бедре. Середин собрался с силами, аккуратно спихнул с груди кота и спустил ноги с лежанки. Проверяя, нашептал заговор на кошачий глаз, провел по лицу ладонью. Подействовало — полутьма погреба осветилась зеленовато-синими красками.
«Порядок, — подумал Олег, — даже не забыл ничего».
Он встал. Ноги подгибались от слабости, и пришлось опереться рукой о стену. Середин сделал шаг вперед к озерцу в полу. Котяра, бросив намываться, с интересом следил за ним.
— Что, думаешь, упаду? — спросил его Середин. — Хрен тебе.
Он шагнул еще и опустился на колени, с облегчением переводя дух. Озерцо было неглубокое, сквозь слой воды Олег видел, как шевелились песчинки на дне — ключ питал озерцо чистой водой. Середин опустил ладони в воду, и пальцы свело холодом.
— Однако. С ледника, что ли, течет?
Он набрал пригоршню воды и плеснул в лицо, потом склонился и припал к воде губами — почему-то вдруг проснулась дикая жажда. Зубы заломило, горло перехватило холодом, но он пил и пил, через силу проталкивая в себя обжигающе ледяную воду.
Что-то было не так… Он поднял голову, подождал, пока исчезнет рябь. Из воды на него смотрело заросшее чуть не по глаза бородатое лицо с впалыми щеками. Нечесаные волосы топорщились, как солома на взбитом ветром стоге сена. Середин отпрянул, огляделся, подполз на коленях к лежанке и откинув полотно, замер, не веря глазам. Еловые ветки слежались, примятые его телом, хвоя была желтая… Середин коснулся ее пальцами, и хвоя зашуршала, осыпаясь мертвыми иголками.
— Ква твою мать, — хрипло прошептал Середин, — сколько же я спал?
Упираясь в лежанку, он встал на ноги, сделал шаг к ступеням. Кот зашипел, прижал уши, припал к земле, явно не собираясь его выпускать.
— Да пошел ты! — Середин сделал еще шаг.
Сверху упал луч света, от ворвавшегося холода ведун поежился. По ступеням спустилась какая-то необъятная фигура, закутанная в тулуп.
— Ты далеко ли собрался, соколик? — От Радомши веяло морозцем, лицо было красное, сердитое, но глаза хитро щурились, выдавая, что гнев ее напускной.
— Радомша, сколько я тут валяюсь?
— Скока надо, стока и валяешься. Ложись обратно, слаб ты еще на воздух идти.
— Пусти, все равно выйду.
Бабка подбоченилась, обозрела его с ног до головы.
— Что, так голяком и пойдешь?
Середин растерянно оглядел себя, только сейчас заметив, что одежды на нем нет.
— Так и пойду, — упрямо сказал он.
— Тьфу, — Радомша в сердцах топнула толстой ногой в валенке, — упертый ты, ако баран. Все мужики одинаковы!
Она скинула тулуп, оставшись в рубахе, валенках и меховой душегрейке, накинула его Середину на плечи.
— Заговор сними, да глаза прикрой, — сварливо велела она.
Олег провел рукой, снимая «кошачий глаз», запахнулся и ступил на лестницу. Бабка поддерживала его сзади. Он навалился на дверцу плечом, отжимая ее, та внезапно подалась и…
В лицо ударило белым, искрящимся, морозным. Зажмурившись, Середин из-под ресниц осторожно глянул вокруг. Избушка тонула в сугробах по самые окна, снежные шапки клонили к земле ветки елей и сосен. Верхушки деревьев горели золотом на фоне синего безоблачного неба. Олег хватанул ртом морозный воздух, закашлялся.
— Что это? — просипел он.
— Зима, соколик, зима пришла. Лютень на дворе, али Сечень — кто как говорит. Через две седьмицы Касьяна встречать, а там уж и Навий день. Предков поминовение.
«Мама дорогая, середина февраля», — быстро подсчитал Олег.
— Это сколько же я…
— Ага. Почитай, все проспал: и Солнцеворот, и Сварожки, и Коляды.
— Быть не может!
— Может, может. Да ты не стой столбом, еще простыть не хватало. Ну-ка, беги в избу.
Хрустя по снегу босыми ногами, Середин затрусил к избушке. Сил хватило только, чтобы добраться до лавки возле печи. Олег рухнул на нее, блаженствуя в тепле, вытянул и прижал ноги ступнями к горячему боку печки. Радомша ввалилась следом, присела напротив. Ведун запахнул тулуп.
— Да ладно, — махнула бабка рукой, — стыдливый больно. А то я не нагляделась на тебя, пока ты без памяти валялся. Давай-ка, милый, мясо набирать будешь. Баню я истопила — попаришься. А завтра — в лес. Пропитание сам добывать будешь.
— Мне идти надо…
— И куда ж ты пойдешь, а? Три луны колодой лежал, из схрона еле выбрел. Вот отъешься — тогда в добрый путь. Небось, к девке какой?
— Не девка она.
— Ну, значит, баба. Разница невелика. Только все одно не дойдешь.
Середин закрыл глаза. Да, бабка права. В таком состоянии, да еще не зная дороги…
— Вон, в сенях валенки. Надень, — велела знахарка, — да не сиди сиднем: коли спешишь, так шевелись.
Мороз щипал лицо, норовил залезть под тулуп. Впрочем, пробираясь по сугробам, Середин вспотел: слабость давала о себе знать. После бани Радомша накормила его гречневой кашей с мясом, вручила длинный нож, проворчав, что с сабелькой в лесу делать нечего. Целый вечер он прилаживал нож к двухметровой слеге. Получилось коряво, но прочно.
Он шел, прислушиваясь к звукам зимнего леса: постукивал дятел, снег падал с ветвей, потрескивали на морозе деревья.
«Лося бы встретить, — мечтал Олег. — Нет, с лосем не справлюсь. Заяц убежит. Ладно, кого-никого найду, хоть целый день бродить буду».
Иногда попадались лисьи следы, полузаметенные хвостом; вот здесь белка перебежала по насту, глубоко проваливаясь; прошел сохатый, но это было давно — снег в следах уже осыпался с краев.
Возле огромного дуба Олег нашел место кормежки кабанов — снег был разрыт до самой земли. Ведун огляделся, выбирая себе укрытие, но деревья отступили от лесного великана, образовав небольшую поляну. Даже кустарник не рос в его тени. После нескольких попыток Середину удалось взобраться на нижнюю ветку, где он и устроился в развилке со всем возможным комфортом. В животе уже урчало от голода, и Олег пытался отогнать от себя видение свиной туши, целиком жарящейся на вертеле.
Кабан вышел к дубу, когда солнце уже склонилось к закату, тени стали темно-синие, а мороз уже не щипал, а жалил щеки и нос. Это был даже не кабан, а подсвинок, пуда на два. Олег услышал его издалека: молодой кабан ломился сквозь кусты, похрюкивая и громко сопя. «Только бы не учуял», — взмолился Середин. Кабанчик высунул голову из подлеска, осматривая поляну. Олег замер, даже дышать перестал. Ни учуяв ничего подозрительного, животное двинулось прямиком к дубу, и зарылось с головой в сугроб, пробиваясь к земле.
Ведун приподнялся на ветке и рухнул вниз, целя ножом в заросшую щетиной шею. Кабанчик забился под ним, слега чуть не вырвалась из рук, но Середин навалился всем телом, вбивая нож еще глубже. Через несколько минут все было кончено. Олег упал в сугроб, хватая снег пересохшими от волнения и усталости губами.
Он не стал свежевать кабана на морозе. Покряхтывая от усилий, взвалил его на плечи, подхватил слегу и побрел по своим следам к избушке Радомши. Хорошо еще, что выслеживая зверя, он не блуждал по лесу.
С последними лучами солнца он выбрался к избе. Радомша стояла на крыльце, явно поджидая его, но прошла в дом, как только ведун показался из леса. Только серый котище запрыгал навстречу, проваливаясь в снег по шею. Олег сбросил груз возле крыльца и без сил рухнул рядом.
Подсвинка они с Радомшей разделали прямо на снегу, бросая куски требухи крутившемуся вокруг коту.
Мяса хватило на два дня: Середин чувствовал прямо-таки волчий голод, вставая есть даже ночью. Бабка только ухмылялась и подтрунивала над его аппетитом.
Теперь он ежедневно приносил из леса добычу: что-то ели, что-то хранили в леднике. Бабка Радомша мелко рубила мерзлое мясо, сушила его на печке и раскатывала уже высохшее в крошку, гоняя кота, пытавшегося уполовинить запасы.
Каждый день — утром и на ночь — Радомша заставляла его обливаться ледяной водой на снегу. Когда Середин в первый раз опрокинул на себя бадью, показалось, будто его хватили поленом по затылку. Но с каждым разом он все сильнее ощущал, как вода пробуждает организм, выгоняет хворь из тела, наливает его бодростью и силой.
Однажды поутру Середин набрел на замерзший пруд с зарослями ивняка. Наломав целую охапку мерзлой лозы, ведун почти всю ночь отпаривал прутья в бане. Когда лоза стала гибкая, Олег попытался вспомнить свое увлечение плетением: раньше мог даже обувку соорудить. После нескольких неудачных попыток, он все же изготовил то, что хотел — метровой длины лыжи плотного плетения. Оставалось главное — подбить лыжи мехом, по примеру таежных охотников. Провозившись два вечера, он все-таки приспособил нарезанную на полосы шкуру кабана на полозья лыж. Бабка Радомша смотрела на него, как на больного, но когда он в первый раз встал на лыжи и покатил по насту, была вынуждена признать свою неправоту.
Силы возвращались стремительно, словно кто-то вливал их в Середина — как виноградарь наполняет соком пустую бочку. Через десять дней после того, как ведун впервые выполз из схрона, он решил поговорить с Радомшей начистоту.
Бабка, недовольно поджав губы, покачала головой:
— Сказываешь, это почти возле Турова? Знаю я Туров-городок. Туда летом, ежели от Киева, да ежели на ладье, и то в две седьмицы и добредешь, а сейчас, — она махнула рукой, — нешто так уж невтерпеж, а?
Середин усмехнулся невесело, пожал плечами.
— Да-а, — протянула Радомша, — ну и присушила она тебя. Заговорам-то у нее выучился?
— Кое-чему и у нее, — уклончиво ответил Олег.
— Иди, раз уж собрался, — недовольно сказала бабка. — Мяса я тебе насушила в дорогу — заваришь, аль так погрызешь. А что ж, так в своих снегоступах и пойдешь?
— Так и пойду.
— Да… Ну-ка, пойдем-ка за порог, покажу чего.
Она накинула на массивные плечи тулуп и вышла из избы. Олег надел душегрейку.
Мела поземка, сосны и ели скрипели на ветру. Ведун сунул руки под мышки. Радомша провела его к схрону, в котором он провел три месяца, показала на растущие над ним деревья: две сосны, дуб и, судя по серовато-коричневой коре, ясень. Дуб был обхвата в три толщиной, но ясень почти не уступал ему ни в объеме, ни в высоте. Радомша похлопала по стволу ясеня в мелких четких трещинках.
— Вот кто тебя из могилы вытащил, парень. Весной поглядим, жив он или всего себя тебе отдал. Ясень — твое дерево. Не забывай этого.
Середин погладил ствол, прижался щекой, и память словно вернула его в забытье, в котором он черпал силы у ветра, у солнца, пил росу и купался в свете звезд.
— Спасибо, брат, — прошептал Олег.
Они вышли проводить его на порог: бабка Радомша, сурово поджавшая губы, и серый кот с изрядно округлившимися от мясного рациона боками. Середин положил на снег свои лыжи-подволоки, подтянул перевязь на коротком овчинном тулупе, который дала ему бабка. За плечами, кроме сабли в ножнах, висел шитый из шкуры сохатого рюкзак, в который он сложил припасы и взятые у Ингольфа травы и эликсиры. Прибинтованный полотняной лентой крест привычно грел запястье.
— Счастливый путь тебе, сынок, — сказала Радомша.
Середин обнял ее, пытаясь сомкнуть руки на необъятной спине.
— Ну, иди, иди, — похлопала его бабка по плечу.
Олег вдел ступни в петли на лыжах, шагнул прочь, но Радомша остановила его.
— А ему спасибо сказать? — указала она на сидящего на пороге кота. — Без него, может, стоял бы ты сейчас, шелестел мерзлыми ветвями, а по весне, глядишь, в листочки бы оделся. Для земли ведь все живые: что дерево, что люди-человеки. Это он тебе не дал корни пустить, на шаг не отходил, держал тебя, жизнь теплую берег, пока ты у матери-земли силу набирал.
Середин скинул рукавицы, поднял кота, посмотрел в серьезные желтые глаза.
— И тебе спасибо, серенький.
Кот прижмурился, повел мордой: мол, иди уж, чего там.
Возле края леса Середин оглянулся. Они стояли на пороге избушки: необъятная в своем тулупе бабка Радомша и замерший столбиком у ее ног серый кот, смотрели ему вслед. Ведун помахал им рукой и ушел под заснеженные кроны.

* * *

Середин продвигался вдоль берега Десны, обходя скользкие участки, с которых ветер посдувал снег. По реке, в ранних предрассветных сумерках, миновал Чернигов и направился дальше, не оглядываясь, ночуя на лапнике возле костра и питаясь заваренным в котелке сушеным мясом. Через неделю он вышел к перевозу, напротив постоялого двора, где бился с наемником, сыном ярла. Хозяин, узнав его, рассказал, что прибывший наутро ярл чуть не разнес корчму, и остановить его смог только сын, который сильно изменился после поражения в схватке — стал задумчивый и спокойный, «ну, чисто медведь по осени». Даже заказал гусляру песню про случившееся. Переночевав в тепле, Середин тронулся дальше.
Иногда он шел ночами, пересекая залитые лунным светом снежные поля. На коротких остановках наскоро разводил костер, ел опостылевшее сушеное мясо и вновь надевал лыжи. На твердых участках даже переходил на бег, постепенно научившись бережно расходовать силы.
Что-то заставляло его спешить, торопило, подстегивало. Середин гнал от себя нехорошие мысли, пытаясь представить встречу с Веленой, а перед глазами стояло ее бледное лицо, усталые глаза, прощальный взмах руки.
Леса Середин обходил по опушкам или вырубками — снег в лесу был рыхлый, и даже широкие лыжи на нем почти не держали. Два дня его преследовала стая волков: поблескивая в темноте глазами, бежали, обходя с двух сторон, но не пересекая лыжный след. Олег останавливался, выжидал, скинув рукавицу и отогревая руку за пазухой, но волки садились в снег и молча ждали. На третью ночь они, на очередной остановке, впервые сбились всей стаей, уселись на хвосты и долго пели, поднимая седые от инея морды к полной луне. Это было уже на берегу Припяти. Середин постоял, ожидая, что будет дальше, потом сошел на лед и двинулся по реке. Волки больше не преследовали его.
Он переночевал в избе крестьянина, у которого они с Невзором купили лодку. Утром старик вышел проводить его. Предрассветное небо хмурилось, ветер гнал по льду Припяти поземку, клонил вмерзший в лед камыш.
— Остался бы на день-другой, — сказал хозяин, приглядываясь к обветренному лицу Середина, — смотри, почернел аж. Отоспишься, отдохнешь. Завтра Ярилу встретим.
— Рад бы, отец, — сказал Олег, надевая лыжи, — да не могу. Ждут меня.
Старик помолчал, вглядываясь в низкие тучи.
— Оттепель идет. Весна что-то припозднилась, но уже у порога топчется. Ежели по льду пойдешь, то вдоль берега не ходи — промоины под снегом не увидишь, так и ухнешь под лед.
— Спасибо, — кивнул Олег, — река здесь обычно когда вскрывается?
— Бывает, что и на Ярилу, может два-три дня позже, а может и на седьмицу припоздать.
«Ну, через седьмицу я уже у Велены буду», — подумал Середин и, кивнув на прощание, сошел на лед.
На следующий день пошел мокрый снег, наст стал рыхлый, идти с каждым шагом становилось все труднее. Лыжи с налипшим снегом весили, казалось, каждая по пуду, и еще до захода Олег выбрался на берег, решив переждать непогоду. Он срубил три молодые елки, склонил их, соединив вершинами, с третьей стороны положил крест-на-крест два бревна, устроив что-то вроде нодьи у таежных охотников. Возле бревен запалил костер. Нижнее бревно взялось не скоро — Олег успел уже похлебать своей обычной баланды из заваренного в кипятке мяса. С трех сторон от снега и ветра его защищала стена из елей, а с четвертой тлело сосновое бревно, прогревая весь шалаш.
Проснувшись поутру, Середин обнаружил, что ствол прогорел только наполовину, экономно согревая его всю ночь. Ведун откинул в сторону елки. За ночь снег прекратился, деревья стояли в белых шапках, ветки гнулись под его тяжестью. Наскоро перекусив, Олег двинулся вдоль реки.
Взошло солнце, и сразу потеплело. Застучала капель, шапки снега, подтаяв, стали опадать с ветвей. Середин распахнул тулуп, вдохнул полной грудью, чувствуя головокружение от свежего воздуха, от тепла, от скорого прихода весны.
— Что ни говори, а зима — это спячка, — заговорил он сам с собой. — Все спит, набирается сил, а в эту зиму даже я залег, как медведь в берлоге. Интересно, Велена чувствовала, что со мной что-то не то? Как ни крути, а я чуть копыта не отбросил. Ну и братец же у моей красавицы! — усмехнулся Олег. — Впрочем, просьбу мы ее выполнили — Ингольфа не тронули, хотя, если честно, и не до него нам было. — Середин поморщился, вспоминая бой с навьями, потер пробитое дротиком плечо. Рана затянулась, оставив круглый розовый след, но к непогоде все же давала о себе знать — видать, острие царапнуло по кости. — Вот приду, ка-ак наеду на нее! Что, мол, за родственник такой? Сначала, понимаешь, упырей из могил поднял, потом и вовсе сарматов напустил!
Олег поморщился и прибавил шагу. Мокрый снег проваливался, хрустел под ногами. Он решил переночевать у деда-рыбака, где его подобрал на ладью купец. Вьюшок, кажется? Смешное имя. А утром вдоль Уборти пойти — там всего ничего, под вечер можно и до Велены добраться.
Середин ускорил ход, энергично взмахивая руками. Надо будет палки к лыжам сделать… Впрочем, какие палки? Зима уже кончается.
К жилью деда он вышел ночью. Избушка стояла, по крышу заметенная снегом и, судя по всему, с осени здесь никто не жил. Середин присел на корточки: сказывалась накопившаяся за много дней усталость, да и спать хотелось так, что глаза слипались. Откапывать вход в избу не имело смысла — пока протопишь, пока еду приготовишь, уже и день настанет. Середин посмотрел на небо. В разрывах низких туч изредка проглядывала луна, ветер набирал силу, словно разгоняясь по льду Припяти.
«Если идти по льду Уборти — она неширокая, лед крепкий, — то к полудню выйду к Змеешке, — прикинул Олег. — А если лесом срезать?»
Он подтянул намокшие ремни перевязи, поправил на спине торбу и зашагал к лесу.
Рыхлый подтаявший наст совсем не держал лыжи, к тому же посыпался снег. Ветер гудел в вершинах деревьев, гнул их к земле. Затаившиеся под снегом сучья цеплялись за лыжи, несколько раз пришлось обходить бурелом, наваленный выше человеческого роста.
Снег продолжал валить, серый восход почти не добавил видимости — так, слегка посерело в лесу. Ветер не унимался, ломал ветки, вихрем крутился на редких опушках, залепляя лицо летящими хлопьями. Середин спрятался под толстой елью, пожевал всухомятку мяса. Ноги налились свинцом, глаза резало от недосыпа и тающего на лице снега. Срезал, называется…
Наконец небо чуть прояснилось, и он сумел сориентироваться по солнцу, тусклым пятном проглянувшим сквозь тучи. Определив направление ветра, ведун подставил ему левую щеку и упрямо зашагал вперед. Только бы ветер не поменял направление, иначе так и придется плутать, пока не упадешь.
Ведун понял, что вышел на опушку, когда ветер с такой силой ударил его в грудь, что чуть не повалил на землю. Середин протер ладонью лицо. Прямо перед ним был перешеек между озерами, дальний берег скрывался в густо летящем снеге.
— Дошел-таки, — выдохнул Олег.
Он двинулся напрямик, ломая высохшие стебли девясила.
«Она здесь, она ждет… Даже если и не ждет, я буду сюрпризом и, надеюсь, приятным сюрпризом…»
Он прошел по перешейку, впереди замаячили заснеженные ивы на берегу озера… Что-то было не так. Ивы, помнится, стояли позади дома. Середин прибавил шаг, ощущая, как в предчувствии беды сжимается сердце.
Сруба не было. На его месте стояла полуразваленная почерневшая печь, из-под снега торчали обгорелые бревна.
В голове стало пусто. Середин скинул лыжи, миновал остатки сеней и остановился там, где прежде была горница.
«Что там мне полудница плела? — вспомнил он. — На двух дорогах стоял, по одной пошел; что оставил — потерял, что найдешь — не убережешь. Вернуться — слово не сдержать, вперед пойти — сон потерять… Что найдешь — не убережешь…»
Середин присел на корточки, разгребая снег. Что-то же должно остаться, должно подсказать, что произошло. Пальцы скользнули по чему-то гладкому, как стекло. Олег ладонью смел снег. Это было металлическое зеркало, перед которым Велена расчесывала свои удивительные золотые волосы. Металл оказался закопченным, и Середин, схватив пригоршню снега, принялся чистить поверхность. Он уже чувствовал под пальцами глубокие царапины, видел их, но пока не мог сложить во что-то целое — Олег был уверен, что это адресовано ему. Рукавом тулупа он стер снег и копоть и обнаружил на зеркале три перевитые между собой руны футарка.
Это был ее родовой знак. Но что она хотела сказать, нацарапав руны на зеркале?
Он осел прямо в снег, крепко потер ладонями лицо. Так, если она ушла из этих мест… зачем жечь избу? Или…
Середин решительно поднялся. В селении должны знать, что произошло. Он миновал избу, под клонившимися под снегом ивами вышел на лед и зашагал прямо через озеро.
«Я из них душу вытрясу, а узнаю все, и если это их работа…» — Олег осекся. Нет, мужики ее уважали, не могли они ей красного петуха пустить.

Глава 19

Он пошел прямо через поле, утопая в снегу — лыжи остались на пепелище. Минут через пять, устав выдергивать проваливающиеся выше колен ноги, повернул назад, надел свои снегоступы и двинулся уже по краю, чтобы не выделяться черным пятном на белом просторе. Зачем раньше времени на глаза попадаться?
Ветер унялся, и только снег валил крупными хлопьями. Над избами Змеешки курился дымок, ворота в ограде были распахнуты. Середин остановился на майдане, решая, в какую избу зайти. Скрипнула дверь. Закутанный в овчину мужик с кувшином в руках засеменил к крайней избе, по колено увязая в сугробах.
— Эй, ну-ка, постой! — окликнул его ведун.
Мужик вгляделся в него сквозь снег, присел и, одной рукой прижав кувшин к груди, замахал на Середина:
— Уходи, уходи, парень.
— Ты мне расскажи сперва, что тут у вас приключилось. Почему избу Велены пожгли? — Олег подошел поближе и узнал мужика, приходившего спросить насчет рыбной ловли.
— Не мы это, всеми богами клянусь… — Мужик оглянулся, шагнул поближе и зашептал. — На Ярилу-зимнего наехали из Турова. Племяш посадника с дружиной, сам-десятый. И с ними ишо один. С тебя ростом, волос белый, глаза коршунячьи. И сразу к берегине нашей, на озеро. А там, мы глядим, дом полыхнул, кинулись тушить, да они погнали. Пусть, говорят, горит змеиное гнездо, ага. А берегиню посадник поперек седла бросил. А дружина у его, ну, сплошь живоглоты — из ятвагов набрал, тать окаянный. С тем и ускакали, да после четверых-то прислали, аккурат на…
— А это кого принесло? — Из крайнего дома вышли два рослых мужика в коротких кожаных куртках.
Один, заросший бородой до глаз, повернувшись спиной к ветру, стал справлять малую нужду прямо на стену, а второй вразвалочку направился к Середину, разглядывая его опухшими с перепоя глазами.
— Тебя ждали, — зашептал мужик. — Избу мою заняли, брагу хлещут, да все спрашивают, каков ты из себя, чтоб узнать…
— Кто таков? — Дружинник положил ладонь на рукоять меча, висевшего на поясе. — Ну-ка, подь поближе.
Нехорошо улыбаясь, Середин снял лыжи, скинул с головы малахай, отер лицо от снега.
— А-а, — осклабился дружинник, — на ловца и зверь. Давненько тебя поджидаем, голубь, все глаза проглядели. — Он оглянулся на напарника: — Ну-ка, зови ребят, да веревку прихвати.
— Ага, — тот запрыгал, заправляя свое хозяйство в порты.
— Сымай железяку, парень. — Дружинник крепко ухватил Середина за ворот, рванул на себя, дыхнув в лицо перегаром.
Олег, чувствуя, как в груди вскипает холодная ярость, взял его за кисть и медленно вывернул, гладя прямо в заплывшие глаза. Дружинник охнул, скривившись от боли. Середин коротко врезал ему в подбородок. Бородач, закатывая глаза, рухнул в снег.
Мужик бросил кувшин и, метя снег размотавшимися онучами, кинулся прочь. В свежем воздухе разлился запах браги.
Второй дружинник распахнул дверь в избу, крикнул что-то, выдернул меч и пошел на Середина. Олег продвинулся вбок, под ветер. Из дома выскочили двое дружинников. Все были в добротной одежде, мускулистые, крепкие парни с лоснящимися, наетыми мордами, привыкшие брать, не спрашивая, и бить, не предупреждая. Покосившись на ковыряющегося в снегу приятеля, они выхватили мечи и полукругом пошли на Середина. Он сбросил с плеч торбу и медленно потянул саблю из ножен.
— Нам все едино, — сказал дружинник с бритой головой и вислыми, как у сома, усами, — хоть живого привезем, хоть мертвого.
— Так берите, — подбодрил его Середин.
— Бей! — крикнул вислоусый, прыгая вперед.
Ведун увернулся вправо, сбивом отвел занесенный меч и рубанул противника по ноге. Дружинник взвыл, на снег плеснула красная струя крови. Олег встал над ним, отгородившись упавшим от двух других. Парни пошли на него с двух сторон, выставив мечи, сторожа каждое движение. Краем глаза Середин увидел, как лежавший дружинник поднял меч, целя в пах, и коротким ударом разрубил ему лицо.
— Смерть тебе, — рявкнул бородатый, шипящей «мельницей» полосуя воздух.
Ведун финтом заставил его открыться и длинно, с плеча рубанул по груди. Второй верзила налетел, занося меч, открывшись в широком взмахе, Олег, присев, принял его на клинок, как медведя на рогатину. Сабля наполовину вошла в грудь дружинника, меч выпал из его руки, парень схватился за торчавшее в груди лезвие. Середин резко выдернул саблю, обрубая ему пальцы. Фонтан теплой крови ударил ему в лицо. Здоровяк поднялся, отер красные брызги ладонью. Некоторое время дружинник стоял, не веря в свою смерть, затем ноги его подогнулись, и он осел на залитый кровью снег.
Ведун огляделся. Двое были мертвы, бородач стонал, пытаясь зажать руками длинную рану на груди, а тот, кого он сбил с ног, все еще копошился в снегу, плюясь кровью. Олег подошел к нему. Тот приподнялся, отер кровь:
— На колу сдохнешь, сволочь…
Середин, не дожидаясь продолжения, с размаху ударил его сапогом в лицо. Глухо ухнув, дружинник запрокинулся на спину. Олег воткнул саблю в снег, наклонился и, рывком приподняв парня, сдавил горло.
— Кто послал вас?
— Он тебя найдет… — выдавил дружинник.
Ведун сжал пальцы, перекрывая дыхание.
— Кто?
— Ка… Казимир, — прохрипел дружинник, — племяш Туровского посадника.
— Где его найти?
— В городе, в Турове… Иди к нему, коли смерти ищешь.
— Кто был с вами: высокий, беловолосый?
— Не знаю. Не наш…
— Где женщина, что взяли на озере? — Середин чуть ослабил хватку.
— Опоздал, парень, — злорадно прошипел дружинник, — продали твою зазнобу… Теперь хазарина или ромея потешает…
Чувствуя, как перед глазами разливается багровый туман, Середин сжал пальцы, приподнимая дружинника со снега. Тот захрипел, пуская кровавые пузыри, закатил глаза. Олег опомнился, выпустил его, встал на ноги.
Падающий снег остудил голову, позволил мыслить спокойно.
— Я и забыл, что знак на зеркале принадлежит также и ее брату. Значит, Ингольф решил отомстить… А ведь она просила его не трогать, — горько усмехнулся Олег.
Кто-то тронул его за плечо. Ведун обернулся. Вокруг собрались деревенские, со страхом смотревшие на учиненное им побоище.
— Как же нам теперя… посадник не простит, огнем весь пустит…
— Валите на меня все, — угрюмо сказал Середин. — Как до Турова добраться?
— На запад пойдешь, — со страхом глядя на Олега, забормотал встретивший его мужик. — Дороги-то замело, а так — вдоль Припяти.
— Переночевать пустите?
— Уходи ты от нас, мил человек, мы — люди мирные, а ты ишь чего учинил… нам ишо перед посадником ответ держать.
Середин молча выдернул саблю из снега, вытер об одежду дружинника.
— Ну, и хрен с вами… — Ведун подобрал лыжи, повернулся к ним спиной и пошел прочь.

* * *

Неуемный ветер снова пытался свалить измученного путника, но охватившее бешенство гнало ведуна вперед, заставляя, сцепив зубы, передвигать деревенеющие от усталости ноги.
— Я вам устрою красивую жизнь, господа посадники-племянники, — шипел Середин. — Дайте только до вас добраться — кровью зальетесь.
Где-то на окраине сознания стучалась мысль, что хорошо бы сначала все обдумать, взвесить, хотя бы отдохнуть — но Олег отбрасывал ее в сторону, словно попавшуюся на дороге ветку. Метель швыряла в лицо снег, забивала глаза, нос. Рукавицы он потерял и, согревая пальцы, сунул руки в широкие рукава тулупа. Ручей, бегущий от озер, вывел его к Уборти, Середин сильно толкнулся и покатился вниз по склону, торопясь выйти на ровный лед. Постепенно он приходил в себя.
— Придется ночевать у деда в избушке, — понял Олег. — Откопаю ее из снега, отдохну день, потом все наверстаю, только бы Припять не вскрылась.
Лыжи вынесли его на середину реки, и, уже не экономя остатки сил, он прибавил хода, торопясь добраться до жилья.
Он рухнул в затаившуюся под снегом промоину, провалившись по грудь, лишь в последний момент успев раскинуть руки. Видно, здесь на дне били ключи и лед был слишком тонок для его веса. Вода обожгла, он забился, наваливаясь грудью на крошащийся лед. Лыжи сорвало течением, но с ними он все равно не смог бы выбраться. Сдирая ногти, Середин впивался в лед, по сантиметру вытаскивая тело из ледяной купели. Наконец ему удалось выползти, ведун быстро откатился от проруби и встал. Ледяная вода стекала с него струйками, мокрая одежда прилипла к телу.
«Нужен костер», — впервые после схватки с дружинниками в Змеешке трезво подумал он.
Доковыляв до леса, Олег спрятался под елью от снега, сбросил с плеч кожаный рюкзак и выругался — внутри бултыхалась вода. Еще не веря, он развязал тесемки, сунул руку в боковой карман… Трут промок насквозь.
— Ничего, — утешился Середин, — значит, на ходу согреемся.
Он сбросил тулуп и, стоя на нем, быстро разделся, вылил из сапог воду, отжал одежду. Одевшись, прислонился к стволу ели. Озноб сотрясал тело, от усталости его шатало.
— Надо идти, иначе — смерть.
Срубив саблей молодую осинку, Олег очистил ее от веток, выбрался на лед и пошел вперед, тыкая слегой впереди. Несколько раз он падал, поскользнувшись на льду, поднимался через силу и шел дальше, с трудом различая дорогу сквозь буран. В очередной раз упав, перевернулся на спину. Холод сжал тело, но почему-то постепенно становилось теплее. Даже падавший на лицо снег представлялся теплой периной, укрывавшей его с головой…
Тихий шорох заставил его повернуть голову. Рядом на корточках сидел Ворон. Снег летал вокруг, как пух из разорванной подушки, но Ливон Ратмирович был словно в коконе, ограждающем его от буйства стихии. Насмешливо глядя на Олега, он качал головой и улыбался — то ли осуждающе, то ли печально.
— Ты решил остаться здесь, Олежек? — спросил он своим обычным негромким голосом, даже не пытаясь перекричать вой ветра.
Что удивительно — Середин разобрал его слова, даже не напрягая слух.
— А чем здесь хуже?
— Здесь не хуже, но ты не выполнил задачу, которую сам себе поставил. Ты, что, думаешь, завалил пару оборотней, посек упырей и все, перебил всю нечисть?
— Что я, один такой на всю Русь?
— А если один?
— Тогда тем более мне не справиться.
— Ну, что ж, — помолчав, сказал Ворон, — похоже, я ошибся в тебе. Ты вот в Туров собрался. Кровь пускать посаднику. Это значит, что ты хочешь бороться с людьми, а не с нежитью?
— Я хочу наказать зло, в каком бы обличье оно ни пряталось.
— А по-моему, ты просто хочешь отомстить за свою девицу.
— Пусть так, — согласился Середин.
Ему уже надоел спор, захотелось просто закрыть глаза и нормально выспаться.
— Чем она тебя так взяла? — как бы в раздумье пробормотал Ворон, — неужто так в постели хороша, а? Ну, поделись подробностями. Она как предпочитает: сверху или снизу? Может, языком…
Середин вскинулся со льда, выбрасывая кулак, чтобы стереть эту мерзкую ухмылку с кривящихся губ…
Рядом никого не было, только метель уже намела возле него холмик снега. Еще немного, и занесло бы совсем, с содроганием понял он.
«Опять меня купил, Ворон…»
«Не спи, мальчишка! — прозвучал в голове голос Ливона. — Не спи, не дома! Вставай! На ноги вставай, бегом пошел, бегом!»
Середин скрипнул зубами: «Да, пожалуй, Ворон именно так и поговорил бы со мной.» Отыскав под снегом дубину, он поднялся, вытащил из рюкзака мокрый трут, отжал его и положил за пазуху. За несколько часов высохнет — будет огонь, будет жизнь.
«Главное, не останавливаться. Вперед пошел, вперед…»
Снег, как назло, бил в глаза, ветер перебивал дыхание…
«Не останавливаться, не падать. Вперед, ножками, ножками…»
Что-то темное надвинулось из круговерти снега, ударило в грудь, опрокинуло на спину.
«Медведь, что ли», — равнодушно подумал Середин. Он попытался достать саблю, но рука смогла только сжать рукоять, а выдернуть клинок сил уже не хватило.
— Сдохну, как викинг, с мечом в руке, — усмехнулся Середин, борясь с беспамятством.
Кто-то шумно всхрапнул над головой, склонился к лицу, прошелся по щекам мокрыми мягкими губами.
— Эй, парень, ты живой?
«Знакомый голос, — подумал Олег, — где я его слышал?»
— Олег, милай, ты что? Ну-ка, Ждан, давай, сани подгони, не видишь — без сил человек.
Середина подхватили чьи-то сильные руки, переложили на мягкое; сверху, накрывая его с головой, упала овчина.
— Все, вертаемся, сынок, пока сами дорогу не потеряли.
— Н-но, пошла!
Заскрипели полозья саней. Овчину откинули, к Середину склонилось лицо, заросшее широкой, с проседью, бородой, и Олег узнал Стояна.
— Еле-еле отыскали тебя. Еще бы чуток — и все, поминай как звали.
— Как вы меня нашли? — прошептал Середин.
Стоян коротко хохотнул, показывая крепкие зубы.
— Уж ночь легла, как девки мои прибежали, голосят, будто резаные. Старик, грят, пришел к нам. Маленький такой старик, да волос черный до плеч. И сказал он девкам, значит: мол, вы тут бока отлеживаете, а мужик ваш на реке замерзает!
— Какой мужик?
— Ха, — Стоян хлопнул рука об руку так, что от мокрых рукавиц полетели брызги, — так ты и есть! И старшая, и младшая, обе с перепугу прибежали.
— Ква… — прошептал Середин.
— Чего?
— Ничего, — Олег прикрыл глаза, — ничего, это я от радости…
Покачивались на сугробах сани, Ждан с облучка покрикивал на лошадь. Снег прекратился, в просветы облаков показались звезды. «Не дай бог, Велена узнает», — засыпая под скрип полозьев, подумал Середин.

Александр Прозоров, Олег Яновский
Ключ Времен

Тучи

Дождливым в этот год выдался липень. Словно разгневался великий Сварог на внуков своих неразумных и наказывал нескончаемыми ливнями. Совсем не казал ласковый Хорс своего горячего лика из-за пухлых, тяжелых туч. Рубленные из прочного мореного дуба, высокие стены Изборска потемнели от влаги, обвисли мокрые вымпелы над островерхими крышами башен. Непрерывные ручьи струились по мощенным деревянными чурбаками улицам, то и дело отворачивая под ворота купеческих и ремесленных дворов.
Горожане, напуганные непогодой, укрывались в теплых домах, и только ратники у ворот в детинец, спрятавшись под высокий, в два жилья, терем, коротали время, играя в побитые кости. Время от времени они взглядывали на пустынную площадь перед княжеским домом, после чего снова начинали трясти в руках деревянные кубики и выбрасывать их на положенный на колени щит. Высокие рогатины с широкими наконечниками были прислонены к стене, но схватиться за них не составляло труда. Миг — и дружинники, одетые поверх толстых кожаных поддоспешников в свободные и длинные, до колен, кольчуги, в островерхих шеломах, с увесистыми мечами на поясах, были бы готовы к бою.
Пустовал нынче и княжеский двор, никто не желал выходить под пронизывающие порывы ветра и холодные струи дождя. Только мальчик лет десяти, в алой шелковой рубашке, малиновых шароварах и тонких сафьяновых сапожках играл под защитой навесной крыши на высоком крыльце с резными столбами и перилами. Он азартно переставлял маленькие, искусно вырезанные фигурки, изображавшие людей и зверей, и то и дело отмахивался от беличьей душегрейки, которую протягивала ему стоящая рядом девушка в длинном, шитом катурлином сарафане и с простым сатиновым платком на голове.
— Одень, замерзнешь ведь! Матушка гневаться будет, глупенький.
— Я не глупенький! Я — княжич твой! — Мальчишка вскинул голову, сжал богато украшенную рукоять кинжала, пристегнутого к поясу, приосанился.
— Ладно, ладно, — улыбнулась девушка и предупреждающе покачала пальцем: — Однако же, коли захвораешь — меня не зови.
Угроза оказалась серьезной. Княжич тяжело вздохнул и покорно позволил надеть ему теплую безрукавку. А затем вместе с присевшей рядом нянькой продолжил перебирать игрушки.
Княгиня Веледа наблюдала за всем этим из окна горницы. Она вообще любила смотреть, как играет сын с Любавой, его совсем еще молодой нянькой. А нынче с самого утра неспокойно было у нее на душе, словно червь какой к серцу подобрался и глодал его потихоньку. Дождь ли в том виноват, или беду какую сердце чует, да отвратить не в силах? И трава еще на лугах никак не сохнет, совсем пусты сеновалы. Молоко почему-то все разом скисло — и то, что в погребе, и парное. Муж ратников новообученных в Полоцк отпустил, дружина враз чуть не вдвое меньше стала. А ну, беда случится? И хотя здесь, в самом сердце русских княжеств, о разорительных войнах давно никто не слышал — но ведь беда всегда нежданной приходит. Тревожилось сердце матери, а почему — не сказывало. И женщина слушала шелест капель по заливавшим двор лужам, и все думала, думала… Где-то вдалеке тяжко вздыхал глухими раскатами Перун-Громовержец, молнии сыпали из-под копыт его коней. На что же ты так гневаешься? К кому мчишься?
— Перун-Батюшка, воин небесный, явь от нави оберегающий, отведи беду неминучую, защити слабых, даруй силу правым, — чуть слышно прошептали губы княгини, а рука нащупала на груди, под тканью тяжелого парчового платья, родовую ладанку, что дал перед свадьбой волхв Мироней, провожая Веледу в далекий, незнакомый город из стольного Чернигова.
Словно в ответ на ее мольбу, на двор ворвался порыв ветра, подхватил тяжелую узорчатую юбку Любавы, хлестнул по окнам струями дождя. Княгиня вскрикнула от неожиданности и отшатнулась, стирая с лица холодные капли. А когда подняла глаза к небу, с удивлением увидела, как сквозь рваные прорехи в тяжелых свинцовых тучах несмело пробиваются лучи солнца.
Дождь оборвался, небо прочертила радуга, солнечные блики заплескались в лужах, разбрызгивая радость и заразительное веселье.
За спиной скрипнула дверь, княгиня обернулась:
— А, это ты, Кира.
Она кивнула вошедшей узкоглазой, желтолицей девушке в странном для здешних мест костюме, к которому за несколько месяцев так и не смогла привыкнуть. Простоволосая, в широких шароварах, но не заправленных в сапоги, как это делают степняки, а стянутых шнурками на щиколотках поверх голенищ; в свободной, но из плотной ткани, рубахе, перетянутой кожаным поясом, на котором висел кинжал с широким лезвием в простых добротных ножнах; со слегка сурмленными бровями и ресницами. Две толстые черные косы девушка перекинула за спину.
Она совсем недавно появилась в тереме княгини. Ее привез в подарок заморский купец, искавший выгодных условий для торговли, и небезуспешно. Торговый гость сказывал, что прибыл из сказочной страны за длинной, на полмира, китайской стеной,[9] и продавал дорогие шелковые ткани, незнакомые специи, благовония, посуду из тончайшего полупрозрачного камня, украшения тонкой чеканки, хитрые самоцветные браслеты, похожие на киевскую скань. Странные названия произносил, смешные. Сейчас и не повторить.
Кира, по его словам, проходила обучение у лучших мастеров своего дела, ученики которых ценились чуть ли не на вес золота. Заморских мастеров, естественно. И якобы лучших и более верных телохранителей, нежели такие служанки, найти просто невозможно. Князь Радомир благосклонно принял экзотический подарок и послал к своей жене. Девушка в тот же день поклялась в верности княгине и с тех пор ходила за ней, как верный пес.
Многие косо смотрели на странную чужачку, шептались по углам о ее диких манерах и непотребной одежде, да и самой княгине пытались против иноземки на ушко нашептывать, но Веледа отметала все доводы. А на вопросы о том, где и чему училась девушка, Кира обычно молчала, равнодушно глядя в стену. Она вообще не отличалась разговорчивостью, и потому ее голос заставил хозяйку дома вздрогнуть.
— Госпожа, что-то должно произойти. Что-то нехорошее, — тихо сказала девушка.
— Где? С кем? Когда? — резко обернулась Веледа.
— Не знаю, — пожала плечами Кира. — Однако же думы меня навещают тяжелые, непрошеные. Тревожно ныне с утра.
— И ты… — вздохнула княгиня, на миг прикусила губу, потом решительно приказала: — Ступай к воротам, моим именем вели запереть. Гостей али просителей сегодня, по всему видать, не появится. А мне все спокойней…
В спокойную тишину горницы ворвался женский визг. Княгиня метнулась к окну, не заметив, что Кира в несколько прыжков преодолела разделяющее их расстояние и тоже выглянула во двор.
У порога, рядом с мальчиком и Любавой, возвышалась странная фигура в черном бесформенном балахоне.
— Кто ты такой? — крикнула Веледа, перевесившись через подоконник.
Чужак поднял на нее маленькие глазки, и княгиня отшатнулась, словно взгляд чужака ударил ее по лицу. Девушка не стала ждать продолжения — она бросилась в проем окна, спрыгнула на возок со свекольной ботвой, затем на землю. В руке ее тускло блеснул кинжал. Кира успела сделать только шаг, когда незнакомец поднял руку — ладонь его охватило яркое пламя, и он легким движением швырнул ревущий шар огня в приближающуюся девушку. Та метнулась в сторону, но недостаточно быстро, и шар, увеличившийся в полете, зацепил Киру. Раздался треск, во все стороны брызнули искры. Удар оказался так силен, что девушка отлетела к стене и замерла, съежившись в луже воды. Вспыхнувшая было рубаха с шипением погасла. Шар, врезавшись в бревна конюшни, оставил дыру, в которую могла бы въехать груженая повозка.
Тем временем во двор начали выскакивать дружинники. Многие были при оружии — но пока не понимали, в чем дело. Подпаленная дыра в стене конюшни, бесчувственная телохранительница в дождевой луже, странный незнакомец у крыльца. Двое караульных у ворот, схватившиеся за рогатины, тоже растерянно переглядывались, не решаясь бросить пост.
— Ты! — Все вздрогнули от каркающего хриплого голоса чужака. Он указывал на мальчика. — Ты — мой!
Юный княжич выхватил кинжал и приготовился защищаться.
— Да бейте же его! — заорал от ворот один из ратников. Они с напарником опустили копья, готовясь остановить странного гостя, если тот попытается вырваться через ворота.
Незнакомец придвинулся к крыльцу, вскинув руки — повисшие подолы сделали его сразу в несколько раз крупнее, он навис над княжичем, словно грозовая туча. С губ колдуна стали срываться слова, которые люди не могли понять. Голос его завораживал, опутывал невидимыми сетями, так что никто уж и пошевелиться не мог. Лишь тихо поскуливала Любава, прижимавшая к себе княжича и делавшая попытки прикрыть его собой.
— А ну, брось пакостить! — Ближний из дружинников помотал головой, стряхивая наваждение, и попытался кольнуть черного колдуна, но лезвие меча непостижимым образом толкнулось вбок, а сам ратник от неожиданного рывка потерял равновесие. В сторону отшвырнуло и сулицу, что мелькнула от двери в людскую, посланная неведомому врагу точно в грудь.
У ног колдуна родился странный вихрь, тяжелый низкий гул ударил по ушам, заставив людей застонать. Пылевой поток между тем разросся, заключил в призрачные объятия самого чужака и две маленькие фигурки.
— Мо-о-о-й! — Хриплый голос пришельца перемешался с торжествующим хохотом.
— Под корень, под корень бейте змея! — Несколько дружинников попытались подступиться к колдовскому смерчу, подрезать его тяжелыми мечами у основания, над самой землей, но ураганный ветер легко расшвырял воинов по углам двора. Дикая пляска вихря все набирала обороты. Когда же гул достиг нестерпимых пределов, вдруг раздался оглушительный грохот — и все стихло.
— Андрейка… Сынок… — Веледа протянула руку к тому месту, где мгновением раньше стоял ее сын, а теперь кружились хлопья черного снега. Они медленно опадали на пыльные бревна, на которых остался лежать тонкий обруч юного княжича. Глаза княгини закатились, и она без чувств рухнула на белый сосновый пол.

* * *

Тишина витала над головами людей, собравшихся поздним вечером в большой горнице. Напряженное молчание нарушал лишь треск свечей, слабый свет которых выхватывал два тяжелых резных кресла. Более широкое занимал князь Радомир, другое — его жена, за которой чуть позади тенью застыла Кира. Левая рука девушки висела на перекинутом через шею ремешке, под рубахой выпирал корявый бугор перевязки на месте ожога.
Князь сидел, подперев подбородок кулаком. Незастегнутая на груди ферязь разошлась, открыв легкую шелковую рубаху, перехваченную на поясе алым кушаком. Тяжелый меч, спрятанный в узорчатые, украшенные самоцветами, ножны, покоился рядом, прислоненный к сиденью рядом с коленом. Волнистые светлые волосы Радомира сдерживались тонким золотым обручем с красными и зелеными камнями.
Правитель недовольно нахмурился и опустил ладонь на рукоять меча. Но на этот раз прикосновение к верному другу, который ни разу не подвел хозяина, не успокоило Радомира. Под суровым взглядом князя нервно заерзали шестеро бояр, расположившихся на лавках у стены.
— Ну что, ратные мои други? — сухо промолвил изборский князь. — Упустили первенца моего? Прямо из детинца украла его погань латинская? Окромя бабы заморской, заступиться за отрока оказалось некому?! Верно же вы мне служите, други. Не ожидал, не ожидал.
— Прости, княже, — кашлянув, поднялся один из бояр. — Супротив ратей человеческих, супротив железа булатного мы за тебя завсегда живота не жалели. А против ведовства черного тебе другие ратники надобны. Дружинники твои, как могли, сразиться пытались. Однако же не обучены они слово колдовское на щит принимать и порчу подворотную рогатиной накалывать. А что целы остались — не обессудь. Не смерти искали они безвременной, а победы быстрой над колдовством латинянским.
— Успели? — скривился Радомир.
— Сбежал колдун, — скинув тафью, склонил голову боярин. — Не через ворота, не через ряды наши. Провалился сквозь землю, отродье чернобогово. Где стоял, там и сгинул.
С тихим стуком распахнулась дверь, пропуская высокую фигуру старца. Постукивая кривой толстой палкой, длиннобородый, седовласый волхв в рубище, подпоясанном пеньковой веревкой, неторопливо пересек комнату под напряженными взглядами собравшихся людей. В нескольких шагах от возвышения, на котором восседала княжеская чета, он остановился, опираясь на тяжелый посох.
— Наконец-то, отче, — тихо сказал Радомир, вставая с кресла и спускаясь навстречу старику. — Заждались мы тебя, Похвислав. Беда у меня. Боги на меня прогневались. Допустили чародейство черное.
— Слышал, слышал, — протянул руку волхв и положил ее князю на плечо. — Духи леса шепчутся, сказывают всякое. И про беду твою мне нашептали, и про сына. Нет среди молвы этой слов утешительных. Так надобно ли передавать тебе слова горькие?
Князь оглянулся на жену. Та кашлянула, после чего упрямо мотнула головой:
— Я хочу знать все, Похвислав!
— Бабы, бабы, — покачал головой старик, отпуская княжеское плечо. — Незнамо вам, сколь блаженно пребывание в неведении. Ведь узнанного не выкинуть более из мыслей своих, не отринуть из памяти…
— Сказывай все, волхв, — отступил за кресло Радомир. — Горькая правда для нас слаще неведения.
— Ну так слушай, дитя мое, — распрямился волхв. — Нет у тебя, князь, врага неведомого, нет на тебе божьего проклятия. Есть токмо дар великий, твоему сыну доставшийся. Ради этого дара и украл его колдун, потому как для обрядов своих гнусных токмо в нем едином на всем свете нуждается.
— Ой, мамочка, — испуганно вскинула ладонь ко рту княгиня. — Что же он с Андрейкой делать станет?
— Всякое станет творить, — пожал плечами старик, снова скручиваясь над посохом. — Пока цели ворожбы своей не добьется. Али пока мальчонку не изведет.
— Что? Что?!
Старец встретил взгляд княгини, в котором плескалось отчаяние, и сокрушенно покачал головой.
— Сказывал я тебе, княгиня. Во многом знании многие печали.
— Радомир, — повернулась Веледа к мужу. — Ты должен что-нибудь сделать! Ты обязан!
— Остановись, женщина! — гневно повысил голос волхв. — Ты не смердка обычная, не купчиха, дабы округ радостей твоих все вертелось. Андрей твой — сын княжеский, наследник стола изборского, первенец, рода продолжатель. Ты князю новых сыновей родишь. И дочерей тоже. Другие дети будут. Так надобно ли этого выручать?
Услышав слова волхва, князь вскинулся, медленно выпрямился во весь рост.
— … посмел..? — Слова с трудом находили выход сквозь крепко стиснутые зубы Радомира, ноздри его расширились. Едва сдерживающий гнев, что застилал глаза князя черной пеленой, правитель Изборска обрел такой вид, что бояре съежились и притихли, радуясь, что ярость князя направлена не на них. Несдержан был Радомир в гневе. Голову снесет, а потом уж разбираться станет.
Но волхв даже бровью не повел, спокойно продолжая:
— Здесь чародейство черное творится, княже. Неведомо, какими наветами и порчами на княжича ворожить станут, пока он у ворога находится, чему учить станут, какие слова говорить. Коли освободить его удастся, то кто в его образе вернется — сын али враг лютый? Тебе известен закон, князь Радомир. Коли вьюноша в землях чужих воспитан, вдали от дома родного — на столе княжеском ему не бывать! Не допустят боги такого позора! — И волхв приподнял, а затем тяжело ударил посохом об пол, словно подводя черту своему предупреждению.
— Я знаю закон, — переведя дух, кивнул князь. — Коли сын княжеский в иных землях долго воспитывался, али в плену вражеском пребывал, к власти его допускать нельзя. Однако же и глумиться над первенцем своим я тоже не позволю! — повысил голос Радомир.
Его гневную отповедь прервал стук двери. Все обернулись на невысокого воина с белыми, как будто седоватыми, волосами, собранными сзади в хвост, с бледными глазами и вытянутым лицом, лишенным какой-либо растительности. На вид ему было лет тридцать, а то, что на поясе, между мечом и кинжалом, не выглядывало ни рукояти кистеня, ни шестопера, означало, что своим оружием ратник владеет в совершенстве и уверен, что не лишится его ни в жестокой сече, ни в быстротечной сшибке. Окинув собравшихся быстрым взглядом, дружинник коротко, одной головой, поклонился, неторопливо пересек зал и встал позади кресла Радомира.
— Ты чего-нибудь проведал, Сварт? — чуть откинул назад голову князь.
— Ни в городе, ни округ никто не видел этого колдуна, княже, — вздохнул дружинник. — Прости.
— А сына моего?
— Прости, князь, — вздохнул дружинник, — но коли бы он на свободу вырвался, то давно бы сюда прибежал. А колдун княжича Андрея без сомнения прячет. Оттого и искать его надобно, а не мальчика.
— Где же его искать, тварь бесчестную? — с силой сжал подлокотник кресла Радомир.
— Я могу указать путь к колдуну, — произнес волхв. — Коли князь волю богов принимает и первенца своего, через руки чуждые прошедшего, от стола отстранит, то изволению мальчика невинного я помочь готов. Что скажешь, Радомир?
Князь нахмурился, окинул взглядом бояр.
— Что скажете, други? Не грешно ли перворожденного своего сына звания княжеского лишать?
Бояре, неуверенно переглядываясь, молчали. Каждый примерял княжескую беду на себя, пытаясь решить — а готов ли он лишить своего сына наследства, коли тот ребенком в руки вражеские попадет? Со взрослыми воинами все ясно — нередко они в полон вражеский попадали, откуда выкупались родичами или князем. К дружинникам пленным все, кроме латинян, с уважением относились, равно как и сами русские ратники к своим, сдавшимся на милость победителя, врагам. Но вот что с ребенком невинным сделать могут? Какие слова ему в уши нашепчут, какого яда в сердце вольют? Чему научат в стенах недружеских? А уж коли дитя к колдуну в лапы досталось, то на него и заклятия наложить могут, и душу отнять, да нежить какую в тело подсадить. Подменить могут, личину дитяти ласкового на чародея какого наложить да в дом родительский подпустить. Как подумаешь — так и представить страшно. Но и кровинушку свою невинную лишь за то отталкивать, что руки чужие к ней прикоснулись — тоже страшно.
— Дозволь мне молвить, князь, — разорвал тишину голос Сварта.
— Говори, — разрешил Радомир, повернув голову к дружиннику.
— Честь мужа, княже, — положил тот ладонь на рукоять меча, — не токмо в богатстве и звании, что предками его дарованы, но и в чести своей, отваге и совести. Не бойся лишить княжича стола своего. Коли Андрей достоин предков своих окажется, то и стола, и славы, и милости богов добьется. А коли нет — то и кручиниться не о чем. Вспомни Рюрика великого. Сын захудалого князя бодричского, варяг обычный — он и Новгородским, и Киевским правителем стал. Ужели Андрейка, прапраправнук его, того же не сможет, коли душой чист останется? Дозволь мне отправиться за княжичем, Радомир. Пусть волхв скажет, где прячется колдун. Я поеду туда и верну Андрея. Я вырву латинянину его черное сердце и привезу тебе, чтобы ты смог скормить его собакам. Я отрублю ему голову, насажу на кол и вкопаю у ворот Изборска, чтобы все черные души знали: вход в этот город им воспрещен!
— А ведь верно! — тут же согласился ближний из бояр. — Коли княжить ему заказано будет, так варяжскую дружину из охотников собрать никто не запретит! Славы княжич добьется, а там и стол для него сам найдется. Верно Сварт глаголет. В Андрееву дружину варяжскую я и своего сына отдать готов. Пусть свет повидает, себя покажет. Любо! Веди нас, Радомир, на колдуна. Не позволим нечисти латинянской земли русские топтать! На кол нечестивца! На кол!
— Верно, верно, — с облегчением зашевелились бояре. — Не в столе честь, а в деяниях славных. Нам бы освободить княжича, а там видно будет. Собирай дружину, князь! Не пожалеем живота своего за тебя! Не посрамим земли русской!
— Быть посему! — хлопнул ладонями по подлокотникам изборский князь. — Ты слышал наше решение, Похвислав? От стола мы княжичу Андрею откажем, но милости и доверия своего не лишим и из полона вызволим. Сказывай теперь, где колдун поганый свое гнездо свил? Куда за ним дружину посылать?
— А разве колдун сам сюда не являлся, Радомир? — усмехнулся в бороду волхв. — Сильно тебе дружина супротив него помогла? Добрый меч не всегда против чародейства выстоять способен. Не дружина на колдуна идти должна, а отряд малый, однако же ни ворожбы, ни булата не страшащийся. Силы колдуна невелики. Не силой он опасен, а токмо коварством и чародейством злым.
— Я пойду! — тут же выступил беловолосый воин. — Не боюсь я никакого колдовства, княже! И стали заговоренной не убоюсь. Я верну Андрея и принесу тебе сердце его похитителя, Радомир.
— Я верю тебе, Сварт, — остановил горячую речь дружинника изборский князь. — Знаю, воспитывал ты сына моего с малых лет и любишь, как своего. Однако же мало не бояться колдовства. Нужно еще и уцелеть в схватке с чародеем. Вон, на Киру посмотри. Она тоже не убоялась злого гостя, да токмо пользы это не принесло. Подожди. Чую я, не просто так волхв святилища нашего речи долгие ведет. Не иначе, подсказку некую дать желает.
— Боги милостивы к тебе, князь. — Похвислав чуть приподнял посох и ударил им об пол. — Тебе надобен не просто отважный ратник. Тебе надобен ратник, равно владеющий булатом и заклинанием, умеющий сражаться и против людей смертных, и против нежити. И ведомо мне, что стопы варяга такового великий Сварог повернул в сторону града нашего, и со дня на день явится он к вратам стольного Изборска.
— А можем ли мы верить неведомому ратнику, волхв? — усомнился Сварт. — Вестимо, варяги серебру служат, не земле отчей, не князю-батюшке.
— Верь ведуну сему, княже, — ответил, глядя на Радомира, старец. — Верь, ибо за него поручились боги. Ведомо мне еще, что в доме твоем предатель завелся, черному колдуну служащий.
— Кто?! — резко наклонился вперед князь. — Имя, Похвислав, назови мне имя!
— Сие от меня сокрыто, княже, — покачал головой волхв. — Однако же не раз чуял я, что чародеи иноземные то колдовскими путями с кем-то в граде общаются, то птиц почтовых пускают. Будь осторожен в выборе дружинников для дела сего, Радомир. Лазутчик тайный без сомнения с ратью спасательной отправиться пожелает.
— Тяжкие вести ты принес для меня, старик, — обвел угрюмым взглядом всех присутствующих князь. — Однако же за упреждение благодарствую тебя, Похвислав. Слова твои я запомню и настороже буду.
— Да пребудет с тобой милость богов, княже, — поклонился волхв. — А теперь отпусти со мной воительницу свою, что рану на боку носит. Отведу я ее к сотоварищу своему, Велиславу, на исцеление. Ему раны колдовские заговаривать не впервой, в несколько дней управится. Вернется твоя иноземка назад здоровее прежнего.
Радомир посмотрел сперва на супругу, как бы спрашивая разрешения, затем перевел взгляд на ее телохранительныцу:
— Ступай с волхвом, Кира. Как силы вернутся, назад придешь. Волхвов слушайся, они свое дело знатно ведают.
Девушка поклонилась и, чуть прихрамывая, направилась к старику.
— Постой, Похвислав, — спохватился князь. — А как имя ратника того, что волей Свароговой к вратам моим явиться должен.
— Не воитель и не волхв он, княже, — покачал головой старик, — и не варяг. Потому как не столько серебру, сколько совести своей служит. Просто ведун. А имя ему — Олег.

* * *

Широкая наезженная дорога петляла меж скал, сковывающих ее с двух сторон, поднималась то вверх, к самому гребню, то проваливалась в глубокую расселину, и тогда казалось, что острые зубцы окрестных пиков подпирают собой плачущие холодной моросью тучи. Приближалась ночь. Изборский тракт забрался на очередной взгорок — скалы расступились, и впереди, километрах в десяти, из вечернего сумрака и плотной пелены дождя темной громадой вырос город.
— Не везет… — остановился едущий о двуконь всадник и небрежно потрепал гриву своей гнедой кобылы. — Засветло до города не успеем. Ворота, небось, уже сейчас на засовы дубовые запирают. Неохота под дождем на улице ночевать, да видно судьба…
Добротные яловые сапоги, шаровары, ярко-голубая атласная рубаха, что проглядывала из-под расстегнутого на груди ворота потертой косухи показывали, что путник — человек отнюдь не бедный. Русые волосы его немного не доходили до плеч, усы и бородка, хотя и давно не стриженные, оставались довольно коротки. Открыто болтающаяся на поясе сабля и притороченный к седлу, окованный железом щит демонстрировали, что путник не пахарь, не ремесленник и не купец, хотя на ратника он тоже не походил: не имелось в его снаряжении ни рогатины, ни палицы, ни шестопера; не побрякивала в свисающих со спины заводного чалого мерина броня, да и всадник не носил ни войлочного, ни кожаного поддоспешника, которые дружинники обычно не снимали даже вне службы, переодеваясь в иные, более дорогие, наряды только ради праздника. В общем, странный это был прохожий, непонятного занятия. Встречный путник удивился бы ему еще больше, если бы знал, что в кожаную косуху незнакомца вшита «молния», не существующая в современном мире, и что застежки-кнопки на обшлагах рукавов станут ставить лишь через десять-одиннадцать столетий. Впрочем, обитатели Новгородской и Киевской Руси этого не знали, а потому странным заморским застежкам особо не удивлялись — мало ли в дальних странах случается диковинок? Оттуда и дерево, цветами пахнущее, привозят, и воду горючую, и камни сладкие, как мед. Чего уж там простой застежке дивиться!
Путника звали Олег Середин. Несколько лет тому назад — или несколько веков тому вперед — жил он в обычном городе, трудился в обычном автопарке, пил вечерами пиво «Оболонь» и частенько гонял на мотоцикле. Отличало Олега лишь то, что он увлекался магией, а также искусством боя на мечах и иных видах древнего оружия, встречался с такими же фанатами, как и он сам, ковал клинки и доспехи и, конечно же, экспериментировал. Встречался с реконструкторами из других клубов, рубился на театрализованных турнирах, пару раз снимался в псевдоисторических кинофильмах. А кроме того — иногда пытался использовать на практике колдовские обряды и заклинания, о которых рассказывал Ворон, руководитель клуба, а по совместительству — и преподаватель сразу всех дисциплин. Вот и доколдовался: захотел однажды набраться знаний «на халяву». Узнать, зачем ему магия и мастерство рукопашного боя нужны. Магическая книга Велеса ответила на его вопрос четко и однозначно. Теперь Олег знал, зачем могут понадобиться магия и боевые навыки. Не знал только — стоит ли теперь возвращаться туда, где эти знания нужны разве что режиссерам кино.
— Не везет… — приподнялся на стременах Олег, словно лишние десять сантиметров могли сыграть решающую роль, и огляделся по сторонам, ища отблески огня, которые выдадут близкое человеческое жилье. Но тьма вокруг не разрывалась ни единой искоркой.

«Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне…» —

пробормотал ведун пришедшие на ум грустные строки, но поэтический настрой трусливо испарился, стоило порыву ветра хлестнуть по лицу ведуна холодными нитями дождя. Олег опять потрепал гнедую по гриве:
— Обидно. В кошельке столько серебра — хоть год на печи отлеживаться можно и одной белорыбицей копченой облопываться. И вас обоих отборным ячменем кормить и пивом вместо воды ублажать. А приходится ночевать на мокрой траве и жрать одну солонину без хлеба. И ведь берегиню местную в темноте не найдешь, ночь спокойную выпросить. Этак ляжешь к моховику возле логова, и будет он тебя всю ночь, как проклятого, по буреломам гонять… И чего меня сюда понесло? Нужно было в Погах непогоду пересидеть, благо половина девок засматривалась.
Возле оставленной три дня назад деревеньки ему довелось убить волка. Самого обычного. Правда, волк был матерым, сильным зверем с совершенно белой шерстью.
Потому-то местные мужики и не решались загнать и заколоть его сами — сочли оборотнем, колдуном с болотного острова. На вече они порешили, что проще заплатить заезжему воину, нежели рисковать получить посмертное проклятье на свои головы. В результате капитал Олега пополнился на несколько серебряных чешуек,[10] а на ноге появилась новая ссадина.
И ведь предлагали мужики остаться переждать непогоду! К вдовице симпатичной на постой определили. Нет, не послушался мудрого совета. Странное чувство томило его, словно кто-то в путь кликал. Никак не мог ведун усидеть на месте. Вот так и оказался на этой дороге, из-за ливней совершенно пустынной.
— Не везет, — сделал окончательный вывод ведун и тронул пятками коня, посылая его вперед.
Земля от дождя раскисла и представляла собой болото, которое протестующе чавкало под копытами. Промокшие шаровары противно липли к ногам, холодные капли, то и дело попадающие за шиворот, стекали по спине. Олег тоскливо оглянулся на обступавшие его скалы и торопливо натянул поводья: на высоте примерно его роста, на камне за скалами, плясали огненные блики.
— Уже кое-что, — пробормотал ведун. — Коли люди добрые, так к огоньку должны пустить. Коли тати лесные… — Он нащупал рукоять сабли. — Коли тати, мы тоже что-нибудь придумаем.
Олег спешился, откинул со лба мокрый волос и воодушевленно принялся карабкаться по скалам, придерживая рукой саблю. Вскоре впереди открылся вход в пещеру. Веселое пламя костра в центре довольно большой пустоты освещало упитанного бородатого мужичка в длинной рубахе, выпущенной поверх шерстяных штанов грубой вязки. Тот негромко напевал и помешивал в котелке какое-то варево, от которого распространялся одуряюще мясной запах. Олег невольно потянул носом.
— Ну что стоишь там, ведун? Проходи, попробуй кашу. — Мужик обернулся и посмотрел Середину прямо в глаза. На вид ему было лет тридцать-сорок — с бородой и усами возраст не особо и определишь. Голубые глаза смотрели пронзительно, словно пробивая насквозь до самого сердца. Олег слегка смутился, так как полагал, что подобрался незаметно.
— Приглашения жду, — недовольно буркнул он, входя в пещеру. — Мир вашему дому, хозяин.
— Присаживайся к котлу, — кивнул мужик. — Небось, озяб с непогоды. Похлебай горяченького.
— Да кони у меня там.
— Ништо, — усмехнулся хозяин. — За конями ужо приглядят.
— Да ну? — Ведун, не привыкший в этом мире к добрым сюрпризам, положил руку на рукоять сабли.
— Небось, Олег, не пропадут лошадки, — усмехнулся мужик, с чувством облизывая ложку. — А на пустое брюхо и говорить тоскливо. Садись, угостись, чем боги поделились.
— То верно. — После короткого колебания ведун отпустил саблю и вынул из шитого на заказ замшевого чехольчика серебряную ложку. — Да будет всегда сытость в этом хлебосольном доме.
Не нужно было обладать большим умом, чтобы понять: если в этой пещере знали его имя, то и появления ведуна ждали. А коли ждали не с засадой, а с полным котелком — то по первому приближению хозяевам можно доверять.
Мужичок, огладив пышную, лежащую лопатой бороду, тоже достал ложку, и они, придвинувшись к котелку, в две руки принялись наворачивать густое варево. Когда котелок опустел, хозяин аккуратно убрал ложку, опрокинул к стенке котелок, сгреб в кучу угли и повернулся к гостю:
— Много слышал о тебе, ведун Олег.
— Я тоже о себе немало наслушался, — скромно кивнул Середин.
— Это хорошо, — ничуть не смутился мужик. — Потому как нужда в тебе возникла, ведун. У местного князя сын пропал, и пропал не без помощи волшбы непотребной. Возьмешься помочь ему? Я путь тебе укажу.
Олег не успел ответить, так как в пещеру вошла девушка с луком в одной руке и подстреленным зайцем в другой. Она молча смерила взглядом ведуна и, не сказав ни слова, прошла в глубь пещеры.
— Не было нужды охотиться в дождь, Кира. — Мужик кивнул на пустой котелок: — Почему каши не захотела?
— Извини, волхв, — сказала она, не поднимая глаз.
— Коней укрыла?
— В соседнем гроте стоят. Воды им налила, овса позже задам.
— Так как, ведун? — повернулся к Олегу мужик.
— А никак, — отмахнулся Середин. — У князей, знамо дело, и без нас дружинников-волхвов в помощниках хватает. Обойдутся. А ты, стало быть, волхв? — Олег окинул мужика взглядом еще раз, но ничего нового не углядел: все та же русая борода лопатой, простецкая рубаха, волосы на лбу перехвачены тонким ремешком. — Не ожидал.
— Не любишь, что ли, князей, ведун? — удивился ответу хозяин пещеры. — Чай обидели чем?
— Обидеть меня трудно, волхв, — улыбнулся Середин, — а любви к княжьему племени у меня и вправду нет. Гонору у них много, благодарности мало. Живут так, словно весь мир у них в должниках ходит. А я, понимаешь, в должниках пребывать не люблю. Все же странное для волхва место ты выбрал, мил человек. Ни святилища здесь, ни рощи.
— Отчего странное, ведун? — пожал плечами волхв. — Место тихое, а святилище… Так для нас весь мир — святое место. Живу при дороге, путников исцеляю, порчу снимаю, скот от крикс да старухи-Морухи оберегаю, детей грамоте учу. Хорошее место. А на князя нашего ты зря наговариваешь. Наградит честь по чести. Из-за кровинушки своей над серебром давиться не станет.
— Ну извини, коли с князем обидел. Да только не тянет меня в княжеские-то палаты. С простыми людьми и говорить проще, и ласки больше, и радость у них чище. А серебро… Ты знаешь, волхв. После того как переступаешь порог бедности, серебро перестает казаться столь уж важным в этом мире.
— Бедности души, — тихо поправил хозяин пещеры.
— Чего? — не понял Олег.
— Бедность не в кошельке таится, ведун, — пригладил свою окладистую бороду волхв. — Бедность душевной токмо бывает. Коли у человека душа чистая да настоящая, он хоть и с голоду подыхать станет, а души своей за любые самоцветы не сменяет. А коли беден смертный душой, то будь у него хоть все подвалы златом забиты, а он все едино ради лишней гривны на любую подлость пойдет, нутром наружу вывернется, змеей подколодной ползать станет.
— Это точно, — признал Середин. — Есть в мире люди, что все только на деньги переводят, а есть те, что успехи свои измеряют совестью. И стена меж ними столь крепкая, что одним других вовеки не понять.
— Гладко стелешь, ведун, — довольно усмехнулся мужик. — А как в совести измеряются слезы детские? Серебром али голышами речными? Как душа того мужа ценится, что в неволе отрока бросает, руки помощи дать не желает?
— По-разному, — вздохнул Середин, понимая, что его поймали на слове. — Так!
— Явился средь бела дня колдун, прямо в детинец… Как он выглядел, Кира?
— Выше вас на голову, — ответила девушка, сдирая заячью шкуру. — Весь в черном. В меня огнем швырнул. Железо его не брало, отскакивало. Потом он закружился вихрем и исчез.
— Ну огнем бросаться несложно, я вас научу, — небрежно сообщил мужик. — Но вот как он от булата отмахивается, не знаю…
— Куда ребенка унесли, известно? — перебил его ведун. — Что за колдун? Откуда взялся, чего хочет?
— Откуда взялся, неведомо, — вздохнул волхв. — Недавно появился на рубежах Руси Полабской[11] и Новгородской республики. Мерзости всякие творит беспричинно. То в землях прусских мертвецов из земли подымет, то у чуди баб угонит, то у оттов скот в гадов земных обратит. Теперь вот до княжичей добрался. Чего добивается — неведомо, а логово свил в горах Аспида. Это где-то промеж Юрьевым и Пернавой, на юг от Мертвого озера.
— Юрьев и Пернава — в наше время Тарту и Пярну называться стали, — перевел для себя Середин. — Что-то я не помню никаких гор в Прибалтике.
— Логово тайное, — кивнул волхв, — от глаз простых заговорено. Вот и не знает про него никто. Без слова путеводного и не найдешь. Так что, возьмешься за дело княжеское?
— Посмотрим, — кивнул Олег. — Далеко идти-то к князю?
— Недалече. Поутру вас обоих и провожу.
— Обоих? — оглядел небольшую пещерку ведун, остановился взглядом на девушке. — Она пойдет с нами?
— Да.
Кира, закончив потрошить зайца, сунула тушку Олегу и сказала:
— Я служу матери мальчика, ведун, и должна ей помочь вернуть сына. Если ты откажешься, я найду черного колдуна сама. Зажарь мясо, а я пойду задам овса коням.
— Суровая леди, — покачал головой Середин. — Она со всеми такая или сделала для меня исключение?
— Дикарка заморская, — отмахнулся заметно оживившийся волхв. — Зайца надо бы луком и сельдереем изнутри набить, дабы ароматом пропитался. И солью, солью с перцем натереть, а потом в капустные листья завернуть. Дай, я сделаю.
Середин без сожаления расстался с зайцем, погрузившись в раздумья. Пару лет назад он совершил небольшую ошибку, разбудив от вековечного сна и упустив настоятеля древнего арийского храма. Потом пришлось дать обещание найти беглеца и уничтожить. Вот только приметы таинственного настоятеля оказались очень уж расплывчаты. Ясно, что он сильный и злобный колдун. И стремится во что бы то ни стало разрушить мир. К тому же он непременно должен иметь учеников.
Здешний черный маг под приметы как будто подходил: украл ребенка из центра города на глазах вооруженной стражи, беспричинно изголялся над окрестными племенами. Ученики…
— Скажи, волхв, у вашего колдуна есть ученики?
— А кто его знает? — пожал плечами деловитый мужик, натирая солью мясную тушку. — Лазутчики есть, это точно. И в детинце княжеском есть. Кто-то ведь на княжича навел чародея латинянского. К тебе в попутчики наверняка набиваться станет. Ну да ты в дороге его распознаешь да милостью божией и зарежешь от греха… Сейчас в листья заверну и в угольки… Не остыли еще, горячие. Счас откушаем, сытом липовым запьем, да и баиньки ляжем. Шкуры у меня теплые, овчиные. А утро вечера мудренее…

* * *

Невесомой дымкой исчез сон, но Олег открывать глаза не спешил и пока только прислушивался. Все также тяжелые капли дождя барабанили по скалам, порывы ветра со свистом врывались в маленькую пещерку и налетали на огонь костра. Пламя металось в каменных оковах очага, отбрасывая на сырые стены яркие блики, но тут же опадало, вздыхая тлеющими углями.
Рядом прошелестели чьи-то легкие шаги, донесся тихий женский смех.
Ведун медленно открыл глаза и огляделся. У противоположной стены спал волхв, завернувшись в теплую волчью шкуру, у костра тихо вздохнула во сне Кира. Но поразило Олега не это. Он оглянулся на шорох шагов и какое-то время молча хлопал глазами от удивления, Там, где еще вечером возвышалась — и Олег был в этом совершенно уверен — монолитная стена, сейчас виднелся темный проход, в конце которого яркими всполохами бился огонь. Середин неслышно поднялся, подхватил пояс, одним движением проверил, легко ли выходит сабля из ножен, и осторожно двинулся к таинственному проему.
Коридор быстро вывел его к широкой пещере. Хотя, пожалуй, об этом месте лучше было бы сказать — зала. Стены странной залы сверху донизу покрывали надписи на незнакомом Олегу языке, и как он ни пытался, так и не смог ничего разобрать. Под самым потолком виднелись лепные украшения, которые отбрасывали угловатые тени.
Вдоль стен огненной змеей струилось пламя, ярко освещая высокий камень в центре и хрупкую женскую фигурку. Настороженно поглядывая на застывшую спиной к нему женщину, Олег погладил ладонью серебряный крестик, привязанный к запястью левой руки. Обычно при приближении нечисти, колдунов, да и вообще любой нехристианской магии, он нагревался, предупреждая хозяина об опасности, но сейчас металл неприятно холодил руку, словно покрылся коркой льда.
Платье женщины с тихим шорохом колыхнулось, и она обернулась к вошедшему. Высокая, невероятно красивая, с копной пышных смолисто-черных волос. Она окинула Олега взглядом огромных черных глаз и улыбнулась:
— Здравствуй, ведун. Молва добрая о тебе идет по всей земле русской. Что ж ты молчишь? Не признал меня? Али сробел?
Женщина так заразительно рассмеялась, что Олег невольно улыбнулся и сам.
— Извини, красавица, но мы не встречались с тобой. — Нет, не смог бы он забыть такую даму, доведись повстречаться им раньше. — Как тебя зовут?
Она удивленно изогнула черную бровь.
— Люди по-разному кличут. Кто Марой, кто Мареной, а кто и Погибелью Ледяной. Вот уж не знала, что есть те, которые Мару не узнают. А ведь наши пути уже пересекались. Ах, ведун, сколько раз ты был на краю! Сколько раз я подходила к тебе с чашей. А однажды — помнишь? — ты с грифоном бессмертным столкнулся. Я ведь тогда почти дала испить тебе из моей чаши, протянула… Но ты невежлив оказался, вывернулся. — Она снова доброжелательно засмеялась.
— Что за чаша такая?
Смех оборвался, губы Мары скривились недобро.
— Я покажу тебе, — шепнула она и подняла руку.
Над ладонью Мары взвился вихрь, вспыхнул и сложился в легкоразличимые очертания человеческого черепа. Видение наполнялось красками, обретало объем. Олег удивленно моргнул. Нет, он не ошибся. Женщина действительно держала на ладони настоящий человеческий череп, окованный серебристым металлом. Серебро? Хотя почему бы и нет. Она ведь богиня, а не нежить.
Однако череп продолжал меняться. Его очертания снова поплыли, как воск под лучами солнца. Верхняя часть провалилась, оставив пустоту, стенки покрылись рельефным узором. И снова Олег не уловил момента, когда трансформация закончилась.
Мара держала перед ним небольшую серебряную чашу на короткой ножке. А внутри, вспыхивая рубиновыми искрами, плескалась тягучая жидкость.
— Попробуй, ведун. Только пригуби.
В бездонной глубине глаз богини вспыхивали такие же искры. Стены закружились вокруг Олега, и он с тихим ужасом понял, что не может отвести взгляд.
— Ты будешь лучшим воином в дружине Велеса, — рассмеялась Мара и поднесла к губам Олега чашу.
— Зачем торопишься, госпожа?
Тихий голос волхва разорвал цепи наваждения. Олег встряхнулся, как пес, и проворно отскочил от Ледяной Богини.
Но Мара, похоже, не очень расстроилась и улыбнулась волхву, как старому знакомому.
— Опять ты мне мешаешь, Велислав. Ох, берегись, когда-нибудь и ты пригубишь мой напиток, — кокетливо подмигнула она волхву. — Но я не тороплюсь. Подожду. Я умею ждать… И всегда получаю желанное.
— Дай мне испить полную чашу, — вышла из-за спины волхва Кира. — Я давно искала встречи с тобой, Темная Божиня.
Но Мара покачала головой и обернулась к Олегу.
— Не бойся, ведун, сегодня минует тебя моя чаша. Горькое в ней питье. Отчаяние вдов и несбывшиеся мечты невест смешались со слезами матерей.
Чаша снова потеряла очертании, потекла с руки Мары белесым мороком и растаяла.
Олег вдруг с невероятной ясностью ощутил одуряющее отчаяние, пустоту, которую не в силах заполнить ПРОСТО и ничто. Но он знал, что это не его чувства. Рядом стоял кто-то, кто не понаслышке ведал, что такое потеря любимого. Он медленно обернулся. Кира напряглась, как хищник перед прыжком, и сжала в побелевших пальцах большой обоюдоострый кинжал с широким клинком. Мара посмотрела на девушку и усмехнулась.
Глаза женщин на миг встретились.
— Вижу, кровоточит еще твоя рана. Не забыла своего Сирия? — В голосе Мары Олег ясно различил сострадание. А он, признаться, думал, что Ледяная Богиня не знает обычных чувств.
— Болит сердечко, Темная Божиня, слезами кровавыми плачет, тоской лютой исходит. Зачем тогда обошла меня, а его забрала? Позволь мне пригубить питье из чаши. О милости прошу, Божиня! — Голос девушки сорвался на крик, взмыл к потолку, разбился о стены и, разлетевшись множеством отголосков, обрушился звонким эхом на притихших людей: — Прошу, Божиня… милости… прошу!..
Олег смотрел на искаженное отчаянием лицо Киры и гадал: что же произошло с ней в прошлом? Какая тайна скрывалась за показным хладнокровием?
— Я приду к тебе. Непременно, приду. Но позже, не сейчас. Забери ее, Велислав, избавь меня от соблазна, а ее — от тихого мира.
Волхв кивнул, осторожно обнял девушку и повел из залы.
Олег проводил их хмурым взглядом и, когда стихли шаги, обернулся к Маре.
— Что с ней произошло?
Богиня выудила из воздуха тонкий серебряный браслет и повертела его в пальцах.
— Она сама тебе расскажет, если захочет. Ну да не о том сейчас речь.
Мара приблизилась к Олегу, коснулась его ладони, и Середин невольно вздрогнул от обжигающего холода ее руки.
— Возьми этот браслет, ведун. Глядишь — и пригодится когда.
— Стоит ли? Чую, не к добру твои подарки, Ледяная Богиня.
— А еще перстень этот возьми… — Владычица смерти надела ему, словно обручальное кольцо, простенькое оловянное, покрытое эмалью украшение. — Он повелевает моей стражей. В беде окажешься — проверни его вокруг пальца да позови: «Смерти!». И глаза сразу закрой. Не нужно никому видеть тех, кто является по этому зову. Лишь моли меня и Сварога, чтоб самому целым остаться.
— Ничего себе, — охнул Середин. — Это в честь чего такая милость?
— А с чего ты взял, что это милость?
— Тогда зачем такие щедрые подарки? За что? Почему?
— Есть пути, которые выбирают смертные, ведун, — вкрадчиво ответила Мара. — И есть пути, которые сами выбирают смертных…
Олег снова подпал под чары Ледяной Богини, не в силах отвести взгляд от бездонной пустоты черных глаз — но на этот раз в ее руках не было серебряной чаши. Он почувствовал, как запястье сжал холодный металл браслета, и Мара отступила.
Шаг за шагом она приближалась к ревущему пламени. Огненные языки жадно тянулись к ней, но словно спотыкались об окружающий богиню холод и бессильно опадали. Когда Мара почти коснулась пламени, воздух вокруг женской фигуры подернулся полупрозрачной дымкой. Женщина моргнула — наваждение отпустило ведуна, но властительница смерти уже почти исчезла.
Несколько минут Середин непонимающе созерцал быстро гаснущий огонь, пока наконец не сообразил, что рискует остаться в полной темноте. Он встряхнулся и, не оглядываясь, покинул таинственную залу.
Когда он ступил на пыльный пол пещеры Велислава, стена за его спиной беззвучно затянулась.
Волхв сидел у разведенного заново костра и время от времени подкидывал сухие ветки и опавшие листья, в изобилии покрывавшие пол пещеры. У стены спала Кира, заботливо укрытая шкурой, в которую прежде кутался Велислав. Бородач немигающим взглядом смотрел на огонь и даже не обернулся, когда Олег подошел и сел рядом.
Пронзительный взгляд ночной красавицы никак не шел у него из головы.
«Не красавицы — богини, — мысленно поправил себя ведун. — Богини смерти…»
Воспитанный в школе в лучших традициях материализма, Середин всегда воспринимал богов как нечто полумифическое и совершенно нереальное. И занятия магией, как ни странно, ничуть не поколебали этой уверенности. Ведь одно дело — нашептывать заговоры, произносить древние молитвы, и совсем другое — верить в существование того, кому они предназначены. Это как закон Архимеда: тело выталкивается из воды вне зависимости от того, реальным был античный ученый или вымышленным персонажем. Никто ведь не ожидает, выписывая формулы, вдруг обнаружить перед собой в плоти и крови грека в белой тоге? Вознося молитвы Сварогу или Макоше, ведун тоже никогда не рассчитывал здороваться с ними за руку или вести задушевную беседу. А тут вдруг…
Олег положил руку на холодящий запястье браслет, покачал головой. Мара, Ледяная Богиня, является к нему ночью, как простая берегиня или какой-нибудь баечник… Подарки дарит… В конце концов, он ведь не хитроумный Одиссей, которого за что-то любила Афина Паллада, регулярно наведываясь в гости. Он храмов для Мары не строил, молитв ей не возносил, родственных связей иметь не может. Тогда почему?
Олег не знал, сколько просидели они вот так, думая каждый о своем. Что пытался разглядеть волхв в глубине ярких всполохов костра?
— Она никак не могла успокоиться, — прервал Велислав затянувшееся молчание. — Все оплакивала кого-то. Пришлось помочь уснуть горемычной. — Волхв бросил на ведуна хмурый взгляд. — Я с вами пойду. Сами вы ни за что дорогу не сыщете, больно зелены еще. Может, и тебе моя наука пригодится. Мара тут еще вдруг появилась. Пришла, чашей поманила, да никого не взяла. Не к добру.
— А ты с ней уже встречался?
— Кто же с ней не встречался? — пожал плечами Велислав. — Только не все видят. Кому не дано, кто не узнает, кто узнать не желает. Посмотрим, какой еще ты в ворожбе мастер… Молва — одно, а человек — другое. Давай ложиться, ведун. Завтра медом вас напою, не чета зелью Мариному. И к князю пойдем — он тебя, поди, заждался.

Волхв

Мед, которым угостил с утра своих гостей Велислав, оказался самым что ни на есть хмельным, однако Середина это не очень огорчило: он тихо подозревал, что с гаишниками сегодня на дороге наверняка не встретится.
— Снеди не предлагаю, — сообщил волхв, закидывая в котомку яйца, куриную полть, несколько клубней репы и бурдючок с медом. — От нее в брюхе тяжесть и шаг тяжелый.
Он сунул за пазуху двух вяленых лещей и, выйдя из пещеры, сразу свернул с дороги на узкую тропинку. На поляне под скалами Кира ждала их с лошадьми — уже навьюченными и оседланными. Однако ехать через лес верхом было невозможно, и Олег взял гнедую за повод.
С раннего утра дождь прекратился, лучи солнца играли с дождевыми каплями, расцвечивая лес яркими красками, и путники коротали дорогу за разговорами.
— Ты знаешь, ведун, что лес живой, населен мудрыми существами, — сказал волхв, отламывая лещу голову и зубами отдирая со спины полоску мяса. — Он может и другом быть, и ворогом страшным, может стать и постелью пуховой, и могилой безвременной. Его нужно любить и уважать, находить общий язык с мудрыми его обитателями.
— Ну я бы не сказал, что, например, волк, который пытается загрызть меня ночью, блистает мудростью, — поморщился Олег. — Дать кистенем по голове — вот и вся мудрость.
— Экий ты глупый! — Велислав сплюнул под куст попавшую в рот чешуйку. — А еще ведуном называешься. Я же про духов лесных говорю да про вековую мудрость деревьев! Они тебя и заморочить, закружить могут насмерть. А могут и укрыть, от непогоды и булата спрятать.
— И как же ты в лесу скрываешься? — поинтересовался Олег.
Волхв улыбнулся в бороду.
— Вон видишь ель раскидистую? — указал Велислав посохом на огромное дерево. — Нижние лапы ее дают приют многим существам. Смотри.
Волхв, спрятав рыбу за пазуху, приблизился к ели и приподнял концом посоха одну из ветвей. На траву обрушился целый водопад. В тот же миг мимо опешившего ведуна прошмыгнул серой стрелой заяц и, петляя, скрылся в траве, оставив на память только брызги, отлетавшие от сильных лап.
— Просто ты должен стать частью этого мира, ведун, — снова достал недоеденного леща Велислав. — Не обязательно иметь шапку-невидимку, чтобы пройти мимо ворога. Достаточно слиться с духами леса.
Олег стряхнул с косухи капли воды и, поглядев вслед зайцу, про себя пожалел, что у него нет лука — а то бы не ушел ушастый от стрелы.
— Кстати, Кира, — обернулся он к девушке. Она с интересом наблюдала за своими спутниками и старалась не проронить ни слова. — Что ж ты прозевала такую добычу?
— Разве ты голоден? — усмехнулась она. — Скоро в город придем, там и поешь. Зачем убивать животное, если все равно не собираешься его есть?
Что на это ответишь? Середину только и осталось, что разочарованно сплюнуть и дальше отправиться. Баба-дура — она дура и есть. Не понимает, что в городе за такого косого полновесным серебром платить придется. Привыкла, поди, на всем готовом жить. Наверняка невольница. Так они и шли через лес. Волхв, то и дело отрываясь от рыбины, показывал то одно, то другое «чудо» и пытался заставить Середина это повторить. Олег, стараясь удержаться в рамках приличий, иногда отнекивался, ссылаясь на неспособность, иногда прятался за елочки и вскрывал родники — хотя на деле предпочел бы старый добрый заговор на отвод глаз или флягу с хмельным медом из своей сумки, которую можно наполнить на каждом постоялом дворе, а на худой конец — из ближайшего деревенского колодца. Но Велислав лишь головой качал:
— Не дается тебе наука наша, не дается. Ничего страшного, ведун. Этому тоже долго учиться надобно. Лес сам тебя признать должен. Вот тогда все и получится.
Когда, обсосав последние косточки, волхв закинул в мшаник рыбий хвост, Середин не выдержал:
— А скажи мне, Велислав, ты всем эти великие тайны выдаешь или только последним идиотам?
— Дитятям малым сказываю, что из деревень окрестных на обучение приводят, — ничуть не смутившись, ответил волхв. — Да ученикам редким, которым иные секреты выдать собираюсь. Ты проверку на терпение прошел: мне на советы наивные в ответ не нагрубил, своим мастерством без нужды хвалиться не стал. Стало быть, и мое знание в тайне удержать сумеешь. Сгоряча али по глупости не выдашь.
— Тебе страшно повезло, что я прошел экзамен, — честно сказал Олег. Но про то, что еще несколько таких уроков, и он свернул бы «учителю» шею, вслух добавлять не стал. Тем более что лес расступился, и перед путниками предстал город Изборск во всей своей красе.
Стены в десять человеческих ростов, сложенные из неохватных бревен, вырытый вокруг города и наполненный водой глубокий ров, черные зловещие бойницы башен представляли собой впечатляющее зрелище. Середин — во всяком случае, по приставной лестнице — на такую высоту не полез бы ни за какие коврижки. Да еще и лестницу поди сделай, чтобы длины хватило до зубцов добраться.
Широкая проездная дорога упиралась в добротные ворота, которые охраняли два дружинника. Делать страже было совершенно нечего, так как желающих войти или выйти не находилось. Олег мысленно отметил, что это плохой, очень плохой признак. Коли местные пахари не едут в город со своим товаром, это значит, что они чуют недоброе. Так уж повелось, что любой ворог, приходя на чужие земли, первым делом разоряет окрестные деревни. Потому-то крестьяне при первых признаках опасности предпочитают собирать добро, что поценнее, семью, скотину да уходить в тайные лесные схроны, от греха подальше. И на дорогах, а уж тем более у городов, без крайней нужды не появляться. А какая у мужика может быть нужда в городе? Ну инструмент новый купить, коли кузнец деревенский старого уж совсем починить не может, петли, замки, скобы. Ну украшения всякие, ткани шелковые и атласные, сапоги из хорошо выделанной кожи приобрести али еще какое подобное баловство, дабы не только из домотканой холстины одежду носить и не только в поршнях самошитых разгуливать. Ну серебра в кошель положить — себе на черный день или дочерям на приданое. Так без всего этого не то что месяц-другой — пару лет пережить можно. Вот разве соль с перцем на огородах не растут, ради них могут и высунуться. Но нужда пока никого не подперла.
— Что так пусто? — удивленно спросил ведун дружинников. — Неужто все по домам сидят?
— Да вот, — охотно ответил один, — дожди зарядили. Купцы на дворах постоялых сидят, вино-пиво потягивают да кости свои у очага греют. А горожане-то наши у детинца собралися. Сказывали, ведун известный прийти должон. За ним ужо и дружинников отрядили. Мыслю так, что только к завтрему встречать их и надобно, уж больно дороги размыло.
— Да? — Олег оглянулся на Велислава, но тот лишь головой покачал. — Что ж такого особенного в ведуне-то том?
— Ну как же? Народ сказывает, что он с нечистью борется. Землю от нави поганой избавляет. Огромный это богатырь; говорят, из-за леса его видно будет. Вот и поджидаем, как бы буйства какого не учинил.
— С чего же это он безобразничать станет? — обиделся Середин.
— Да кто их знает, ведунов-то этих, уж не серчай, Велислав, — слегка поклонился стражник волхву, — а только мы для того тут и приставлены, чтобы порядок блюсти.
— Ну ждите, служивые, ждите, — усмехнулся не больно-то высокий Олег. — Смотрите, нечисть через ворота не допускайте, чтоб ведуну работы меньше в вашем городе было.
— Хе. Мимо нас и мышь не проскочит. Спокойно спи, путник, — отмахнулся второй ратник и прислонил рогатину к стене. — Ты семечек не хочешь, волхв?
— Отчего не пощелкать? — оживился Велислав. — Мы как раз без завтрака в путь тронулись. Будет чем червячка успокоить.
Стражник с готовностью потянулся к свисающему с пояса мешочку и вдруг охнул:
— Ой, плечо, плечо…
— А, ну так ты не тревожься. — Волхв зевнул и повернул в ворота. — Обойдусь.
— А плечо?
— А чего плечо?
— Да замучило оно меня, Велислав. Третью неделю ноет к утру, мочи нет. Я уж и жиром барсучьим с перцем мазал, и листьями березовыми отпаривал.
— А чего хитришь? — обернулся волхв. — Ой, семечки, ой плечо! Нету серебра — так и скажи. Поклонись, пообещай, что потом отблагодаришь…
— Так отговоришь кости-то, Велислав? — стыдливо опустил глаза дружинник. — Не иначе, Кумоха привязалась.
— На двор я иду княжеский, — отмахнулся волхв. — Найдешь меня там — посмотрю плечо. И зелье приноси, которым мазался. Чую я, от жадности пакость какую-нибудь купил.
Олег достал серебряную чешуйку, но плату за вход с него никто спрашивать не стал, и он, пожав плечами, вслед за Кирой вошел в город. Подковы лошадей гулко застучали по деревянной мостовой, в воздухе пахнуло дымом — видать, из-за непогоды многие хозяева предпочли затопить печи. Узкую улицу ограждали плотно стоящие двухэтажные бревенчатые дома с забранными слюдой окнами. Лишь изредка между зданиями обнаруживался короткий частокол — внутри крепости лишней земли для широких дворов не имелось.
До детинца они дошли за несколько минут — метров триста было до него от ворот, не более. В воротах княжеской обители стояли на страже аж шестеро воинов. Перед ними толпились любопытные. Трое путешественников с трудом протолкались через толпу и приблизились к дружинникам.
— Стойте! — воскликнул один из них, грозно направив на них рогатину. Но тут же узнал волхва и Киру. — Никак поправилась уже, воительница. Ну, Велислав, ты сам, видать, чародей знатный. Проходите, князь ждет вас. А кто это с вами? Неужто сам ведун?
— Он самый.
— Что-то хилый больно… — Воин окинул Олега насмешливым взглядом.
Вокруг возбужденно загомонил народ. Весть о том, что пришел сам ведун, распространилась с катастрофической скоростью.
— Так я не кулаком, я словом недругов бью, — пожал плечами Середин. — Хочешь, у тебя сейчас рука отвалится? Алыбды, дуан рых, механуралмашзавод…
— Чур меня, чур меня, — мгновенно побледнев, попятился ратник, закрываясь щитом.
— Да ты не боись, — то ли в шутку, то ли всерьез попытался успокоить его Велислав. — Принесешь руку мне, я ее тебе за полгривны назад приворожу.
— Ступайте, сказываю, князь ждет! — торопливо отмахнулся дружинник.
— Ну как знаешь, — прервал «заклинание» ведун и, пряча улыбку, шагнул в ворота. Прочие воины тоже притихли и расступились, давая дорогу. Авторитет гостя теперь казался им совершенно непререкаемым.
Радомир в это время упражнялся с мечом, играя им, словно котенок с мячиком — стальной клинок мелькал в воздухе из стороны в сторону, оказывался то вверху, то внизу, иногда меняя траекторию движения самым непостижимым образом. Когда Олег, волхв и Кира остановились посреди двора, князь опустил меч и обернулся к ним.
— Велислав? А где мои воины? Неужто не встретились по дороге?
— Разминулись мы, наверное. Но гляди, кого я привел. Это и есть ведун Олег.
Князь окинул гостя оценивающим взглядом, и на лице его проявилось явное разочарование. Однако вслух он сказал совсем другое:
— Рад видеть доброго человека. Наслышан о тебе, ведун, много наслышан. Еремей, прими коня у гостя! Покои тебе уже приготовлены. Княгиня заждалась тоже, перемолвиться желает.
Князь вогнал меч в ножны и, взяв из рук слуги рушник, широким жестом пригласил волхва и Олега за собой. Середин огляделся в поисках Киры, но та уже исчезла. Радомир на ходу накинул рубаху и сказал, затягивая пояс:
— Не знаю, поведал ли тебе Велислав про беду мою, но ответ твой хочу услышать поскорее. Поможешь али нет? Время уходит, а душа моя болит. Ох, болит, хоть сам в седло садись.
— Ты бы гостей сперва за стол усадил, княже, — укорил хозяина волхв, — напоил, накормил, а уж потом и с ответом торопил.
— Баньку мы уже истопили, ведун, — кивнул Радомир. — Попарься, отдохни, а потом доброй медовухи испить пожалуй ко мне. Там и поговорим. Велислав прав, с чистым телом и душа чище. За чаркой оно и беседа легче, и на душе радостней.
— Спасибо, княже, — ответил Середин. — Это верно подмечено. После парилки любой разговор легче катится.
Князь привел Олега к избе, из которой валил пар. Словно по команде распахнулась дверь, и к гостям вышел румяный дородный мужичок, кожа которого лоснилась, как лаковая шкатулка.
— Милости просим, — поклонился он, — ох и попарим! Все хвори темные прочь выгоним, и мысли дурные туда же.
— Когда топили? — поинтересовался из-за спины Олега волхв.
— Да ты чего помыслил, Велислав, — махнул на него веником банщик. — Никак заподозрил, в третью очередь поведу? А я-то для тебя огурчиков из своего погреба принес.
— А я тебе — меду гречишного… — оглянулся на лошадей волхв. — Кони-то где, ведун?
— Расседлывают…
— Наш Афанасий свое дело знает, — кивнул Радомир. — Вмиг и хвори, и усталость прогонит. Проходите, гости дорогие, парком себя потешьте.
— А ты, князь?
— У меня еще дела есть, уж не серчайте.
Банщик, радостно размахивая веником, распахнул перед гостями двери, и они окунулись в густой, пахнущий свежим хлебом пар.

После баньки Олег и волхв вошли в горницу с накрытым столом, который ломился от угощений и напитков.
Князь Радомир, стоявший у окна, повернулся к гостям, широким жестом пригласил их за стол.
— Прошу, вина отведайте заморского, кваску холодного после пару отпейте. Велислав, в крынке, что с глазурью синей, на репе квас сварен. Ты, я знаю, любишь. Пироги там с вязигой стоят, печень медвежья. А тебя, ведун, хочу почками заячьими на вертеле попотчевать. Поутру отроки с охоты вернулись. Вина латинянского могу предложить. У латинян души хоть и черные, а вино они делают дивное, легкое, как вода, да забористое, почище пива выдержанного.
В результате такого нехитрого хода хозяин дома развел гостей по разные концы стола, и Олег понял, что может говорить, не опасаясь, что его услышит волхв, наполняющий корец квасом. Если не кричать во весь голос, конечно.
— Так чем тебе не нравятся латиняне, княже? — негромко спросил Олег, принимая из рук Радомира золотой кубок.
— А кому они нравятся? — пожал плечами хозяин. — Чести никакой не знают, воинов полоненных в рабство продают али режут для потехи. Богам молятся черным, кровавым. Оттого и колдовство у них черное. Али не слышал про беду мою?
— Слышал, — отпив глоток вина, кивнул Середин.
— Поможешь?
— Ну клясться не стану, — осторожно ответил Олег, — потому как дело пока непонятное, однако попробую. Что смогу — сделаю.
— А плату какую возьмешь? — опасливо стрельнул взглядом в сторону волхва Радомир. — Варяг ты, я слышал, известный. Хватит ли мне казны славу твою окупить?
Вот так! Середин залпом допил вино и со стуком поставил кубок на стол. Чуть начинаешь серебро за труд свой просить — так сразу варягом называют, наемником. Можно подумать, дружинники простые или богатыри известные за службу платы не берут!
— Положим, казны мне твоей на паре лошадей не увезти, — скривился ведун. — Да и неудобно мне столько денег в странствиях за собою таскать. Посему плату я с тебя спрошу клятвой. Поклянешься, что в княжестве твоем я в любой день и час смогу получить кров, стол и защиту. И пользоваться покровительством твоим али наследников твоих смогу, сколько пожелаю.
Князь удивленно воззрился на Середина.
— Однако ты не размениваешься на мелочи, а, ведун? А коли ворог у тебя обнаружится сильный и опасный?
— У тебя он уже есть, княже, — повел плечами Олег. — Я же тебе в мече своем не отказываю и силой врага не интересуюсь. Каков есть — с таким биться и стану.
— Ладно, ведун, — после короткого колебания кивнул Радомир. — Меч за меч, быть посему.
— Еще я двадцать гривен спрошу, как с княжичем вернусь, дабы нужды после отъезда в странствиях не испытывать, — продолжил Середин, — и еще десять вперед, на дорогу. Кто знает, чего в пути понадобиться может?
— Двадцать гривен меня не пугают, — покачал головой Радомир. — Да и десять тоже. Токмо отпускать тебя одного я не хочу. Намеревался дружину малую с тобой отправить. Дабы не случилось чего. Мечи — они ведь лишними не бывают. А, ведун?
— Тогда последнее условие снимается, — легко согласился Олег. Ему не так уж часто доводилось ездить с личной охраной и отказываться от подобного удобства было бы просто глупо. Даже если Радомир просто опасается, что наемник сбежит с вытребованным серебром.
— Хорошо, — кивнул князь. — Я согласен на твою цену, ведун. С чего начнем?
— Позволь мне молвить, князь, — сказал Велислав, облизывая пальцы. — Мыслю так, ты должен бросить клич среди дружинников: кто захочет пойти с нами к колдуну. Выберем из охотников достойнейших, да и тронемся в путь с милостью богов.
— Ужель и ты в поход собрался, Велислав? — изумился хозяин.
— А куды ж они без целителя? — Волхв распустил веревку на животе, перевязал ее чуть пошире и придвинул к себе блюдо с маленькими птичьими тушками, покрытыми румяной корочкой.

* * *

Разумеется, отправиться на выручку княжеского сына вызвались все — во всяком случае, из тех, кто находился во дворе детинца, когда Радомир бросил клич. Изборский князь решил выбрать среди ратников самых достойных, и дружинники быстро образовали круг напротив крыльца. Первым в него вышел хозяин — видимо, желая доказать воинам, что и сам на что-то годится. Напротив него выступил паренек лет восемнадцати, с только-только наметившимися усиками. Тоже, видать, захотел покрасоваться, но уже перед князем.
— Ну-ка, парень, покажи, на что способен, — кивнул Радомир. — Тебя я в деле еще не видел.
Тот выставил вперед раскрытые ладони. Князь хмыкнул, сделал выпад. Тяжелый кулак метнулся к парню, но тот чуть присел и, пропустив удар, ухватил противника за руку, протащил чуть по движению и завернул в обратную сторону. Радомир опрокинулся, и его прилично бросило об землю.
Олег моментально поставил на юном бойце крест. Этакие выкрутасы хороши в уличной стычке с безоружным хулиганом. А в плотном воинском строю — кто же тебе так выкаблучиваться позволит? И в конной сшибке от подобных балетных пируэтов пользы никакой.
Князь между тем крякнул и поспешил подняться. Негоже перед людом служивым в пыли-то валяться.
— Экий ты, — шутливо покачал головой князь. Теперь он стал двигаться осторожнее и наносить удары более расчетливо. Силы берег и противника изматывал.
Но ловок оказался шельмец! Легко уходил из-под ударов пудовых кулаков Радомира, словно перетекал из одного движения в другое, стремительно и в то же время плавно. Прямо кичился своей ловкостью. Может, и не совладал бы хозяин с воином — но тому под ноги подвернулся предательский камень с острыми краями. Князь как раз напал, когда парень сделал шаг назад, отступился, на миг потерял равновесие — и Радомир своего шанса не упустил. Удар оказался настолько силен, что парень тяжело рухнул в пыль и ошалело затряс головой, пытаясь увидеть одного князя, а не двух сразу.
Радомир смахнул пот со лба и подал руку упавшему парню, с которым он мерялся силами в кулачном поединке.
— Молодец. Быть тебе рысью. — Щеки парня предательски вспыхнули, и он гордо улыбнулся: не каждый день князь похвалу раздает. — Иди в строй.
— Руслан, — вызвал князь в круг круглолицего паренька немногим старше предыдущего противника. — Добро о тебе воевода отзывался. Ну-ка, покажи, на что способен…
Ратник, приступая к Радомиру, засучил рукава и попытался ударить первым. Князь его выпад парировал, быстро ударил противника в живот, в висок, тут же получил удар в лоб, отступил. Парень дрался уперто и настойчиво, не отступая ни на шаг, и через минуту изборский князь удовлетворенно кивнул:
— Молодца. — Он кивнул дружинникам: — Что скажешь, воевода? Возьмешь воина под свое начало?
Мужчина лет сорока неторопливо разгладил пышные усы и бороду, окинул молодого ратника цепким взглядом.
— Отчего ж не взять? Только знаешь ведь, парень, что непростое дело затеваем. Трудно будет с черным колдуном справиться.
— Ништо, управимся! — небрежно отмахнулся тот. Радомир обернулся к стоящему в стороне Олегу.
— Одобряешь, ведун?
— Хороший боец, — кивнул Середин.
За последующие десять минут князь, проведя еще два поединка и свалив обоих противников, решил, что показал себя вполне достаточно, и занял кресло, установленное на крыльце. Вместо него вышел ратник в алой атласной косоворотке, с золотым браслетом на запястье — видимо, сотник или тысячник. Воин прошелся по кругу, поигрывая плечами и замер в центре, смерив оценивающим вышедшего следом противника. Им оказался кряжистый мужик, немного ниже ростом сотника, но гораздо шире его в плечах. И Олег почти не удивился, когда ратник практически сразу словил мощный удар и рухнул с громким «уф-ф-ф», подняв облако пыли.
— Митрич, ты бы полегче, — улыбнулся Радомир. — Где ж я нового сотника-то найду?
— Достойных много, княже. Дозволь мне в поход пойти.
— Прости, Митрич, но… За сотника я тебя мыслил оставить, к «медведям». Воевода отряд за ведуном поведет, а Травор-сотник заместо него службу понесет.
Дружинник грустно кивнул, но спорить не стал и отошел к воеводе.
— Однако кто ж в круг выйдет? — обернулся князь к нескольким воинам, стоявшим рядом с креслом.
— Позволь, князь?
— Сварт? Ну что ж, коли ты желаешь…
По рядам воинов тихой волной пронесся удивленный ропот. Невысокий жилистый воин сбежал по ступеням крыльца и прошел в центр ратного круга. Олег окинул его взглядом и удивленно присвистнул. За время, что прожил он в этом мире, ведун успел многих воинов повидать, великих и не очень; тех, кто больше хвастовством живет и таких, за кого оружие в мастерских руках поет. Но вышедший в ратный круг человек отличался от всех, виденных прежде. Единственный во всей дружине, он был гладко выбрит. Глаза белесые, словно выцветшие. Вроде и не юнец, но и не старик — на вид лет тридцать, волосы белые, с каким-то пепельным отливом, собраны сзади в длинный хвост. Олег ощутил, как его запястье кольнуло теплом. Неужели это волхв? Или тайный колдун?
В ратный круг уже без прежнего азарта выходили бойцы, но совладать с опытным воином не мог никто. Впрочем, перед ними и не ставилось такой цели. Нужно было хотя бы продержаться какое-то время. Но и это оказалось трудной задачей. Середин внимательно следил за поединками и не мог не заметить, что Сварт не просто сильный противник, а смертельно опасный. Быстрый, ловкий, хладнокровный, не знающий усталости и уверенный в себе.
Наконец, после очередного бесславного поражения нового добровольца, князь не выдержал и рассмеялся.
— Хватит, Сварт! Ты всех распугаешь, и идти в поход будет некому. А мне нужно еще человек пять выбрать.
Дружинник усмехнулся уголками губ и, отбросив со лба длинную белесую прядь, сказал:
— Отпусти меня в поход, княже. Позволь тебе послужить и помочь вернуть сына.
Радомир оглянулся на Олега. Ведун кивнул.
— Забирай его, коли так, — вздохнул князь. — Воспитатель это Андрейкин. В седле учил сына моего держаться, мечом владеть, с лука точно бить. Коли откажешься — сам за княжичем пойдет, я его знаю. А ты, Сварт… постарайся вернуться живым и невредимым, друг мой. Ладно, коли охотников ты распугал, то так выбирай, кто еще годен.
Сварт обернулся и поманил к себе одного из последних противников. Ратник неторопливо приблизился, поклонился князю и посмотрел синими сузившимися глазами на недавнего соперника. Рядом с невысоким Свартом он казался великаном.
— Этот воин лучший из тех, с кем пришлось сойтись в поединке, — сказал Сварт. — Пусть он идет с нами.
Ни у Середина, ни у князя возражений не нашлось.
— Как тебя зовут?
— Никита, вдовий сын.
— Итого четверо, — подвел итог Радомир. — Что скажешь, ведун, хватит или еще кого хочешь взять?
Олег немного поколебался и решил предложить еще одну кандидатуру.
— Вон тот, в синей рубахе, — указал он посохом на парня, который тоже сходился в поединке со Свартом и довольно успешно противостоял ему, но более опытный Сварт все же подловил его на подсечке.
— Хороший выбор, — кивнул князь. — Ермолай — отличный боец.
— А что же ты сам, ведун?
Олег медленно поднял взгляд на Сварта и осторожно огляделся. В нависшей тишине отчетливо прозвучали слова воина:
— Каков ты в сече? Сабельку не для красоты, небось, носишь?
— Угадал, — вздохнул ведун.
— Вот и покажи себя.
— С тобой?
— Коли не боязно, — усмехнулся Сварт. — Должен же я знать того, с кем хлеб делить придется. А то ты все стоишь и стоишь. Уж не хромый ли ты?
Середин ощущал на себе любопытные взгляды всех, кто собрался в детинце. Люди ждали. Всем было интересно, на что способен в деле знаменитый ведун. Вот оно, тяжкое бремя известности — от тебя всегда ждут втрое против того, что ты хотел бы сделать.
— Ладно, прогуляюсь…
Середин вышел в круг, образованный воинами, на ходу вынимая саблю. И сразу почувствовал, как все его существо заполняет чувство силы и покоя. Он был в своей стихии, в насквозь знакомом мире.
Олег глубоко вздохнул и, чуть улыбнувшись, остановился перед Свартом. Привязанный к запястью крестик опять тревожно уколол кожу теплом. Беловолосый воин оглянулся на товарищей. Кто-то протянул ему меч, и ратник, не дав Середину и мига для раздумий, рубанул противника поперек груди. Олег, отступив, увернулся, а клинок, рассекая воздух в рубящем ударе, уже устремился серебристой молнией к голове ведуна. Но тут же натолкнулся на клинок Олега, высекая искры.
Не бывает в бою времени для раздумий и размышлений. Мастер на то и мастер, чтобы действовать, не тратя времени на долгие колебания. Тренированное тело, мышцы работают, минуя неповоротливый мозг. Оттого и не бывает зрелищным бой мастеров. Точные, идеально выверенные движения редко поражают зрителей красивым и неторопливым замахом. Шаг, еще шаг, легкий поворот кисти, уклон, блок. Кажется, что оружие живет своей жизнью, воет и стонет от жажды крови, выискивает слабые места и ни за что не пропустит прореху в защите, немедленно метнувшись к беззащитной жертве.
Меч дружинника весил как минимум втрое больше сабли ведуна, но тот, как рассчитывал Олег, минута за минутой работал в прежнем темпе, ничуть не выдыхаясь. А вот сабля постепенно начинала тяжелеть. Середин понял, что пора вспоминать заветы Ворона, и, уйдя из-под очередного выпада, положил клинок на сгиб левой руки. Сварт, увидев столь странную боевую позицию, с удивлением остановился, пошел по кругу. Ведун ждал, переводя дух и отдыхая. Ратник сообразил, что теряет преимущество, взмахнул мечом — и в этот миг Середин, локтем бросив клинок вперед, резко толкнул его правой рукой. Выпад получился столь стремительным, что парировать его Сварт не успел — однако извернулся, пропуская мимо груди. И попятился, опуская оружие.
— Это было быстро, — покачал он головой.
— Я знаю, — усмехнулся Олег, возвращая саблю в прежнее положение.
Сварт слегка улыбнулся Середину и, не глядя, протянул меч в толпу.
— Подходит, — сказал он, обращаясь к князю.
Отбор воинов окончился. Дружинники стали расходиться. Те, что были при оружии, вытягивали мечи, укладывали на локоть левой руки, пытаясь повторить хитрый удар ведуна. Сварт и Середин поднялись на крыльцо.
— Итак, вас пятеро, — поднялся с кресла Радомир. — Еще, воевода, Кире я обещал в поход ее отпустить, и волхв с вами отправится. На ночь глядя вас гнать ни к чему, отправитесь завтра поутру. Чего еще кто спросить желает?
— Есть ли у вас в городе мастер, который делает боевые луки? — поинтересовался Середин.
— Есть два мастера. Один старый уже, но у него лучшие луки. За его оружием из самого Царьграда приезжали!
— А где мне его найти?
— Да вон Ванька тебя проводит. — Радомир кликнул мальчишку и велел отвести ведуна к мастеру Архипу.
Олег покинул детинец и вслед за бежавшим вприпрыжку Ванькой пошел по главной улице Изборска, с любопытством оглядываясь, точно провинциал, впервые попавший в большой город. Каблуки глухо стучали по мостовой, мимо проходили женщины и девушки, одетые в уже ставшие привычными сарафаны. Одни несли на коромысле объемные бадьи, другие — корзины с бельем или огурцами, гнали весело визжащих поросят или медлительных коров. Прогрохотала колесами телега с внушительной горой сена — ее понуро тащила чахлая лошадка, которую, покрикивая, подгонял кнутом дедок в широкополой войлочной шапке, сильно смахивающей на ковбойскую шляпу. С важным видом расхаживала разная мелкая живность. Словом, город жил обычной повседневной жизнью.
— Вот тут мастер Архип и живет, — указал Ванька на широкие добротные ворота с небольшой калиткой сбоку.
— Спасибо, — кивнул Олег и кинул ему «чешуйку». Мальчик ловко поймал денежку, развернулся и побежал обратно.
Олег обошел троих парней в поддоспешниках, которые отчаянно раскачивались из стороны в сторону и пытались удержаться на ногах, цепляясь друг за дружку. Однако через несколько шагов один из них споткнулся об собственную ногу и рухнул, подняв тучу пыли и завалив обоих своих товарищей, которые успели только сказать что-то вроде «эть…» и распластались сверху. Почти сразу улицу огласил мощный богатырский храп. Олег фыркнул, представив что осталось бы от него, окажись он на месте самого нижнего. Ребятки подобрались на редкость крепкие.
— Вот ведь охальники! — беззубо прошамкала проходившая мимо старушка и недовольно поджала губы. — Молодежь пошла ныне…
Усмехнувшись, Олег постучал в ворота. На его стук раздался отчаянный собачий лай, из-под створки высунулась широкая пасть самого настоящего дога.
— Оп-па… — изумленно выдохнул ведун. Это была первая породистая собака, которую он встретил в этом мире. Разумеется, всякого рода псин в городах и весях тявкало немало. У кого собака на веревке двор сторожила, у кого со стадом бегала, у кого просто так, без дела слонялась, крыс давила, лис да хорьков отпугивала. Но собак везде и всюду на Руси считали животными нечистыми, особого внимания недостойными. Князья и бояре охотились не с гончими, а с поджарыми гепардами, на крупного зверя ходили с рогатиной, гонялись за ним верхом. Специально разводить собак, следить за чистотой их породы — никому и в голову прийти не могло. И то, что во дворе мастера Архипа бесновался породистый пес, говорило о многом. Непрост, значит, мастер. Ох, как непрост.
Почти сразу открылась калитка, и на Олега глянули огромные ярко-синие глазищи на почти детском лице. Такие чистые и глубокие, что чуть не утонул в них ведун. И только чуть позже разглядел, что перед ним стоит совсем еще девчонка, едва-едва вступающая в пору юности.
Светлые волосы в длинную косу заплетены и за спину переброшены, серьги в ушах в виде листиков березки, сарафан голубенький, затейливым узором украшенный, рукава рубахи на запястьях браслетами перехвачены. Бусы из синих прозрачных камешков, похожих на корунды, а среди них — металлический кулон со стилизованным изображением челюстей. Насколько помнил Середин, это был оберег от диких зверей в лесу. Вообще он давно заметил, что и женщины, и мужчины не носят украшения просто так. Любое из них является оберегом и имеет конкретную цель.
Невольно залюбовался девочкой Олег. Любят, наверное, родители дочку, если обряжают, как куколку. Она тоже с интересом, нимало не смущаясь, разглядела гостя и чуть дольше задержала взгляд на посохе в руке Олега.
— Здравствуй, красавица, — улыбнулся Олег. — А не подскажешь ли, здесь живет мастер Архип?
— Здесь, — сверкнула девочка зубками. — Только он не работает уже.
Олег удивленно бросил взгляд на небо. Солнце стояло еще высоко. С чего бы это мастер в такое время уже работу оставил?
Девочка поняла его удивление и рассмеялась.
— Ты не местный, верно? А то бы знал, что дед Архип старым совсем стал, почти и не делает больше оружия.
— А ты не могла бы проводить меня к нему?
Девочка кивнула и пошире открыла калитку, при этом она отпихнула ногой скалившуюся и грозно рявкающую собаку. Олег покосился на четверолапого охранника. Псина откормленная, с чистой шерстью и забавными разноцветными ушами — одно черное, а другое — белое. Забавная зверушка, только клыки кажет огромные, так что подумаешь раз десять, прежде чем переступать порог.
— Откуда такую животину взяли?
Девочка держала собаку за ошейник — простой кожаный ремешок — и с лукавинкой посматривала на замешкавшегося гостя.
— Один богатый венед с Полабии привез. Сказал, что лук деда Архипа ему жизнь спас. От нечисти сберег.
Псина между тем упорно пыталась протиснуться между ногой девочки и калиткой и дотянуться до сапога Олега.
Середин поймал взгляд черных, пылающих злостью глаз пса и мысленно оскалился. Пес на миг запнулся, подавившись лаем, и растерянно замер. Тогда ведун представил, что его пальцы касаются загривка собаки, гладят и перебирают вставшую дыбом шерсть.
«Успокойся, — сказал мысленно ведун, не отпуская взгляда собаки. — Я сильнее тебя. Я — друг и не желаю зла твоим хозяевам».
Олег уже пытался подчинить себе животных. Как-то он разложился в лесу на обед — ну там хлеб, сыр, вяленое мясо — и решил угостить соловья, уж больно красивые трели выводил певун лесной. Окончилось тем, что птицы живым ковром упали на импровизированный столик, а одного особо любопытного воробья пришлось из крынки с молоком вылавливать. Сложнее было с собаками и лошадьми. Они обладали довольно высоким интеллектом, а Олег, если говорить честно, мало практиковался в этой области. С котами дела обстояли еще хуже. Однако на сей раз ведун преуспел. Он чувствовал, как бурлит сила, покалывают кончики пальцев. Пес жалобно всхлипнул и поджал хвост. Парень улыбнулся, наклонился и потрепал его по загривку.
— А ты никак колдун, молодец, — опасливо покосилась девочка на гостя. — Наш Куська не жалует гостей, а перед тобой вон как стелется.
— Колдуем помаленьку, — ответил Олег, вспомнив одного сказочного персонажа. — А зверю твоему я просто понравился.
Олег вошел во двор и с интересом огляделся. Хорошо утоптанная дорожка упиралась в широкое крыльцо добротного одноэтажного дома с резными ставнями. Невелик дом для такого мастера, каким его люди почитают, — усмехнулся про себя ведун. Впрочем, во всем городе только десяток домов можно было отыскать в два этажа, не считая княжеского терема.
За домом виднелась стена и часть амбарной двери, у забора в роскошной грязевой луже лениво похрюкивали совершенно довольные жизнью свиньи. Чуть в стороне Олег приметил пристройку, к которой вела присыпанная речным песком дорожка, и по ней явно прошло народу больше, чем к самому дому. И именно по этой дорожке повела гостя девочка. А рядом трусил пес, преданно заглядывая в глаза хозяйке.
— Дедушка, к тебе колдун пришел! — с порога объявила девочка.
Олег невольно смутился.
— Спасибо, милая, что представила, — и добавил тише: — Теперь как бы взашей не выгнали.
Но он зря волновался. Маленький дедок, который что-то мастерил за длинным, в полстены, верстаком лишь поднял глаза на ведуна и подслеповато прищурился. Укоризненно усмехнулся. И — вернулся к своему занятию. Довольно большая комната представляла собой обычную мастерскую. По стенам висели различные заготовки: плечи, костяные пластины, деревянные плашки, мотки сухожилий, очищенные копыта, пучки конских волос. Но основную часть занимали луки — и натянутые, на которых тетива почти касалась рукояти, и без тетивы, закрутившиеся в кольцо, покрытые лаком и еще не обтянутые кожей.
— Что тебе, мил человек?
Олег вздрогнул от неожиданно прозвучавшего вопроса, подошел ближе:
— Прослышал я, будто у тебя лучшие луки во всей округе. Не продашь ли мне такое оружие, старче?
Мастер недовольно покряхтел, наконец ответил:
— Не занимаюсь я этим боле, добрый человек. Стар стал, а наследника нет, только внучка вон. Сыновья-то мои больше по хозяйству занимаются, а оружейники из них плохие.
— Мне князь Радомир сказывал, будто ты — лучший мастер. Я за сыном его отправляюсь, княжичем Андреем, вот и хотел бы лук хороший взять. В походе наверняка пригодится.
Старик долго рассматривал гостя, и Олег уже начал волноваться. Наконец мастер усмехнулся в усы и кивнул.
— Ну коли так… Слышал я, что люди говорят, будто ты от нечисти избавляешь.
Середин осторожно кивнул.
— Ладно. Помогу тебе, гость незваный, но жданный. — Старик встал из-за стола. — Есть у меня кое-что, мил человек. Обожди-ка здесь.
Когда за ним хлопнула дверь, девочка потрепала за ухом пса, который вертелся рядом с ней, не спуская настороженного взгляда с Олега.
— Тебя как зовут, красавица?
— Купава. А тебя?
— А меня Олегом кличут, но чаще — просто ведуном.
— Значит, это ты тот самый ведун, что нечисть изводит? Я тебя стариком злобным да неулыбчивым представляла.
— Это почему ж так-то?
Тихо звякнули обереги, когда Купава вскинула голову и коротко рассмеялась.
Тишина выбралась из дальнего угла и туманом растеклась по комнате. Олег огляделся. Что бы там ни говорили, а мастерская художника своего дела, настоящего мастера, всегда вызывала интерес. Он подошел к стене, на которой оружейник развесил рукояти луков. «Мореный дуб», — угадал Середин, пальцы ощутили приятную прохладу хорошо обработанного дерева. Это были только заготовки, которые мастер должен превратить в надежное боевое оружие. Ведун осторожно снял одну из них и провел рукой по отполированной поверхности.
— Скажи, ведун, а ты лес слышать можешь?
Олег так увлекся, что слегка вздрогнул от голоса девочки и едва не уронил рукоять. Он поспешно положил ее на место и обернулся.
— Ты имеешь в виду духов леса?
— Не только. Голоса деревьев, травы, листвы опавшей?
Ответить он не успел. Хлопнула входная дверь, и к Олегу подошел дед. На протянутых руках, как ребенка, он держал большой боевой лук. И Середин сразу понял, что это оружие уникально.
Пальцы удобно легли в специальные вырезы на рукоятке, он коснулся маленькой полочки — ложа для стрелы; над ней мастер приклеил кусочек кожи, чтобы древко стрелы не терлось об рукоять. Тетива из бычьих жил навощена и оплетена суровыми нитками. Такое оружие не промокнет от дождя и не подведет в самый критический момент.
Примерно на середине тетивы Олег нащупал посадочное место для хвостовика стрелы и, ухватив тетиву, попытался натянуть лук.
— Э-э, — разочарованно потянул мастер. — Да держал ли ты хоть раз лук в руках, ведун?
— Держал, — уточнять, что последний раз это было в детском садике, Олег не стал.
— Че ж ты его голыми руками-то хватаешь? Отрежет тетивой пальцы-то! Запястье обмотал, а кольца не надел. Есть оно у тебя?
Олег пожал плечами.
— Э-э, — вздохнул дед. — Руку давай.
Он осмотрел правую ладонь ведуна, отошел к верстаку, вернулся с костяным колечком, надел его покупателю на большой палец.
— Вроде угадал в размер. Ну тяни теперь.
Середин, вспомнив, как управлялись при нем со своим оружием русские лучники, зацепил тетиву кольцом, сжал кулак, поднатужился… Лук натянулся от силы на треть. Олег сделал еще попытку — аж в спине что-то хрустнуло, однако эффект получился тот же самый.
— Дай сюда, — раздраженно отнял лук дед. — Другой принесу. Тебе только с детского стрелять.
— Да пусть этот будет, я заплачу… — попытался остановить его Олег, но дед только раздраженно зашипел:
— Опозорить меня хочешь? Сказать, что луки мои не стреляют? Это ж тебе не мерин, чтобы сел и поехал. Лук по руке подбирается, по росту примеряется. Коли до конца не натянешь, то и стрела не полетит, рядом упадет. Коли перетянешь — сила понапрасну пропадет, что для стрелы предназначена. Ратнику такой лук потребен, чтобы на пределе сил, но полностью вытягивался, не больше, но и не менее. Это тебе не колдовать, тут голова нужна. Сиди здесь, принесу.
Мастер ушел, и на этот раз вернулся только минут через десять, прошел к столу, выложил на верстак сразу три лука, внешне почти неотличимые от первого. Однако, попытавшись натянуть первый из них, Середин сгоряча чуть не вывихнул руку: тетива быстро и легко ушла за спину.
— Положь, — распорядился мастер, — слаб он для тебя. Яблоневый вот возьми.
— А какой из них яблоневый?
— Ты глаза-то разуй, — опять разозлился дед. — Не видишь — вот яблоневый, вот березовый.
Олег, подавив раздражение, не стал отвечать на грубость, поднял лук с более темной рукоятью, пару раз дернул тетиву, примериваясь, потом напрягся. Тетива ушла к плечу, легко прикоснувшись к мочке уха. Положил обратно, взял другой. Натянул. На этот раз, несмотря на все его старания, тетива дошла только до губ. Ведун опустил лук, посмотрел на предыдущий. Попытался прикинуть, какой из двух все-таки лучше. Лучший, наверное, тот, который бьет дальше. А какой из них будет бить дальше?
Середин, дабы лишний раз не вступать в пререкания со старым мастером, призвал на помощь логику. Так какой лук лучше? С огнестрельным оружием все просто: чем длиннее ствол, тем дальше стреляет. Потому, что на пулю, разгоняя ее, дольше воздействуют пороховые газы. Стрелу же разгоняет тетива. Значит, чем дольше она давит на стрелу, тем больше успевает разогнать и тем дальше та полетит. А тетива давит тем дольше, чем дальше была предварительно оттянута. Вот почему дед сказал, что из сильного, но недотянутого лука стрела не вылетит! Она просто не успевает разогнаться! Отсюда вывод: при одинаковом усилии предпочтительнее то оружие, которое чуть послабее — его сильнее растянуть получится.
— Яблоневый возьму, — тоном знатока сообщил ведун. — Сколько просишь?
— Десять гривен.
— Да ты чего! — задохнулся ведун. — Да за такие деньги табун лошадей купить можно!
— Вот ты из лошади и постреляй, — невозмутимо ответил мастер.
— Совесть-то у тебя есть, дед? Кусок деревяшки дороже золота продаешь!
— Ты эту деревяшку сперва найди среди садов-то, — посоветовал мастер. — Чтобы ветка ровная вся была, прожилка к прожилочке, без сучков и червоточин. Да расщепи ровненько. Да пластинки из копыт одну к одной вырежи, чтобы одинаковые и одна к другой сошлись. Жилки равные размочаль, клей свари хороший, да на полтора месяца под пресс, И чтобы после всего этого оба плеча одно от другого не отличались ни на йоту. Не то стрела-то прямо не полетит. Потом так же ровно плечи в рукоять вклей. Да так, чтобы лук из одного кольца в другое перегибался, но плечо из рукояти не выломалось. А потом перед первым выстрелом на пять лет в темное прохладное место положи. Чтобы летом не запарился клей, а зимой не замерз. Лаком все это залей, кожей али пергаментом обтяни, и еще раз лаком. А потом тетиву первый раз натяни — и узнай, что тебе пять лет назад жилка с изъяном попалась. А, как тебе такая деревяшка понравится? Ты сперва сам лук добрый хоть один сделай, а уж потом о цене суди.
— Слабый лук-то, — усмехнулся Середин. — Я ворожбой больше прирабатываю, потому силой богатырской похвастаться не могу. Мне он по руке. Коли уйду, кому продашь? А у меня токмо пять гривен есть.
— Врешь, — покачал головой дед.
— Откуда ты знаешь?
— Дык, — усмехнулся тот, — почитай, полвека торгуюсь. Наскрозь вас всех ужо вижу. Гривен восемь у тебя есть, не менее.
— Ну, — вздохнул ведун, удивляясь его прозорливости, — так семь из них могу заплатить. Себе-то тоже чего-то оставить на жизнь нужно.
— Давай семь, — кивнул мастер. — Помру — дети и за столько не продадут.
— А стрелы-то к нему у тебя есть? — Олег сунул руку в карман косухи и нащупал два кошеля.
— А как же! Внучка, ну-ка сбегай, принеси.
Купава сорвалась с места и вместе с верным псом скрылась за дверью. Вскоре она вернулась с саадаком — двумя обшитыми мягкой замшей колчанами — и пучком стрел с широкими наконечниками.
— Эти супротив бездоспешных, бронебойные стрелы в колчане… — Дед подумал. — Ладно, ведун, забирай оба колчана и стрелы, не возьму с тебя за них ничего. Оружие-то тебя и от нечисти сбережет, и от ворога лютого защитит. Так неужто не стоит оно таких денег?!
Олег собрался уже согласиться, как вдруг:
— Эй, хозяин! — раздался крик с улицы.
— Похоже, у тебя гости, мастер.
— Хозяи-и-и-н!
Рев мощной глотки не услышать нельзя было при всем желании.
— Купава, пойди глянь, кто там пришел, а мы с нашим гостем продолжим.
— Все отдал тебе, — выложил ведун кошели на верстак. — А понадобится ли твое оружие — не знаю.
— Теперь это твое оружие, ведун, — рассмеялся старик и помог Олегу убрать в один из колчанов лук. — Смотри, чтобы не намокали сильно колчаны-то. Воды ни луки, ни стрелы не любят.
Середин закинул колчаны на плечо.
— Спасибо, мастер, — поклонился он и вышел во двор.
— Там тебя спрашивают, — подбежала девочка. — Говорят, что срочно нужен.
Во дворе стояла телега, около которой возился дюжий детина, вероятно, сын мастера. Олег кивнул ему и вышел на улицу, где его поджидал Ермолай, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
— Тебя волхв Велислав ищет. Сказывает, что-то важное узнал.

* * *

Волхв сидел за широким столом, на котором стояла корзинка с зелеными яблоками, и не спеша резал их на тонкие ломтики, по одному перекидывая в рот. Когда вошел Олег, толстяк поднял на него глаза и молча указал на скамью напротив себя. Ведун поудобнее расположился на жесткой лавке и приготовился слушать. Однако Велислав продолжал неторопливо переправлять яблоки из корзинки в свое объемистое брюхо.
— Ты чего звал-то, волхв? — наконец не выдержал ведун.
— Подарок у меня для тебя есть, — похрустывая сочной фруктовой плотью, ответил тот.
— Похоже, для меня наступает Новый год, — усмехнулся Середин. — И какой?
— На вечерней заре узнаешь.
— Чего же сейчас тогда звал? До заката еще не меньше часа!
— А ну найти тебя не успеют? — возразил Велислав. — Куда тогда все денется?
— Ладно, — согласился Олег, поднимаясь с лавки и подходя ближе. — Подождем.
Он подхватил из корзинки яблоко, обтер о рукав и запустил в него зубы. Зеленое на вид, оно оказалось сочным и почти сладким. Волхв с тревогой проводил взглядом второе яблоко, которое выбрал себе ведун, покончив с первым, торопливо поднялся:
— Пожалуй, пора. Идем-ка со мной, ведун.
— Далеко?
— В лес. Саблю здесь оставь.
Рука ведуна замерла в каком-то миллиметре от ножен.
— Не понял… Почему?
— Лук и колчан со стрелами захвати. Остальное тебе не понадобится.
Ничего себе фокусы! В голове сразу всплыло предупреждение о возможном предателе, который живет в городе. Вспыхнуло и погасло: ведь предупреждал об этом именно Велислав.
— Вообще-то я не оставляю оружие, если собираюсь на… прогулку, — осторожно возразил Олег.
— Нельзя туда с булатом. — Волхв взялся за посох, развернул плечи и подтянул живот. — Возьми только лук.
— Ладно, ладно, — согласился ведун, решив, что в таком случае предупреждение к кистеню в кармане не относится.
Они вышли из избы и отправились к городским воротам. Середин так и не понял, к добру или нет, но солнце еще не успело скрыться за горизонтом, а потому они благополучно миновали стражников и вышли на подсыхающий тракт, повернулись спиной к багровому закату и направились к темнеющему вдали лесу.
— Куда идем-то? — осторожно поинтересовался Олег.
— К заповедному месту, — лаконично ответил волхв, прицокнул языком и замолчал. Наверное, опять что-то жевал.
Когда они вышли на опушку, солнце окончательно скрылось за горизонтом, а его место занял ущербный диск луны. Света он давал не слишком много — но чтобы не налететь на ствол, вполне хватало. Сколько Середин прошагал дорог по таким вот местам! Научился слушать лес, чувствовать его дыхание. Тропинка тянулась под кронами огромных деревьев; где-то в высоте проказничал ветерок, игриво перебирая листву и тревожа мелкую живность.
С громким уханьем пронесся филин — а скорее леший решил побаловать. Совы, как известно, охотятся бесшумно. В кустах вспыхнули глаза лисицы, и с тихим шорохом шмыгнула рыжая за деревья в поисках добычи. Никогда не затихает жизнь в лесу. Укладываются спать дневные жители, а им на смену выходят ночные хищники.
Тропинка тянулась и тянулась, то ныряя во впадины, то поднимаясь на взгорки. Интересно, далеко там до заповедного места волхва? Или бородач вообще не намерен возвращаться в Изборск?
Вдруг им под ноги кинулся совершенно обезумевший заяц и тут же скрылся в ближайших зарослях, следом промчался волк. Олег какое-то время тупо смотрел на слабо колышущиеся кусты, за которыми исчезли и добыча, и охотник.
— Ну что застыл? Идем, что ли?
— Да леший явно балует, — пожаловался ведун. — Голову морочит, с пути увести пытается.
— А ты чего хотел? — В голосе Велислава почувствовалась улыбка. — Место заповедное сторожит. Рядом уже.
Они едва успели сделать еще с десяток шагов, как перед ними на тропинку темными тенями выступили несколько волков. Крестик на руке Олега раскалился так, что ведун едва не вскрикнул и опустил правую руку в петлю кистеня.
— Говорил я тебе, нельзя ходить без сабли, — тихо пробормотал он волхву.
Тот взмахнул рукой — волки прыгнули вперед и растаяли в воздухе, обернувшись плотным белесым туманом!
Упругие клубы заволокли тропку, в их глубине стали вспыхивать алые россыпи искр. Яркое перемигивание огоньков складывалось в странный завораживающий узор, и Середин невольно шагнул к туману, чтобы получше рассмотреть его. Словно чьи-то невидимые руки принялись лепить из мглистых сгустков странные фигуры то ли людей, то ли животных — не рассмотреть. Клыкастые пасти сменялись лучистыми глазами, бесформенные тела — грациозными женскими фигурами. Странный калейдоскоп продолжал создавать вокруг ведуна фантастические картины, завлекая в необычный танец. Вот перед ним возникла высокая красавица. Она призывно улыбнулась, коснулась его плеча и закружила в вихре танца. И не было сил противиться ей.
Вдруг перед Олегом расцвел огненный вихрь, дохнул в лицо обжигающим жаром и оттолкнул Середина на добрых пару локтей. Когда перед глазами перестали выплясывать разноцветные огоньки, ведун огляделся: путь чист, никаких туманов или зверей больше нет, а рядом стоит Велислав, опираясь на свой посох.
Заметив, что Олег очнулся, волхв кинул в рот семечку, разгрыз, сплюнул в траву и сказал:
— Слаб ты еще, ведун. С простым мороком справиться не смог. Кабы я не вмешался, пропал бы ты.
— Стража у вас тут такая? — Ведун вскинул ладони к лицу, несколькими быстрыми движениями растер лицо, прогоняя остатки наваждения. — Пропал, не пропал… Ты меня вел, я тебе доверился. А чем это ты так жахнул?
— Нечисть в основном боится огня. И ты это должен знать, ведун. И смотреть на морок надо сквозь огненное заклятие.
Волхв поднял руку, поднеся открытую ладонь почти к самому лицу, и проговорил:
— Яр-батюшка, огня хранитель, ты раздуй пламя яркое, ты сожги нечисть лютую, освети небо чистое. Ты даруй мне силушку против нави-погани, не покинь меня ты в бою честном. Разгони ты тьму проклятую да морок-наваждение. Да не остынь ты вовеки веков!
С громким хлопком над ладонью Велислава вспыхнул огненный цветок, тут же его лепестки истончились и разрослись, образуя эдакий полупрозрачный экран, берущий начало в ярком огне. Языки пламени трещали и плевались искрами, но исправно поддерживали тонкое защитное стекло.
— А вот так избавляются от морока.
Велислав подставил вторую ладонь и взял один язычок пламени. Олег удивленно отметил, что ко всему прочему посох бородача послушно висит в воздухе рядом с ним. Небрежным движением кисти руки волхв бросил язычок огня на дорогу недалеко от себя. Уже знакомая Олегу вспышка на миг озарила притихший лес, но разросшийся экран прикрыл их от жара. Разбившись об заклятие волхва, огненный вихрь бессильно опал и словно ушел в землю, забрав с собой пелену с руки Велислава. И тот немедленно кинул в рот еще семечку.
— Колдун, что княжича украл, Киру похожим огненным заклятием опалил, — сообщил толстяк. — Поэтому, я так мыслю, надобно и тебе эту ворожбу знать. Может статься, выручит она, коли до дела дойдет.
Когда глаза Олега несколько привыкли к мраку леса после яркого света, он осторожно подошел к месту попадания огненного снаряда, но ничего разглядеть не смог. И не столько потому, что было мало света, — просто там не осталось никаких следов.
— Запомнил, как я это делал?
— Запомнил… кажется… — Олег и сам не заметил, что стал смотреть на лузгающего семечки толстяка с уважением и некоторой… Ну не опаской, а скорее осторожностью.
Велислав спрятал улыбку в бороде и отправился дальше по дороге.
— Черный Корней — опасный колдун, — бросил он мимоходом. — Я постараюсь помочь тебе подготовиться к встрече с ним.
— Какой еще Корней? — не понял ведун.
— А разве я тебе не говорил? — удивился волхв. — Корнеем колдуна зовут, вестимо. Видать, духам подземным поклоняется, от того корнем и назвался.
Между тем деревья расступились, и мужчины вышли на небольшую полянку. Посередине ее в землю был врыт столб, который освещался удивительно ярким лунным светом. Олег обошел его несколько раз кругом, разглядывая со всех сторон. Наконец поднял на Велислава взгляд и спросил:
— Это Перун?
— Да.
— Зачем мы здесь?
— Ты сам должен все увидеть, ведун. — Волхв указал посохом на чур Перуна, развернулся и скрылся за темной стеной деревьев.
Олег недоуменно почесал в затылке и снова посмотрел на идола.
— Что же я должен увидеть, Перун?
Он разглядел, что губы бога вымазаны чем-то темным. Кровью, не иначе. И похоже, что свежей. Интересно, кто и когда успел это сделать? Олег протянул руку и попробовал пальцем тяжелые вязкие капли.
Разряд молнии проскочил между пальцами Олега и истуканом Перуна. Боль обжигающей волной прокатилась по телу, и Олег, вскрикнув, упал…

* * *

…Под потолком небольшой пещеры ровным огнем горели факелы, испуская необычно яркий свет. По пологим стенам стекала вода и, собираясь в капли, падала с громким плеском на сырой каменный пол.
На подстилке из гнилой соломы, привалившись к стене, сидели княжич Андрей и Любава, от них к стене тянулись тяжелые, начищенные до зеркального блеска, цепи.
— Значит, это и есть тот мальчик, которого ты так долго искал?
Высокий бледный человек поднял вопросительный взгляд на стоящего рядом колдуна в длинном черном балахоне.
— Да, Равгед, это он.
Тот, кого колдун назвал Равгедом, приблизился к мальчику и пристально вгляделся в его глаза. Быстрый жест рукой, тихое бормотание, и из длинных тонких пальцев бледного незнакомца сорвалась белая вспышка. Княжич шарахнулся в сторону, однако избежать столкновения с магическим лучом не смог. И едва сияние окутало мальчика, как на лбу у него полыхнул ярким зеленым светом сложный геометрический узор. Новая вспышка — и все исчезло, больше не было ни магического света, ни знака на лбу у мальчика.
— Видишь? — кивнул Корней. — Я искал его по всему миру. И кто бы мог подумать, что найду здесь, совсем под боком?
— Что тебе нужно? — Княжич потянулся к поясу, где всегда был прикреплен нож, но пальцы ухватили пустоту.
— Ничего особенного, мой мальчик, — покачал головой колдун. — Ничего, что ты не в состоянии выполнить.
— А что вы сделаете с девушкой? — Равгед смерил Любаву критическим взглядом.
— Разве ты не знаешь, что делают с такой добычей? — Усмехнулся колдун. — А когда надоест… Мне пригодится живой человек для заклинаний… ну или отдельные ее части.
Любава тихо заскулила от ужаса и мертвой хваткой вцепилась в Андрея.
— Не смейте ее трогать! — Княжич исподлобья глянул на двух колдунов. Если он и испытывал какой-то страх, то теперь злость напрочь вытеснила другие чувства. — Смотрите, доберется отец до вас, тотчас на вратах повесит.
— Разве ты веришь в это, мальчик? — удивился колдун. — Тогда ты куда глупее, чем я думал.
— Днем известие из Изборска пришло, господин, — спохватился Равгед. — Демон тебя звал да сказывал: князь и вправду дозор малый собрал, дабы на выручку сыну послать.
— А почему малый? — вроде даже обиделся Черный Корней.
— Ведуна туда позвали известного да волхва местного, лекаря. Видать, решили колдовством, а не силой управиться. Прикажете демону перебить их, господин?
— Ведуна, говоришь? Волхва? Не-е-ет, — покачал головой колдун. — Они нам в деле нашем пригодиться могут. Уж очень хрупкая штука — маленький ребенок. А без него — никак. Нет, передай демону: пусть отправится с отрядом и бережет обоих, как зеницу ока.
Вдруг он замер и подозрительно осмотрелся.
— Здесь кто-то есть. Ну-ка, кто у там нас прячется? Ужели колдун новый объявился?…

…Олег вздрогнул и открыл глаза.
— Я уж думал, до утра не очнешься. — Рядом с ним стоял Велислав. — Вставай, ведун. Пора возвращаться.
Середин понял, что лежит на траве, лицом вверх. Звезды и луна были уже почти не видны, посеревшее небо возвещало о скором приближении утра.
— Что ты сделал со мной, волхв? — пробормотал Олег, чувствуя, что боль в теле все еще не отпустила.
— Я дал тебе силу Перуна, повелителя молний. Без его силы огневики не слушают наговора, не подчиняются заклятию. Если хочешь повелевать огнем — этот обряд нужно проходить каждые полгода. Дай-ка мне твой лук.
Велислав снял с плеча Олега саадак, положил к ногам Перуна и заговорил:
— Всходило солнышко красное на небо ясное, гневится Перун да на навь непотребную глядючи. Ехал Перун по полям, по долам, по сухим степям да нашел он воина, что отважится против гада лютого оружие поднять. Погляди, Перун, на оружие доброе, защити, Перун, от нави пагубной.
Ночное небо прорезал росчерк молнии. Вспышка — и разряд ударил в лежащий на земле лук. Олег, приподнявшись на локте, увидел, как на рукоятке лука вдруг вспыхнули странные знаки.
— Что это?
— А это, ведун, защита тебе от нечисти дадена. Теперь твои стрелы для нечисти хуже серебра будут. Руны защитные Перун наложил.
Между тем знаки на рукояти потускнели, а затем и вовсе исчезли.
— Все, ведун, бери оружие, идем, а то рассвет наступает. Нас скоро хватятся.
— Чего спешить? — Середин поднялся с влажной от росы травы. — Как мы в город попадем? Ворота ведь закрыты.
— За это не тревожься. Есть тропка тайная. О ней, кроме меня, только Радомир знает, да ты вот теперь. Мы этим ходом тайным и пройдем. Семечек хочешь?

Куница

Едва Олег успел заснуть, как его разбудил внезапно потеплевший крест, и почти сразу после этого дверь в светелку распахнул Сварт:
— Долго нежишься, ведун. Светает, выходим скоро, а тебя все нет. Князь просил узнать: может, ты чего особого с собой в путь запросишь? Дворня сумки походные собирает.
Недовольно ворча, как старый пес, у которого потерялась любимая косточка, Олег выполз из-под теплого и легкого пухового одеяла, с тоскою зевнул и рывком встал.
— Шкуру медвежью хочу. Старую всю извалял за прошлую зиму, не греет совсем.
— Сделаю, — кивнул воин, оставив Середина задумчиво потирать запястье.
Что же это крест так рьяно на блондинистого ратника реагирует? Неужели тот колдовством балуется? Может, он и есть тот самый лазутчик, о котором предупреждал Велислав? Странен дружинник — и лицом, и выносливостью ратной. Аурой магической отмечен, в поход за княжичем напросился. С другой стороны — князь сказывал, сына его Сварт делу воинскому учил, привязался, как к своему ребенку. Коли он предатель — чего столько времени ждал, почему раньше ребенка не украл? Опять же — если он воспитатель, то зачем колдуну разыгрывать спектакль с нападением, почему просто не увезти мальчишку во время какой-нибудь охоты или скачек за городскими стенами? Странно это… Пожалуй, предателя следует искать среди тех, кто поступил на службу совсем недавно и еще не вошел в достаточное доверие. Среди тех, кто просто не мог совершить похищение раньше, до нынешнего лета. Кто из таких попал в отряд? Никита, Руслан… Ну он сам тоже здесь новенький. За себя ведун мог поручиться, за юных дружинников — вряд ли. Нужно взять их на заметку… Хотя, с другой стороны — если лазутчик хотел попасть в отряд, это еще не значит, что он в него попал. В добровольцы ведь, почитай, вся дружина вызывалась. А взяли из молодежи всего двоих… Воевода Радомиру служит давно, облечен доверием — он, скорее всего, ни при чем. Кира тоже, похоже, у князя в расположении. Ладно, время покажет. Олег натянул штаны и отправился на двор.
Первые лучи солнца только-только успели окрасить горизонт, спугнув ночной сумрак, и в большей части детинца никакого шевеления не отмечалось.
«Спят… — с завистью подумал ведун, поежился от утренней прохлады и подошел к колодцу. — И чего это князю не отдыхается? Можно подумать, лишний час хоть как-то поможет в дальнем пути».
Дружинник, слонявшийся подвору, неторопливо приблизился к Олегу.
— Здрав будь, ведун. Не спится?
— Здравствуй, Афанасий. Не спится. Думы замучили, — серьезно кивнул Середин.
— Бывает, — дружинник сочувственно покачал головой. — Трудно, наверное, одному-то на свете жить? Ни кола, ни двора.
Середин в это время вытаскивал бадью из колодца. Он вздрогнул, деревянное ведро выскользнуло из рук, ударилось дном о землю — вода вылетела вверх, и прямо на замешкавшегося Олега обрушился ледяной душ. Впрочем, досталось и самому дружиннику. Тот крякнул, опасливо покосился на хмурого ведуна и отошел от него, незаметно сложив пальцы в защитный знак.
— Ква, — проворчал Олег, вытирая лицо. — Вот и умылся. Хорошее начало дня.
Он осторожно поставил бадью на колодезный сруб. Утро выдалось холодное, пасмурное, и мокрый ведун мгновенно продрог под пронизывающими порывами ветра. Что-то нынче лето не баловало теплом.
— Пойду-ка я погреюсь, — решил Середин. — Все едино отряд еще не собран.
Он успел только шаг сделать, как прямо в лужу перед Олегом с пронзительным визгом плюхнулось какое-то существо. Во все стороны полетели брызги, а штаны снова окатило до самых колен. Афанасию повезло больше — он, наученный горьким опытом, стоял в сторонке.
Олег встряхнулся, вспоминая, есть ли у него в котомках запасные чистые и сухие штаны, и прикидывая, что делать с этими. Стирать и сушить — поздно. Сырыми с собой брать — затухнут. Он обернулся к виновнику вынужденного купания. Зверек сидел прямо в луже и смотрел на него черными бусинками глаз. В первый момент Середин принял его за белку, но хвост у дурной твари был не такой пушистый, да и размерами зверек оказался заметно больше, а когти на лапах и зубки скорее выдавали хищника.
— Быть тебе воротником, — сделал вывод Олег, потянувшись к рукояти сабли. Однако тут выяснилось, что, отправившись умываться, воинского снаряжения ведун с собой не взял.
Между тем раскаяния пушистый террорист не проявил, а, воинственно вскинув хвост и припав на задние лапы, оскалил маленькие острые зубки. Если учесть, что он сам вымок от хвоста до кончиков ушей и шерсть плотно облепила тощее тельце, зрелище было скорее забавное, чем устрашающее.
Олег поймал взгляд зверька и представил, что слегка щелкнул его по носу. Тот фыркнул и непонимающе затряс головой.
— Вот тебе, паршивец.
И с чувством выполненного долга Середин направился к крыльцу.
— Тебе повезло, ведун, — окликнул его дружинник.
— В чем?
— Разве не знаешь? Куницу встретить — к добру. А эту в особенности. Она молодому княжичу принадлежала.
— Вот как?
— После того как мальчик пропал, ее многие приручить пытались, только все без толку. Больно дикая тварь. Только одного Андрейку и признавала. Да вот тебя теперь.
— Да? — Олег скептически посмотрел на мокрого зверька. — А если она шаровары обольет? Это тоже к добру?
Афанасий усмехнулся и кивнул.
— Дык, куница же.
— Ква, — сделал вывод Олег. — Пойду-ка я лучше в избу, пока медведь по голове дубинкой не погладил. Это, сказывают, к больши-и-им деньгам.
Но далеко уйти он не успел. Пронзительно взвизгнув, куница большими прыжками поскакала за ним и, уцепившись коготками за штаны, в два прыжка взметнулась на плечо.
— Мама!!! — вскрикнул от неожиданности Середин, ощутив на только-только подсохших шее и спине мокрое холодное прикосновение. — Да отцепись ты! Вот привязалась!
Олег стряхнул зверька, отпихнув его подальше. Однако куница ловко развернулась и снова ринулась в атаку.
— Электрическая сила… — Олег насилу увернулся от нового прыжка мокрой, как болотная тина, твари и рванул к крыльцу, петляя, как заяц под пулеметным обстрелом. За ним с пронзительным писком скакала куница, но запрыгнуть на облюбованное место ей никак не удавалось.
Двор неожиданно быстро ожил: появились заспанные слуги, выглянули дружинники. Вслед бегущему Олегу понесся дружный гогот. Середин между тем ворвался в дом и захлопнул за собой дверь. В тот же миг в дверь врезалась не успевшая притормозить куница.
— Так тебе и надо! — удовлетворенно кивнул ведун и отправился в светелку переодеваться.
Не успел он надеть подшитые изнутри сатином толстые шаровары из верблюжьей шерсти, заправить в них синюю шелковую рубаху с шитым золотом воротником и опоясаться саблей, как в дверь заглянул Сварт:
— Все еще спишь, ведун? Пойдем, Радомир зовет.
Изборский князь принял Середина в той же горнице, в которой вчера был накрыт стол — в этот раз он стоял пустой, придвинутый к лавкам у стены. Сам правитель ожидал ведуна у окна, нервно покусывая губы. На плечах его лежала тяжелая бобровая шуба, крытая зеленым сукном с нашитыми на груди и спине самоцветами. Он поднял глаза на Середина, вздохнул:
— Спасибо тебе, ведун, что в час невзгоды на печи не прячешься. Спасибо, что поддержать меня в горе пришел. Вот, прими это оружие. — Князь снял с пояса кинжал в богатых ножнах. — Его клинок серебром окован и рунами освящен. Авось и защитит от нечисти поганой.
Олег приблизился к князю, принял оружие. Кинжал легко вышел из ножен, и Середин почти с детским восторгом увидел, как солнечный луч золотым ручейком стек по тонкому обоюдоострому клинку, вспыхнув в сложной вязи рун у рукоятки.
— Спасибо за подарок, княже. Верь мне, живота не пожалею, но сына твоего возверну.
— Верю. Ждать буду. Поезжай, пришло время. Буду молить за вас Сварога, дары ему принесу. Верни Андрейку, ведун, заплачу вдвое супротив уговора. Ступай.
Олег кивнул, вышел из горницы и сразу повернул к лестнице на двор. Здесь уже ждали шестеро всадников — видимо, пока конюхи седлали и навьючивали лошадей, князь предпочел поговорить с каждым воином отдельно, найдя для каждого подарок и особые слова.
Ведун подошел к своим коням, проверил, как лежит потник на спине гнедой, как затянута подпруга, потом осмотрел вьюки на спине чалого. Пощупал две незнакомые сумки. В одной зашуршало зерно, другая мягко поддалась под пальцами — видимо, здесь лежала затребованная Серединым шкура. Олег вернулся к скакуну, поднялся в седло.
На крыльце хлопнула дверь, и вышел Велислав, с котомкой на плече, в синих полотняных штанах и такой же рубахе, перетянутой широким ремнем, и почему-то в лаптях — ведун давно уже забыл, как выглядит эта обувка. Ну то, что волхв по-мужицки оделся, понятно — верхом ехать так легче, задница от седла не парится. Но лапти-то зачем?
Толстяк тем временем перекинул лямки котомки через луку седла каурого мерина, поставил ногу в стремя, с кряхтеньем взгромоздился на конскую спину.
Сверху послышался быстро приближающийся отчаянный писк — Олег поднял голову, невольно подставил руки, куда и приземлилась куница. Зверек какое-то время ошалело молчал и глядел на ведуна испуганными глазками, потом взметнулся ему на плечо. Середин вскинул руки — но куница уже шмыгнула вниз, сунула нос ему за пазуху, тут же отдернула и по конской гриве забралась гнедой на голову меж ушей. Лошадь всхрапнула. Олег попытался согнать зверька — но был немедленно наказан сильным укусом в запястье.
— Вот зар-раза… — тихо пробормотал он, борясь с искушением достать кинжал и отрубить хищнику голову. Нельзя: как-никак, присутствие куницы ратники считают доброй приметой. Опять же — любимица княжича…
Между тем Сварт развернул коня и направился к воротам. Там улицу заполняли люди, образуя живой коридор. Откуда они только узнали, что отряд за сыном княжеским отправляется? Похоже, любили горожане своего правителя, коли с таким беспокойством к делам его относились.
Но не успел отряд добраться до ворот, как поднялось волнение и, раздвигая толпу грудью тяжелого, ширококостного битюга, им навстречу выехал высокий, крепкий, плечистый воин. Руки его были так могучи, что имели толщину бедра обычного человека, удерживающий поводья кулак походил на двухпудовую гирю, шея ничем не отличалась от бычьей. Правда, в серых глазах под густыми бровями скакали озорные искорки. Из-под шлема виднелись волнистые волосы, на грудь спускалась густая борода. Поддоспешник всадника сам мог служить доспехом — добротная буйволовая кожа в три слоя, на груди, животе и плечах пришиты металлические пластины. Такую защиту не очень-то легко пробить с первого удара. На окованном металлическими бляхами поясе висел кинжал такого размера, что его вполне можно было назвать небольшим мечом. Рядом покачивалась булава, подпираемая наборной рукоятью огромного меча.
Ратник уверенно направил лошадь к отряду во главе со Свартом, с достоинством поклонился и кратко попросил:
— Обождите маленько, други, и так насилу успел. Дозвольте с князем перемолвиться.
Воин неторопливо проехал среди притихших людей в ворота детинца и, не сходя с коня, поклонился киязю.
— Здрав будь, князь Радомир, — пророкотал его голос над головами собравшихся. — Тебе привет шлет великий князь киевский Владимир. За данью в Менецк[12] он ездил и прослышал про беду твою. Князь Владимир уважает тебя, князь Радомир. За верность земле русской, за преданность ратников твоих. Нет им равных не токмо в стольном граде, но и во всей Руси Великой. Верно ли люди сказывают, будто ведун Олег за твоим сыном едет?
— Верно, — кивнул Радомир и указал на Середина. Воин заинтересованно оглядел его и, видимо, что-то решив для себя, кивнул.
— Великий князь киевский Владимир отправил меня в помощь. Позвольте мне с вами отправиться.
— Это великая честь для меня, боярин Радул. Я благодарен князю киевскому за участие в горе моем. И с радостью приму помощь. Я наслышан о твоих ратных подвигах и силушке богатырской.
Олег аж присвистнул про себя. Ай да князь Владимир! Ведун слышал, что есть такой боярин Радул в стольном Киеве. С малолетства к ратному делу склонность да талант имел. Добрый воин вырос из смышленого мальца. Интересно, за что же князь Владимир так Радомира уважает? Больно неразборчиво боярин о воинах говорил.
— Однако ты, мыслю, устал с дороги, — продолжил князь.
— Ничуть, княже! — отмахнулся богатырь. — Наше дело ратное, седло нам дом родной. В нем и отдохну. Я и лошадь заводную за воротами оставил, дабы зря по городу не гонять. Дозволь отказаться от гостеприимства твоего, княже. Дружинники твои в седлах — так к чему назад возвертаться?
— Быть посему, — кивнул Радомир, и боярин повернул коня к отряду.
— Пересёдлываться тебе не надо? — тихо поинтересовался Сварт.
— Ништо, — отмахнулся богатырь, — успеется.
— Тогда поехали…
И отряд из восьми воинов, одной воительницы, одной куницы при восьми заводных конях наконец-то двинулся в путь. Уже выезжая в ворота, Олег почувствовал чей-то пристальный взгляд и, обернувшись, увидел в окне светлицы княгиню Веледу. Она смотрела на удаляющихся воинов и что-то тихо шептала им в спины.
Сопровождаемые вездесущими мальчишками, путники покинули город и повернули на север, пустив коней широкой походной рысью. Примерно через два часа быстрой скачки воевода перевел скакунов на шаг, давая лошадям возможность отдохнуть. Тряска сменилась для всадников мерным покачиванием. Велислав торопливо отпустил узел котомки, запустил в нее руку и, достав горсть зеленых гороховых стручков, принялся с видимым удовольствием разделывать, перекидывая в рот сладкие шарики. Ведун нагнал его, поехал рядом.
— О, куница! На коне! — изумился волхв. — Кажется, я ее знаю. Это к счастью, к счастью.
— Помоги мне избавиться от этого зверя, — проворчал Олег, — иначе я его скоро придушу.
— Хе… — Велислав разломал очередной стручок, крепкими белыми зубами выгреб из него горошины. — Я думаю, что не придушишь. Береги куницу, ведун, она тебе еще пригодится.
Велислав сделал быстрый жест рукой, прочертив в воздухе сложный знак, который напомнил Олегу иероглиф, и вслед за движением его пальцев в воздухе перед волхвом вспыхнули огненные линии. Когда волхв закончил движение, Середин придержал коня, разглядывая тающую в воздухе руну, потом пнул пятками коня:
— Честно говоря, Велислав, я не уловил последовательности, — неуверенно сказал он, не отрывая заинтересованного взгляда от огненного рисунка, висящего прямо в воздухе.
— Ничего, я покажу медленно. Только учти, знак нужно повторять очень точно. Перун страшно злится, когда его имя вычерчивается с ошибками. И слова запомни: на море-окияне, на острове Буяне бьет в скалу волна пенная, волна пенная да всесильная — забурли, зашуми, силу выкажи. Ты меня не тронь, а врага забери в полон. Уж ты гой еси вековечный дуб, кладезь мудрости, явь от нави оберегающий. Уж даруй ты мне силу светлую, чтобы ворога не убоятися. Уж ты гой еси пламень яростный, пламень яростный да спасительный. Освети землю-матушку, разгони навь поганую. Уж лети ты, слово вещее, да за лес густой, за горы камены, да туда, где Перун ведет сечу страшную. Теперь ты попробуй, ведун.
Олег несколько раз повторил слова. Велислав, перейдя к поеданию стручков целиком, внимательно слушал, поправлял. С пятой попытки наговор был произнесен совершенно точно, и волхв медленно показал правильное начертание Перунова имени. Ведун сразу воспроизвел его с нужной точностью, и толстяк, затянув узел мешка, разрешил:
— Теперь одновременно попробуй. Ну вон в тот куст попытайся метнуть… — Бородач ткнул пальцем в куст бузины.
— На море-окияне, на острове Буяне… — начал проговаривать заклинание Олег, одновременно рисуя руну. Рука стремительно наливалась жаром. К середине заклинания жжение стало нестерпимым, а к концу его ведун думал только о том, как бы стряхнуть вцепившуюся в пальцы боль. И стряхнул: огненный шар, сорвавшись с руки, промчался полста метров и взорвался, словно вакуумная бомба, испепелив куст и поломав ветки на окрестных деревьях. Лошади заржали, шарахнулись с дороги, два скакуна понесли; куница, сорвавшись с места, юркнула Олегу за пазуху и затаилась там. К счастью, опытные дружинники смогли быстро справиться с животными — ни один из заводных коней не опрокинулся, помчавшихся удалось осадить.
— Вы чего, обезумели, чародеи? — заорал, размахивая плетью, воевода. — Другого места для баловства огненного не нашли?! Вас, что, одних отправить?
— Да ладно, Микула, — отмахнулся Велислав, развязывая котомку. — Случайно соскочило. Коли Перуна долго на помощь не звать, он скучает, не откликается. Вот и приходится пробовать иногда.
— Ты же хороший целитель, Велислав, — укоризненно покачал головой старый воин, — волхвы прочие тебя за разум и мудрость хвалят. Как же в тебе все это с баловством этаким уживается?
— Да говорю же, Микула, не буду больше… — Волхв Вскрыл ногтями стручок и пересыпал его содержимое в рот. — Случайно получилось.
— Случайно… Привал! Пусть кони успокоятся.
Середин спрыгнул на землю, снял с задней луки щит, ослабил гнедой, а затем чалому подпруги, вернулся к волхву, успевшему занять единственный при дороге пенек, кинул щит рядом с ним, чтобы не садиться на сырую землю, опустился, поджав по-турецки ноги, и тихо поинтересовался:
— Ты помочь мне можешь, Велислав?
— Да бери, сколько хочешь, — с готовностью распустил волхв горловину котомки и повернул ее к ведуну.
— Нет, я про другое… — еще больше понизил голос Середин. — Ты молвил в лесу, что кто-то разговоры колдовским способом из города ведет. А можешь ли ты узнать, не в нашем ли отряде этот болтливый чародей? С нами он идет али в городе остался?
— Отчего не узнать, коли он перемолвиться с кем попытается? — почесал бороду толстяк. — Дурное дело не хитрое. Да токмо что это даст? Во многом знанье многие печали.
— Можно попытаться раскусить предателя, — тихо сказал Олег. — Я так мыслю, шум и тарарам при похищении были потому, что иначе до мальчика добраться не получалось. То есть сообщник не был доверенным человеком и тайно, по-тихому, ребенка украсть не мог. И сделал это только сейчас потому, что в Изборске появился недавно. Ты, Сварт, воевода, Кира — вы все доверенные люди, а потому лазутчиками вряд ли окажетесь. Из новеньких и не самых приближенных у нас только Никита и Руслан. Значит, если предатель среди нас, то это один из них.
— Кира… — пожав плечами, добавил Велислав.
— Что Кира?
— Она всего лишь телохранительница, привезли ее в град наш всего полгода назад. Стало быть, ужо не два, а три лазутчика возможных. Да и как ты честных от бесчестных отличишь? Клятву дать заставишь али всех троих порубишь ночью?
— Ты меня, главное, предупреди, — вздохнул Олег. — А я чего-нибудь да придумаю.
Отряд тронулся в путь примерно через полчаса: люди чуть подкрепились пирогами, запили их сладким сытом, перекинули седла на заводных лошадей, раз уж все равно пришлось стоять, и двинулись дальше. Юрьевский тракт оказался довольно-таки оживленной дорогой. То и дело встречались телеги, груженные сеном, молодой капустой, огурцами, а то и заботливо прикрытыми рогожей тюками с тканями. Один раз путников даже обогнал гонец, несущийся во весь опор при двух оседланных заводных конях в поводу.
Олег скакал последним, испытующе вглядываясь в спины своих спутников. Итак, еще и Кира. Она единственная вступила в схватку с колдуном, получила тяжелый ожог. Значит, своя? Но почему она оказалась единственной, кто был в нужном месте в нужное время? Знала заранее? Может быть, этим ожогом колдун обеспечивал ей алиби? Впрочем, алиби есть алиби, и девицу можно отодвинуть во второй ряд подозреваемых, к Сварту, чем-то раздражающему освященный в Князь-Владимирском соборе крест. А на первом месте остаются юные новобранцы Середин приотпустил поводья, переводя чалого на более широкий шаг, и вскоре поравнялся с Никитой.
— Привет, дружинник. Чего загрустил?
— Дома давно не был. И весточки ни единой никто оттуда ни разу не привез.
— Да-а, — усмехнулся Олег. Знал бы парень, какое положение у ведуна. Какие весточки — про дом родной ничего невозможно узнать в принципе и даже краем глаза взглянуть. — Семья-то большая?
— Мать одна. Когда со смоленскими свара была, деревню нашу разорили. Отца и сестер в полон увели, больше и не слышали про них. А я, как подрос, в дружину княжескую записался. Может, и аукнется смоленским их разбой, кто знает.
— Ладно, не печалься, Никита, — похлопал ведун его по плечу, — милостью Сварога, повидаешь еще свою матушку.
— Я знаю, — кивнул дружинник. — К вечеру мы в Выселках будем. Там мать и живет. Воевода сказывал, переночевать у нее дозволит. И вас уложим, на всех места хватит.
— Это хорошо, — кивнул Олег. — Мне как раз хотелось посмотреть на твою родную деревеньку…
Он снова чуть отстал, обдумывая короткий разговор. Если Никита местный, его знают; если он из тихой деревеньки, в которой никто не слышал о магии — сразу и подозрений меньше. Но проверить не мешает: как соседи, где прочие родственники? Проверить, в общем, «легенду» подозреваемого.
На груди ощутилось шевеление, над замком косухи появился влажный темный нос. Олег посмотрел на пригревшуюся на груди куницу и усмехнулся.
— Выспалась? И чего ты ко мне привязалась? — тихо шепнул он.
Куница, словно услышав его слова, открыла один глаз и зевнула во всю пасть.
— У, какие мы грозные.
— Что там бормочешь, ведун? — Едущий рядом Руслан насмешливо покосился на зверька. — Забавная у тебя спутница. И как тебе удалось приручить ее?
— Никак. Сама так решила. Можно сказать, это она меня приручила.
Вдруг куница навострила ушки. Середин тоже прислушался и вдруг понял, что Кира, которая держалась немного в стороне от остальных, оказывается, поет! Ветер подхватывал ее голос, низкий, с легкой хрипотцой, и уносил вдоль тракта:

Кап. Кап. Капли в струйки собираются.
Кап. Кап. Капли черной земли касаются.
Струйки и капельки, море багряное,
Расскажи мне, почему кровь красная.
Струйка к струйке — ручеек алый,
Ручеек да ручеек — поток кровавый.
Расскажи мне, поле, до какой поры
Будут приноситься кровавые дары.

Воины прекратили разговоры, подтянулись к певунье поближе. Заметив, что ее слушают, Кира смущенно замолчала.
— Нет-нет, Кира, пой дальше, — попросил Сварт. — Ты словно врачуешь голосом своим. Пой.
Кира мягко улыбнулась и кивнула.
— Эту песню пел мой учитель. Он всегда сожалел, что вынужден проливать кровь.
— А кто твой учитель?
— Я лучше спою для вас. — Кира неловко передернула плечами и запела.

Кап. Кап. Капли в струйки собираются.
Кап. Кап. Капли черной земли касаются.
Струйки и капельки, море багряное,
Расскажи мне, почему кровь красная.
Струйка к струйке — ручеек алый,
Ручеек да ручеек — поток кровавый.
Расскажи мне, поле, до какой поры
Будут приноситься кровавые дары.
Головушки буйные, души покаянные,
Зачем вам смерть, люди окаянные?!
Зачем вам стоны матерей и вдов?!
Зачем вам боль выживших волхвов?!
Кап. Кап. Капли в струйки собираются,
Красною водой земля наполняется.
А напьется матушка алою кровью
И услышит стоны, напитается болью.
И вдохнет родимая, и стряхнет красавица
То, чем человечий род издревле славится, —
Ненависть поганую и вражду лютую,
Станет чище на земле и спокойней люду.
И хоть и по-разному все мы называемся,
Кровь у всех ведь красною рекою разливается.
И сольемся в танце мы, все душою светлые,
Пред богами равные, пред землею честные.

Голос ее смолк, только слышен был стук копыт да позвякивание сбруи. Так и молчали всю дорогу, словно боясь словами разбить волшебную атмосферу песни.
Ветер развевал волосы всадников, гладил и ерошил гривы коней. Лучи закатного солнца заливали горизонт розовой краской и ласкали теплыми ладошками щеки.
Всюду, насколько хватало глаз, расстилалось поле. Высокие травы волнами колыхались от дыхания Стрибога. Ноздри щекотал их терпкий горьковатый запах.
Русь. Страна бескрайних степей и лесов, мир, где удивительным образом уживается благородство и предательство, отвага и трусость. Олег любил свой новый мир, любил несмотря на то, что встречал слишком много нечисти и крови. Может, поэтому и любил — ведь на их фоне искренние порывы людей подобны чистой родниковой воде, что даст прохладу в знойный день и утолит жажду усталому путнику. Потому, что в этом мире он был нужен. Иногда — просто незаменим.
Солнце почти скрылось за горизонтом, когда показались изгороди в три жерди, первые избы деревеньки. Лошади ускорили шаг, почувствовав запах дыма и жилья — признак близкого отдыха, чистой воды, полных яслей.
Они миновали ворота в окружающем деревню заборе и во главе с Никитой направили коней мимо дворов, из которых высовывались любопытные жители. Вскоре отряд остановился перед небольшой покосившейся избой.
С первого взгляда было понятно, что здесь никто не живет, и, похоже, уже давно. Никита спешился и застыл около коня, не спуская глаз с заброшенного дома.
К ним помаленьку стали подтягиваться мужички.
— Никак ты, Никитка. — Кряжистый пожилой мужик подошел к дружиннику и похлопал его по спине. — Почти два месяца уже, как твоя матушка померла. Мы по ней тризну отслужили, все как положено.
— Спасибо, Фома, — хрипло выговорил Никита. — Пойду, посмотрю, нельзя ли там переночевать.
— Да чего ж там-то? Ни сена, ни овса, ни дров нема. Пусть твои други по дворам переночуют. А сам, хошь, ко мне иди. Чай не чужой.
Олега и Велислава позвал сам Фома, другие тоже разошлись по избам. Олег слышал, как ахали и перешептывались женщины, разглядывая одежду Киры.
Но больше всего народ дивился на такое чудо, как ручная куница. Любопытный зверек не мог пропустить интересное развлечение и выбрался из своей мягкой лежанки. Самым удобным местом для наблюдения ей показалась голова Олега, и куница не преминула воспользоваться возможностью побыть на высоте.
Так и поехал ведун с хищным зверьком на голове, отчаянно отплевываясь от меха, когда куница, стараясь сохранить равновесие, хлестала хвостом и почему-то неизменно попадала Олегу в рот. Скинуть ее ведун не решался — дабы не портить уже произведенное хорошее впечатление.

Разведя друзей по домам, молодой дружинник переоделся в чистую одежду, взял в руку небольшой сверток и, покинув деревню, направился к темному ельнику, к высокому дубу, возвышавшемуся перед ним на опушке. Там Никита развернул тряпицу, выложил на траву краюху хлеба, высыпал горкой курагу и миндаль, поместил рядом кинжал в ножнах.
Собранный хворост ратник опустил в каменный очаг и разжег костер. Слабые всполохи пламени вначале с трудом набирали силу, пригибаясь под резкими порывами ветра. Но Никита медленно подбрасывал сухие ветки, и вскоре возле леса запылал высокий жаркий огонь.
Воин преклонил колени на мягкой траве у костра, удобно уложив рядом ножны с мечом.
— Прости, матушка, — тихо шептал воин. — Прости, что в твой последний час одна осталась. Прости, что не вспоминал и весточек не посылал.
Слеза тяжелой каплей скатилась по щеке, и Никита раздраженно смахнул ее тыльной стороной руки. Негоже мужчине слезы ронять. Только кто его сейчас осудит?
— Прости, матушка.
Никита смотрел на яркие языки костра, но видел лицо матери, словно минуту назад ушел от нее. И не заметил воин, как рядом с ним возникли три призрачные женские фигурки. Они бесшумно стали кружиться вокруг него и ронять горькие слезы. И лишь когда на плечо легла рука одной из них, Никита вздрогнул и резко обернулся.
Женщина улыбнулась ему и произнесла:
— Не печалься, воин. Твоя матушка не одна была в свой последний час.
— Ты ли это, Ледяная Божиня? — От холода, исходившего от женщины, Никита содрогнулся.
Мара прикоснулась пальцами к его щеке:
— Твоей матери одиноко одной. Но близится час вашей встречи. Скоро ты обручишься со мной пред небесами. Шумным будет свадебный пир. Булатный меч будет петь в твоих руках, собирая кровавую жатву. Горячим выдастся день. И я утолю твою жажду из чаши моей…
Никита долго смотрел вслед исчезнувшей в сумерках прекрасной женщине, а на губах его застыла печальная улыбка.

Первая жатва

В широкое стрельчатое окно проникали лучи полуденного солнца и полноводной рекой заливали просторную комнату, наполняя ее теплым розовым светом. Мягкий, с толстым ворсом ковер застилал пол, на котором в милом беспорядке тут и там лежали пухлые подушечки самого разного цвета и размера. На окнах висели тончайшие занавеси, которые колыхались от дыхания ветерка. Но самым примечательным предметом из всей обстановки была кровать. Огромная, невероятно мягкая, застеленная белоснежным покрывалом, она занимала едва ли не половину всего пространства комнаты.
На этой кровати и возлежала стройная, юная, рыжеволосая девушка. Открыв глаза и подставив лицо свету, она потянулась и радостно рассмеялась. Потом перекатилась с боку на бок и наконец опустила ноги на ковер. Не вставая, она потянулась за сандаловым гребнем и принялась расчесывать густые волосы, любовно касаясь волнистых прядей. Такую работу девушка не доверила бы никому. Слишком уж дорожила она своей красотой.
Стукнула дверь, и в комнату, низко кланяясь, вошла полуобнаженная девушка с золотым ошейником раба. Хозяйка любила дорогие красивые вещицы и не могла отказать в удовольствии окружить себя милыми безделушками, будь то смазливая невольница или ошейник из золота на ней. На подносе, который держала рабыня, стояла чаша, наполненная персиками, и кувшин с лучшим вином, какое только можно было найти в Запретном мире.
— Доброе утро, повелительница, — низко поклонилась невольница и поставила поднос на маленький столик среди подушек.
Вслед за девушкой в покои вошел молодой раб и замер перед повелительницей, гордо вскинув голову, отчего девушка поморщилась, как от зубной боли. Вот еще проблема с непокорными рабами! Надоело! Итак немалого труда стоит провезти их в Запретный мир, так они еще и своевольничают! Ну да ладно, с этим-то точно проблем больше не будет.
Хозяйка окинула его внимательным взглядом, оценив и стать, и приятное лицо. Жаль, такой раб пропадает. Она притворно вздохнула и снова рассмеялась, отчего оба невольника вздрогнули. Девушка погладила ладонью древко тысячелетнего посоха, покоящегося на постели рядом с ней, и, вытянув ножку, поддала снизу по краю подноса.
— Сколько можно говорить тебе, несносная курица! По утрам я ем только красные персики, а не желтые! Убирайся!
— Простите, госпожа, — дрогнувшим голосом ответила невольница и, пятясь, покинула комнату.
Когда за ней закрылась дверь, Варна перевела взгляд на раба и растянула губы в злой усмешке.
— Значит, ты не хочешь пожелать своей госпоже доброго утра, ничтожество?
Голос ее разлился по комнате угрожающим шипением, словно ядовитый туман, отчего невольник вздрогнул и побледнел.
— Я не стану желать тебе добра, Варна! — Голос его прозвучал неуверенно, он уже жалел, что затеял это, но дороги назад не было. — Ты гнусная тварь, подлая колдунья. Как тебя только земля носит. Сдохнуть тебе желаю в этот день, а не доброго утра!
— Желай не желай, — покачала головой повелительница, — а я все едино бессмертна. Бунтуй не бунтуй — но ты мне все равно послужишь!
Варна легко встала с кровати, прошуршав длинным шелковым халатом, и неторопливо приблизилась к невольнику, который сжал в дрожащей руке болтающуюся на шее безделушку.
— Ничтожный червь, — презрительно обронила она, — ты надеешься победить этой безделицей меня?!
— Мои боги помогут мне! — Раб уже находился на грани истерики. Он заглянул в глаза Варны, приобретшие оттенок грозовой тучи, с узкими змеиными зрачками, и невольно всхлипнул.
— Мне плевать на всех богов, раб! Здесь, в Запретном мире, только я — и богиня, и повелительница.
Рядом с Варной возникло легкое, едва видимое облачко. От него к груди раба метнулось тонкое щупальце, заставив того вскрикнуть от боли. Невольник опустил непонимающий взгляд и увидел наливающееся алым цветом щупальце. От ужаса он так сильно сжал амулет в кулаке, что раздался треск и сквозь пальцы посыпался белый порошок.
— Что… — Немеющие губы отказывались служить, и ему оставалось только наблюдать, как призрачное вначале облако все больше приобретает объем, становится реальным. Тоненькая алая струйка вливалась в странный овальный предмет, в который превращалось облако, а невольник становился все бледнее, дыхание с хрипом вырывалось из груди, сил почти не оставалось. Наконец он рухнул к ногам хозяйки, царапая пол судорожно скрюченными пальцами.
Когда струйка истощилась, на полу осталась лежать сухая мумия, а перед Варной в воздухе возникла массивная рама, украшенная витиеватым узором. И когда повелительница встала перед ней, то в серебристой поверхности, заключенной в раму, увидела свое отражение. Девушка изогнулась, пытаясь заглянуть себе за спину, поправила полу халата и весело рассмеялась.
— Ах, сущее разорение, — улыбнулась Варна своему отражению. — Жаль, что раба хватает только на одно заклинание.
И тут же забыла о такой мелочи.
— Одеваться!
В комнату торопливо вошла та же невольница, что приводила раба. Она испуганно глянула на мумию и поспешила с поклоном подать госпоже одеяние.
Повелительница облачилась в светло-зеленое легкое платье, которое мягко струилось вдоль тела, так что создавалось впечатление движущейся воды, и оглядела себя. Поправила выбившийся из прически локон, провела кисточкой по полным губам, придав им еще более яркий цвет и, налюбовавшись своим отражением, небрежным движением руки разбила зеркало. Мелкие осколки вмиг превратились в тяжелые капли и кровавым потоком обрушились на пол. Варна проводила их равнодушным взглядом и отвернулась. Ее мало взволновали и судьба бывшего раба, и испачканные ковры. Невольники отчистят и отмоют все — иначе их постигнет та же участь.
В это время в окно прошмыгнула изумрудно-зеленая ящерка. Она тащила в зубах берестяную трубочку, которая была явно великовата для такого маленького существа.
Ящерка взобралась по портьерам, прикрывавшим кровать, плюхнулась рядом с повелительницей и облегченно перевела дух.
— Варна, это записка Корнею, послание от его слуги, — шепнула ящерка, забираясь на плечо и привычно прячась в волосы хозяйки. — Едва донесла.
Повелительница отпустила невольницу взмахом руки, развернула трубочку и пробежала глазами послание.
— Значит, смертные направили против колдуна ратный отряд. Наверное, уже выехали. Как полагаешь, моя маленькая, не нужно ли нам вмешаться? Может, помочь этим червям нашей силой и избавиться наконец от докучливого надсмотрщика?
Ящерка ткнулась шершавым носом в шею колдуньи и ответила:
— Ты говорила, что Корней проявляет интерес к юному княжичу. Даже приставил к нему лазутчика. С чего бы такой интерес к простому человеческому детенышу?
Варна рывком поднялась с постели, на которую едва успела сесть, и звонко расхохоталась.
— Ты права, Лир. Неужели он нашел нового Хранителя Ключа? Так вот зачем ему понадобился этот ребенок! Где же, интересно, теперь наш гнусный предатель, которого он посылал к княжичу?
— Предатель в том отряде, что отправился против колдуна.
— Значит, если я помогу смертным, он тут же донесет Корнею… Хотя какая разница? Если бы черный колдун мог хоть что-то против меня сотворить, он бы уже давно это сделал. Пожалуй, действительно надо им помочь. Пусть Корней знает и бесится от бессилия. Коли смертные управятся, я даже явлюсь полюбоваться на его смерть… — Варна сладострастно рассмеялась.
— Предатель идет не просто так, — хлестнула ящерка хвостом. — Колдун приставил его охранять какого-то смертного. Похоже, Корней тоже хочет, чтобы отряд дошел до наших гор.
Варна промолчала, глядя сквозь окно на колышущиеся под легким ветерком серебристые листья. Мысли ее витали далеко от красот березовой рощи, которую она очень любила. Мерзкий предатель! Демон-оборотень, посмевший проникнуть в Храм Ключа и попытавшийся похитить самый могучий амулет Запретного мира — Ключ Времен. Правда, его вовремя заметили, и предателю пришлось спасаться бегством. Хотя скорее наоборот: ему удалось спастись бегством. Ведь предатель должен был умереть! Пойти в жертву Темному Отцу!
Но хуже всего то, что он посмел ее предать! Все обитатели Запретного мира обязаны любить, боготворить ее, поклоняться своей повелительнице. А он — предал! И хоть не имела ныне Варна власти над предателем, она продолжала следить за ним, выжидая момент для сокрушительной мести. Предатель не просто отказал в любви Варне — он еще и перешел на службу к Корнею, а потому ее тайная слежка нередко помогала ей в борьбе с колдуном, столь долго и упорно осаждавшим границы Запретного мира.
— Еще один простой смертный? Странно. Хранитель Ключа рождается раз в сто лет, и только один. Больше никто из смертных, рожденных под этим небом, не может преодолеть наших границ. Он даже пути к границам найти не сможет! Разве только его пронесет с собой демон. И то лишь в полумертвом состоянии. Да дороги у нас невольники, дороги… — задумчиво перескочила Варна с одной мысли на другую. — Может, нам стоит на него посмотреть? Может, и я замечу что-то необычное в этом смертном?
Варна взмахнула рукой над посохом, отчего тот наполнился мелодичным звоном, и сказала:
— Решено. Мы с тобой пойдем в мир людей и посмотрим на несчастного, который зачем-то потребовался колдуну. Посмотрим, а затем убьем. Раз он нужен Корнею, то должен умереть.

* * *

Олег вздрогнул и проснулся. Он полежал какое-то время, пытаясь понять, что же его разбудило. В сенях что-то бухнуло, донеслось недовольное бормотание.
Хозяева уложили его спать на полатях, подстелив, естественно, набитый свежим сеном тюфяк. Поэтому сейчас ведун мог тихо выйти, не потревожив спящих на кровати у печи людей. Что ведун и сделал, на всякий случай прихватив подаренный князем Радомиром кинжал. Но уже через пару шагов Олег почувствовал, что крестик на руке слегка нагрелся. Совсем чуть-чуть, но и это настораживало.
Тихо скрипнула дверь, и Олег осторожно выглянул в сени. В нос ударил сложный аромат, состоящий из запахов топчущихся внизу в загончике коз, кислого молока, свежескошенной травы, которую вечером Олег видел около входной двери. Прямо в стену между бревнами была вогнана горящая лучина. Маленький робкий огонек с трудом разгонял ночной мрак, но давал достаточно света небольшому странному существу, разместившемуся возле двери.
Ведун, открыв рот, разглядывал его. А существо между тем увлеченно оттирало огромную сковородку от копоти и что-то бурчало себе под нос. Первое, что подумал Олег, увидев его, — что в дом забрался медвежонок. Но, приглядевшись, почти сразу понял, что ошибся. Забавный пушистый колобок сидел на мягкой подстилке, вытянув перед собой лапки, которые не были покрыты шерстью, и вдохновенно работал. Причем работал он почему-то, усевшись на серединскую косуху!
Вдруг существо замерло и медленно подняло огромные, круглые, как блюдца, глаза на ведуна. Испуганно пискнув, оно выронило камешек, которым оттирало сковороду, и заскакало по сеням. Олег поджал ногу, пропуская пронесшееся мимо создание и растерянно наблюдая за его паническим метанием.
— Подожди, подожди! Не бойся.
Существо наконец замерло, осторожно высунуло нос из-за загона с козами и вперило хмурый взгляд круглых глаз в ведуна. При этом оно пыталось брезгливо оттереть лапку, которой в панике ступило в козьи катышки.
— Чего не спишь? — проскрипело существо. — Не положено нам людям показываться.
— Да кто ты такой?
— Из домовых мы, вестимо. Неужто и так непонятно?
Глаза домового светились в сумраке, как у кошки.
— Извини, уважаемый хозяин, не признал сразу.
— Ладно уж, — проворчал он, поднимая камешек и возвращаясь к прерванному появлением Олега занятию. — Спать иди.
— А куртка моя тебе зачем?
— А это твоя?
— Естественно, моя! — возмутился Середин. — Ты, что, не знаешь, у кого взял?
— Ну раз твоя, стало быть, везет тебе, человече. — И домовой опять взялся за сковороду.
Олег потоптался, однако отнимать у хозяина дома косуху не решился и повернул назад в дом, решив подождать до утра. На полатях, чуть дальше от него, свернувшись на тюфяке калачиком, сладко посапывала Купава, внучка старого мастера-лучника.
«Бред, — понял ведун. — Домовые, оставшиеся в Изборске девочки. Снится все, наверное…».
Он забрался наверх, вытянулся на своей постели и с головой укрылся медвежьей шкурой.
Проснулся он оттого, что рядом сидела куница и почти на ухо грозно порыкивала, скаля зубки. Ведун открыл один глаз и проворчал:
— Чего тебе? Дай поспать спокойно.
Но куницу неожиданно поддержал Велислав. Он уже сидел за столом и завтракал. Хозяйка — полненькая красавица, пышущая здоровьем и весельем, — поставила перед ним миску с кашей, нарезанный свежеиспеченный хлеб и кувшинчик с козьим молоком. И толстяк с большим аппетитом уничтожал все это, чавкая от удовольствия.
— Поторопись, ведун, — сказал он, прожевав огромный кусок хлеба. — Воевода скоро сбор объявит, останешься без завтрака. А в полдник, окромя мяса вяленого, ничего не дадут.
— Вот потому я обычно путешествую один, — пробурчал себе под нос Олег, спрыгивая с полатей и направляясь на улицу. Здесь он углядел на углу дома кадушку с водой, подошел к ней, сладко зевнул напоследок и макнул вниз голову целиком. Выдернул, отфыркиваясь, пригладил волосы и макнулся снова. Огляделся, приходя в себя после сна и холодного купания.
Утро выдалось солнечное и теплое. Похоже, лето все же вспомнило о своих правах, и старина Хорс обещал путникам жаркий день. Это хорошо — хоть лужи с дороги пропадут, да трава высохнет. А то ведь сесть просто так невозможно — или щит под себя подкладывай, или пенек ищи.
Когда он вернулся в избу, на столе его ждала та же снедь, что и волхва, только с одним небольшим добавлением. Рядом с его миской на постеленной ради почетных гостей скатерти сидела грязными лапами куница и уплетала кашу из маленького блюдца. Каша была горячей, и куница обжигалась, недовольно фыркала, но все же ела, забавно теребя любопытный нос.
— Ты совсем сбрендила, чмо мохнатое, — покачал головой ведун. — Ты хоть помнишь, что ты хищник? Тебе мышей ловить положено, а не крупой вареной давиться!
Зверек повернул к нему мордашку и возмущенно щелкнул пастью.
— Ого, — удивился Середин. — Она, что, поняла, о чем я говорю?
— Может, и поняла, — пожал плечами Велислав. — Твоя зверушка, ты и знать должен. Ты молоко пить станешь?
— Нет, конечно, — отмахнулся Олег. — Вышел я из того возраста, когда титьку сосут.
— Ну так я допью?
— Пей, конечно, — кивнул Середин. — А где куница так свой хвост измазала?
Зверек извернулся, поднеся к мордочке хвост, и некоторое время созерцал свой рыже-бурый мех, после чего возмущенно затявкал.
— Ты смотри, и вправду понимает, — удивился ведун и достал свою ложку. — Двигайся, тварь блохастая. Шерсти мне в плошку не натряси…
Браслет на руке, самой Марой подаренный, отчего-то неприятно захолодил запястье. Ведун недовольно потер его, с удивлением ощущая под пальцами колюще-ледяной холод металла. Вдруг ложка выпала из ослабевших пальцев ведуна. Стены избы словно утонули в плотном белесом тумане, а перед глазами предстала мрачная камера, освещенная тремя факелами, и в ней — фигурки мальчика и девушки. Ведун встал и, не увидев перед собой стола, сделал пару шагов к детям.
— Братик, надобно как-то выбираться отсюда.
Любава опасливо покосилась на окружающие их сырые мрачные стены. Андрейка встрепенулся и удивленно вскинул брови. Надо же! Насколько он помнил, нянька так называла его только в крайних случаях. Она действительно обращалась с ним, как с братом, будучи ненамного старше его и не настолько мудростям человеческим обучена. Похоже, нянька сильно напугана и на плечо мужское надеется.
Мальчик легко вскочил с подстилки и медленно обошел камеру. Увы, для этого ему понадобилось шагов двадцать, не более. На княжеские палаты поруб колдовской никак не походил. Впрочем, кормили их неплохо, никто не тревожил, так что оба пленника маялись только от безделья.
Ведун видел все, как через прозрачное, но не очень хорошо вымытое стекло. И, похоже, оставался невидимым для находящихся там людей. Пленников окружала каменная стена без всякого намека на дверь, а далеко вверху виднелось пятнышко света. Классический зиндан — яма, в которой обычно держали своих пленников чеченские ваххабиты. Или будут держать?
Середин сделал шаг вперед, собираясь подсадить мальчика, но по стенам, повторяя все изгибы и шероховатости, внезапно засветилась тонкая пленка, подмигивающая яркими огоньками. И за ней проявилась дверь.
Едва мальчик приблизился к заговоренному проходу, как перед ним возникла легкая дымка. Андрейка осторожно протянул руку, однако ведун опередил его и первым коснулся призрачной пленки. Яркие всполохи едва не ослепили его, но княжич, похоже, ничего не заметил. Под пальцами Олега наваждение исчезло, и оба увидели простую деревянную дверь, которая оказалась к тому же незапертой. Ведун легким толчком распахнул ее.
— Идем, Любава.
Андрейка помог подняться девушке, и пленники выглянули наружу, но ничего опасного не обнаружили. Хорошо освещенный коридор почти сразу делал резкий поворот. Сырые стены и низкий потолок делали его похожим на готовую вот-вот захлопнуться мышеловку и навевали не просто тоску, а смертельный ужас. И ощущение загнанности ни на миг не покидало осторожно шагающих людей.
За поворотом обнаружилась круглая пещерка. Мягкий неяркий свет сочился, словно влага, из отверстия в потолке и рисовал на сухих пыльных плитах замысловатые узоры, ничуть не тревожа сумрак вдоль стен. Андрейка сделал пару шагов к центру, за юным княжичем, цепляясь за него, последовала Любава. Едва они переступили порог, как сзади рухнула плита, отгораживая путь назад.
— Сварог-батюшка, — зашептала девушка, вцепившись в княжича, — защити от беды неминучей.
Внезапно из тьмы уходящих в стороны коридоров донеслось тихое зловещее шипение, которое стелилось вдоль стен, словно туман. Перед ними из мрака неторопливо выползло невиданное чудовище. Любава дико заверещала и сжалась в комочек, закрыв ладошками глаза. Княжич стоял, гордо выпрямившись. Смертельно бледный от ужаса, он был не в силах отвести взгляд от принижающейся смерти. Никакого оружия у него не имелось, и потому единственное, что он мог сделать — это достойно встретить смерть.
Змеиная маленькая головка покачивалась на длинной тонкой шее, которая держалась на толстом мохнатом туловище с восемью паучьими лапами.
— Навь непотребная, погань черная, чур меня!
Желтые глаза твари с черными вертикальными зрачками не отрывали гипнотического взгляда от мальчика, и тот почувствовал, как обжигающая горячая волна прокатилась по телу, оставляя ощущение невесомости, легкости и безразличия. Раздвоенный язык проскользнул меж острых зубов, и тихое шипение закружилось вокруг маленькой фигурки — завораживая, убаюкивая, усыпляя…
Лапы чудища заскребли по шершавому камню, и оно приблизилось к неподвижному человеку. Тихо всхлипывала Любава, боясь открыть глаза, но тварь не обращала на нее никакого внимания. Медленно, словно оттягивая последний миг, змеиная головка приблизилась к шее застывшего княжича, с языка сорвалась пара ядовитых капель и с оглушительным, как показалось мальчику, стуком упала у его ног.
— Дай мне сил, воин небесный. Не позволь сгинуть в темнице безвестной. — Андрейка с трудом ворочал языком, но отчаянно пытался призвать помощь. И его услышали.
Тварь чуть отклонила голову, изготовившись к броску, как вдруг слева с глухим рычанием промелькнуло какое-то животное. Удар мощного тела оказался столь сильным, что ядовитая бестия отлетела к дальней стене и с противным визгом сползла на пол. Андрейка встряхнулся, сбросив наваждение, и с удивлением уставился на чудную картину.
Змееголовая тварь ловко вскочила и угрожающе подняла первые две конечности. Перед ней, припадая на задние лапы и свирепо скалясь, изготовилась к прыжку большая рысь. Уши с забавными кисточками на кончиках были плотно прижаты к голове, хвост нервно метался из стороны в сторону. Миг — и рысь прыгнула на тварь, целясь в горло. Они сцепились в смертельной схватке. До наблюдающего мальчика доносились только яростный рык и злобное шипение.
Он не знал, кто из них побеждает — чудовище или рысь. И не ведал, за кого беспокоиться. Из-за чего неизвестно откуда взявшаяся рысь могла напасть на чудовищную тварь? Вдруг она просто решила оставить добычу себе?
Андрейка не заметил, что сзади из мрака выступил Корней и какое-то время так же молча следил за схваткой.
Наконец тварь издала почти человеческий всхлип и рухнула на пол, а рысь, тяжело дыша, подняла морду и посмотрела за спину княжича. Тот обернулся, боясь увидеть еще одно чудовище. Что же, он почти угадал. Возвышающийся над мальчиком колдун смотрел на зверя сузившимися глазами и чему-то улыбался.
— Кто ты? — наконец спросил он. — Откуда взялся? «Неужели боги лишили его разума? — подумал Андрейка. — С чего это он со зверем разговаривает?»
— Зачем тебе мальчик? — между тем продолжал колдун. — Зачем оберегаешь его?
Но зверь молчал. Он приблизился к Андрейке и лизнул его руку. Княжич провел ладошкой по мягкой шерстке и вдруг увидел, что на передней лапе рыси тускло блестит серебром тонкий узорчатый браслет, распространяя вокруг мягкий свет, словно маленькая луна. А когда зверь поднял морду и встретился взглядом с мальчиком, тот понял, что смотрит в человеческие глаза.
— Убирайся! — вдруг взревел Корней и с силой сжал кулак. Воздух вокруг него, словно податливая пленка, потянулся вслед за кулаком. Колдун толчком направил волну в сторону мальчика и рыси. А зверь в ответ обнажил огромные клыки и глухо зарычал, вздыбив шерсть на загривке.
Волна накатила на мальчика и прошла дальше, не причинив ему ни малейшего вреда. А вот для зверя оказалась губительной. Едва воздушная волна приблизилась к рыси, как раздался хлопок, и, взвыв от боли, нежданный защитник княжича исчез.

* * *

…Олег вскрикнул и открыл глаза. Он все так же сидел в избе, на другой стороне стола удивленно смотрел на него Велислав с ложкой, полной каши, которую он не успел донести до рта.
— Что случилось? Ты здоров, ведун?
Середин поднял руку и впервые внимательно присмотрелся к подарку темной божини. Словно сотканный из десятков чешуек, покрытых непонятными надписями, напоминающими те, что он видел на стенах в зале, браслет плотно охватывал запястье и, сколько ни смотрел ведун, он так и не смог найти ни замка на нем, ни какого-либо крючка. Казалось, вещица была выкована прямо на руке и точно по ее размеру. Правда, сейчас это был обычный металл, который ничем не отличался от хорошо начищенной стали.
— Что со мной случилось?
Волхв неторопливо положил ложку, подошел к Олегу и заглянул в глаза.
— А что ты видел?
— Княжича и его няньку. Я помог им избежать смерти.
Волхв медленно кивнул и, отвернувшись, принялся мерить шагами комнату. Пять шагов вперед — пять шагов назад, пять шагов вперед — пять назад. Наконец он остановился и резко обернулся.
— Ты можешь сказать, где именно ты их видел?
— Пожалуй, нет, — немного подумав, ответил Середин. — Я не знаю, где находился тот коридор и пещера. Камень вокруг, сырость.
— Великая сила тебе дадена, ведун, — покачал головой толстяк. — Уж и не ведаю, к добру ли. Тяжела ноша, богами тебе определенная, — под силу ли нести ее и не свернуть с пути истинного? Ну да о том тебе токмо ведомо.
Велислав снова походил туда-сюда.
— Нам придется идти в горы Аспида. Я надеялся, что Корней спрятался за ними, там есть удобная долина. Слышал я, будто именно там его логово и есть.
— Почему ты считаешь, что это непременно в горах Аспида находится?
— Шепотки лесные так навеяли, — пожал плечами волхв. — В ту самую долину я вас и вел.
— Чем же это место так примечательно? — поинтересовался Олег.
— Да как сказать? В народе молва идет, будто там нечисть обитает. Ну и сам Корней, конечно.
Широко распахнулась дверь, в избу вошел Радул. В небольшой комнате сразу стало тесно.
— Вы готовы? Выступаем.
Он бросил взгляд на растерянное лицо Олега и настороженно оглядел все углы.
— Что случилось, ведун? У тебя вид, будто ты радуницу увидел.
— Кого?
Теперь настал черед удивляться Радулу.
— Ты, никак, о радунице никогда не слыхивал?
— Да вот не довелось ни услышать о ней, ни встретить.
— Тогда к добру это, ведун. Сказывают, будто радуница — это дева, что добровольно Мару призвала, да не дождалась. На рассвете себе петельку на шею набросила. Не принимает такую несчастную Чернобог, и на землю ей хода нет. Вот и бродит она по селениям, печалью исходит, избавления ищет. Старики молвят, с рассветом она заявляется. Бродит округ изб, неслышна и невидима, но стоит только выйти кому — вмиг набросится, закружит голову туманом утренним, с пути собьет, да так, что в своем дворе заблудишься. И только одним способом помочь ей можно — пройти вместе с ней всю тропу к Чернобогу. Токмо желающих пока не находилось. Не знает никто, есть ли назад пути-дороги. Вестимо, нет таких.
— Как же ей помочь можно? Умереть, что ли?
— Экий ты непонятливый, ведун! — Боярин досадливо махнул рукой. — Зачем умирать-то? Проводить ее к Чернобогу — и все. Сама-то радуница дороги найти не может. Не дадено ей это. Ну да ладно, сбирайтесь скорее, коли не случилось ничего особенного.
Олег с восхищением пронаблюдал, как мощная фигура боярина с трудом протискивается в далеко не самый узкий дверной проем. И когда тот скрылся из виду, ведун покачал головой. Рождает же земля русская богатырей таких! А речи странные — то он не в первый раз слышит. Все ж таки здесь родиться надо, чтобы понять все верования. Олег так и не уяснил, каким это способом можно проводить того, кто уже умер, к Чернобогу и при этом самому остаться в живых. Все-таки царство мертвых нечто вроде обратного клапана на воротах имеет: внутрь — пожалуйста, а обратно — ни-ни. Да и Чернобог не та личность, чтобы гостей подобру-поздорову отпускать.
Ладно, Олег выбросил из головы эти задачки и поспешил за Велиславом, который уже шагал к выходу. Не судьба нормально поесть этим утром — хорошо, хоть пару ложек успел перехватить.
Ведун помог забраться кунице в куртку, но та почти сразу перебралась на плечо. Что-то не так было с его курткой. Олег не мог понять, что именно, до тех пор, пока куница с удивленным и обрадованным писком не забралась в капюшон и не разместилась там со всеми удобствами.
— Не понял, — пробормотал он. — Помнится, не было у меня никакого капюшона.
Он обернулся к женщине, хлопотавшей у печи.
— Хозяюшка, это ты брала мою куртку?
Та испуганно замахала на него руками.
— Что ты, ведун! Да как бы я посмела без твоего ведома одежду трогать?
Дверь в сени с тихим скрипом приоткрылась, и Середин приметил мелькнувшую в уголке маленькую тень. Прихватив оружие и котомку, он поблагодарил хозяев и вышел в сени. Убедившись, что дверь плотно закрыта, Олег заглянул в загон с козами.
— Спасибо, что позаботился о кунице, хозяин.
Маленький домовой осторожно высунулся из густой тени в углу и поднял на Середина круглые глаза.
— Ты имя-то у нее спроси, не забудь. Береги ее, ведун.
— Имя? У куницы?
В глазах домового заплясали озорные огоньки, и он тихо хихикнул.
— Э-э, ведун, да ты никак не знаешь, кого на плече-то носишь?
Олегу как-то некстати вспомнился кузнец Вакула, который за спиной черта носил, и он осторожно покосился на куницу, высунувшую острую мордочку. Зверек как зверек. Что в нем такого особенного?
— И кого же это я ношу?
Домовой снова захихикал.
— Вот сам у нее и спросишь. А за работу не благодари, не для тебя старался. Попросили меня — вот и сделал.
— Все равно спасибо, хозяин.
— Ладно уж. Ступай, ведун.
Домовой отодвинулся в тень и словно растворился в ней. Середин отправил куницу обратно в капюшон и вышел во двор.
Там уже все были в сборе и, похоже, ждали только его. Даже волхв успел оседлал свою пегую лошаденку. Сварт дернул поводья и направился к воротам, не дожидаясь, когда Олег присоединится к отряду.
Незнакомый мальчишка подвел Олегу его коня, и ведун, забросив котомку с медвежьей шкурой чалому на холку, поднялся в седло. Отряд уже выезжал из деревни, когда ведун догнал их и потрусил в задних рядах.

* * *

— Приветствую самого неудачливого из магов. — Звонкий женский голос отразился от стен, заставив Корнея вздрогнуть и обернуться.
— Что ты здесь делаешь?
За спиной Варны вспыхнули и схлопнулись врата, она неторопливым шагом пересекла пустую полутемную пещеру. Мрак никогда не нравился повелительнице, она всегда предпочитала яркий солнечный свет. И сейчас, презрительно оглядев пещеру, Варна в который раз подивилась тому, что колдун так стремится забиться подальше во мрак, точно жук в холодную нору. Слишком темно было в пещере, и хотя по углам располагались чаши жаровен на тонких треногах, только в двух из них сейчас умирал огонь, с трудом разгоняя мрак.
Девушка поправила платье и погладила головку ящерки, выглядывавшую из-под волос.
— Я решила погулять по миру людей. Что ж тут особенного?
Колдун сощурил глаза и окинул ее подозрительным взглядом.
— Я не ждал такой знатной гостьи.
— А я и не стану задерживаться у тебя. Ответь только на один вопрос.
Шелест платья показался Корнею оглушительным, и он недовольно поморщился.
— Скажи, зачем тебе нужен тот смертный, к которому ты отправил предателя-оборотня? Чем он для тебя интересен?
Колдун сверлил ее злобным взглядом, но молчал.
— Давай меняться. — Варна улыбнулась так открыто и радостно, словно получила самый долгожданный подарок в своей жизни. — Я не стану вмешиваться, когда княжич войдет в Запретный мир, а ты за это отдашь мне смертного.
— Вот уж не ожидал от тебя такой щедрости, — криво усмехнулся Корней. — Видно, новую гадость задумала.
— Ошибаешься. Даже если мальчик пройдет портал и не затеряется в пустоте, взять Ключ Времен он не сможет.
— Почему? Ты же сказала, что не будешь мешать.
— При чем тут я? — Повелительница повела плечиком и кокетливо захлопала глазами, устремив на Корнея взор невинного ребенка. — Ты забыл про тех, кто охраняет Храм Ключа. Маленький мальчик никогда не сможет справиться с ними.
Колдун медленно кивнул.
— Ты права. Но мне нужен только мальчик, Варна. Я надеюсь на его силы.
Повелительница приблизилась к колдуну и шепнула на ушко:
— Однако я все равно позабавлюсь с этим смертным. Ты ведь не против?
Корней потянулся к лежащему на столе ножу, и Варна резко отпрянула. В ее раскрытой ладони вспыхнул небольшой огненный шарик, внутри которого как будто клубился розовый туман — хотя колдуну почудилось, что это не туман вовсе, а клубок змей, заключенных в маленькую сферу. Не глядя на шар, Варна сжала его в кулаке. С ее ладони с громким шипением и треском посыпались разноцветные искры. Долетев до пола, они погасли, оставив в воздухе острый запах серы. Девушка улыбнулась и взмахнула рукой. Корнею показалось, что по пещере пронесся тихий угрожающий ропот тысяч невидимых воинов, и в их руках зазвенел металл клинков, собиравших кровавую жатву.
— Не становись у меня на дороге, недоучка. Иначе пожалеешь.
Варна послала колдуну обворожительную улыбку и исчезла.
— Проклятая тварь, — тихо прошипел колдун, злобно сверля взглядом ни в чем не повинный пол, где еще миг назад стояла повелительница. — Если бы ты могла со мной справиться, то уже давно бы уничтожила. Никчемная хвастунья, которую спасают только чары Кроноса. Ничего, когда ты встретишься с княжичем, я обещаю тебе очень неожиданный сюрприз.

* * *

Отряд в очередной раз перешел с рыси на спокойный шаг, и под мерный стук копыт Олег задремал. Поля сменились негустым перелеском, впрочем дорога хорошо просматривалась сквозь узкие заросли и уверенно петляла между тонкими деревцами. Куница спокойно спала, уткнувшись мокрым носом Середину в шею и щекоча ее своим дыханием.
— Привал! — послышался голос воеводы.
Олег лениво приоткрыл глаза и посмотрел на солнце. Однако, Микула оказался прав: самое время подкрепиться. И лошадей напоить. В том, что привал назначен возле какого-нибудь ручейка, Середин не сомневался ни минуты. Он спешился, отпустил подпруги, огляделся, увидел пологий спуск с поляны, вытоптанный сотнями копыт, и повел коней к водопою. Затем повесил им на морды торбы с овсом.
Тем временем Никита, Руслан и Ермолай быстро насобирали хвороста, и вскоре возле дороги весело затрещал костерок. Воевода, почему-то никуда не торопясь, позволил Кире сварить кулеш с салом, и куница, сбежав от Олега, принялась ей помогать: приплясывала на плече, тявкала, крутилась на месте. При этом Кира пару раз едва успела поймать шаловливого зверька, чтобы не сварить кашу из нее самой. Что ж, правильно: сперва куницу следовало освежевать и выпотрошить.
Олег окончательно проснулся. Понаблюдав какое-то время за выкрутасами зверька, ведун отправился за ближайшие кусты. Природа звала.
Середин уже собирался возвращаться, когда почувствовал, что крестик на руке стал нагреваться. Торопливо подвязав штаны, ведун вытянул саблю и начал отступать к лагерю, внимательно оглядываясь по сторонам. Дружинники тоже почуяли неладное. Ермолай встал со щита и взял его в руку, обнажил меч. Остальные тоже бросали вокруг настороженные взгляды. Середин не знал, что их встревожило, вокруг стояла полнейшая тишина.
«Стоп», — тут же поправил он сам себя. Полнейшая тишина. Даже птицы не чирикают. А ведь, когда они расположились на привал, птахи, примолкнув на время, почти сразу снова принялись выводить трели на все лады.
Между тем крестик нестерпимо обжег руку. И вслед за этим на поляну, словно горох, посыпались люди в кожаных кирасах, оглашая окрестности дикими воплями. Вскочившие ратники торопливо сомкнули щиты, прикрывая лошадей, — нападавшие, подобно волне, ударились в деревянную стену и откатились, оставив двух своих товарищей биться в судорогах на траве.
Что там происходило дальше, Середин рассмотреть не смог: противники его заметили, и сразу двое кинулись на ведуна, размахивая боевыми топориками.
«Никак, варягов скандинавских кто-то привел?» — мелькнула в голове удивленная мысль, сменившаяся острой тоской об оставленном на гнедом щите. От одного топорика ведун увернулся, другой встретил на клинок, попытался чиркнуть вниз по рукояти, чтобы отрезать врагу пальцы — но тот успел отскочить, прикрываясь овальным щитом, сильно смахивающим на зулусский. Правда, на негров лесные тати ничуть не походили. Скорее — собранный на скорую руку сброд, не имеющий ни приличного оружия, ни хорошей брони. Похватали, что под руку попалось, да и засели у проезжего тракта.
Олег махнул саблей в сторону одного, заставив его спрятать голову за щит, другого ударил ногой в низ деревянного овала, заставив верхний край чуть отклониться вперед, и кольнул клинком через щит наугад. Сабля вошла во что-то мягкое, послышался крик боли. Ведун развернулся — и очень вовремя, чтобы парировать опускающийся на голову топор. Обратным движением он попытался уколоть своего противника, но тот без труда прикрылся щитом, угрожающе помахивая топориком. Ситуация складывалась патовая. Поразить спрятавшегося за щит умелого воина практически невозможно. Однако и топорик против сабли — не самое лучшее оружие. Инерционная штука топор, фехтовать им практически невозможно. К тому же второй, уже раненный, разбойник справился с болью и теперь осторожно подступал, зыркая глазами над деревянным овалом.
— Каплю к капле собираю, — зашептал ведун, зажимаемый щитами в заросли ивняка, — солнца луч в узор вплетаю…
И в этот момент Середин успел заметить метнувшийся к нему откуда-то из зарослей голубой луч. Не имея в руках ничего другого, ведун попытался отмахнуться клинком — и тут его словно лягнул радуловский битюг. Удар оказался так силен, что, не попадись деревьев по пути, лететь бы ему до самого Изборска. Грудь опоясало болью, словно в ней не осталось ни одного целого ребра. Со стоном приподняв голову, Середин увидел, как из кустарника выходит юная девушка в зеленом вечернем платье, совершенно неуместном в этом лесу. Его противники опустили щиты, оглянулись на нее. Девушка жестом римской патрицианки сжала кулак, вытянула большой палец, повернула его вниз. Бородатый мужик с топориком кивнул, подступил к Середину ближе.
«Ну вот и все, — мелькнуло в голове Олега. — Отгулялся ведун».
Он собрал все силы для последнего в жизни движения, оторвал саблю от земли и метнул остро отточенный клинок под броню — снизу вверх, в ничем незащищенный низ живота. Мужик выронил топор, распахнул пасть в немом крике, и в тот же миг над Олегом взорвался жаркий огненный шар.

* * *

Лица коснулась приятная прохлада мягкой тряпицы и, открыв глаза, ведун увидел склонившихся над ним Киру и Купаву. Ту самую внучку старого оружейного мастера Архипа.
— Как ты? — Девочка осторожно убрала тряпицу.
— Мы что, в Изборск вернулись?
— Нет, — переглянулись дамы. — С чего ты взял?
— А ты откуда взялась? — ткнул пальцем в девочку Середин.
— Так я все время с вами ехала, — смущенно улыбнувшись, ответила Купава.
— Понятно… — Олег медленно сел и, застонав, сжал раскалывающуюся от боли голову.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я бы сказал, что скорее мертв, чем жив. Да еще провалы в памяти. Хотя, если подумать… Что это было?
— Это называется луч Велеса, — раздался сзади голос Велислава. — Тебе повезло, что ты сам начал говорить слова какого-то заговора, который и отклонил часть направленного на тебя страшного удара. Сила с силой столкнулась. Обычно после удара луча Велеса никто не выживал, а ты вот нашел способ бороться с ним. Я и огонь посылал — думал, ты уже у Мары в объятиях.
Олег скосил глаза и посмотрел на грудь, куда пришелся удар. На куртке с левой стороны красовалось темное пятно.
— Аз есмь… — тихо произнес он.
— Что? — не понял толстяк.
— Аз есмь, — повторил ведун. — Клинок у меня, хоть и не булатный, из обычной рессоры выкован, зато заговоренный. Я его под луч и подставил.
— Стало быть, повезло, — кивнула Купава. — И откуда взялась эта колдунья?
— Действительно, — придерживая голову руками, Середин встал, огляделся. Никто от Купавы не шарахается; похоже, все ее видят. Значит, она не мерещится. Но ведун совершенно не помнил, как она ехала с отрядом. В высшей степени странное последствие травмы. — А ты-то откуда взялась? Ты, что, в сумке чьей-то пряталась? — хотел пошутить Олег, но никто не засмеялся.
— Почти что. У тебя за спиной ехала.
— За спиной?.. — Ведун вскинул руку, нащупал капюшон. — Вот, значит, какую зверушку я за спиной вез. Ну тогда давай знакомиться еще раз. Кто ж ты такая?
Девочка смущенно принялась теребить оберег на шее.
— Проклятие на нашем роду лежит. Все женщины в зверей разных оборачиваются. Когда по желанию, а когда и по прихоти божией. Я вот куницей могу, а мать моя лисой становилась. Только убили ее, когда я совсем крохой была. Промысловики заезжие в лесу встретили.
— А как же твоя семья? Искать, поди, будут?
— Дед знает, что я с вами пошла.
— Зачем?
— В горах Аспида, сказывают, источник есть. Коли испить из него водицы, то избавиться можно от второй своей личины. Никто не решался идти туда по своей воле. А с вами мне не боязно. Хочу человеком стать, чтобы дети второй личины не имели.
— Значит, это по твоей просьбе домовой мне на куртку капюшон пришил?
Девочка смущенно промолчала.
— Однако откуда колдунья взялась? — вмешался Велислав. — Кто видел?
На этот вопрос волхву никто не ответил. К ним подошел хмурый Сварт.
— Трогаться надобно. И так полдня потеряли. А место здесь для ночлега неудобное. Кусты, ветра нет, овраг рядом. В сумерках комары сожрут, ночью лихие люди подобраться могут.
— А это кто был?
— Неведомо, ведун, — пожал плечами дружинник. — Живых не взяли, а с мертвого — какой спрос? Прикопали, и ладно.
— Поторопились, — укоризненно покачал головой ведун. — Я бы спросил.
— Времени жалко. В седло подняться сможешь?
— Смогу.
— Тогда по коням…

* * *

…И снова дорога послушно ложилась под ноги. И снова Олег сжимал поводья и прислушивался к сопению куницы за спиной. Намаялась, неугомонная. Носилась по веткам и верещала так, что даже Кира возмущалась и едва уши не зажимала.
Воевода вел отряд неспешной рысью, давая прийти в себя после мимолетной стычки, и Олег, перебравшись в середину маленькой рати, предоставил гнедому выбирать дорогу. Сам же размышлял над случившейся схваткой.
Разумеется, во все времена в мире людей хватало грабежей да лиходейства. Кривая тропка нередко приводила к банде и куда более опытных ратников, чем тот, что схлестнулся с Олегом. Всяко в жизни бывает. Но чтобы колдунья к разбойничкам подалась — вот это задача. Чего хотела? Золота? Так опытные маги бедностью никогда не страдают. Жажда крови? Черные колдуны предпочитают проливать ее в уединении, в своих порубах или перед идолами неведомых богов. Что ж тогда?
Над чем-то раскатисто хохотнул Руслан. Он похлопал по рукояти меча и покачал головой.
— Нет, Ермолай, окромя этого друга вострого, никакому оружию боле не доверяю.
— Не всегда булат в сече помогает, — молвил пожилой ратник. — Волхв вон посохом своим да словом заветным так приложить может, что вмиг лично с Велесом беседовать станешь, — кивнул Ермолай на толстяка, выбирающего из берестяного лукошка чернику.
— Эк загнул! Ему мудрость веков дадена. Он так просто своей палкой-то махаться не станет.
— Дык и мечом просто так никто не машет. Посему амулетку-то ты завсегда под броню припрячь. И щит не токмо от железа, но и от глаза нехорошего заговори.
Дорога сделала крутой поворот и неожиданно уперлась в тупик. Прямо под ногами начинался крутой обрыв, изредка поросший кустарником. Олег спешился и осторожно глянул вниз. Далеко внизу плескались темные воды широкой реки. Резкий порыв ветра, хлестнувший ведуна по лицу, принес их тихое журчание. Но нигде поблизости не наблюдалось ни моста, ни удобного съезда.
Рядом с Олегом встал Радул, окинул окрестности цепким взглядом.
— Что скажешь, волхв? Есть здесь брод недалече?
— Где это видано, чтобы дорога в стороне от брода к реке подходила! — фыркнул Олег. — Здесь брод быть должен!
— Был, да сплыл, — не то пошутил, не то укорил богатырь.
— Видать, не по нраву мы кому-то из чародеев. — Bелислав, подъехав к обрыву, высыпал остатки ягод на ладонь, перекинул в рот и, широко размахнувшись, метнул лукошко в воду. То, перекувырнувшись несколько раз, с еле слышным плеском бухнулось в реку и покачиваясь, поплыло куда-то в правую сторону. — Не, не морок, сделал вывод волхв. — И впрямь разметал кто-то брод. Уж не та ли колдунья, что тебя убить пыталась, ведун? Не но нраву ты ей чем-то оказался.
— Другая дорога есть? — остановил его рассуждения Середин.
— Давно я тут не был… — Велислав задумчиво потеребил бороду. — Коли память не изменяет, должен быть брод верст двадцать выше по реке. Там небольшая деревенька. Токмо…
— Ну что, волхв? — поторопил его богатырь. — Не тяни. Что не так с этой деревенькой?
— Не то чтобы не так, боярин. Токмо в селении там поклонники смерти живут. Те, что кресту поклоняются, на коем их бога распяли. Странная это вера. Чужая.
— Может, и так, — боярин равнодушно пожал плечами. — Однако в Муроме многие в распятого бога верят. Князь Владимир, вон, дозволил и в Киеве капище для гостей цареградских построить.
Велислав посмотрел на Радула из-под густых бровей, но промолчал.
— Веди, волхв. Там разберемся.
Толстяк, недовольно что-то бурча себе под нос, развернул скакуна и, ни на кого не глядя, двинулся вдоль реки. Следом на узкую тропинку повернул Никита, за ним тронулся, дернув поводья заводного коня, ведун. Он смотрел на широкую спину молодого ратника и думал о том, что у того не оказалось дома никого, кто бы точно удостоверил личность воина: знал бы его привычки, любимые присказки, кушанья, обычное поведение. Не обнаружилось ни матери, ни братьев с сестрами, ни отца. А что соседи узнали — так глаза от внешности отвести много ума не надо. Ненадолго чужую личину натянуть он и сам может.

Ящер

Широкая тропа, попетляв вдоль реки, вывела их на полянку, и путники обнаружили там отдыхающую на вязанке хвороста пожилую ведьму. Олег ни минуты не сомневался в этом. И даже не потому, что нагрелся крестик на руке, — скорее по ее глазам. Старуха подняла голову и посмотрела прямо на Середина. Совершенно черные, без белков, глаза поймали взгляд ведуна, и он утонул в их бездонной глубине.
— Здрава будь, матушка, — прозвучал над самым ухом голос боярина Радула. — Не помочь ли тебе в чем?
— Спасибо, милок, — отвела взгляд женщина, и Середин встряхнулся, как пес, прогоняя наваждение. — Да токмо не от тебя подмоги жду, а вот от него, ведуна известного. Прослышала я, что пойдете вы этим путем, да и вышла встретить, в ножки поклониться.
Старуха, кряхтя, поднялась и действительно низко поклонилась.
Олег заехал сбоку, прячась от пронзительных черных глаз, и с интересом рассмотрел незнакомку. Она стояла перед ними, тяжело опираясь на толстую кривую палку. Длинное просторное платье из домотканого некрашеного сукна скрывало фигуру и придава женщине сходство со старой совой. А взгляд у нее был странный, очень странный. И отчего-то знакомый… Где он мог с этой старой каргой повстречаться? Не вспомнить…
— Как же ты узнала, что мы здесь поедем, коли мы сами об этом только час назад решили?
— То не меня спрашивайте, — хитро усмехнулась та, — у духов лесных, что слухи разносят, пытайте.
— Зачем я понадобился тебе, мать? — встрял в разговор Олег.
— В двух днях пути отсюда лежит город Юрьев, где княжит славный князь Руслан.
— Слышишь, тезка твой, — пихнул Ермолай Руслана.
— Молод князь еще, горяч не в меру, — продолжала старуха. — Невесту себе выбрал из людей торговых. С приданым богатым. Всем избранница его взяла: и красой, и умом боги наградили. Да, видать, судьба ей выпала злая. К свадьбе уж готовилась, наряды, говорят, примеряла. Подружка ее да девки-чернавки рядом хлопотали. Ненадолго оставили одну, к матери ее зачем-то отлучились. А как вернулись — она на полу лежит, а над ней дым черный витает. На крик тогда вся дворня, все родичи сбежались. Стоят, смотрят, а сделать ничего не могут. Дым тот почти сразу растаял, а невеста с тех пор ото сна очнуться не может. И не жива, и не мертва. Князь повелел построить избу для нее рядом со своим детинцем. Не может ведь без благословения Сварога и Дидилии в дом привести. Одна большая комната в срубе том, ни единого окна нет, стража приставлена. Так и положили ее в наряде том свадебном.
— И давно она так спит?
— Скоро четыре месяца будет, — вздохнула ведьма. — Князь во все концы весть разослал, сулил злата-серебра немерено, коли оживить ее смогут.
— И что? Неужели никто не откликнулся?
— Ну отчего ж? Много желающих нашлось. Такая толпа набежала поначалу — селить некуда было. Да токмо все опосля первой беды разбежались, кто куда. Ясное дело, осерчал князь, у нескольких бедолаг, кого споймали голова с плеч, сказывают, слетела… Ну а более никто помочь и не брался.
— А что за беда-то, матушка? — поинтересовался Ермолай.
— С внучкой моей? Так двое чародеев, что первыми помочь хотели, ночь подле нее провести остались. Морок, молвили, приманят да истребят. А поутру князь их рядом с невестой нашел.
— Мертвыми? — Кира зябко повела плечами.
— Мертвыми, — кивнула ведьма.
— Точно мертвыми? — усомнился ведун. — Может, тоже в беспамятство впали?
— Да кто же, окромя Великой и Прекрасной Мары, про то ведает? — пожала плечами старуха. — Вестимо, тризну по ним справили, сердечным, по всем правилам: сложили поленницу возле святилища, их сверху на носилках уложили, коврами дорогими прикрытыми, да факел и бросили.
— А как же родичи? — не понял Радул. — Их-то известили, позвали, спросили?
— Какое там, — отмахнулась старая. — Тем же днем и спалили.
— Лихой у вас князь, — хмыкнул Олег. — То головы рубит без суда и следствия, то людей жгет не спросясь…
Сказал — и осекся. На Руси по суду и следствию голову не могли срубить в принципе, потому как «Русская Правда» смертной казни не предусматривала. Разумеется, для успокоения путников вдоль проезжих трактов кое-где покачивались лихие людишки — но то дело другое. Когда с кистенем на дороге чужого добра добыть хочешь — о «Правде» не вспоминай, коли сам мечом промеж глаз споймаешь али веревку на шею получишь. Схватка в лесной чащобе — это не честный суд, на войне свои законы. Да и уголовники — не совсем люди, коли сами «Правды» не чтут. Однако князь — это не воевода дорожного дозора. Князь — символ власти и порядка, своевольничать права не имеет. Неровен час — погонят люди такого правителя да другого к себе на стол пригласят.
— Молод князь, горяч, — словно услышав его мысли, сказала ведьма. — Однако же на чужое не покусился ни разу, обиды горожанам не чинил, оброков новых, супротив прежнего уложения, не выдумывал.
Это проясняло многое. Коли князь зазря ни к кому в карман не лезет, подданных не пугает и не грабит — они легко простят ему смерть нескольких, никому не ведомых чужеземцев. А для дела ратного, коли оборонять Юрьев придется — так дерзкий и решительный правитель куда надежнее вялого мямли. Ведун ничуть бы не удивился, если б оказалось, что горожане князя своего любят и ценят превыше прочих, близких и дальних, именитых и не очень. Может, даже и шутками его с чародеями-неудачниками похваляются.
— Так выслушаешь ли ты дело мое, ведун Олег? — переспросила старуха.
— Прости, матушка, — покачал головой Середин, — однако торопимся мы. Нет у нас ни единого часа лишнего, чтобы разговоры вести, уж прости.
— Сварт, подведи коня ведьме, — по-своему понял его слова воевода. — На пегом сумок мало, туда и посади. Пусть на привале с другом нашим перемолвится.
Олег опять вздрогнул и опять, спохватившись, махнул рукой — не пытался никак воевода оскорбить женщину. Ведь слово «ведьма» происходит от «ведать» — знать, быть опытной и мудрой. Вполне уважительное обращение. И понадобится еще лет триста и повсеместное насаждение христианства, чтобы придать этому слову отрицательный оттенок.
Беловолосый ратник-воин поступил иначе: подъехал к старухе, наклонился, подхватил под мышки и усадил на седло перед собой.
— Ить, какой кавалер выискался, — улыбнулась ему ведьма. — Никак, понравилась? Может, хочешь чего?
— От тебя все только одного хотят, красавица, — пустил коня шагом дружинник. — Да разве ж ты их воли когда исполняла?
— Это верно, — кивнула старуха. — У мужиков токмо одно на уме. Потакать такому — грех.
Отряд снова втянулся на узкую извилистую тропинку.
— Эй, ведун, — окликнул Олега толстяк. — Я тут облепихи мимоходом сорвал. Хочешь попробовать? Она у нас здесь сладкая, не в пример владимирской.
Середин придержал коня, протянул руку, однако вместо ягод услышал только пару приглушенных фраз:
— Кто-то колдовским способом ныне речь вел. Отсель, с поляны.
Велислав забросил посуленное угощение в рот, пнул пятками коня. Олег, дожидаясь, пока Никита выведет с поляны заводных лошадей, огляделся. Лес как лес. Разве темноватый: с южной стороны высокие ели, с северной, вдоль приболочениого берега — густой ивняк. Берегини такие места не любят, а вот лешаки, болотники, криксы — просто обожают. Середин не дал бы за жизнь глупца, решившего разбить здесь на ночь лагерь, и медной полушки. Странное место выбрала ведьма для встречи… Может, именно она и отчиталась перед кем-то, что увязалась за отрядом?
Дружинник, оглянувшись на ведуна, скрылся за кустом, и мысли Середина переключились в новом направлении: откуда же пришел этот юный воин без роду и племени? Где воинским наукам так споро научился? Ведь неплохо себя показал на княжьем дворе, ох как неплохо для сиротинушки, маменькиного сынка из захудалой деревушки…

Версты через три река разлилась, образовав обширную, поросшую камышами, заводь. Путники отвернули влево и очень скоро обнаружили, что тропа расширилась, стала чище, нахоженнее, местами и вовсе напоминала проселочную дорогу. Вскоре лес кончился, и впереди показалось небольшое, домов в пять, селение. Над частоколом выглядывали крытые дранкой, высокие стога, заметно возвышающиеся над коньками крыш, а чуть дальше, вознесенный еще выше — одинокий черный крест. Но что-то здесь было не так. Ведун почти физически чувствовал напряжение, которое витало в воздухе, словно запах трупного разложения.
Они слегка придержали коней перед раскрытыми воротами и огляделись. Ведьма повела носом, словно принюхиваясь к чему-то.
— Плохое это место, — сказала она тихо. — Нельзя сюда заходить. Дальше ехать надобно.
— Что там случилось, ведун? — окликнул его боярин.
— Похоже, разорил кто-то деревушку, Радул, — покачал головой ведун. — Не найдем мы здесь ни хлеба с солью, ни крова, ни доброго слова. Нечисть какая-то побаловала. Поехали-ка мы дальше.
— Это как?! — возмутился богатырь. — А ну цела она еще и туточки где-то прячется. Нельзя нам так просто ускакать, ворога неведомого не истребив!
Он выхватил свой полуторапудовый меч, матово блеснувший черной булатной вязью, и въехал за частокол. Остальные путники двинулись следом.
— Смотрите, это было храмом распятого бога, — указал вперед волхв.
Из-за полуразрушенного дома виднелось то, что осталось от церквушки. Вероятно, местные мужики переделали под храм чью-то избу: над старым срубом настелили новую крышу, приладили крест, украсили окна резными ставнями, а стены — рисунками. Ныне дверь избы висела на одной петле, стены были заляпаны грязью, огромные дыры зияли в еще не успевшей потемнеть под дождями крыше. Жалкое и угнетающее зрелище.
— Где же люди? — очень тихо спросила Кира, но ее услышали все.
Середин повнимательнее пригляделся к избам. Кроме пары разрушенных строений, все остальные были целы и невредимы, изгороди тоже не повреждены. Словно замерло поселение, затаило дыхание и со страхом чего-то ждало. И никаких обитателей. Через частокол хорошо просматривалось, что на полях уродился знатный урожай: тяжелые золотые колосья лениво колыхались под легким дыханием ветерка. Но не было ни одного работника, никто не спешил убирать хлеб.
— Эй, хозяева!! — во весь голос прокричал воевода. — Люди добрые, не бойтесь! Мы пришли к вам с миром, а не за полоном! Изборские мы, от князя Радомира дозор!
Поселок молчал.
— Радул, дом справа от ворот осмотри, — тихо распорядился Микула. — Ты ратник крепкий, если что — и один управишься. Ермолай, Руслан — вам второй справа дом смотреть.
Ратники спешились, отправились выполнять приказание. Воевода, спрыгнув на землю, продолжил:
— Никита, присмотри за лошадьми, мы со Свартом по левую руку избы проверим. Ты, Велислав, в святилище их загляни: тебе как волхву сие богами предписано. Коли кто мертвых увидит, особливо без оружия — выбегайте сразу и в голос кричите. Неровен час, мор по деревне прошел. Как бы с собой его не увезти.
— А я? — потребовал свою долю работы Середин.
— Ты в дом за святилищем ступай, — кивнул воевода. — Кира, присмотри за ведуном. Мало ли чего, а он бездоспешный, вместо меча игрушку какую-то таскает…
Спорить о преимуществах сабли над прямым клинком Олег счел неуместным. Спустившись на утоптанную дорогу, он снял с луки седла щит, перекинул его за спину и двинулся в указанном направлении. Следом послышались быстрые и легкие шаги девушки. Куница, до того спавшая за пазухой, внезапно зашевелилась, выскочила наружу и поспешными прыжками поскакала назад к лошадям. Остановилась возле гнедого, повернула голову и несколько раз тявкнула. То ли настроение у нее было хорошее, то ли предупреждала о чем — поди разбери. Однако Олег почуял неладное и на всякий случай потянул саблю из ножен.
Они с Кирой по пыльной тропинке обогнули церквушку, толкнули калитку. Громкий металлический скрип разорвал тишину, заставив людей вздрогнуть: железные петли на деревенском дворе Середин встретил впервые. Во дворе, куда ни кинешь взгляд, валялись оставленные вещи. Всевозможные горшки, плошки, перевернутая соха. Масса самых разных, необходимых в хозяйстве, вещей. Казалось, хозяева буквально только что вошли в избу, оставив на время работу. Ни запустения, ни разрухи — ничего, что указывало бы на причину отсутствия людей.
— Смотри, свет, — указала Кира на окно избы.
Середин пригляделся. В маленьком, затянутом бычьим пузырем, проеме действительно тускло подрагивал огонек. Ведун двинулся к двери, но уже после нескольких шагов зашипел от боли. Крестик так нестерпимо обжигал руку, что ведун остановился, отмотал его от запястья и сунул в карман, бормоча не очень лестные слова в адрес всей засевшей здесь нечисти.
Резкий порыв ветра хлестнул по лицу, качнул тяжелый щит, словно отталкивая ведуна от калитки. Олег оглянулся на Киру и, поглубже вдохнув, как перед прыжком в воду, вошел в дом.

* * *

— Смотри туда, волхв! Что случилось с ними, волхв? — Никита даже и не пытался скрыть своего страха. То, что произошло на его глазах, не вписывалось ни в какие рамки. Едва ведун и девушка переступили порог калитки, как вдруг словно сам воздух покрылся мелкой рябью. Поначалу еще смутно виднелись фигуры людей, а потом и вовсе исчезли, не оставив и следа. — Что с ними, волхв? Куда они сгинули?!
Велислав торопливо обогнул святилище, посмотрел в указанном направлении. Ничего не увидел — и непонимающе оглянулся.
— Они там, дедушка! — пронзительно зазвучал над мертвой деревней девичий голосок. — Я видела, они во двор вошли и ако туман в воздухе растаяли.
— Где?
— Вон там! Во дворе за святилищем! — вытянула руку перекинувшаяся в человека Купава.
— Там, там, — подтвердил Никита. — И я видел. За калитку прошли — и словно ветром их развеяло.
— Да разве возможно подобное? — пожал плечами волхв. — Видать, причудилось.
— Не причудилось, — тихо сообщила ведьма, которая дожидалась возвращения ратников, сидя на скамье возле колодца. — Слыхала я про сие колдовство. Родич водяного им балует, Ящер болотный. Садится в селении, круг чародейский округ себя чертит, и всякого, кто внутрь попадет, пожирает. Невидим круг ни снаружи, ни изнутри, однако же ход для смертного токмо внутрь есть. Обратно не раскрывается круг, добычи своей не выпускает.
— Что же делать теперь?
— Помянуть друзей своих честной тризной, — поставила ведьма подбородок на клюку, — да далее шагать. Все едино сожрет их Ящер. Однако же пока они еще целы. Чую, души живые еще шевелятся.

* * *

— Ведун, смотри, — окликнула Кира. — Куда все ушли?
Середин оглянулся в дверях и не увидел ничего. Тянулась к воротам пустая улица, на которой не было ни почти двух десятков коней, ни обыскивающих дома ратников, ни странной ведьмы.
— Что за ква? — тихо пробормотал Олег.
Он решительно сошел с крыльца и направился к калитке. Сзади побежала девушка.
— Улетели они, что ли?
Олег, не сбавляя шага, переступил порог. Точнее — попытался. Ощущение было такое, что он со всего размаху вмазался в эластичную пленку. Его отшвырнуло назад, да так сильно, что ведун не удержался на ногах и грохнулся на спину, подняв тучу пыли.
— Что..?
От досады и злости Середин резко вскочил и привычным, многократно отработанным движением рубанул невидимую преграду. Сабля со свистом рассекла воздух, но не встретила ни малейшего сопротивления. Олег протянул руку вперед — мягкая стена решительно оттолкнула ее обратно.
Ведун хмыкнул и обернулся к Кире.
— Вот так оно и бывает, — мрачно пожаловался он. — Только что все было хорошо, а оказывается, что ты уже влип по самые уши.
Вязкая тишина, пожирая шорохи травы, постукивание полуоторванной щепы на крыше сарая, прибивая пыль и глуша шелест ветра, ползла по двору, жалась к изгороди, надвигалась на людей с неотвратимостью болотного тумана.
— Должен быть где-то выход, непременно должен… Только я еще не знаю, где.
Его голос прозвучал глухо, как будто он говорил в подушку. Слова, не успев сорваться с губ, тонули в воздухе. И ведун почти физически ощущал чьи-то плотные объятия. Он снова решительно рубанул саблей, отгоняя непонятного врага. Затем Середин развернулся спиной к странной преграде и двинулся к дому, в огне которого продолжал трепетать огонек.
— Надеешься там выход найти? — спросила Кира, шагая рядом и пытаясь приноровиться к широкому шагу Олега.
— Там что-то есть, — пожал плечами ведун. — Нечисть какая-то засела. Придется либо подружиться с нею, либо выпустить ей кишки. У тебя оружие есть?
— Нож есть.
— А оружие?
— Учитель говорил, если воля твоя крепче камня, то рука способна разить отточенную сталь.
— Учитель твой однорукий или совсем без рук?
— Он… нормальный… — не поняла шутки девушка.
— Странно. Что же он не попробовал применить свою теорию на практике? — Олег выдернул из ножен подаренный князем кинжал. — Если верить обещаниям Радомира, против нечисти этот клинок должен работать так же надежно, как и против живых существ.
— Спасибо… — Девушка сделала несколько взмахов. Легкий клинок пришелся ей как раз по руке. Длиной в локоть и шириной в три пальца, кинжал напоминал маленький меч. Теперь за назначенную Микулой телохранительницу можно было оставаться более-менее спокойным.
— Тоже мне, волю они закаливают, — хмыкнул Середин, поднимаясь на крыльцо. — Пусть он свои теории Радуловскому булату попытается изложить. Можно даже предварительно одеть его в строительную каску и испанскую кирасу.
Он подошел к двери и удивленно замер, склонив набок голову. Там, где всего несколько минут назад покачивалась сколоченная из толстых досок створка, теперь остались одни обломки. Середин осторожно поднял щепку и повертел в руках.
— Интересная тут песня заводится, — пробормотал он. — Только одна проблема. Я смысл понять не могу. Кира, посмотри-ка.
Девушка взяла у него щепку и внимательно оглядела со всех сторон.
— Кто-то был жутко голоден. Вон как дерево обглодал.
Олег кивнул. На том, что осталось от двери, четко виднелись следы от чьих-то зубов, причем зубов не человеческих, а длинных и тонких, заостренных к концу. Либо волчьих, либо медвежьих, либо еще кого из зверей — так хорошо ведун в хищниках не разбирался.
— Интересно, когда же этот «кто-то» успел поработать челюстями? Мы ведь стояли в нескольких шагах, но ничего не слышали.
Медлить дальше просто не имело смысла, и Олег переступил остатки несчастной двери, прошел в сени. Здесь царила неестественно непроглядная темнота.
— Эй! Есть кто живой? — Его голос словно столкнулся с мягкой преградой и сразу затих. — Люди добрые, пригласите на огонек. Ась? Мы тут свечечку запалим, хорошо?
Ведун помнил, как вчера подорвал немалый куст и опалил целую поляну, пробуя заговор огня, но иного выхода в данной ситуации он не видел. Нужно просто слова говорить потише и руками сильно не махать. Не любят огневики лишней суеты. Облизнув пересохшие губы, Олег зашептал тихо, но быстро. Вспышка — и на ладони задрожал маленький язычок огня, а под ногами прошуршали маленькие существа, сыпля разноцветными искрами.
— Спасибо, други огневики, дети Перуновы, — шепнул ведун им вслед.
Середин приблизился к двери в жилой сруб, протянул руку с огоньком. Вздрогнула тьма, отступила, таясь по углам. Пока ничего страшного не показывалось. Свежая солома, зачем-то сваленная в углу, наполняла воздух одуряюще пряным ароматом, на бревенчатых стенах застыла копоть. И тишина. Даже стук сапог глухо звучал, от стен не отскакивал, а словно тонул в них. Олег приблизился к печи, собираясь заглянуть в соседнюю комнату, и вдруг услышал — нет, почувствовал — какое-то шевеление в сенях. Он резко обернулся и заметил, как кто-то прошмыгнул в углу, потом еще и еще. Настолько стремительными оказались эти твари, что ведун не успевал даже разглядеть их. Внизу живота возник противный холодок — Середин быстрым движением пересадил огонек на плечо, перекинул из-за спины на руку щит, начал пятиться обратно, к выходу.
Под ногами мелькнула тень, и ведун резко опустил щит — послышался глухой удар, деревянный диск чуть повернуло, и тень исчезла. Почти сразу послышалось едва слышное шипение, тихий чавкающий звук. И из темных углов, словно в кошмаре ребенка, наслушавшегося на ночь страшных сказок, стали появляться длинные сгустки тьмы. Они стелились по полу, извивались спиралями, уплотнялись и обретали более узнаваемые формы.
Ведун, повернув голову, резко дунул на сидящий на плече огонек — тот полыхнул ярким светом, едва не опалив щеку, и мгновенно разогнал мрак. Середин облегченно перевел дух: гиены. Всего лишь обычные трусливые гиены, которые питаются падалью, тем, что им оставляет насытившийся хищник. Теперь ведуна уже не пугал их мерзкий лай, горящие жадностью глазки. Хотя, конечно, лучше встретиться с одним львом, нежели с сотней таких вот трупоедов.
Между тем твари следили за застывшими людьми с голодным азартом. Похоже, им хотелось поиграть, напугать жертву до безумия, а уже потом разорвать зашуганную беззащитную добычу. Однако ныне им сильно не повезло: их увидели.
Выгнулась в прыжке одна гиена — Олег ткнул острием сабли прямо в распахнутую пасть. Падальщица взвыла и, упав на пол, рассыпалась прахом. Тут же сразу две твари кинулись на Середина с разных сторон — одну он принял на щит и располосовал вдоль хребтины, после чего, перебросив клинок, отсек голову второй. И к его ногам посыпались две горсти пыли.
— Кто это, ведун? — сжала клинок двумя руками Кира.
— Нечисть, — кратко ответил Олег, словно это могло хоть что-то прояснить. Ведун надеялся только на то, что эти колдовские хищники не оживают после смерти, подобно криксам, которые, даже разрубленные в куски и раскиданные по сторонам, потихоньку сползаются, слипаются, чтобы снова стать единым целым и опять порхать над чахлыми болотными березками или ползать по рыхлой тине.
Тихо порыкивая и ехидно хихикая почти по-человечески, гиены кружили вокруг добычи. Люди прижались спиной к стене, и твари больше уже не рисковали приближаться на расстояние удара. Казалось — все успокоилось, опасность миновала. Но только на первый взгляд: Середин прекрасно понимал, что время играет против них. Люди рано или поздно устанут, им захочется посидеть или даже поспать. Подаренный Перуном огонь тоже наверняка имеет какой-то срок действия — а выжить в темноте в схватке против целой стаи нет ни единого шанса.
— Двигайся к выходу, — подтолкнул девушку ведун, но стоило ей сделать шаг, как по маленьким сеням разнесся протяжный оглушающий вой, больно ударив по ушам. Олег чуть не бросил оружие, чтобы зажать уши руками, — и как раз в этот миг гиены кинулись в атаку.
Сабля ведуна чиркнула по горящим яростным голодом глазам, прорубив одновременно три головы. Кира приняла кинувшуюся на нее гиену на кинжал, вскинула над собой, пнула ногой другую — на людей просыпался сухой прах, и девушка рубанула освободившимся клинком третьего врага. Мертвую тишину разрывало только тяжелое дыхание людей и тихий шелест опадающей пыли. Вокруг мелькали обретшие плоть сгустки тьмы, обжигая их ненавистью, щит постоянно сотрясался от ударов. Олег торопливо работал саблей, в пылу схватки почти не ощущая, как время от времени какая-нибудь особенно проворная тварь вцеплялась в него зубами. Однако в сапогах уже начала чавкать кровь. Стало ясно, что продержаться долго в таком бешеном темпе они не смогут — либо кровью истекут, либо руки слушаться перестанут. И тогда их захлестнет волна голодных гиен.
— Давай! — Середин пихнул девушку в сени, прыгнул за ней, развернулся, приняв на щит кинувшихся зверей, смахнул их саблей и начал быстро пятиться, ощущая спиной спину Киры и одновременно подталкивая ее. Тело-хранительница непрерывно взмахивала рукой, пиналась, откидываясь назад, и очень часто вскрикивала. Как показалось Олегу — от боли. Разумеется, без щита ей было очень тяжело, но ведун сомневался, что, поменяйся он с ней местами, положение девушки станет лучше. Так он ее хоть подталкивал. А если двинется первым, а она отстанет — сожрут.
— Порог!!! — срывающимся голосом выкрикнула Кира.
Олег благодарно кивнул, пару раз поднял ноги повыше и оказался на свету. Молодец девчонка, догадалась предупредить! А то ведь и споткнуться мог — с однозначным кровавым результатом.
Вместе они сбежали по лестнице, вновь прижались спина к спине. Пока что положение стало только хуже. Если в узких сенях гиены набрасывались сзади и спереди, то здесь — отовсюду. Щит пришлось отвести в сторону, прикрывая свой левый и Кирин правый бок, а саблей работать в секторе не менее ста восьмидесяти градусов — ведь левая рука девушки оставалась без оружия. Гиены нападали волнами — по три-четыре, а то и по пять тварей зараз, — взмахи надо было делать широкие, сильные, чтобы одним движением остановить всех. Однако клинок то и дело застревал в плоти животных, крайние звери прорывались и вцеплялись в ноги, в край щита, опуская его и тем самым открывая для нападения еще один участок.
Тратя на гиен дополнительные удары, приходилось тут же отмахиваться от новой волны и снова добивать прорвавшихся. Середин начал сбиваться с ритма, задыхаться; сабля словно сделалась тяжелее богатырской палицы и поднималась с немалым трудом. Казалось, еще немного — и щит придется бросить, чтобы взяться за нее двумя руками. Утешало одно: они продолжали двигаться. Шаг за шагом они с девушкой в изорванной в клочья одежде приближались к калитке, возле которой случилось то, что и следовало ожидать: они опять уперлись в эластичную преграду. Выхода не было. Зато они могли упереться в колдовскую стену спинами, сберегая на этом хоть малую кроху оставшихся сил и не боясь нападения сзади.
Гиеновидная нечисть тем временем позволила себе малую заминку. Но не для того, чтобы люди перевели дух, а чтобы собраться в стаю сразу из нескольких десятков зверей. Новая волна должна была окончательно сломить сопротивление добычи, сбить ее с ног, лишить способности к сопротивлению и… Олег даже представить себе не мог, что должно последовать за этим «и…». Просто болезненная смерть? Или вечное скитание вдоль границы бытия и небытия? Вечное рабство у породившего эту ловушку хитрого и злого мага? Превращение в новую нежить?
Тяжелый клинок опустился вниз, опершись острием в землю, — ведун не знал, хватит ли у него сил поднять саблю снова, когда начнется завершающая атака.

* * *

Воздух в калитке снова покрылся мелкой рябью, будто поверхность воды от порывов ветра, всколыхнулся, обрел вдруг четкое очертание человека. Рванулся вперед тот, кто был на той стороне, ударился всем телом и отлетел назад. Удар сабли прочертил рваные контуры, но не разрушил преграды. И снова все исчезло, как не бывало.
— Это… это ведун был? — вдруг охрипшим голосом спросила Купава.
— Да, — кивнул волхв. — Он. Видать, вырваться пытаются, да не могут.
— Чего ждешь, дружинник? — неожиданно громко рявкнула ведьма. — Выручай другов своих!
— Пошла! — спохватился Никита, огрел лошадь и помчался за святилище, на ходу перехватывая с луки седла щит и обнажая клинок. — Н-но!!! Не стой!
В считанные мгновения он преодолел расстояние от колодца до таинственного двора и прямо с седла прыгнул в калитку.
Взметнулась пыль, в воздухе побежали радужные круги — Кира и Олег, потеряв опору за спиной, вывалились наружу, а вместо них ораву голодных гиен встретил юный ратник, который в мгновение ока оценил ситуацию: краем щита раскроил голову одной твари, мечом прямо в воздухе разрубил другую, оголовьем рукояти огрел третью, отпихнул ногой четвертую… Никиту, казалось, захлестнула черная волна — но в этот миг магическая стена, впустившая новую добычу, снова сомкнулась, и двор вновь явил собой мирную и спокойную картину.
— Вытаскивать надо… — тяжело дыша, сказал Олег. — Вытаскивать мальчишку…
Однако сам он в эти минуты не мог даже встать. Они с Кирой лежали на пыльной дорожке, раскинув руки, все еще сжимающие оружие, а вокруг их тел медленно расползалась темная лужа. Купава подбежала первой, упала рядом на колени и тонко заскулила, прижав кулачки ко рту. Следом тяжело притопал Велислав, присел возле ведуна и девушки. Наскоро осмотрев раны, толстяк торопливо потрусил обратно к коню, вернулся со своей котомкой, достал небольшие глиняные крыночки, замшевые мешочки, полотняные ленты. Торопливо срезал с Середина штаны, принялся обильно засыпать порошком из одного мешочка:
— Ты не беспокойся, снадобье сие без наговоров. Токмо порошок из «ноготков». Кровь остановить, гниль отпугнуть, рану закрыть.
Олег кивнул, отпустил саблю и попытался сесть. Он знал, что порошок из красивых цветков с названием «ноготки» обладает хорошими бактерицидными качествами. Как, кстати, и болотный мох, наперсяница, хлебное вино. Хватало, в общем, антибиотиков на Руси и до пенициллина. И лично он в подобной ситуации предпочел бы мох: тот рану полностью закрывает, кровь останавливает, держится крепко. А порошок, хоть кровь и хорошо останавливает, но образует корочку, которая потом потрескаться может, движения стесняет.
— Киру посмотри, волхв, — потребовал ведун. — Я вроде ничего. Цел.
— Я тоже, — повернула к нему голову девушка. — Сейчас встану. Только отдышусь немного.
— Колени согни, — обежал ее толстяк, — не то пылью ноги замараешь. Исцеляешь вас, исцеляешь, а вы все едино искалечиться норовите.
— Ты смотри, ведун, — губы девушки тронула слабая улыбка, — мы смешали нашу кровь. Воля богов.
— Хорошо хоть, целы остались, — вздохнул Олег, глядя на калитку. — Как там Никита? Помочь ему надобно…
— Сиди, помогатель, — повысил на него голос Велислав. — Половина крови из жил вытекла, а туда же рвется, помогать. Как бы самого не пришлось на руках уносить.
— Нет больше ратника вашего, — опираясь на клюку, подошла ближе ведьма. — Упреждала же вас: не ходите в деревню, нечисто тут. Дурным богам молятся, дурную кончину приняли. Не стоило самим в петлю лезть. Нет боле дружинника вашего, не чую я его!
— Тело хоть вынести, тризну справить по-человечески… — попросил Олег.
— Разве ты не видел, ведун, — прошамкала старуха, — врата в ловушку ящерову открываются, токмо когда кто-то снаружи подходит? Хочешь тело забрать — еще кем-то пожертвовать должен, кто врата откроет, да сам внутри останется. Ужели много дружинников у тебя под рукой, дабы на жертвы такие идти?
— Эй, Никита! Ты где, сорванец?! — донесся из-за святилища голос воеводы. — Почто лошади без присмотра брошены?! Ох, смотри, получишь у меня плетей за нерадивость! Ты где?!
— Пойду позову, — вздохнул волхв. — Порты у тебя другие есть? Эти никуда не годятся уже.
— Так и другие замажу. — Почувствовав, как у него кружится голова, Середин снова лег на спину.
— А мы поверх порошка полотном замотаем, полотном. Болеть станет, но заживет. И верхом ездить сможешь, и пешим ходить. Токмо в бане снимать придется. Отпаришься, стало быть, через месяцок, водой горячей хорошенько отпаришь, да и смотаешь все. А снизу кожа будет чистая, розовая.
Пока Велислав заговаривал зубы раненым, Купава со всех ног помчалась к воеводе, и вскоре весь небольшой отряд собрался возле Киры и ведуна. Совместными усилиями их переодели, натянув поверх бинтов запасные штаны, посадили в седла. Про Никиту старались не вспоминать. И только когда вслед за ранеными все воины и ведьма поднялись на коней и отъехали метров на триста, Велислав натянул поводья, повернулся, достал из-за пазухи какую-то амулетку, немного пошептал над ней, а потом, начертав уже знакомый Олегу знак, метнул огненный шар. Тот быстро прочертил воздух, коснулся крыши дома, исчез.
Несколько мгновений ничего не происходило. Вдруг изба вся почернела и будто бы начала исходить паром. Тут же в ней что-то зашевелилось, тяжко вздрогнули стены. Внутри маленького заговоренного мирка стало темнеть, начали проскакивать яркие искры, потом тонкие клинки молний, и наконец в воздух фонтаном взвился столб огня. И лишь через некоторое время застывших людей настиг звук. Над огромной воронкой клубился дымок — и это все, что осталось от паутины ящера.
— Вы гляньте, — ткнула клюкой в сторону крайней избы старуха.
Там, таясь вдоль частокола, быстро перебирало кривыми лапами странное существо, напоминающее покрытую черными пятнами лягушку размером с козу; по земле за ним волочился длинный, чуть ли не трехметровый, хвост.
Велислав тут же метнул еще шар, разметавший частокол на протяжении нескольких метров, потом еще один — но все мимо. Странная тварь, поняв, что ее заметили, со всех ног рванула наутек.
— А ну, я… — низко прогудел Радул. Он подтянул к себе саадак, скинул крышку с одного колчана, достал лук, открыл дугой, порылся, что-то выбирая, а затем наложил на тетиву стрелу с необычным наконечником — широким, но с вытянутым граненым острием. — И-и-и… Ха!
Тварь взметнулась ввысь, крутанулась вокруг своей оси, после чего, заметно прихрамывая, побежала дальше.
— Попал! — радостно захлопала в ладоши Купава.
— Эх, — разочаровано опустил лук богатырь. — Что попал? Истребить надобно. А стрелу из серебра кованную, в святилище заговоренную, я токмо одну заказал. Мыслил, для змея поганого пригодится, коли встречу. Да мало кто его видел, не очень я надеялся. А теперича из-за скупости своей нечисть добить нечем.
— То, может, и хорошо, — встряла в разговор ведьма. — Вытащить стрелу-то ему нечем. Помучается лет двести с серебром-то в боку, смерть ему в милость казаться станет. Пусть бежит. А нам, мыслю, влево отворачивать надобно. Мне тут в паре верст, в роще березовой, святилище одно ведомо. Туда надобно раненых везти, там их отговорят, выходят. Волхвы там мудрые, с богами речи вести умеют. За день исцелят, коли упросить сумеете.
— У нас свой лекарь знатный, — отмахнулся Микула и повернулся к волхву: — Исцелишь, Велислав?
— Исцелить несложно, — пожал плечами толстяк, вытаскивая из сумы вяленого судака и отламывая ему голову. — К утру на ноги поставить можно. Токмо для такого дела сила нужна божья, Сварогова да Лилиева. А ее окромя как в святилище не найти. В дороге лечить — дней пять уйдет, коли сильно не растрясем.
— Ну делать нечего, — разочарованно вздохнул воевода. — Без ведуна мы как без рук. Показывай дорогу, матушка.
Отряд ехал шагом: всем было понятно, что сегодня никакого пути уже не будет, а две версты до обещанного старухой святилища до темноты все равно одолеть успеют. У Олега кружилась голова, дрема все чаще и чаще выталкивала из головы сознание. Потеря крови давала о себе знать. Разумеется, можно было собрать силы, сконцентрировать волю и вернуть себе ясный разум — но ведун не видел надобности понапрасну растрачивать энергию. Он находился среди друзей, в безопасности, а потому можно было немного расслабиться и поберечь силы на будущее, для чего-нибудь более важного. Он даже полуприкрыл глаза, доверяя своей гнедой лошадке самостоятельно выбирать путь.
Вскоре пахнуло свежестью, воздух стал чище и светлее. Середин понял, что они подъехали к святилищу, но дремота уже успела захватить все тело: ни рукой не шевельнуть, ни ногой, и глаза больше не открывались. Вскоре его мягко толкнули в сторону, подхватили на мягкий плащ, куда-то понесли. Он окончательно отключился и пришел в себя только от обжигающего холода, растекающегося по груди. Ведун открыл глаза, увидел звезды, серые незнакомые лица. Ему к губам поднесли большой ковш с чем-то теплым, густым и чуть солоноватым. Не задумываясь над тем, что это может быть, Олег выпил все, после чего снова провалился в небытие.

Душа Милолики

Низко висели свинцовые грозовые тучи, готовые вот-вот обрушиться на землю вселенским потопом. Резкие порывы ветра хлестали по лицу холодными ладонями, цеплялись за край шкуры и пытались стащить ее с ведуна. Внезапно небо прорезала молния, и земля содрогнулась под гулким раскатом грома.
— Пленкой бы полиэтиленовой прикрыться, — мечтательно произнес Олег. — Так ведь нет… — И он решительно поднялся, не дожидаясь, пока его сгонит с ложа надвигающийся ливень.
Вокруг стояли идолы богов, защищенные от возможных напастей высоким, в полтора человеческих роста, частоколом, над самим Олегом возвышался кленовый столб, грубо отесанный верх которого кривился беззубой рожей, глубокими провалами глазниц и двумя любовно вырезанными косами по бокам. Поняв, что его уложили к ногам Мары, Середин испуганно попятился, пока не оперся спиною в тын. Там он перевел дух, положив ладонь на бешено застучавшее сердце, и только после этого сообразил, что у него ничего не болит. Ноги, по самый пах обмотанные полотняными лентами, плохо гнулись, но больше никаких неприятных ощущений не возникало. Голова тоже не кружилась, слабости в конечностях как не бывало. Получалось — его исцелили. Ну с ранами понятно — не беспокой, и болеть не станут. Но головокружение?
— Переливание крови, что ли, сделали? — удивленно пожал плечами ведун и, бросив быстрый взгляд на ложе (шкура волчья, не его) вышел из храма под открытым небом.
Вся небольшая изборская рать находилась здесь — дружинники чистили шкуры коней, волхв обирал поросль облепихи, Кира колдовала возле исходящего паром котла. Судя по запаху, это был не просто кулеш, а что-то по-настоящему мясное.
Не оглядываясь пока на товарищей, Середин подошел к своим сумкам, развязал одну, достал несколько полосок вяленого мяса, мешочек крупы, отсыпал наугад в ладонь горсточку монет, вернулся в святилище, выложил все это к ногам идола. Низко поклонился:
— Спасибо тебе, Ледяная Богиня, за исцеление. За милость твою спасибо.
За все время пребывания в этом мире Олег ни разу не задавался вопросом: куда идут оставляемые у идолов подношения? Воспитанный в советской школе, он как-то априори привык считать, что жрецы все это прихапывают себе в карман. Однако… Однако если оставляемые в лесу угощения разбирают травники и берегини, то почему в святилищах должно происходить иначе? Ведь Мара, равно как и берегини, существует на самом деле — и уж он-то мог теперь за это поручиться совершенно точно.
Впрочем, какая разница? Наверное, боги и сами могут разобраться со своими жрецами. А для него главное — что он получил исцеление и отблагодарил за него чем мог.
— А в жизни ты куда как прекраснее… — тихо отметил ведун, оглядывая идола критическим взглядом и, услышав совсем рядом тихий женский смешок, закрутил головой.
Нет, показалось. Здесь, окруженный частоколом, он находился один.
— Спасибо тебе, Ледяная Богиня, — еще раз поклонился Маре Середин, после чего повернулся к центральному богу: — И тебе, Сварог-батюшка, спасибо, что не оставляешь покровительством своим. Тебе, Стрибог, спасибо, что погодой нас в пути не обидел, тебе, Хорс, — за тепло, что с неба льется. Тебе, Белбог, спасибо, что не лишаешь справедливости своей, и тебе, Макошь, за серебро, которое не иссякает в моей котомке. Всем вам, родичи мои кровные, спасибо… — низко поклонился идолам ведун и вышел из святилища.
Ратники, готовя ложки, уже собирались вокруг поставленного на землю медного котла, и Олег поспешил туда же. Кира, уступив свое место Сварту, подошла к ведьме и с легким поклоном пригласила:
— Погрейся у костра, уважаемая, да нашей каши отведай.
Старуха благодарно кивнула, подошла к костру, опираясь на руку девушки, и села на подложенную шкуру. Остальные потеснились, только Радул остался стоять, положив руку на рукоять меча и настороженно вглядываясь в заросли. Между тем ведунья движением руки отказалась от предложенной еды и с хитрой усмешкой обратилась к Олегу:
— Так как с просьбой моей, мил человек? Выслушаешь али сразу прочь погонишь?
— Почему же погоню? — кольнула Середина незаслуженная обида. — Можно подумать, я тебя обижал все время. Скажи хоть, что случилось у тебя, матушка?
— Слышала я, что ты много славных дел совершил, ведун. Вот я и подумала, что помочь захочешь. Милолика-то, невеста княжеская — внучка это моя. Я-то сама давно в лесу обитаю, с тех пор как на охоте мужа мово медведь заломал. Но внучка часто ко мне забегала. Помоги, ведун, век тебе благодарна буду.
— Двое ведунов вместе справиться не смогли, — покачал головой Олег, запуская ложку в котел с пшенкой, щедро перемешанной с мелкими мясными катышками, — а ты думаешь, я один сумею порчу снять?
— Так славы твоей у тех чародеев не имелось. Пришли за легкой наградой, а ноша-то неподъемной оказалась. А ты, мыслю, управишься.
— А сама-то что?
— Покинула меня сила ведовская с тех пор, как внучка уснула, словно и на меня проклятие упало. Мелочи одни получаются, а как что серьезное… — Она печально покачала головой. — Спаси ее. Я тебе добром отплачу.
Олег бросил взгляд на Микулу.
— Смотри сам, — пожал плечами тот. — Нам все едино через Юрьев идти.
— Я, может, большой награды не предложу, — ведьма смотрела на огонь, не отводя от него черных бездонных глаз, — но вот Руслан, князь юрьевский, серебра да злата не пожалеет. Опять же, идти вам надобно по его земле. Коли он вас покровительством одарит, разъезд ратный в провожатые выделит, дорогу укажет — куда как легче вам двигаться станет. И горы свои найдете быстрее. Они ведь от Юрьева недалече.
— Это верно, — признал воевода. — С местным князем лучше дружить, чем враждовать. А коли дружинников своих в провожатые даст — так и дорога спокойнее окажется.
— Значит, мы вполне можем заглянуть к князю Руслану, — сказал Олег, поймал куницу, которая все норовила забраться на голову, и спустил на землю, на что та отозвалась громким возмущенным писком. Потом черпнул еще ложку из стремительно пустеющего котла. — На ночлег остановимся, да заодно и невесту его выручим. Только что за напасть с девушкой приключилась?
Все повернулись к Велиславу. Тот хмуро жевал травинку и не обращал внимания ни на что вокруг.
— Ну ладно, — сказал Середин, не дождавшись ответа. — Тогда попробуем помочь.
Никто возражать не стал. Воины, облизывая ложки, отошли от опустевшего котла и принялись собирать нехитрые пожитки. Затушили костер, навьючили и оседлали скакунов. Не прошло и получаса, как отряд отъехал от святилища и по узкой тропинке начал пробираться через заросли. Спустя еще полчаса они вывернули на проселочную дорогу и пустили лошадей рысью.
— Ведун, а ведун, — нагнал Олега волхв. — Чуял я во время завтрака вашего, опять кто-то словом колдовским от нас через версты перекидывается. Как думаешь, не Никитка это?
Ведун на укол Велислава отвечать не стал. Да, конечно, молодого дружинника, положившего живот свой вместо них, он подозревал зря. Но тут ничего не поделаешь: хочешь найти «крота» — подозревай всех. Раз Никита оказался честным ратником, то на первое место выдвигается Руслан, как единственный молодой воин в отряде. На втором, стало быть, оказывается Кира, появившаяся недавно непонятно откуда. На третьем — Сварт, па приближение которого всегда реагирует крест. Вот только как различить, кто свой, а кто — изменник? Не убивать же их теперь всех по очереди!

* * *

Князь Руслан удобно разместился в кресле и кивнул дружиннику у двери. Тот поклонился и открыл дверь, пропуская высокую женщину.
— Приветствую мудрейшего князя в его славном городе, — сдержанно поклонилась она молодому князю. — Меня зовут Варна, и я прибыла из дальних мест выразить тебе свое почтение.
Правитель окинул взглядом стройную фигурку и улыбнулся. Нет, не часто встретишь в городе девушку, которая стала бы одеваться так, как эта гостья. Черные кожаные брюки, вправленные в сапоги, куртка, перехваченная на поясе широким поясом, к которому прикреплен кинжал в дорогих ножнах. В ушах — изящные золотые серьги, в рыжих волосах — тонкой работы диадема, на шее — жемчужное ожерелье. Острый подбородок, большие глаза, нос с горбинкой. Лицо латинянское, наряд степнячки, украшения персиянки. Кто же она на самом деле?
— Я рад видеть в наших краях заморскую гостью, — ответил князь Руслан и движением руки пригласил Варну сесть перед ним на лавку, что она и сделала. — Что привело тебя к нам в город?
— Печальная обязанность толкнула меня в путь. Я ищу своего врага, а он бежит от меня, словно зверь от охотника. — Она печально покачала головой. — Я кое-что смыслю в магическом искусстве. Моя мать передала мне дар исцелять людей и понимать язык животных.
— Вот как?! — приподнял брови Юрьевский князь. — В таком случае, может быть, ты сможешь помочь в моей беде?
— Могу попробовать, — серьезно кивнула гостья. — Мне знакома болезнь твоей невесты, более того, я как-то помогла одной девушке с такой же напастью справиться.
— Значит, ты знаешь о моих несчастьях… — Князь встал и прошелся туда-сюда по комнате. — Это хорошо. Если разбудишь ее, отплачу за твои старания не скупясь
— Только мне не деньги нужны за помощь, князь.
— Что же тогда? — Руслан даже остановился от такой невероятной новости. — Впервые встречаю человека, который отказывается от серебра.
Варна скромно улыбнулась и опустила глаза в пол.
— Мне нужна твоя помощь. Ты согласишься помочь мне в обмен на мои старания?
— Что же надобно такой красавице? — поинтересовался князь. — Может статься, серебро окажется дешевле твоей платы.
— Скоро в город приедет мой враг. Он ведун. Страшный колдун, для него человека погубить — первая радость. — Варна со злостью сжала кулак. — Задержи его, князь. Пусть твои воины посадят это чудовище под самый надежный запор. Но учти, что с ним идет отряд воинов, которые будут защищать его. Поэтому не нужно сразу хватать колдуна. В последней схватке я ранила его, и теперь колдун захочет выпить человеческую душу, чтобы подкрепиться. А твоя невеста беззащитна. Это как раз то, что нужно сейчас колдуну. Согласись на его предложение — пусть считает, что сможет свободно войти в избу к твоей невесте. А там и схвати его!
Князь посмотрел на Варну с задумчивостью, склонив набок голову.
— Стало быть, этот колдун и есть твой злейший враг? Так ведь то дело твое. Тебе он, может, и враг, а Руси — друг. Что тогда?
— Полно, князь, — пожала плечами гостья. — Ведь я говорю всего лишь об оплате. Тебе он никто, мне он враг. Жизнь за жизнь, душа за душу. Сегодняшнюю ночь проведу рядом с девушкой, там попытаюсь защитить ее от злого колдовства и снять порчу. Коли не смогу — так и ты можешь колдуна не ловить. А коли смогу… Во что ты ценишь жизнь своей невесты, князь?
— У меня нет столько серебра, сколько я готов отдать за нее, женщина, — вздохнул молодой правитель.
— Поэтому я и не прошу платы деньгами, — ответила Варна. — Жизнь за жизнь. Жизнь моего врага за жизнь твоей невесты — разве это не справедливо?
Руслан перевел взгляд на стоящего у двери дружинника, слегка махнул рукой. Тот понимающе кивнул и вышел из горницы. Гостья довольно улыбнулась:
— Так мы договорились?
— А ты действительно сможешь ее исцелить?
— Дай мне слово, что если я оживлю твою невесту, то ты схватишь колдуна.
— Слово чести, — кивнул Руслан.
— Тогда вели впустить меня вечером к ней в избу, — поднялась Варна, — и можешь готовить брачное ложе.
— Ты ее исцелишь?
— Думай о колдуне, князь, — поклонилась странная гостья. — А твоя невеста отныне моя забота.
Руслан проводил гостью до самых ворот детинца и долго смотрел ей вслед — до тех пор пока она не скрылась за возками с огурцами. Потом пересек улицу и вошел в странную избу без единого окна, еще пахнущую свежим деревом.

* * *

Торжище встретило Варну многоголосым гулом. День выдался ясным, теплым и безветренным — а потому с самого утра к торговым лавкам потянулись покупатели, по узким улочкам между бревенчатыми избами сновал разношерстный люд, медленно двигались телеги. Пришслица легко затерялась в толпе — никто и внимания не обратил на то, что из-под воротника ее высунулась головка маленькой ящерки. Девушка помогла ей перебраться на плечо и немного прикрыла волосами.
— Думаешь, князь сможет убить ведуна? — Ящерка удобно разместилась на плече Варны и обвила хвостом ее шею.
— Должен убить, — тихо ответила женщина. — Он же дал слово. Неужели правитель целого княжества не управится с одним смертным?
— Наемники франкские не управились, ящер не управился, — напомнила маленькая собеседница. — Почему князь должен справиться?
— Что наемники? — усмехнулась Варна. — Это была всего лишь проба сил. Я хотела посмотреть на смертного, что так нужен Корнею. А ящер… Я не подумала, что как раз с нежитью ведуну справиться проще всего. Он это умеет. Его нужно разить обычной сталью. Задавить неодолимой силой. А кто еще на это способен, кроме князя?
Она поманила пальчиком разносчика сластей. Мальчишка шустро ввинтился в толпу и вынырнул около нее. Варна оглядела товар и выбрала сладкую плюшку. Мальчик получил несколько монет и снова скрылся между степенно шагающими людьми с корзинками, мешками или просто прогуливающимися налегке.
— Ну а если он справится даже с этим, — продолжала она, с удовольствием откусывая ароматную сдобу. — То, пожалуй, будет достоин самой высокой награды. Как считаешь?
Девушка даже глаза прикрыла, смакуя сладость на вкус. Наконец, дожевав последний кусочек, она облизнула пальцы и снова стала заинтересованно присматриваться к лавкам.
Крытые крепким сукном лотки ломились от разнообразного товара. Толстые дородные торговки и мужички в лаптях наперебой кричали, расхваливали на все лады:
— А вот кому сарафаны, цветной ниткой вышитые, каменьями украшенные!
— А вот кому платочки мягонькие да теплые!..
— А вот кому уздечка с самоцветами!
— Седла! Седла! Кого хошь оседлать можно, хоть коня, хоть соседку!
— Подходи, народ, похвалиться силушкой да позабавиться!
Взгляд Варны выхватил прилавок, за которым стояла невысокая молодая девушка с зелеными глазами и длинной русой косой и предлагала зелья от болезней. Только вот никто у нее ничего не покупал.
— Подходите, попробуйте, — приставала она к каждому, кто имел несчастье пройти мимо, и совала в руки маленький глиняный горшочек.
— Ты что-то задумала? — прервала ящерка мысли Варны.
— Вполне возможно, — ответила та, отвлекшись от разглядывания молодой торговки. — Может быть, я придумаю для нашего ведуна что-то особенное.
Ящерка приподняла головку и восторженно посмотрела на Варну. Хвост ее подергивался в предвкушении удовольствия, выдавая нетерпение.
— Ты считаешь, он достоин этого обряда?
— Увидим. — Колдунья шутливо щелкнула ящерку по кончику хвоста. — Будь терпелива, Лир. И кстати, обрати внимание на эту торговку. Мы должны насытиться, прежде чем войдем в избу к княжеской невесте. Иначе ничего не выйдет.
Лир подняла большие, почти черные, глаза на девушку и нервно дернула хвостом.
— Что ж, — сказала ящерка, — она, конечно, не так сильна, как ведун, но девственна, молода… Тоже сойдет.
— Тогда вперед.
Варна легко миновала толчею и остановилась перед молодой продавщицей.
— Попробуйте, — сказала та упавшим голосом и протянула горшочек.
— Откуда он у тебя, милая? Сама готовишь целебную смесь или помогает кто?
— Сама. — Девушка приободрилась, увидев в Варне заинтересованного покупателя, и продолжила уже увереннее: — У меня дед был знатным травником, вот и меня научил.
— Дай-ка посмотреть.
Колдунья взяла из рук девушки горшочек и поднесла к лицу. В нос ударил горьковатый запах полыни, чабреца, к которым примешивался какой-то цветочный аромат.
Варна не успела даже как следует понюхать, как вдруг с яростным криком отшвырнула его прочь. Горшочек раскололся, и на зазевавшихся прохожих брызнула густая темно-зеленая жижа.
— Что ж ты делаешь, оглашенная?! — запричитала стоящая рядом женщина. — Совсем руки не держат?
Варна подняла на нее взгляд синих глаз с вертикальными зрачками и слегка улыбнулась. От этой улыбки женщина поперхнулась готовыми вырваться словами и поспешила затеряться в толпе.
— Извини, я испортила твой товар, — обернулась она к девушке, уже обретя человеческий облик. — Руки дрогнули, сама не знаю, отчего. А денег у меня с собой нет. Давай сделаем вот что. Я живу на постоялом дворе, первом от южных ворот, так что не заблудишься. Приходи ко мне вечером, поговорим, я ведь тоже кое-что в травах смыслю. Может и научимся чему друг у друга. Да и убыток возмещу. Тебя как, кстати, зовут?
Она посмотрела на девушку так искренно, что та просто не могла отказать.
— Хорошо. Я буду рада прийти. Люди кличут меня Василикой.
— Вот и прекрасно, — весело воскликнула колдунья. — Меня зовут Варна. Запомнила? Я буду с нетерпением ждать тебя, Василика.
Дождавшись кивка девушки, она помахала рукой и отправилась дальше.
— Там была полынь, или я ошиблась? — Лир осторожно высунула нос из-под волос колдуньи.
— Ты не ошиблась, — зло фыркнула женщина. — Какая наглость — травить меня полынью! Но ничего, она за это поплатится…
Вечером на постоялом дворе стало шумно. В быстро сгущающихся сумерках торговые гости собирались под крышу своего временного пристанища, громко обсуждали удачные сделки и хвастались дальними поездками, утоляли голод, запивая дневные впечатления хмельным медом и кислым, но целебным заморским вином. Мужские голоса заглушали даже всхрапывание лошадей в конюшне, мычание коров в хлеву и жалобный визг поросят, приносимых в жертву человеческим желудкам. Запахи жаркого, наваристых бульонов, сытных каш, переплетаясь, настолько густо сконцентрировались над освещенным факелами двором, что, казалось, их можно резать на куски и раскладывать на тарелки вместе с мясом. Шум и гам, снующие между столами мальчишки с подносами заставили вошедшую в калитку девушку съежиться, прижать тощий узелок к груди, втянуть прикрытую платком голову в плечи и двигаться не напрямую, а прижимаясь к тыну и стене хлева.
— Как забавно, — пробормотала Варна, наблюдая за гостьей в щель приоткрытой ставни, забранной небольшими пластинками слюды. — Выходишь на охоту, а дичь, вместо того чтобы разбегаться, сама покорно трусит тебе в пасть. Сейчас она спросит у хозяина, где поселилась заморская гостья, и поднимется сюда.
Женщина отошла к раскрытой сумке, достала оттуда кошель, кинула на стол, так, что несколько крупных золотых монет с отчеканенными на них трезубцами выскользнули наружу, затем подступила к жаровне, на которой стоял небольшой медный чайник, наклонилась к черным холодным углям и тихонько на них подула. Те мгновенно налились краснотой. Почти тотчас в дверь постучали.
— Да, кто там? — Варна отошла от стола и присела на край постели. — Входите.
Скрипнула на ременных петлях дверь, в комнату не вошла, а осторожно просочилась Василика.
— Хорошего тебе вечера, боярыня… — остановилась она у порога.
— А, это ты, красавица, — кивнула Варна, тряхнув плечом, и ящерка молниеносно скользнула по спине вниз, спрятавшись под одеяло. — Входи, входи, чего ждешь? Я тебе уже и плату за разбитое зелье приготовила. Много ли ты за него просишь?
— Я… — Гостья скользнула взглядом по золотым на столе, и глаза ее полыхнули — но не жадностью, а испугом. — Не… Я много не прошу. Вот… — Она принялась развязывать узелок. — Я еще принесла. Вот, вот зелье от лихоманки, от коровьей смерти есть, от ерохи домашнего, от рохли…
— Чем же тебе рохля не угодил? — удивилась Варна. — Тварь-то тихая да безобидная!
— Так малых детей напугать может змеиным видом своим, не всем нравится, — тихо ответила девушка, выставив на стол пять горшочков. — Да и вообще… Чем в доме нежити меньше, тем и лучше.
— Этак вы ее за пару веков всю изведете, — посетовала Варна. — Чем пугаешь нечисть-то?
Сама она на этот раз осматривать зелье благоразумно не стала.
— Дед сказывал, лучше полыни нет ничего, — потупив взгляд, ответила Василика. — На ней все и варю.
— Отчего же только на полыни? — пожала плечами женщина. — Нежить еще и можжевельника боится, и лука, чеснока.
— Дед сказывал, лук хорош силу мужскую усиливать да волосы укреплять.
— Это он не прав!!! — звонко расхохоталась Варна. — Как мужская сила на ложе ни важна, однако же, когда от самца луковой вонью разит, то от него уж ничего более не возжелаешь. Для такого дела сельдерей надобно употреблять. Можно травку, а лучше растереть мелко да в салатик какой добавить.
— А волосы он крепче делает, — обиженно поджала губы девушка. — Коли выпадать начали волосы, то кашицей его перед сном на голову нанести надобно…
— Не нанести, а втереть! — предупреждающе подняла свой белый, ухоженный пальчик с бирюзовым ногтем женщина. — Именно втереть.
— Это да, — кивнула Василика. — Втирать лучше. Коли втирать, да кашицу мою — за месяц можно полностью от лысины избавиться.
— Да уж, волосы у тебя роскошные, — признала Варна. — Пользовалась зельем-то своим?
— Мамины волосы, опять смутилась гостья. — Без надобий растут.
— А мне принесла?
— Да, боярыня, а как же! — моментально встрепенулась девушка и схватилась за один из горшочков.
— Постой, — поднялась со своего места женщина. — Чайник у меня закипел. Ты знаешь, что такое чай?
— А как же, знаю, — кивнула Василика. — Травка такая из страны за китайской стеной. Если его спить, то от синяков да ушибов хорошо помогает, от воспалений…
— Попьешь чаю со мной?
— Так дорогая травка-то… — неуверенно ответила гостья.
— А что поделаешь! — Варна взяла со стола глиняные кружки, отошла к своей сумке, сыпанула в каждую по щепоти сухих листьев. — Сама молвила, спить его сперва надобно, прежде чем в примочки пускать.
Женщина налила в каждую кружку примерно наполовину кипятка, с видимым удовольствием втянула запах, после чего снова села на постель:
— Иди сюда. Вот, возьми…
Василика, примостившись на самый краешек широкой кровати, взяла в руки кружку, тоже понюхала, потом подула и немного отпила.
— Нравится? — вкрадчиво поинтересовалась Варна.
— Да, — кивнула Василика. — Только очень уж горячий… И привкус странный какой-то… знакомый.
— Травка как травка. Ты пей, пей… — Женщина проследила, как гостья сделала еще несколько глотков, и покачала головой: — Нет, не станешь ты никогда травницей. Нет в тебе ведьминского дара.
— Почему? — удивилась Василика.
— Чая от меркурианской галинии отличить не можешь, — улыбнулась Варна. — Сон-травы по-вашему.
— Как… сон-травы? — еле слышно удивилась девушка. Затрещав, погасла свеча. Женщина, тихо выругавшись, отошла к сумке, достала что-то еще, небрежно кинув на пол, потом забрала у гостьи кружки, поставила на стол, вернулась и толкнула Василику в лоб. Та безвольно опрокинулась на постель.
— Что ты делаешь?.. — силясь закричать, лишь прошептала несчастная девушка.
Узкая комната с низким потолком из некрашеных струганых досок пока еще совсем скудно освещалась маленьким шариком на полу, но он, покачиваясь, разгорался все сильнее и сильнее. Искусная огранка позволяла так преломлять свет внутри шара, что на грязные стены ложились разноцветные блики. Кровать была покрыта темным покрывалом, пахнущим полевыми цветами.
— Ты спасла жизнь одной очень хорошенькой девушке, — прошептала Варна, склоняясь к лежащей на кровати Василике. Та отчаянно пыталась встать, но безуспешно: тело сковывала такая всепоглощающая слабость, что даже вдох давался с трудом.
— Что ты делаешь?
— Можешь считать, что умерла не зря, а за свою княгиню, — хохотнула колдунья, и ее смеху вторил тоненький голосок ящерки, выбравшейся из-под одеяла.
Варна склонилась над девушкой и медленно приблизила руку к ее груди. Василика с ужасом смотрела на то, как ладонь женщины вдруг стала изменяться, словно мягкая глина под руками искусного гончара. Вот пальцы колдуньи удлинились, ногти налились пурпурным цветом, а сама ладонь сделалась тонкой и изогнутой, точно ковш.
Варна хищно оскалилась и погрузила руку в тело девушки. Комната осветилась ярким розовым светом, когда колдунья вынула ладонь, на которой бился хрупкий огонек. Василика глухо захрипела и затихла, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами, в которых навсегда застыл дикий ужас.
— Вот видишь, Лир, — сказала Варна, скользнув по жертве пренебрежительным взглядом, — душа этой девушки оказалась чистой и просто огромной. Теперь мы будем сыты. А ты сомневалась.
Она отделила от странного розового пламени один язычок и протянула ящерке. Та ловко скользнула по одежде колдуньи на пол, распушила широкий капюшон на шее и в предвкушении лакомства нетерпеливо заизвивалась.
— Скорее, скорее.
— Вот, держи. — Варна опустила язычок пламени перед алчно распахнутой пастью Лир, и ящерка поспешила заглотнуть его. Сама же Варна поднесла оставшееся пламя к своей груди и словно всосала внутрь.
— Мм-м-м… это ни с чем нельзя сравнить, правда, Лир?
— Конечно. Люди такие нежные и доверчивые создания. — Ящерка довольно хихикнула. — Просто невозможно не обманывать их.
Варна поднесла ладонь к лицу и тщательно проверила, чтобы не осталось и намека на ее истинный облик. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь любопытный человечишка заметил нечто странное. Но все было в порядке. Тонкая кисть, нежная кожа, немного удлиненные ногти — ничего такого уж необычного в этом не было. Варна улыбнулась и протянула руку ящерке.
— Идем, Лир, нас с нетерпением ждет юный князь Руслан. Не будем заставлять его томиться в одиночестве.
Колдунья подняла свой шар, сжала в ладони, и он, вспыхнув ярким золотым светом, исчез. Комната погрузилась в сумрак, только в маленькое окно струился свет луны.

* * *

Олег недовольно заворчал и, чихнув, открыл глаза.
— Купава! Отстань, ночь ведь еще!
Но непоседливое существо отнюдь не собиралось успокаиваться. Куница убрала пушистый хвост с носа ведуна и ловко увернула от его руки.
Середин смертельно хотел спать. Весь вчерашний день и часть ночи отряд шел без остановок, если не считать короткой заминки после брода, когда путники переседлали коней, сев на заводных. Лишь глубокой ночью Микула объявил привал, и люди бессильно рухнули в траву. Следуя уже сложившемуся графику ночных дежурств, первым сторожил Олег. Раньше вечером заступал Никита… Середину больно было вспоминать, что он подозревал дружинника в измене — а в итоге тот принял смерть вместо него. Ведун привык путешествовать один. И теперь никак не мог смириться с потерей. Впрочем, жизнь продолжалась.
Олег быстро натаскал хвороста, благо его тут было в изобилии — лес подступал почти вплотную к берегу реки, — разжег костер, а Руслан и Ермолай к тому времени расседлали и почистили лошадей, Велислав отнес подношение берегиням. Поужинали сытным и быстро разваривающимся кулешом с салом, после чего лагерь успокоился, и лишь ведун сидел, привалившись к дереву, неподалеку от огня и прислушивался к звукам ночного леса. Когда луна поднялась примерно на четверть небосклона, Середин разбудил Ермолая, улегся, но не успел сомкнуть глаз — появилась Купава.
Ведун сладко зевнул и, отмахнувшись от куницы, прислушался. Речка тихо журчала, в траве деловито шуршали насекомые, где-то далеко завыл волк. У костра ведун увидел широкую спину дружинника. Тот, судя по звуку, правил клинок, но все так устали, что начни он тут хоровым пением заниматься — и то не проснулись бы.
— Что случилось? — прошипел ведун отскочившей на безопасное расстояние кунице.
— Не спится? — послышался голос Ермолая.
Олег, одарив Купаву взглядом, не обещающим ничего хорошего, подошел к костру и сел рядом с воином. Тот действительно точил меч, предаваясь этому занятию со всем возможным усердием.
— Он у тебя и так может волосок перерезать, — с усмешкой сказал Олег.
Дружинник искоса поглядел на ведуна и кивнул.
— Мой отец всегда говорил, что у хорошего ратника оружие должно быть острым и готовым к бою в любой момент. Только так можно выжить в нашем мире.
— Я гляжу, ты твердо следуешь совету отца.
— И благодаря этому еще жив. Ты бы спать шел, завтра опять станем идти спешно да привалы сокращать.
Середин ничего не ответил, пристально вглядываясь в огонь.
Тихий шорох шагов резко вырвал его из безмятежного состояния, он сжал рукоять сабли и изготовился к бою, краем глаза заметив, что Ермолай также начеку.
Из сумрака леса вышла ведьма.
— Что ты бродишь, матушка?
Олег встретился с нею взглядом и вздрогнул. Он думал, что уже привык смотреть в совершенно черные, без белков, глаза старухи, но сейчас, ночью они опять заставили его вздрогнуть. Впрочем, ведьма, похоже, не заметила произведенного эффекта.
— Надо спешить, ведун, — поманила она Середина рукой. — Скорее, идем.
— Куда? — Олег удивленно оглянулся на Ермолая, но тот уже спокойно водил натертой абразивом кожей по тускло блестевшему лезвию клинка.
— Время пришло. Идем.
Середин чуть поколебался, но встал и последовал за ведьмой в лес, осторожно ступая по выпирающим сосновым корням. Глаза быстро привыкли к темноте, и он довольно сносно различал путь.
Старуха не очень далеко углубилась в лес, Олег сквозь стволы деревьев видел костер в их лагере.
— Что случилось?
Рядом прошуршала трава, и по одежде ведуна легко взобралась куница. Она ткнулась мокрым холодным носом ему в ухо и тихо пискнула.
— Ладно, ладно, успокойся, — поморщился Олег.
Между тем старуха опустилась на землю и рукой поманила ведуна. И когда он сел, сказала:
— Сегодня ночью решится судьбина моей внучки. Мыслила я, придете вы в город, спасете ее, да и станете князю друзьями. Однако судьба сложилась иначе, и мысль сия пришла не токмо мне. Мы далеко, а вороги наши к ней близко. Защитить ее нам надобно да планы чужие расстроить. И можем сделать это только одним способом. Хорошо, Купава здесь, ее животная сила поможет тебе. Дай мне руку.
Олег почувствовал, как пальцы ведьмы крепко вцепилась в его ладонь.
— Закрой глаза, — раздался голос старухи, — доверься мне.
Ведун вдруг почувствовал, что запястья коснулся обжигающий холод, порыв ледяного ветра взъерошил его волосы, перед глазами все поплыло, словно заслезилось.
«Что это?» — вертелась в голове мысль.
— Сегодня ночью к спящей невесте князя придет чародейка, — прошелестел голос старухи. — Она захочет выкупить душу девушки, чтобы использовать в своих целях. Мы должны помешать ей. Ты должен ей помешать.
И вдруг все исчезло. Не было больше ветра, не было ощущения полета. Олег открыл глаза и огляделся. Он стоял в большой комнате, хорошо освещенной четырьмя факелами по углам. А посередине на широкой кровати лежала девушка, укрытая до самого подбородка дорогой парчой. Черные брови вразлет, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки, маленький ротик с розовыми губками.
— Это Милолика — невеста князя, — прошептала в самое ухо старуха. Она неожиданно крепко сжала его локоть и оттащила к стене. — Никто не увидит нас до тех пор, пока мы не дадим о себе знать. Смотри и слушай. Я упрежу, когда вмешаться.
Они замерли у стены, и Олег с удивлением понял, что действительно невидим. На плече ощущалась привычная тяжесть выпустившего когти зверька.
Тихо распахнулась дверь, и в комнату вошел князь Руслан, а за ним — колдунья. Приблизившись к кровати, князь долго смотрел на спокойное лицо спящей девушки.
— Помоги ей, Варна. Я все сделаю для тебя.
— Конечно, князь, — слегка поклонилась чародейка. — Идите же, самое время начать лечение. И что бы вы ни услышали, ни в коем случае не входите! Иначе она погибнет, и никто не сможет вернуть девушку к жизни!
— Хорошо, — согласился правитель, — я сам останусь стоять на страже и не пропущу ни единого человека.
Князь решительно направился к двери и, не оглядываясь, вышел. Когда за ним плотно закрылась дверь, Варна с интересом посмотрела на девушку.
— Красивая, — кивнула она. — И душа у нее, наверное, чистая. Верно, Лир?
Ящерка осторожно высунула голову из-под роскошных волос колдуньи и алчно сверкнула глазами.
— Вполне возможно. Но ее мы попробуем чуть позже, — разочарованно ответила Лир.
Варна нежно погладила зверька по головке и ссадила на кровать.
— Пора начинать.
Колдунья подошла к факелу и небрежным взмахом руки потушила его, затем то же повторила со вторым и с третьим. Остался лишь один, расположенный рядом с дверью.
— Вот так-то лучше. — Она оглядела погрузившуюся в сумрак комнату. — Брат мой, откликнись на зов!
Колдунья протянула ладонь, на которой вспыхнул нестерпимо яркий огонь. Она сжала руку в кулак, и сквозь пальцы стали просачиваться серебристые струи густой жидкости. Достигнув пола, жидкость упругими нитями начала расползаться вокруг ног Варны, образуя сложный рисунок. Тем временем ящерка ловко зашмыгала между струями и успокоилась, только оказавшись на своем привычном месте. Когда свободные концы нитей слились в единый рисунок, на полу вокруг ног Варны образовалась затейливая вязь руны, испускающей мягкий свет.
Зашипев, потух последний факел. Олег проследил взглядом за тем, как дымок, медленно кружась, поднимается к потолку. Странно, что он видел его, но удивляться просто уже не мог. И так слишком много невероятного происходило вокруг него.
Холодный серебристый свет, заливавший комнату, делал лицо Варны бледным и искажал черты лица. То, что сейчас стояло в центре рисунка, обрело свой истинный облик, и это существо никак не могло быть человеком. Удлиненное, с высокими скулами лицо, черная безгубая впадина на месте рта, откуда выскальзывал длинный раздвоенный язык. Оно внимательно оглядело комнату миндалевидными глазами с алыми узкими зрачками, и Олег невольно вжался в стену, но взгляд чудища скользнул мимо, и ведун выдохнул, осознав, что на время задержал дыхание.
Из-под рыжего, как расплавленное золото, локона, что блестел в сиянии магического узора, отбрасывая на стены желтые блики, высунулась головка ящерки и с любопытством огляделась. Вот она-то не изменилась ничуть. Варна подняла тонкие руки с длинными темными ногтями, и по комнате разнесся звонкий девичий голос:
— Морок, брат мой! Здесь ли ты?
Контраст вида колдуньи и ее голоса казался просто невероятным. Но Олегу не пришлось долго дивиться такому чуду. В дальнем углу что-то зашелестело, словно сам мрак расправил крылья и выполз на свет от руны. Темный сгусток в совершеннейшей тишине поднялся к потолку, разросся, и вот над поднявшей голову колдуньей нависло нечто бесформенное, огромное, текучее.
— Ах, перестань! — презрительно фыркнула Варна. — Давно пора понять, что меня не напугать подобными штучками. Хватит! Прими свой истинный облик.
Существо раскатисто рассмеялось, однако стало стремительно уменьшаться в размерах и вскоре превратилось в невысокого мужичка с широкой окладистой бородой и длинными, как у гориллы, руками. Он небрежным взмахом ладоней создал себе табурет, после чего засунул большие пальцы за пояс и спокойно уселся.
— Давно ты не звала меня, Варна. Что случилось на этот раз? Неужто сама не в состоянии найти пищу?
— Мне нужна именно эта душа, Морок. Душа этой девушки. Ты еще не продал ее?
На лице мужика отразились сомнения, словно он раздумывал, стоит ли вступать в переговоры с гостьей, и лишь когда колдунья нетерпеливо дернулась и набрала воздуха, чтобы разразиться бурными высказываниями, он ответил:
— Нет, еще не продал. А сколь сильно тебе нужна именно эта душа? — и хитро прищурился.
Варна шумно выдохнула и возмущенно пискнула. Олег повернул голову к стоящей рядом старухе и прошептал:
— Он, что, продает души?
— Да, — отозвалась та. — Морок берет их только для того, чтобы продать таким, как Варна. Это бывает очень выгодно. Представь, что потрепали волхвы такую тварь, и у нее не осталось сил, чтобы самой найти жертву. Или выбросили ее в дальний мир, где нет людей. Вот и появляется Морок со своим товаром.
— Что же он просит взамен?
— По-разному, — уклончиво ответила ведьма и замолчала.
Между тем Варна нетерпеливо топнула ножкой.
— Называй свою цену, Морок. Я хочу получить эту душу!
— С такой покупательницей, как ты, легко продешевить.
— Назови цену — и тогда узнаешь.
— Я хочу получить право на врата в твой мир, — чуть не по-кошачьи мурлыкнул мужичок. — Я хочу ловить и продавать в твой мир невольников. Пусть демоны по моему желанию встречают меня и проводят через границу рабов.
— Хорошо, — кивнула чародейка. — Я назначу для тебя демона, который станет целый год открывать для тебя врата.
— Что мне год?! — презрительно фыркнул Морок. — Дай мне тысячу лет!
— Лишние невольники собьют цену, — покачала головой повелительница. — Очень многие будут этим недовольны. Я даю тебе десять лет, несчастный, и моли Великого Отца, чтобы тебе удалось пережить подобную награду.
Морок надолго задумался над услышанным.
— Хорошо, — наконец кивнул он. — Я приду за оплатой, когда мне понадобится. И ты расплатишься со мной.
— Конечно! — нетерпеливо воскликнула колдунья, подпрыгнув на месте. — Давай же скорее!
Мужичок довольно хохотнул и полез за пазуху.
— Вот и она.
Морок вынул руку и показал трепещущий огонек.
— Сейчас! — закричала ведьма чуть не в самое ухо Олега.
Куница с пронзительным писком рванулась вперед. Такого прыжка она, наверное, не совершала никогда в жизни. Куница летела через всю комнату, раскинув лапы, и верещала так, что заложило уши даже у колдуньи и Морока.
И, опережая ее лишь на миг, летело заклятие ведуна.
Вздрогнув, Олег закончил заготовленный наговор, который начал нашептывать, едва понял, с кем имеет дело:
— …и с ладони я роняю каплю Велесова слова.
Против ожидания, слова, сорвавшиеся с его губ, вдруг возникли в воздухе золотистым туманом, заклубились и рванулись к Мороку, слаживаясь в длинное копье.
Олег видел распахнутый в немом крике рот мужика, когда копье вонзилось ему в грудь. Он так и не произнес ни слова, медленно всасываясь в дрожащее древко оружия. Вместо него взвыла Варна.
— Ты!! — взвизгнула колдунья. — Опять ты!!
Она вырвала из волос длинную заколку, больше смахивающую на серебряное, украшенное рубинами шило, метнула в ведуна и кинулась за куницей, которая в этот миг подхватила с закрывающейся ладони Морока трепетный огонек души и приземлилась у другой стены. Купава тут же развернулась и приготовилась защищаться, грозно оскалив зубы.
Ведун отмахнулся рукой от заколки, откинув ее в сторону — и это оказалось ошибкой. Рука словно коснулась жидкого азота: ладонь ощутила страшнейший ожог, волна ледяного холода покатилась по руке, обездвиживая ее, потекла по телу. От ударившего изнутри мороза перехватило дыхание, сердце сжалось в комочек, перестав биться, мышцы живота скрутило судорогой. Напрягая всю свою волю, Олег стиснул пальцы на рукояти сабли, сделал шаг, чтобы защитить Купаву — но тело окончательно отказалось ему повиноваться, дышать, стучать пульсом. Середин сложился пополам, упал набок. Однако стремление спасти Купаву еще продолжало разрывать его сознание, и рука, выполняя приказ, потянула клинок из ножен, чтобы загородить чародейке путь.
Но этого не потребовалось. Ведьма тихо приблизилась к узору, окружавшему Варну, поднесла к губам ладонь и дунула. Невесомо кружась, белые хлопья упали на светящиеся нити руны, и колдунья гневно закричала, наткнувшись на невидимую стену. Снова и снова билась она о преграду, но ничего не могла сделать. Чародейка резко обернулась к старухе — и вдруг испугано замерла, встретив ее взгляд.
— Возвращайся назад, — приказала ведьма. — Возвращайся в свой мир!
— Не-е-е-ет!
Вокруг колдуньи возник ледяной вихрь, заключил ее в свои объятия и бесшумно ушел в пол. Когда стих вопль Варны, по стенам побежали светящиеся буквы, непонятные символы, наполнив светелку мягким полумраком. В новом освещении неожиданно выяснилось, что у стены стоит прекрасная Мара, с грустью глядя на ведуна.
— Ты пришла… — одними губами прошептал Олег.
— Я никуда и не уходила, — пожала та плечами.
— Я понял… Заколка была отравлена. Я умираю…
— Закончи работу, девочка, — повернула голову к кунице богиня.
Зверек, перехватив огонек в пасть, в несколько прыжков добрался до постели, забрался на кровать, пробежал по спящей девушке. Там он опустил мордочку и положил трепетную ношу на грудь девушки.
— Вот и все, — сказала Мара, когда огонек вошел в тело Милолики. — Поутру князь найдет ее живой и здоровой.
— И мое тело рядом…
— А я слышала, что ты говорил обо мне в святилище… — присела рядом с ведуном Ледяная Богиня. — Ты говорил, что я красива… Я тебе нравлюсь, ведун? Нравлюсь, смертный?
На украшенной двумя перстнями белой, словно слоновая кость, руке появилась чаша с темным тягучим напитком.
— Ты хочешь быть со мной, ведун? Переселиться в мой мир, не бояться больше ни жара, ни холода, ни голода, ни жажды, никуда более не спешить и ничего не желать? Видеть меня всегда, каждый миг находиться рядом со мной? Хочешь? Я тоже хочу этого, ведун. Вот, понюхай.
Она поднесла чашу к самому лицу ведуна. Олег попытался втянуть запах таинственного зелья — и с хрипом сделал первый вдох. Все закружилось перед его глазами — исчезла спящая девушка, светелка со стенами из белых, недавно ошкуренных бревен. Осталась только ночь, что приняла его в мягкие объятия, укачивая, словно дитя малое.
— Ты прав, ведун, — услышал он голос прекрасной богини. — Варна отравила свою заколку. Отравила своими словами, своим ядом, самыми страшными из заклятий. Она убьет любого простым прикосновением. И все же я не для того заманивала тебя в Изборск, не для того открывалась в скалистых горах, не для того дарила тебе подарки, не для того посылала к ящеру Никиту, чтобы забирать тебя сейчас, когда ты нужен мне здесь. Но ты не грусти, ведун. Мы еще встретимся. Ты еще отопьешь из моей чаши, мы еще сомкнем наши объятия, чтобы остаться в них навсегда. Навсегда…
Сердце, видимо, устав ждать отлета души, стукнуло в груди, и волна пульса прокатилась по телу, пробивая жилы, прорывая артерии и капилляры, прокатилась огненной волной по рукам и ногам, залила расплавленный свинец в голову. Ведун захрипел от боли, выгнулся в судорогах, сделал еще вдох — и следующая волна боли понеслась по телу после нового удара сердца. Середину захотелось умереть. Рухнуть в вечное небытие, в котором не бывает боли, совести, голода и холода, в котором все темно и спокойно. Но покончить со всем одним ударом ножа он не мог, поскольку руки и ноги по-прежнему отказывались ему подчиняться, тем не менее в полной мере делясь импульсами страшной боли.
Удар сердца — и он снова взвыл, корчась в судорогах. Яд чародейкиного заклятия выходил из тела медленно, слишком медленно, чтобы человек мог вынести эту муку…

* * *

— Эй, ведун, просыпайся! Горазд же ты дрыхнуть. Солнце уже поднялось, и тебе пора!
— Кто-нибудь видел ведьму? — раздался недовольный голос Сварта. — Куда она подевалась?
— Что случилось, ведун? — подошел Велислав и сдвинул край шкуры.
Олег открыл рот, но не смог выдавить из себя ничего, кроме нового болезненного стона. Из-под чуть приоткрытых век он еле различил склонившиеся над ним лица Киры и волхва.
Девушка осторожно коснулась прохладной ладонью лба Олега и тут же отдернула, словно обожглась. А Середин даже застонал от отчаяния. «Ну, еще, еще. Только чуточку коснись. У тебя такая нежная ладонь». Но слова опять застряли где-то в горле.
— Да он же горит весь! — Девушка с тревогой обернулась к волхву. — Что с ним?
— Ну-ка, Кира, помоги мне, — откинул медвежью шкуру Велислав.
Вдвоем они сняли с ведуна куртку, стянули рубаху.
— Хм, странно, — пробормотал Велислав. — Смотри, как руки скрючило. А припадочным он вроде не был. Да и не так бьются припадочные-то.
Впрочем, Кира сама видела, что дела неважны, хотя и не очень хорошо разбиралась в целительстве.
— Что случилось? — спросил подошедший Сварт.
— Плохи дела, воин, — ответил расстроенный волхв. — Сам не пойму, отчего так скрючило ведуна. Хотя… Видишь ли, если бы я не был уверен, что ведун спал вместе со всеми и не ходил на разного рода подвиги…
— Говори яснее, я ничего не понял.
— Ну что здесь непонятного? У него такой вид, словно он участвовал в какой-то схватке и потерял много сил. Настолько много, что на исцеление сил не осталось! И куница, вон, спит отчего-то, не добудишься.
— Что делать, отче?
— Мыслю я, придется этот день здесь провести. Я трав соберу, отвары для растирания сварю. Постараюсь исцелить ведуна.
— А ведьма отчего убежала? — вмешалась Кира. — Скажи, отче, а не могла она порчу на него навести ночью, когда все спали?
— Он просыпался и отходил в лес. Я подумал, по нужде. — Все обернулись к Ермолаю, но тот замолчал.
— И что? — подтолкнул его волхв.
— Да ничего. Ведьма следом ушла. Он так и не вернулся. Да токмо вижу — спит на своем месте. Ну я и решил, что не заметил, как он вернулся.
— Значит, и вправду ночью случилось что-то, — покачал головой волхв. — Ладно, оставайся с ним, Кира, и постарайся остановить кровь, а я пока за травками схожу.
— А нам что делать? — растерялся Радул.
Велислав окинул боярина насмешливым взглядом:
— С палицей вон поскачи, что ли, или с мечом своим.
И ушел в лес, провожаемый хмурыми взглядами воинов.
Кира между тем спустилась к реке, набрала воды в небольшой котелок и вернулась к Олегу.
— Быстро вылечится ведун, — усмехнулся Радул, — от такого-то ухода и я не отказался бы.
Посмеиваясь, воины разошлись по поляне и каждый занялся своими делами. Руслан и Ермолай принялись упражняться с оружием; Микула вынул меч и точильный камень, и по поляне вскоре стал разноситься знакомый звук. А Сварт и Радул попросту завалились спать.
Вскоре вернулся волхв. Он опустился рядом с ведуном, достал траву, какие-то листья, разложил перед собой и принялся неторопливо перебирать. Кира какое-то время наблюдала за его вялыми движениями, но вскоре ей это наскучило, и девушка снова сосредоточила все свое внимание на Олеге.
Волхв только успел покончить с раскладыванием своей добычи, когда воевода отложил в сторону точильный камень и встал:
— Кто-то скачет.
До воинов донесся топот копыт, и вскоре на поляну возле дороги выехал отряд ратников, человек двадцать, во главе с молодым витязем, окруживший настороженных людей.
— Кто такие? — Молодой человек сжимал рукоять меча и ощупывал людей внимательным взглядом.
— Просто путники, — вышел вперед Сварт. — Идем своей дорогой, никого не трогаем и никому не мешаем. А вы кто?
— Я — юрьевский князь. Мы ищем колдуна злого. Не встречали часом?
Сварт усмехнулся.
— Зачем он вам понадобился?
— Это мое дело. Должок за ним перед чародейкой одной.
Взгляд князя Руслана скользнул по лицам воинов, и брови удивленно поползли вверх, когда он увидел Киру.
— Кто ты, степнячка?
Девушка хмуро поглядела на него и неохотно ответила:
— Я служу изборскому князю Радомиру.
— Счастлив князь, коему такие красавицы служат. А переходи-ка ты ко мне. Хочешь, серебра вдвое больше положу?
— Спасибо за честь, князь, — усмехнулась девушка, — но я не могу.
Юрьевский правитель расхохотался.
— Да неужто не понимаешь, глупая, что предлагаю тебе?
— Князь! — От рокочущего голоса Радула даже кони тревожно всхрапнули, а уж у Руслана моментально благодушное настроение как ветром сдуло. — Сказано ведь было, что на службе она состоит.
— А ты почем знаешь? Кто ты ей?
Глаза Руслана прошлись по лицам людей. И снова он удивленно замер.
— Постойте-ка! Целительница сказывала, что колдуна несколько воинов защищают, и среди них женщина есть. И ранен был недавно колдун в битве с нею. Кто это там израненный лежит? — Он недобро сверкнул глазами. — Я забираю с собой девушку и колдуна. И если жить хотите — не мешайте мне. Ну-ка, — оглянулся князь на дружинников, — взять их.
Ратники спешились, побежали выполнять приказ.
— Ну это вы зря, — поднялся со своего места Радул, отстегивая от пояса палицу и могучим ударом вколотил ближнему из врагов голову в плечи. Второй попытался затормозить, выхватить меч — но не успел, и удар палицы в грудь отшвырнул его на полтора десятка шагов в сторону. Третий ратник успел сделать все: и меч достать, и занять боевую стойку, широко расставив ноги — однако два пуда усеянного шипами железа смахнули его с поляны, словно коровий хвост — надоедливую муху.
— Рогатины! — крикнул князь.
Полтора десятка дружинников из его дозора, еще не спешившиеся, привычными, давно заученными движениями сняли с седельных лук щиты, опустили рогатины и дали шпоры коням, разгоняясь для атаки. Это было серьезно: не имеющие копий, не успевшие схватить щиты, путники оказались фактически безоружными против мчащейся на них конной массы, и им оставалось только одно: бежать. Бежать от тяжелой кованой конницы в спасительные заросли кустарника и под кроны деревьев.
Руслан спастись не успел: чувствуя за спиной близкий топот, он обернулся, отмахнул мечом направленное в лицо копье — но уже в следующий миг конь сбил его грудью на землю, а скачущий следом ратник пригвоздил рогатиной к земле. Киру, почему-то решившую встретить опасность лицом, оглушили ратовищем. Поляна расчистилась. Шестеро ратников спешились, подняли полубесчувственного ведуна и вялую беззащитную Киру, перекинули их через холку своих коней. Стали осматривать лагерь, выбирая, чем можно поживиться, и прислушиваясь к шуму стали в зарослях.
Между тем волхв, с виду мирно сидевший у клена, закончил произносить заклинание и выбросил вперед руку с зажатым в кулаке посохом. В тот же миг огненный шар, взвизгнув, пролетел над поляной и со страшным ревом врезался в троих воинов, ковырявшихся в сумках боярина. Гарцующий на дороге князь с ужасом охнул, глядя на горстку пепла, — все, что осталось от его людей, — рванул с крупа коня саадак. Дружинники кинулись в стороны, петляя, как зайцы, но Велислав выцелил еще одного из них, ударом огня превратив в пыль. И почти в тот же миг князь Руслан отпустил тетиву. Стрела, вжикнув, сорвалась и понеслась к цели. Почуяв неладное, толстяк повернулся навстречу ей, и тяжелый граненый наконечник впился точно в переносицу, пробив ее, пройдя всю голову насквозь и вырвавшись из затылка. Велислав выронил посох и на подогнувшихся ногах сел на траву. Замер, словно раздумывая, и опрокинулся на спину.
Мелькнуло белое платье, рядом с волхвом присела Мара. Она провела рукой по лицу Велислава, и тот открыл глаза.
— Тебе пора, волхв, — молвила она.
— Вот уж не ожидал умереть в бою, — покачал головой Велислав. — Будто и не целитель, а варяг какой-то.
— Я ведь обещала, что скоро приду за тобой, волхв.
Она поднесла к его губам чашу с темной тягучей жидкостью, и Велислав пригубил напиток.
Однако князь Руслан не слышал этого разговора, не видел прекрасной женщины, спокойно гуляющей в гуще сечи. Он замахал руками на убегающих ратников:
— Куда, трусы! — А сам подъехал и взял под уздцы коней с пленниками.
Тем временем в близких зарослях продолжалась кровавая сеча. Воевода, добежав до ближней липы, торопливо юркнул за толстый ствол, уворачиваясь от широкого наконечника рогатины, и тут же рубанул из-за дерева мечом на уровне чуть выше плеча. Удар пришелся лошади в лоб — она полетела с копыт. Микула рубанул в другую сторону, метясь под щит проносящегося мимо всадника, и клинок не только глубоко пропорол бок несчастному скакуну, но и надрубил ногу всаднику чуть ниже колен. Мгновенно забыв про покалеченного ратника — все едино уже не боец, — воевода двинулся на другого. Юрьевский дружинник прикрылся щитом, выставив вперед жало меча и, когда Микула замахнулся своим, поддернул деревянный диск вверх. Воевода поддал его снизу ногой, на миг лишив ратника обзора, стремительно опустил меч и рубанул понизу, по выставленной вперед ступне. Добивать вскрикнувшего и упавшего набок врага не стал: все-таки русский человек, не латинянин какой-нибудь. Пошел, продираясь через ивовые заросли, на звук продолжающейся неподалеку стычки.
Сварт тоже нашел спасение за стволом липы, но, в отличие от воеводы, держаться за спасительное укрытие не стал. Едва наконечник рогатины пронесся мимо, он метнулся понизу влево и, кувыркнувшись под брюхом одного коня, резанул тому брюхо, рубанул по крупу другого; побежал следом за всадником, осаживающим своего скакуна и выглядывающим врага впереди, со всей силы огрел его клинком под шлем, чуть ниже затылка — и, судя по потекшей крови, даже прорубил бармицу. Вражеский ратник свалился на землю, а наставник княжича снял у него с руки щит и повернулся к двум другим противникам, спешившимся с покалеченных коней. Те, побросав копья и взявшись за мечи, начали было подступать, но, когда, с треском проломив кустарник, рядом со Свартом встал Микула, заколебались.
Тут треск, сопровождаемый богатырским рыком, послышался от них по другую сторону — это боярин Радул искал себе новых противников. В отличие от соратников, он отступал не в лес, а в густой ивняк. Дождавшись, пока вязнущие в переплетении ветвей лошади потеряют скорость, он повернулся, поймал ближнюю рогатину за ратовище, вырвал ее из рук всадника, огрел коня палицей промеж ушей, а рогатину легко, словно сулицу, метнул в другого воина. Тот закрылся щитом — но тяжеленное копье пробило насквозь и щит, и его самого. Второй удар палицы расколотил в щепы щит спрыгнувшего с убитого коня ратника, сломав тому руку. Раненый бросился бежать. Двое его товарищей, видя результат скоротечной стычки, осадили скакунов и, торопливо развернувшись, дали шпоры. Богатырь остался без врагов, однако все еще был преисполнен боевого азарта. При его приближении последние из юрьевских ратников, переглянувшись, предпочли оставить Сварта и Микулу в покое и отступить.
Князь Руслан, гарцуя на поляне в ожидании результатов сечи, увидел, как из леса, волоча ногу, выбрался один его ратник, потом, прихрамывая, вышел второй. Затем вырвались верхом еще двое, а за ними, опять же пешком, причем весь забрызганный кровью, бережно придерживая руку, появился еще один. Причем охранники колдуна, судя по звукам, серьезных потерь пока не понесли.
— На коней свободных садитесь… — кивнул князь, облизнув пересохшие губы. Всего несколько минут назад у него в дозоре было пятнадцать дружинников, а теперь осталось всего четверо. И это при том, что свита колдуна потеряла всего одного бойца! Правда, самого колдуна и его девчонку повязать удалось…
Из леса выбежали еще два воина, за которыми гнались трое колдовских охранников. Юрьевский князь схватился за лук, выпустил торопливую стрелу, не нашедшую никакой цели, но заставившую врагов отступить.
— Давайте в седла! — приказал он дружинникам. — Еще минута такой сечи, и я останусь без ратников. А нам еще нужно полон в город довезти и раненых доставить.
Он наложил на тетиву новую стрелу в надежде подстрелить кого-то из уцелевших телохранителей, обозрел стоянку колдуна с разбросанными тут и там вещами. Собрать добычу или бросить? В лесу еще павшие дружинники остались — надо бы подобрать, доспехи и оружие в казну вернуть, тризну по воинам справить. В конце концов, с помощью лука он сможет удерживать врага на расстоянии…
Все решил щит, пущенный из кустарника богатырской рукой и чиркнувший у князя над самой головой, едва не снеся ее с плеч.
— Уходим! — скомандовал Руслан, давая шпоры коню и на ходу убирая в колчаны лук и стрелу. — Как в град вернемся, две сотни сюда пошлю. Они наших подберут…

Юрьев

Олег со стоном повернул голову в одну сторону, в другую. Каждая мышца шеи, затылок и плечи отзывались болью, однако слушались. Он чуть согнул руки, снова отпустил. Кажется, конечностям возвращалась подвижность. Насколько — точно он сказать не мог, поскольку сидел в узкой клетке, с разведенными в стороны и привязанными к прутьям руками. Клетку поставили на мощеной площади перед воротами детинца, прямо на солнце. Мимо проходили горожане и изредка останавливались, чтобы подивиться на страшного колдуна. Бабы больше жалели его: экий бедолага! Хоть и колдун, говорят, страшенный, а все едино живая душа, на пекле жариться не след.
Самые отважные из мальчишек даже рисковали подойти ближе и потрогать ведуна за шаровары — при этом они готовы были при малейшей опасности отскочить и задать стрекоча.
Олег вяло провожал взглядом прохожих, щурился от яркого солнца и гадал, что же могло произойти такое, из-за чего он оказался в клетке. Ответ явился в лице князя Руслана. В сопровождении высокого юноши тот приблизился к клетке и с довольной улыбкой посмотрел на пленника.
— Вот ты и попался, колдун. Теперь ты никому вреда не причинишь. Смотри, брат, как легко мне удалось изловить этого чародея.
— Я помогал людям, — ответил Олег, с трудом разлепив пересохшие губы. — Только помогал.
— Как же, помогал! Нет, колдун, больше не нужно лжи. Скоро ты умрешь, как тот толстяк, что шел с вами. Я лично проткнул его стрелой!
— Что?! — Олег вздрогнул, как от удара бича. — Ты убил волхва?!
Середин не слышал больше ни слова из того, что говорил князь. Он смотрел на его сияющее лицо, видел, как шевелятся губы, выплевывая слова, но не слышал ни звука. Перед глазами стоял образ Велислава. Вот он сидит у костра и помешивает кашу в котелке — когда Олег впервые встретился с ним; вот щелкает семечки, готовясь к очередному таинству, вот измеряет версты числом сделанных по дороге глотков хмельного меда. Одна за другой сменялись картинки, отзываясь болью в душе Середина. Он успел привязаться к вечно жующему целителю.
Между тем улица заполнялась народом. Прохожие, заинтересованные присутствием самого князя и его младшего брата, останавливались, прислушивались к словам, оглядывали ведуна.
Наконец Руслан замолчал. Он обернулся к собравшемуся люду, окинул взглядом слегка испуганные лица женщин в кокошниках и девушек, позвякивающих оберегами и перешептывающихся между собой, сосредоточенные и хмурые лица мужчин и объявил:
— Смотрите все! Я поймал черного колдуна и запер его в этой клетке. Я связал его руки, и теперь он не может творить свои чары, а потому не бойтесь его! Вечером мы будем его судить.
Поверить в то, что еще вчера с неба лился проливной дождь, было невозможно. Прямые лучи солнца ослепляли и нестерпимо жгли кожу. И когда на лицо легла благодатная тень, ведун подумал, что начались галлюцинации. На обожженный лоб упало несколько капель воды, затем он ощутил что-то влажное и невероятно приятное своей прохладой. Олег разлепил глаза, заботливо прикрытые кем-то от лучей солнца, и нос к носу столкнулся с острой мордочкой куницы.
— Купава… Вот уж не ожидал… И откуда ты взялась? Но я рад тебе. Честное слово! Только скажи мне: это правда, что волхв убит?
Куница шмыгнула носом и кивнула. Затем юркнула между прутьями и скрылась, а Олег вынужден был снова крепко зажмуриться. Вдруг его узилище качнулось от сильного толчка, и Олег открыл глаза. Оказалось, его вместе с клеткой несли на плечах два дюжих молодца. Но ехал он недолго — пленника втащили в детинец, поставили на землю. Дно клетки глухо стукнулось о брусчатку, что покрывала часть двора, ближе к крыльцу терема. Там же сидел князь Руслан в окружении дружинников и нескольких бояр. Дальше всех стоял младший брат местного правителя, который приходил вместе с князем смотреть на пленника. Руслан равнодушно скользнул взглядом по лицу ведуна и отвернулся, разглядывая что-то на крыше соседнего строения.
Двор быстро заполнялся любопытными горожанами. Тут были и зажиточные купцы, таскающие на себе меха несмотря на жару, и опытные мастера в расшитых рубашках с серебряными гривнами на шее и браслетами на руках, и ремесленники попроще — без украшений, но в атласных рубахах, перетянутых широкими ремнями с медными и костяными накладками.
Но Олег не очень-то стремился разглядывать собравшийся люд — спасибо хоть на сей раз его клетку поставили в тень. И все же духота стояла невозможная. Мало-помалу гомон толпы утих, и князь сказал:
— Жители славного города Юрьева! Я, как ваш князь, стараюсь служить вам в меру своих сил. И вот тому подтверждение, — указал он на ведуна. — Этот черный колдун убивал людей непотребным чародейством!
Народ возмущенно зароптал. Олег ловил на себе гневные и опасливые взгляды. Однако и любопытные тоже — похоже, кое-кто из горожан был бы не против, если что, обратиться за помощью и к черному колдуну.
— Супротив этого чародея слово молвила путешественница Варна, что в беде своей просила помощи и защиты от колдуна, — продолжал князь. — Честность свою она показала, живот свой отдав во имя спасения моей невесты. И только благодаря ей я могу теперь жениться на Милолике. Посему слово ее в десять раз прочих клятв весомее.
Наконец князь закончил свою обвинительную речь и обратился к ведуну:
— Что ты можешь сказать нам в свое оправдание, колдун?
Олег не ожидал, что князь захочет дать ему слово, а потому немного помедлил с ответом.
— Что тут скажешь? Вы ведь все равно не поверите, если я скажу, что Варна была колдуньей, а я спас от нее Милолику.
Руслан рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.
— Ладно… — Середин прокашлялся, радуясь тому, что уже не испытывает боли от каждого движения. — Для начала я просто назову себя. Нарекли меня при рождении Олегом, но в здешних землях прозвали ведуном. Хожу из города в город, из селения в селение и помогаю людям избавляться от нечисти. Тем и на жизнь себе зарабатываю. Где просят — исцеляю, коли по силам, где просят — с нежитью дерусь. А где не нужен вовсе — так там серебром за себя плачу, и оттого мне все едино рады бывают. Исходил я дорог немало, а потому, может статься, и кому из ваших родичей али друзей подсобить могу. Оттого за оправданием к вам обращаюсь, люди добрые: может, знает кто обо мне? Может, слово свое молвит?
По двору растеклась тишина. Князь оглядел людей и гневно засопел. Больше никто не смотрел на пленника со злостью или ненавистью. Послышались тревожные шепотки: хотя вживую ведуна никто в здешних краях не видел, но слухи о таком странствующем богатыре дошли и сюда. А кто доселе не слыхал — ему рассказывали об этом прямо сейчас.
— Ты лжешь! — вскочил князь и ткнул в сторону пленника крепко сжатым кулаком. — Чужим именем прикрыться пытаешься, колдун, души людские смущаешь!
— Слушайте меня, жители города Юрьева! — заорал Середин во весь голос, понимая, что от того, услышат ли его люди, зависит его жизнь. — Клянусь Перуном, что я и есть ведун Олег, что с нежитью я завсегда боролся. Перуном клянусь, не причинял никогда вреда ни Милолике, невесте княжеской, ни еще хоть кому-нибудь в этом городе. Перуном клянусь, гостья княжеская Варна — колдуньей была и оговорила меня из черной колдовской злобы! Клянусь Перуном! Слышите меня, жители города Юрьева?! Я клянусь Перуном! И требую Перунова суда!!!
Площадь мгновенно взревела от восторга. Руслан же, наоборот, побледнел. И было отчего. Середин один раз присутствовал на суде Перуна, в Гороховце, и хорошо представлял, что это такое: вынос истукана и привязывание к нему жертвы, обряд волхования, страшный гром и молнии, непрерывно бьющие в одно и то же место. Неужели кто-то в этом мире способен отказаться от подобного зрелища?
Гороховецкого князя, кстати, Перун оправдал. А потому Олег, особых грехов за собой не помнящий, за исход представления ничуть не опасался. Здешний правитель, о чем-то недовольно переговоривший с боярами, кивнул стоявшему рядом с креслом дружиннику. Тот сбежал вниз, открыл клетку. Оттуда протиснулась между прутьями куница, начала скалиться и грозно порыкивать. Однако ратник не обратил на зверька никакого внимания, вытащил меч и быстрым движением срезал веревки, что удерживали руки пленника. Действительно, какой смысл держать связанным человека, который сам призвал на себя суд Перуна. Захочешь убежать — Перун все равно разыщет и испепелит своей молнией. Середин с облегчением поднялся на ноги, развернул плечи, сдернул с запястий остатки бечевы.
— Ты хитер, колдун, — сквозь зубы признал князь, спустившийся с крыльца. — Вместо мучительной казни ты выбрал легкую смерть от стрелы Перуна.
— А тебе не приходило в голову, Руслан, — ответил ведун, — что я всего-навсего могу оказаться невиновным? Или в твоем детинце правду говорить не принято?
— Варна указала на тебя, — покачал головой князь. — Я не мог ошибиться.
— Конечно, она указала на меня, — согласился ведун. — Ведь я не дал ей убить твою невесту.
— Иноземка исчезла! Она отдала живот свой за здоровье моей невесты.
— Надеюсь, она мертва. Я убил ее в тот миг, когда она собиралась истребить Милолику.
— Один из вас лжет, — покачал головой князь. — Но Варна сгинула и не может высказаться в свою защиту.
— Перун рассудит, Руслан, — пожал плечами Олег. — Сейчас будет суд, и тогда ты узнаешь все.
— Тут что-то не так, — насупился правитель. — Ты слишком уверен. И мыслю я, ты задумал какой-то обман.
— Разве можно обмануть бога? — удивился ведун.
— Ступай за ворота, колдун, — кивнул князь. — Волхование пройдет не в святилище, а возле Перунова дуба. Сказывали, бог сам посадил его при рождении города, потому мы молимся дубу, а не идолу. Иди, я ужо послал ратников позвать волхва.
Руслан был прав: Перунов дуб было трудно спутать с другим деревом. Широкий — и не обхватишь, — с массивной кроной, дуб нависал над ним, словно великан.
— У лукоморья дуб зеленый… — пробормотал Олег, осматривая его.
— Эй, чародей, прекрати колдовать! — прикрикнул князь.
— Как скажешь, — покладисто кивнул ведун, не желая устраивать лишних инцидентов.
Выходящий из города народ собирался поодаль, на пологом взгорке. Дружинники тоже держались в паре сотен шагов. Оно и понятно — кому охота попасть под случайную Перунову стрелу, когда начнется суд. Волхвы еще не появились, и зрители скучали. Правда, Руслан был уже здесь, пребывая в странном возбуждении. Вместе с князем подошли только двое ратников — довольно грубо уложили Середина на траву и привязали руки и ноги к колышкам, вбитым в землю. Правитель обошел распятого таким образом Олега и остался вполне доволен. Он вынул кинжал и походкой, исполненной достоинства, приблизился вплотную к ведуну.
— Хочешь, я скажу тебе, колдун, чем кончится суд? — поинтересовался он. — Перун перережет тебе горло. Или проколет печень. Во всяком случае, тебя найдут именно таким.
— Ты… Ты идешь против воли Перуна… — Ведун напряг руки, изогнулся всем телом — но веревки держали крепко.
— Правильно, правильно, покрутись, — тихо рассмеялся князь. — Пусть все видят, что до самого моего ухода ты оставался жив.
— Но… почему?
— Потому, что я нашел виновного, колдун, — сообщил правитель Юрьева. — Это ты. Я обещал Варне, что убью тебя, если моя невеста очнется. Милолика проснулась. Значит, я должен убить тебя. Убить за то, что ты злой колдун, если это так. Либо убить потому, что я это обещал, если ты невиновен. Согласись, князь обязан выполнять свои клятвы. Слово князя дороже жизни какого-то там чародейчика. Ведь так?
Олег не ответил. Он произносил заговор — шепотом, почти не разжимая губ. Огневики не любят лишнего шума.
— Это тебе за волхва!
С раскрытых ладоней ведуна сорвались два столба пламени, направленных прямо в светящиеся ликованием глаза князя. Но Середин недооценил противника, который воевал всю свою жизнь. Руслан ловко отскочил, и пламя только чуть лизнуло его по щеке. Заслышав вопль раненого князя, толпа повернулась к дубу.
— Ты поплатишься за это, колдун… — прижал руку к щеке правитель. — Ты еще будешь молить меня о смерти.
Скрип зубов куницы по веревке заставил Олега напрячь мышцы. Рывок — правая рука оказалась на свободе. Ведун сделал вид, что бросает что-то в Руслана — тот, пригнувшись, отскочил в сторону. Купава перегрызла веревку на второй руке, и Середин, быстро и четко проговорив заклинание, метнул уже настоящий огненный шар — к дубу спешили юрьевские ратники, и грозный сполох на пути заставил их остановиться. Зверек освободил пленнику ноги, ведун вскочил, кинулся за священное дерево.
— Лучники! — слышался голос рассвирепевшего Руслана. — Лучники, вперед! Приготовиться! Бейте по ногам, колдун недостоин легкой смерти.
— А я вообще никакой смерти недостоин, — отметил тихо Олег. — И умирать не стану…
Он нашептал заговор на тень, метнул ее в одну сторону, а сам, слыша, как затренькали тетивы, кинулся в другую.
— Вон он! — закричал кто-то. — Не стрелять! Коней, коней сюда. Кто верхом в дружине?
Почему лучники не стали стрелять, ведун понимал прекрасно: он бежал в сторону толпы, и половина стрел нашла бы своих жертв среди жителей города. Это поняли и сами горожане — а потому, вместо того чтобы ловить беглеца, кинулись врассыпную. Олег пригнулся и повернул в сторону ближайшего леска. До него оставалось метров пятьсот и, если верховые еще не кинулись в погоню, ведун имел хороший шанс уйти в заросли. Страх услышать за спиной приближающийся топот заставлял нестись так, что Середин почти наверняка установил мировой рекорд — вот только замерять его было некому.
Наконец ведун влетел под спасительные ветви орешника, свернул в самую гущу зарослей, уселся среди листвы и снова забормотал заговор — на этот раз для отвода глаз. До темноты оставалось совсем немного, а ночью его точно никто найти не сможет — не на того напали. Вот ночью он и уйдет.
Ведун закрыл глаза, проваливаясь в сон, а когда открыл их — вокруг царили мрак и тишина. Он прошел немного вперед, прислушиваясь и принюхиваясь к миру вокруг. Ощутил под ладонью шершавую, прохладную кору осины, вдохнул полной грудью воздух, наполненный ароматами смол, различил шепот тихого ночного ветра, играющего в прятки между ветками, шорох листвы, тихое поскрипывание деревьев. Вот ухнула сова, прошмыгнул в траве пугливый заяц, где-то раздался стук дятла. Хотя дятел — птица дневная. Леший, наверное, балует.
Сознание ведуна расширилось, Олег больше не был ограничен рамками тела, он стал частью леса, растворился в нем. Он мог видеть каждую зверушку, каждую птаху малую, мог качнуть травинкой, которая была частью его самого, и спугнуть сонного кузнечика. Лес был спокоен — а значит, чужих поблизости не имелось. Погоня ушла.
Олег осторожно расправил плечи, опасаясь вспышки боли, но тело оставалось сильным и здоровым. Рядом с ногой пошевелилась куница. Она подняла на него черные бусинки глаз и испуганно пискнула.
— Ну что ты, малышка, — поднял Олег ее на руки. — Все в порядке, мы сбежали. Теперь давай поищем наш отряд.
И бодро зашагал вперед. Дорога послушно ложилась под ноги, ветер перебирал волосы ведуна, а в груди пенились, как шампанское, энергия и радость. Казалось, он мог вот так прошагать до самого края земли!

Темница

Своих товарищей Олегу удалось найти на удивление легко: он двинулся по дороге в сторону Изборска, к месту последней стоянки, но версты через три его окликнули. Ведун поднял голову и увидел сидящего среди ветвей Ермолая. Тот, спустившись вниз, проводил Середина в рощу, где на прогалине возле родника и расположились остатки отряда. Почти сутки не евшему ведуну тут же отрезали ломоть хлеба, настрогали сверху сала, повесили на огонь котелок с водой, в которой развели две горсти муки и сыпанули горсть сушеного мяса. Он ел и слушал рассказ о недавней стычке.
— Руслана нашего закололи, — вздохнув, сообщил воевода, — Велислава князь застрелил. Тебя и Киру повязали. Мы, правда, больше половины юрьевских дружинников положили, да что толку? Ушли они да вас уволокли.
— Это все из-за меня, — повинился Ермолай, размешивая кулеш. — По нужде большой далеко отлучился. Как лязг железа заслышал — пока портки натянул, пока прибежал… Тут все уже и кончено. Аккурат моего меча не хватило. Всех бы чухней положили, клянусь Сварогом. Э-эх…
— Как сеча закончилась, — продолжил Микула, — мы собрались да в сторону Юрьева двинулись, куда вас увезли. Оставаться нельзя было: князь, вестимо, как возвернулся бы, немедля пару сотен нас добить бы послал да побитых своих увезти. Мы поначалу в чащу ушли, в чистом месте костер сложили, тризну справили. А потом к дороге вышли. Сидим, кумекаем, что далее делать. Ну дозорного я поставил, дабы путников спрошал, что в граде творится. Ан ты и сам вернулся, ведун.
— Нас кто-то выдал, — ответил Олег, доев хлеб. — Юрьевский князь сказывал, некая Варна, целительницей представившись, защиты у него от нас просила. Приметы все назвала точно, после чего представила дело так, якобы она невесту княжескую излечила. Вот из благодарности к ней Руслан на нас и ополчился. Варна эта — колдунья. Так что торчит из-за дела сего рука колдовская. Стучит кто-то колдуну про наши передвижения…
Середин обвел соратников задумчивым взглядом. Кто? Поначалу он подозревал Никиту — тот погиб. Потом Руслана — он уже мертв. Кира в плену. Тогда кто? Сварт?
Олег внезапно вспомнил, что уже давно не ощущал тепла от своего крестика. Забыл совсем про него, как в ловушке ящера побывал. Ведун достал из кармана свой главный амулет, неспешно примотал к запястью и тут же ощутил тепло: христианский символ ощущал близость посторонней магии. И реагировал он так именно на Сварта.
— Нас кто-то постоянно выдает, — сказал Середин, глядя тому прямо в глаза.
— Этого не может быть, — ответил беловолосый дружинник, выдержав его взгляд. — Здесь все свои, много лет друг друга знаем. Может быть, за нами идет лазутчик?
— Только на меня не подумайте… — Купава, оказавшись в человеческом облике, тут же подсела к котлу. — Великая Триглава, я не ела целую вечность!
Сварт отошел к лошадям, мирно щиплющим тонкие березовые ветки, вернулся с поясом, на котором висели сабля, нож, серебряная ложка в замшевом чехольчике:
— Бери, ведун. Ты без оружия лежал, таким они тебя и увезли. Так что меч твой цел. Поешьте да собирайтесь. Раз ты вернулся, надобно дальше идти.
— Дальше? Подожди, Сварт, а как же Кира?
Дружинник нахмурился и поглядел в сторону, что-то сосредоточенно изучая.
— Ведун, Киру не спасти, — вместо него ответил Микула. — Не станешь же ты город штурмом брать? Она сгинула в битве, ведун, равно как и Никита, и волхв, и Руслан. Нам нужно спасать княжича. А как вернемся — попытаемся выкупить ее из полона. Знаем ведь, где томится.
— Вот как? — нахмурился Олег. — Значит, мы бросим ее в беде и даже не попытаемся помочь? А меня вы бы тоже бросили?
Сварт поднялся и спокойно кивнул.
— Коли не могли бы ничего сделать, то бросили бы. Не по силам нам идти войной на крепость, дабы вытащить ее оттуда. И серебра для выкупа нет. Разве ты в Юрьеве добыть сможешь? Али ты мыслишь, что князь добровольно вернет тебе женщину?
— Мне в Юрьев нельзя, — покачал головой ведун. — Я оттуда с шумом и гамом уходил, так просто этого не простят. Но попробовать выручить ее нужно. Не получится — значит, не получится. Тогда дальше двинемся, а за нее потом выкуп заплатим. Ты же даже не знаешь, что ей там выносить приходится! Может, ей каждый день вечностью кажется!
— Вестимо, чего переносит, — вздохнул Ермолай. — Отдал ее князь ратникам, вот и пользуют, кто как хочет, пока не надоело. Полонянка — она полонянка и есть. А из людской дружинной ее нам пятерым не вытащить. Там, может статься, не одна сотня ночует. И все при мечах, все к делу ратному привычны.
— А может, и нет, — покачал головой Микула. — Приглянулась девчонка князю, ой приглянулась. Не станет он ее дружине отдавать, себе оставит.
— Не оставит. — Олег начал потихоньку прихлебывать чуть остывший кулеш. — У него невеста только что из забытья вышла. Она ему по нраву, вон как переживал. Так что сейчас он о Милолике, а не о сторонних девках думает.
— Кто знает, кто знает, — усмехнулся воевода. — Коли жена по нраву, то еще не значит, что прочих девок полапать нельзя. Может, запер до времени али балуется пока помаленьку.
— Я узнаю, — отстранилась от котла Купава. — Перекинусь, в детинец сбегаю да понюхаю по дому, да в тереме, да в порубе. Глядишь, найду Киру. Коли в детинце она — обязательно найду…
Девочка поднялась и направилась за деревья.
— Стратег, — пробурчал Середин. — Ладно, мы тебя подождем. Только поторопись.
Купава скрылась за белыми стволами, а уже через мгновение маленький пушистый зверек, воинственно подняв хвост, большими прыжками помчался в направлении дороги.
Воины проводили ее взглядом и молча разошлись по поляне, растянувшись на расстеленных в траве потниках или звериных шкурах. Ведун подошел к Ермолаю, уселся рядом:
— Скажи, почему князь Владимир так относится к князю Радомиру? Даже боярина прислал в помощь?
Ермолай усмехнулся в бороду. Он неторопливо вынул кинжал из ножен, достал полоску кожи, черную от абразива, и только после этого ответил:
— Видишь ли, ведун, князь Радомир знатен тем, что у него из дружины лучшие ратники выходят. Послужат несколько лет, мастерства наберутся, а затем в варяги подаются. В Новагород, Владимир, Рязань, Полоцк разъезжаются. Киевский князь часто наших ратников на службу берет.
Кожа бесшумно скользнула по клинку. Олег следил за точными, привычными движениями Ермолая и слушал:
— К Радомиру каженное лето сбираются охотники на службу пойти, однако же он отбирает лучших. Сначала все служат одинаково. Но к концу лета воевода с князем отделяют тех, кто не очень добро управляется, тех, кто лучше, и самых лучших. И нарекают их «медведями», «волками» и «рысями». К новому году служат они раздельно, редко кто из одной сотни в другую уходит.
Ермолай замолчал и на некоторое время сосредоточился исключительно на кинжале. Он повертел его на солнце, полюбовавшись блеском, и снова принялся за работу.
— И что? — подстегнул его Олег.
— Да что? К новому лету из них вырастают неплохие бойцы.
— За год? — недоверчиво переспросил Середин.
— Так ведь они и приходят не от сохи, ведун, — повел плечами дружинник. — Люди служилые. Кто про Радомира от соратников услышит да за мастерством придет. Порой князья сами дружинников своих присылают. Через год назад к дому возвертаются. А коли охота учиться не пропадет, спустя лето опять приходят — испытание проходить.
И снова он замолчал. Олег, ерзая от нетерпения, готов был стукнуть Ермолая.
— И в чем состоит это испытание? Или это тайна?
— Да какая там тайна? — усмехнулся воин. — Теперича каждый сам избирает, в какой сотне службу нести. А им в ответ испытание предлагают. Ловушки в лесу поставить али найти, в тростнике скрыться, следов не оставив, в воду без волн войти…
Слушая Ермолая, Олег только головой качал, удивляясь, куда девались все эти традиции исконно русского боевого искусства. Наверняка ведь христианство похерило вместе со множеством прочих традиций и знаний — с письменностью, которой волхвы обучали всех детей поголовно, с целительскими тайнами, с историей земли русской, с ремеслами, что не прославляли распятого бога…
Между тем дружинник продолжал:
— Коли ратник проходит все испытания, ему дают выбор. Он обязан выжить месяц в лесу. Для сего «медведю» дозволяют взять с собой токмо нож и соль. «Волк» может взять токмо топор. А вот «рысь» уходит с голыми руками. Коли получилось выбор свой отстоять, то дальше по нему и учат: кого строй накрепко держать, кого лазутчиками ходить, а кого лазутчиков сих отлавливать…
Олег вертел в руках сорванную травинку и слушал воина. Ермолай снова надолго замолчал.
— А ты как в лес отправился? — спросил Олег, с интересом приглядевшись к собеседнику.
Ермолай нахмурился, но, чуть помедлив, ответил:
— Со смекалкой пошел.
— Значит, ты — «рысь»?
— «Рысь», — кивнул Ермолай.
— Что ж со Свартом тогда в ратном круге не справился?
Ермолай усмехнулся.
— Сварт непрост. По виду — «медведь». Ловок, как «волк». Хитер, как «рысь». Един, ако вся дружина княжеская. Оттого Радомир его в наставники к сыну и отобрал. Князь обязан мыслить, как «рысь», дела своего держаться, как «медведь», но и выбирать дело с осторожностью «волка». Думается мне, он не обычный воин. Может, младший из княжичей чьих-то? Ушел из дома, дабы столу старших своих не угрожать, и выдавать рода своего не желает. Умен больно да умел. Не простыми сотниками воспитывался.
Ратник покачал головой и снова взялся за кинжал.
Олег покосился на Сварта, приглядываясь к нему повнимательнее. Высокий. Нельзя сказать, чтобы мог похвалиться особо рельефными мышцами — ратник был скорее жилистый, чем сильный, гибкий, как кошка, немногословный, явно предпочитающий одиночество. Середину это было понятно, он и сам большую часть времени путешествовал один. Длинноватые, совершенно белые волосы собраны сзади в «хвост». На лице всегда хмурое, сосредоточенное выражение, словно он в любой миг ожидает нападения. Словом, не очень и странный человек, если начать выискивать отличия. Просто одиночка по натуре. Может он оказаться предателем или нет? Прирожденный воин, он не очень-то подходит под классическое описание чернокнижника — но ведь крест почему-то неизменно реагирует на его приближение!
Сварт, который упражнялся с мечом, обернулся, почувствовав пристальный взгляд ведуна. Но Олег не стал играть в гляделки и отвернулся.
— Значит, воины Радомира известны по Руси?
— Ну как тебе сказать, ведун? Не то чтобы слава гремела, как о богатырях. Мы ведь доспешных воинов пополам с конями вместе не рубим, палицами в два пуда веса не кидаемся, сосенки вдоль дорог не выдергиваем. О нас знают, но много не болтают. Однако за ученьем идут.
Олег кивнул, вполне понимая, что имеет в виду ратник.
— Это случайно не вас ли в западных землях называют берсерками?
Ермолай раскатисто рассмеялся.
— Латиняне, что ли? Бывает. Всяко называли. И ярыми людьми, и берсерками, и манами какими-то, яриями. С кем ни встретишься, всяк по-разному обозвать норовит. Только слышал я, что существуют такие люди на самом деле, что в зверей оборачиваться могут. Вроде нашей Купавы, только в них больше звериного. Настоящие медведи, волки. Отличает от обычных зверей такую тварь кровожадность безграничная. А мы — просто люди.
Время шло. Потихоньку начало смеркаться. Ермолай, оставив в покое клинок, насобирал хвороста и развел костер. Вскоре в котелке аппетитно забулькала густая, наваристая на вяленом мясе каша, дразня обоняние проголодавшихся людей.
Ратник добавил горсточку соли с перцем, размешал, попробовал и кивнул, снимая котел. Дополнительного приглашения не потребовалось: все с готовностью двинулись к костру.
Некоторое время раздавался только стук ложек и дружное чавканье.
— Ага! Сами едите, а про бедного зверька, как всегда, забыли!
От неожиданности Олег едва не уронил горячую кашу на себя.
— Тьфу ты! Купава! Ну кто так подкрадывается?
Девочка засмеялась, уселась чуть поодаль на сумку:
— Ну? Где моя порция?
Путники переглянулись, немного потеснились, освобождая место.
— Иди ешь, чего сидишь?
Купава недовольно сморщила носик, однако подсела в общий круг, взяла у Сварта протянутую ложку и принялась уплетать угощение, расссказывая с набитым ртом:
— Так вот. Уж не ведаю, что там произошло у Киры с князем, но он осерчал на нее. В поруб засадил…
— А, что я говорил? — хмыкнул воевода. — Никому Руслан ее не отдал, себе приберегает.
— То она не говорила, — пожала плечами Купава. — Но запах ее я во дворе детинца учуяла сразу. Окошко поруба там как раз над землей выступает, и нам удалось перемолвиться парой слов. То есть я слушала, она сказывала. Князь за побег ведунский зол безмерно. Ее даже пороть начали, даба выдала, где он скрываться может. Однако отступили быстро да заперли. Кира просит вас уходить немедля. Руслан поиски затеял, награду за головы ваши объявил.
— Много? — поинтересовался Олег.
— Ей пять гривен за тебя обещали, когда пороли. И за всех остальных столько же.
— Видать, крепко ты его достал, — облизал ложку Ермолай, — коли серебром так бросаться начал. Однако же, коли она не у дружинников в людской, то вытащить ее проще. Что там стража у поруба? Ратник, может пара. Ужель не управимся?
— Коли она в порубе, опасаться за нее нечего, — кашлянул Сварт. — Вернемся с княжичем в Изборск — выкупим. Виру за убитых дружинников заплатим, али иначе князь сторгуется. Радомир ратников своих не бросает. Не забывайте, други: мы за княжичем посланы, а не ссоры с князьями иными искать, не удаль свою показывать…
Олег внимательно посмотрел на Сварта. Неужели этот доверенный княжеский сподвижник — предатель? Почему не хочет хотя бы попытаться выручить девушку? Хотя с другой стороны — он воспитатель Андрея. О нем в первую очередь и беспокоится. Лазутчик или нет? Из примерного списка подозреваемых остались только он и Кира. Кира за решеткой, в плену. Значит: Сварт?
— Всего два сторожа, — вслух произнес ведун. — Почему не попробовать?
— Два у поруба, наряд у ворот детинца, караульные на стенах, наряд у городских врат, караульные на башнях, — начал неторопливо загибать пальцы беловолосый ратник. — Никого не забыл? А, забыл. В ремесленных слободах своя стража, да купцы оружных слуг часто выставляют. Они ночью разбирать не станут, к ним ты крадешься али к соседу. Враз шум поднимут. И как ты собираешься пройти через все эти препоны?
— Зачем же прорываться? — пожал плечами Ермолай. — Юрьев — город древний. Про то, что из детинца подземный ход имеется, издавна слухи ходят. Сказывали еще; что князь юрьевский невольникам, что подкоп рыли, свободу посулил. А как они кладку закончили — зарезать повелел всех до единого, дабы тайну лаза секретного никому не открыли.
— Такие истории про многие места рассказывают, — пожал плечами Олег. — Может, и вправду тут тайный ход имеется. Ты знаешь, где он выходит, куда ведет?
— А зачем мне знать? — не понял дружинник. — Ты же ведун, к чародействам разным привычен. Ты его и найдешь.
Середин от неожиданности чуть не подавился кашей:
— Я-а?!
— А и верно! — обрадовался боярин Радул. — Ты тайный ход разведаешь, в детинец нас выведешь, а там мы быстро добрых людей от недобрых разведем! Молодец, Ермолай! Как я сам не догадался?
— Это мысль хорошая, — кивнул и воевода. — Тайно пробраться много сил не надобно. Киру из поруба выпустить, да и обратно уйти.
— Если лазом пройти, то дело сладиться может, — улыбнулся Сварт, — тут я спорить не стану. Давай, ведун, веди нас в детинец.
— В детинец, в детинец, Киру выручать! — захлопала в ладоши Купава. — Какой ты молодец, ведун! Я сейчас, доем и перекинусь. Кирино окно укажу.
Мнение Олега, похоже, никого здесь не интересовало, и он впервые пожалел о той славе, которую успел себе заработать. Никто в отряде ни на миг не усомнился в его беспредельных возможностях. Догадались попросить его найти тайный ход — значит, найдет.
— Темноты хоть подождите, — попросил он. — Под стенами ведь ходить придется. Этим лучше заниматься незаметно.
— Дык, смеркается уже! — поднял глаза к небу воевода. — Кабы до темноты к Юрьеву успеть дойти — и то ладно. Купава, тебе не судьба подругу свою выручать. Оставляю тебя здесь за старшую, за конями да добром приглядеть. Сбираться нам некогда.
— Ну, дядя Микула!
— И не спорь! Там каждый меч на счету, никого заместо тебя оставить не могу. Ты свое дело сделала, теперича у огня посиди…
Пока воевода пререкался с девчонкой, Олег отошел к ближайшей иве, срубил с нее саблей ветку вблизи разветвления, снял кору, чтобы получившаяся рогулька лучше скользила в руке. Взял в кулак, повел из стороны в сторону. Рогулька смотрела строго вперед, ни на что не реагируя. Что же, придется смотреть по месту.
Когда они доскакали до Юрьева, была уже глухая ночь. Затянутое низкими облаками небо совершенно не давало света, и на расстоянии дальше двух саженей все предметы растворялись в непроглядном мраке.
— А ну, воевода, — придержал коня Олег, — куда, по-твоему, тайный лаз выходить должен?
— Я так мыслю, в сторону реки, — после короткого колебания решил Микула. — Но не у стены, а подалее. Коли сеча начнется, тут людей больно много будет. А коли ниже по течению, саженях в ста, то и место спокойнее, и лодку можно заранее припрятать. С конями по лазу не пройдешь. А коли сразу в лодку сесть, вода сама понесет. От пешего отгородит, конному рано или поздно хода не даст. Плыви да плыви, пока все не отстанут. Лишь бы с луков не посекли, а остальное не страшно.
— Тогда к реке повернем, — решил Середин, натягивая правый повод и пуская гнедую широким шагом.
Проехав так саженей двести, он спешился, снял с холки лошади ивовую рогульку и медленно пошел к реке, наблюдая за лозой и сам не очень веря в успех. Если получится, если Микула не ошибся, если ход вообще существует…
Влажная от росы трава тихо шелестела по сапогам, сзади пофыркивали кони. На стене, на башнях, горели факелы — но никакой пользы от их света здесь, далеко внизу, не ощущалось. Десять шагов, двадцать… Вот уже половина пути до высокого речного берега, вот до него осталось совсем чуть-чуть. Середин уже открыл рот, чтобы признать, что ничего из их затеи не получилось — как вдруг белый кончик в месте соединения ветвей сам собой полез вверх, и ведун выдохнул:
— Есть!
Ехавшие следом дружинники моментально попрыгали на землю:
— Где? Где он, ведун?
— Под нами, — тихо сообщил Олег. — Сейчас я поверну вдоль хода и найду его конец. Так, к граду нам идти ни к чему, значит… Значит, я поворачиваю к нему спиной…
Он зашагал мелкими шажками вперед, внимательно следя за кончиком лозы и, едва он начинал опускаться, тут же останавливался и, поворачиваясь вправо или влево, находил верное направление. Метров через пятьдесят нога неожиданно провалилась вниз, и ведун ухнулся в какую-то яму. К счастью, та оказалась неглубокой — от силы по пояс.
— Дайте меч! — потребовал Олег и принялся торопливо раскидывать рыхлый грунт. Как ведун и ожидал, на глубине чуть больше локтя на его удары гулко отозвалось дерево. — Это он! Вход в тайный лаз.
С сознанием честно исполненного долга Середин вылез из ямы и уселся прямо на траву.
— Заперто, естественно, изнутри. Надо рубить дверь.
— Не надо, — перебил его Сварт. — Шуму наделаете, да и провозитесь в темноте долго. Вот, ведун, возьми…
На раскрытой ладони ратника лежала странная вещица. Олег взял ее в руки и покрутил, осматривая со всех сторон. Обычный тонкий металлический пруток, с одного конца загнутый в спираль, а с другого — крючком.
— И как действует эта штука?
— Приложишь ее к двери вот этой стороной, — Сварт указал на спираль, — и дверь откроется. Любая.
Олег сжал амулет в ладони. Он был теплым и излучал слабый розовый свет, который стлался над рукой, словно дымка. Да и крестик на руке испуганно запульсировал, сигнализируя о присутствии магической вещи.
«Так вот почему крест всегда нагревался при приближении Сварта! — внезапно обожгло ведуна страшной догадкой. — Он не на ратника реагировал, он чуял таинственный амулет! Ключ ко всем дверям. Оказывается, против Сварта никогда и нигде не существовало никаких запоров! Этот воин готов рискнуть явно не дешевым амулетом, раскрыл одну из своих тайн ради общего дела. А если так — он не предатель. Тогда кто? Остается только… Кира!»
«Она в плену!» — напомнил один из уголков сознания.
«А почему ты так решил? — тут же парировал другой. — Может, она вернулась домой, а пленницу изображает, чтобы заманить тебя в ловушку? И тебя, и всех остальных!»
Ведун прикусил губу в мучительном колебании.
Развернуться, уйти? А вдруг он ошибается? Вдруг Кира попала под подозрение случайно и на самом деле нуждается в помощи? А вдруг его подозрение — и есть истина, и он сам, своими собственными руками, приведет весь отряд в засаду? Что делать? Ломиться в подземный ход — или немедленно разворачиваться и бежать, пока их не заметили?
— Великие боги, да дайте же мне свой совет! — чуть не впервые в жизни взмолился Олег.
— Ну, ведун, — поторопил его Сварт. — Мы идем?
— Мы? — Середин тряхнул головой. Что бы то ни было, но несмотря ни на какие подозрения бросить соратника в беде он не мог. — Мы идем с Ермолаем, вдвоем.
— Это почему? — возмутился богатырь.
— Потому, боярин Радул, что ты в этот узкий лаз и вовсе не пролезешь. Потому, что никакой сечи там не ожидается. Малую охрану мы и вдвоем уложим, а коли засада встретит — все едино побьют, хоть двоих, хоть пятерых. Вы трое — самые сильные бойцы. От вас в поле больше толку будет. Коли мы до утра не вернемся — значит, сгинули. Снимайтесь с лагеря и двигайтесь дальше, да пребудет с вами сила Сварога. Выручайте княжича сами. Всем вместе рисковать ни к чему…
Ведун подошел к коню, снял с луки седла щит, перекинул его за спину, спрыгнул в яму и приложил амулет спиралью к двери. Послышался скрип, створки распахнулись внутрь.
— Я здесь, — дохнул в затылок Ермолай.
Олег, прищурившись в совершенно непроглядную черноту, прошептал заговор, и вокруг его ног засуетились огневики — эдакие маленькие огненные змейки. Они слились одна с другой и светящейся веревкой застелились по обложенному кирпичом тоннелю. Прямо под ногами начиналась лестница, точнее просто вырубленные в земле ступени, довольно круто уходящие вниз на глубину метров пяти. Дальше ход шел горизонтально. Олегу и Ермолаю пришлось двигаться чуть пригнувшись. Время от времени сверху срывались капли воды и падали Ермолаю за шиворот. Олега они почему-то щадили. Паутина обильно покрывала стены и потолок, свисая красочными кружевами. Но путников это не особенно радовало. Олегу, идущему первым, все время приходилось снимать клейкие нити с лица и рук, что совершенно не прибавляло оптимизма. То и дело под сапогами хрустели не успевшие унести ноги насекомые.
Наконец коридор кончился, под ногами начинались ступени, ничем не отличавшиеся от тех, что были в начале. Змейки рассыпались на множество крохотных огоньков и засели на стенах от пола до потолка. Олег поднялся до двери и, напрягшись, попытался сдвинуть ее с места. Но та даже не шелохнулась.
— Не получается, — сказал ведун после нескольких безуспешных попыток. — И на засов не похоже, с ним бы хоть немного дергалась. Наверное, там тоже над дверью слой земли. Чтобы в глаза никому не бросалась.
— Жаль, — спокойно ответил Ермолай, словно ему всего лишь не досталась лишняя ложка каши. — Надо возвращаться и попробовать преодолеть стену поверху.
— Погоди.
Олег вытащил амулет и задумчиво повертел в руке. Земля — это, конечно, не то же самое, что обычный запор, но отчего бы не попробовать?
Он приложил магическую отмычку к люку, направив спиральную часть к середине. Та засветилась тусклым светом, накаляясь больше и больше, но Олег чувствовал, что на ощупь она, наоборот, становится все холоднее.
Какое-то время ничего не происходило. Пальцы ведуна заиндевели от холода, но амулета он все равно не отпускал. Наверху что-то происходило, он это чувствовал. До него доносились равномерные удары, словно кто-то бросал на створку комья земли.
И вдруг дверца с глухим хлопком подскочила вверх. Отмычка, словно живая, вывалилась из окоченевших пальцев, и Олег с трудом поймал ее, не дав упасть на пол. В лицо ударила струя свежего воздуха, ведун радостно вдохнул приятный после душного коридора аромат. Огневики испуганно исчезли, и на лазутчиков упала тьма.
Середин осторожно высунул голову из лаза и огляделся: несколько окон светятся ровным огнем восковых свечей, на стенах пляшут красные языки факелов, давая хоть какой-то свет. Но во дворе никого. Середин скользнул наружу, прижался к стене. Вслед за ведуном вышел Ермолай, и они прислонили на место выломанную дверь.
— Смотри, как нам повезло-то, ведун, — прошептал воин. — Ход вывел нас прямо на княжеский двор.
Олег огляделся. Что ж, вполне логично. Откуда спасаться последним уцелевшим защитникам города, как не из цитадели? Двор был погружен в сон и темноту. Только на крыльце, у самого входа в дом, скучал ратник, присев на перила с резными балясинами. Рядом горели два факела, но они не столько светили охраннику, сколько слепили его, оставляя в ярком пятне среди ночной темноты.
Лазутчики, осторожно ступая и держась ближе к деревянному частоколу, подошли к невысокому грубому строению.
— Здесь, — шепнул Олег.
Не зная, где находится здешняя темница, Середин смог сразу точно определить, что это она. Строение окутывала тягучая атмосфера, густо замешанная на боли, отчаянии и смерти. И ведун почти физически ощущал ее тяжесть, упавшую на плечи непосильной ношей. Можно было подумать, там сидит не пара человек в ожидании суда, как это обычно случается, а минимум три десятка.
Дверь никто не охранял. — Вокруг стояла полнейшая тишина.
Олег подошел ближе, достал отмычку и приложил к двери, стараясь прикрыть ее руками — но слабое свечение все равно просачивалось между пальцами. Ведун оглянулся на крыльцо. Дружинник на нем зевал и считал звезды. К счастью, на этот раз дверь распахнулась довольно быстро. Олег спрятал отмычку, достал нож и стал спускаться по ступеням вниз.
На стенах длинного коридора горело по паре факелов, давая вполне приличное освещение. Лазутчики быстро проскользнули внутрь и аккуратно прикрыли за собой дверь. Княжеский поруб был довольно большой: к центральной площадке выходили четыре двери из толстых досок, с узкими окошками на уровне лица. И зачем юрьевскому князю столько? Насколько помнил ведун, здешние правители не очень любили кормить нахлебников из своего кармана, а потому стремились провести суд как можно быстрее. Зачастую — в тот же день, как преступник попадал к ним в руки. Поэтому порубы обычно имели только одну комнатушку, изредка — две. Да и те большей частью пустовали. Как, впрочем, и здесь: Олег заглянул в одно окошко — никого. В другое — пусто. И только в третьем, услышав шум снаружи, кто-то шевельнулся.
— Кира? — тихо спросил ведун.
— Да.
Середин облегченно вздохнул и сдвинул засов с двери.
— Пойдем отсюда. А то пахнет здесь так, что словно в выгребной яме стоим.
Он подал в темноту руку и почувствовал, как в его широкую ладонь легла маленькая горячая ладошка девушки.
— Ведун, — внезапно раздался хриплый каркающий голос в соседней камере. — Освободи меня. Может, и я помогу тебе как-нибудь.
Олег замер.
— Ты кто? И откуда меня знаешь?
Существо разразилось тихим смехом.
— Это смертные могут тебя не знать, ведун. А среди таких, как я, ты очень знаменит.
— Ты — нечисть, — вздохнув, сказал Олег.
Во тьме вспыхнули два круглых рубиновых глаза. Ведун и Кира едва не шарахнулись в сторону от неожиданности.
— Можно сказать и так, — ответил обитатель камеры. — Разве это сейчас важно? Враг твоего врага — твой друг. У нас у обоих зуб на князя Руслана.
— Ты смотри, какой философ… — покачал головой Середин. — Нет, родной. Если крокодил съел твоего врага, это еще не значит, что он твой друг.
— Еще не съел, ведун, — заскреблось существо в камере. — Выпусти меня, не пожалеешь.
Олег оглянулся на Киру. Девушка неуверенно пожала плечами.
— Как ты здесь оказался?
— Долгая история, а ты, как я погляжу, спешишь.
— Ладно, нежить. — Ведун выдернул из кармана свой шипастый серебряный кистень, накинул петлю на запястье и выбил с двери засов. — Смотри у меня, дружбан. Если что — я с тобой управлюсь.
— Поглядим, ведун. — Существо глянуло на оружие из священного метала и спешки проявлять не стало. — Но я долги отдаю. Пока тебе жизнь не спасу, можешь меня не опасаться.
— Будь здоров.
И они поторопились к выходу, где их поджидал Ермолай. Дружинник открыл дверь, и соратники вышли во двор, пытаясь разглядеть хоть что-то во мраке после ярко освещенного помещения.
Сзади, закрываясь, хлопнула дверь.
— Я рад, что оказался прав!
Насмешливый голос раздался так неожиданно, что они вздрогнули. Зашипев, один за другим вспыхнули несколько факелов, и Олег выругался сквозь зубы. Перед ними плотной стеной стояли дружинники в кольчугах, шлемах, со щитами в руках и мечами наголо. Десятка полтора лучников держали их с крыльца под прицелом, а чуть ниже стоял князь Руслан, сияющий, как начищенный ботинок. Единственное, что портило его, так это обожженная рана во всю щеку.
— Эх, Кира, Кира, — покачал головой Середин. — Значит, это действительно ты… Как ты могла?
— Я? — непонимающе переспросила девушка. — Что я?
— Я почему-то так и думал, что ты явишься за своей женщиной, — неспешно шагая по ступеням, спустился на мостовую Руслан. Полы шубы на его плечах разошлись, открывая шитую золотом ферязь, и Олег увидел на княжеском поясе, рядом с мечом, длинный, украшенный самоцветами кинжал. Тот самый — подарок Радомира, а потом уже его подарок Кире. Почему-то именно это взбесило его больше всего.
— С чего ты взял, что она моя?
— Э-э, колдун, — осуждающе поцокал языком князь. — Достаточно было посмотреть на твою красавицу, когда она склонялась над тобою, чтобы все понять. Так могут переживать и лечить только своего мужчину.
Олег покосился на Киру. Ее глаза метали молнии, когда она смотрела на князя, но лицо заливал предательский румянец.
— Что ж, вы должны быть мне благодарны, что умрете бок о бок. Лучники, приготовиться!
Олег слегка оттеснил в сторону Киру и перекинул из-за спины щит. И вдруг увидел то, чего не заметил более никто из присутствующих: идущую среди дружинников прекрасную женщину с чашей в руке.
— Мара… — пробормотал он, осознавая близость неизбежного. — Ты пришла. Наверное, когда из меня будет торчать десяток стрел, ты все-таки протянешь мне свою чашу.
Женщина улыбнулась ему и кивнула.
Князь поднял руку.
В этот миг дверь поруба распахнулась от мощного толчка, просвистела мимо ведуна так, что его обдало сквозняком, и со всего маху грохнулась о стену. Из нее вылетело какое-то темное бесформенное существо и врезалось в стройные ряды воинов, сминая их, как бумагу. Люди завопили — кто от боли, кто от неожиданности, — в панике начали размахивать оружием. В воздухе запели стрелы, застучали по стенам, по мостовой, засвистели над головами — но попасть в неожиданного врага лучникам не удавалось. Двор детинца мгновенно превратился в несуразную свалку, в которой никто не понимал, на кого нужно наступать, от кого прятаться и как не попасть под меч товарища или бронебойную стрелу с крыльца. Тут и там от людей отлетали кровавые ошметки, а между ними, сливаясь в сплошную тень, носилось странное существо, следом за которым непостижимым образом поспевала и женщина с чашей.
В этом бедламе сохранил спокойствие только князь. Он повел взглядом в сторону мечущихся ратников, выдернул меч и шагнул к Середину:
— Видать, богами суждено, чтобы ты сгинул именно от моей руки, колдун.
— Уходите! — толкнул Олег Киру в руки Ермолая. Девушка попыталась было высказаться, но воин кивнул, грубо сгреб ее в охапку и скрылся в темноте.
Руслан попытался было им помешать — однако его вытянутый клинок врезался в щит ведуна.
— Ты что-то говорил про волю богов, несчастный?
Юрьевский князь метнул меч вперед, метясь Олегу в глаза, но тот лишь немного приподнял деревянный диск.
Услышав стук от удара, чуть приопустил, и очень вовремя: Руслан попытался достать его с левой стороны, потом рубанул сверху. Отступил, услышав скрежет клинка по железной окантовке, потом с силой ударил в самую середину.
«В заклепки ручки метится, гад, — сообразил Середин. — Хочет щит расколотить…»
Он попятился, чуть поворачиваясь, а когда Руслан сделал новый выпад — взмахнул кистенем. Из-за щита князь замаха не заметил, а потому вылетевший навстречу многогранный грузик стал для него полной неожиданностью. Уворачиваясь, правитель нагнулся, и Олег тут же с силой выбросил щит вперед, метясь окантовкой в плечо. Ему показалось, что он слышит треск ломающейся ключицы, рука князя моментально повисла.
— Есть! — облегченно выдохнул ведун и устремился к лазу. Но Руслан, перехватив оружие здоровой рукой, заступил ему дорогу:
— Я тебя и одной левой уделаю, тварь чародейская!
Олег опять выбросил щит — но князь уклонился и ответным выпадом чуть не пробил Середину грудь. Между тем шум во дворе детинца постепенно утихал: опытные воины, оправившись от неожиданности, собирались в строй, принимая атаки непонятной твари на щиты, и даже начали загонять ее в угол. Ведун понял, что у него в запасе остались считанные мгновения — еще немного, и кто-то обратит внимание на схватку у крыльца, ринется правителю на помощь. Он начал энергично напирать, попеременно пытаясь наносить удары щитом или кистенем.
Князь легко уворачивался от тяжелого деревянного диска, отмахивался кончиком меча от кистеня… Пока вдруг не вскинул клинок поперек полета грузика. Ремень молниеносно намотался на меч, Руслан рванул его к себе:
— Ну что теперь, колдун? — зло выдохнул он, глядя Середину в глаза. — Передай привет Ящеру, Властителю Подземного Огня, колдун.
— Это не твое… — Олег быстро высвободил руку из петли кистеня, схватился за рукоять кинжала и, уходя от опускающегося меча, дернул его вверх — и тут же толкнул обратно вниз, загоняя в живот.
Руслан вздрогнул и удивленно опустил глаза.
— Это не твое… — повторил ведун, расстегивая на правителе, теперь уже бывшем, пояс с драгоценными ножнами.
Князь разжал руки, и меч с тяжелым гулом упал в пыль, а рядом рухнул он сам. Олег подхватил оружие, на которое намотался его серебряный кистень, отскочил на несколько шагов, оглянулся. Большинство факелов было в рядах дружинников, а потому та часть двора, по которой метался его мохнатый союзник, зажатый между стеной и людьми, освещалась великолепно. А вот угол, возле которого находился вход в подкоп, тонул во мраке. Некоторое время Середин колебался между велением совести и чувством долга. Первое требовало кинуться на помощь, второе — немедленно уходить к остальному отряду.
В этот миг мохнатый беглец с непостижимой легкостью взметнулся на стену — в темноте насколько раз закрылись и открылись горящие рубиновые глаза. Середин облегченно кивнул и торопливо отступил к дверям тайного хода.
Под ноги со стен тут же кинулись огневики и заспешили вперед, ведун побежал за ними.
Кира и Ермолай ждали у выхода.
— Ты цел? — Девушка с неожиданной для нее живостью принялась ощупывать его руки, тело, лицо. — Совсем цел?
— Утром, на свету посмотрим, — оглянулся на город Олег. — Давайте ноги уносить, пока никто погони не организовал. Кажется, князя Руслана я все-таки зарезал. Кабы не обиделись люди-то…
— Кто обидится, а кто и порадуется, — пожал плечами Ермолай. — А догнать могут, токмо коли через лаз тайный ратников пошлют. Однако же тихо там.
— Береженого и судьба бережет, — лаконично ответил ведун. — Уходим! Отдыхать будем в седлах. Пока доберемся до лагеря, как раз рассветет, сразу и тронемся. Так оно выйдет надежнее.

Дорога

Пернавский тракт, обогнув омут и прочавкав через влажную низинку, уперся в россох. Наезженная дорога уходила дальше прямо, но влево от нее отворачивала хорошо укатанная колея. За развилкой, посередине поляны, на стволе поваленного дерева сидел ратник — остроносый, усатый, в поблескивающем пластинками куяке, с мечом на широком коричневом ремне, — и спокойно хрустел сухарями. Шелом с кольчужной бармицей отдыхал рядом, чуть поодаль пощипывал травку конь, к седлу которого были приторочены щит, саадак, длинная рогатина и три связанных в пучок сулицы. Ехавший первым Сварт придержал коня:
— Хлеба да соли тебе, мил человек, — слегка кивнул он.
— И вам всяких радостей полной чашей, коли не шутите, — ответил воин, спокойно спрятал свои сухари, стряхнул с котомки крошки и поднялся. — Куда путь держите, коли не секрет?
Беловолосый дружинник оглянулся на подъехавшего воеводу. Микула кивнул, и Сварт сообщил правду:
— Мы ищем Мертвое озеро. Сказывали нам, промеж Юрьевым и Пернавой оно где-то лежит.
— Не слыхал, не слыхал, — покачав головой, ответил ратник. — Однако же по этому тракту такого нет, не раз ездить доводилось. Обманул вас кто-то. Не в ту сторону послал.
— А сам ты что тут сидишь? — подобрал поводья воевода. — Дела пытаешь али от дела лытаешь?
— В дозоре я… — сладко зевнул тот. — Князь Святослав дозор здесь поставил, дабы гостей торговых али народ проезжий от ущерба упреждать. Прямо не ходите, по этой колее в объезд отворачивайте. У нас под Пернавой ярл дурной высадился, из земель данников со товарищи. Удумали град наш данью обложить. Ну княже наш на руку тяжел. Бока им намял изрядно, ладьи пожег, отогнал в чащу Буречскую. Вестимо, на Юрьев данники пойдут, более им деваться некуда. Аккурат по этой дороге и пойдут. Може, завтра. А то и сегодня. Злые они после сечи. Побьют и имени не спросят.
— Они собираются напасть на Юрьев? — не совсем понял воевода. — Вы их уже упредили?
— Не, — покачал головой ратник. — Князь не дозволил. Ему Руслан о прошлом годе грамоту с охульными словами прислал. Дружинников, дабы порубежье морское досматривать, не дал. Вот и серчает князь.
Ермолай досадливо крякнул и поскреб затылок.
— Упредить бы… Да неохота соваться в это осиное гнездо.
— Бесполезно, — покачал головой Середин. — Княжеские дружинники ночью нас видели, узнают. На кол посадят, и слова сказать не успеешь. А успеешь — все едино не поверят.
— Мне поверят, — вмешался Радул. — Я боярин из свиты Великого князя Владимирского. Не посмеют юрьевцы от моих слов отмахнуться. Но для начала надобно сказку про данников проверить.
— Я схожу. — Ермолай сжал повод в кулаке и погладил шею коня. — Эй, служивый, далеко тати датские по дороге?
— А кто их знает? — пожал плечами тот. — Може, на дороге сюда топают, може в лесу раны зализывают. Вы, коли не верите, поезжайте. Мое дело упредить, силой в объезд вертать наказа не было.
— А коли подойдут да самого тебя повяжут? — поинтересовался Ермолай. — Ни стражи нормальной не собрали, ни разъездов не выпустили. Кто же так службу ратную несет?
— Ты вон коня своего поучи, как службу нести, а я и сам знаю, — зевнул в ответ ратник. — Как датчане подойдут, я в седло да до дому помчусь. Биться мне с ними ни к чему, а до юрьевцев нам дела нет.
— Не совестно тебе, защитник земли русской, слова таковые говорить, — покачал головой Радул. — Разве в Юрьеве не братья твои, не русские люди живут.
— Русские не русские, — пожал плечами ратник, — а князя моего поносили зря. От пусть теперь сами и расхлебывают.
— Сам ты с мыслями такими иноземцам, татям поганым, татарвью равен! — опустил руку на меч богатырь. — Как смеешь ты собратьев своих в беде бросать.
— А я клятву свою чту, — лениво возразил ратник, — князю своему верой и правдой служить. Коли он Юрьев упреждать не велел, то и я не стану. Проезжих в обход посылать велел — я посылаю. А как сами вы с вестью моей поступите, мне дела нет.
— Хорошо, — кивнул Радул. — Я вернусь и упрежу юрьевцев об опасности. А вы идите дальше. Токмо дорогу проверь сперва. Коли нет на ней никого, вас нагоню. Коли есть… Вестимо, обернуться не успею. Не ждите.
Он толкнул пятками коня и неторопливо направился по дороге в сторону Пернавы. Остальных дружинников воевода Микула повел по узкой колее, в обход опасного места. Когда деревья укрыли дежурившего у россоха всадника от взглядов воинов, тот встряхнулся, как пес. В тот же миг образ его поплыл, будто воск под жаркими лучами солнца. Стек на землю и заблестел чередой лужиц куяк, расплавился и впитался в дерево шелом, свободные шаровары и высокие сапоги скрылись под подолом платья. Конь рассыпался в стаю жаворонков и разметался в стороны. Мара, просачиваясь сквозь густой орешник, прошла к реке, присела на берегу, ополоснула руки. Тем временем дорога за ее спиной затянулась травой, сгорбилась взгорком, деревья соединили ветви, и россох исчез, превратившись всего лишь в крутой поворот широкого, хорошо накатанного тракта.
Богиня выпрямилась, пару раз тряхнула руками — и рассеялась, точно попавший под яркие утренние лучи туман.

* * *

Солнце почти скрылось за горизонтом, когда путешественники увидели впереди селение с еще не запертыми воротами в добротном крепком частоколе. Они придержали коней, дабы не показаться торопящимися внезапно налететь татями, однако подтянули оружие ближе к рукам — поди угадай, насколько гостеприимными окажутся хозяева? И действительно — за воротами, перегородив дорогу, стояли мужики с топорами плотницкими за поясами и рогатинами в руках.
— Здравы будьте, люди добрые, — немного вперед выехал Сварт. — Никак на охоту собрались, на ночь глядя? Никак медведь неподалеку бродит?
— И тебе не болеть, — ответил ставший впереди бородач. — А с рогатиной не токмо на косолапого ходют, есть звери и пострашнее. Вы кто такие будете? Чего ищете в наших краях?
— Ночлега ищем, мил человек, надоело под небом спать, по крыше соскучились, — сказал воевода. — В баньке бы попариться, кваску холодного испить. А коли нам вечером мясца парного запекут да солонины али мяса сушеного с собой дадут, овса али ячменя с собой насыплют, то мы и серебра новгородского не пожалеем. Заплатим, сколько скажете. А сами мы изборские, князя Радомира дружинники. У нас в здешних краях врагов нет.
— Добре, — кивнул бородач. — Хорошим гостям мы завсегда рады. Коли так, во-он туда, к дальнему дому проезжайте, где стены светлые еще. Молодые у нас там живут. Хозяйство у них пока маленькое, зато места много. А припаса да угощения мы вам вечером соберем, не сумневайтесь.
— Места нам много и не надо, — заосторожничал воевода. — Мы люди привычные, можем и в одной комнате на полу лечь, лишь бы тюфяки нашлись…
Ведун опасения Микулы понимал. Коли в незнакомом селении встал, то лучше вместе держаться — на случай, если с совестью у хозяев нелады будут, если «пощипать» захотят проезжего человека. Однако бородача это ничуть не смутило:
— А где хотите, там и ложитесь. Хошь в горнице, хоть на сеновале. Малых там пока нет, тревожить некому.
Путешественники, утомленные дорогой, неторопливо проезжали мимо длинных, метров в двадцать, и шириной около десяти русских изб, окруженных малинниками, яблонями, вишнями и сливами, огороженных маленькими изгородями, из-за которых выглядывали женщины. Некоторые были одеты в длинные сарафаны из домотканого полотна, другие — в темные юбки и широкие кофты. Рядом бегали дети — те тоже бросали любопытные взгляды на гостей, но не решались выскочить на улицу.
Возле ворот крайнего двора им пришлось подождать: хозяева не открывали до тех пор, пока не пришел бородач и не поднялся на крыльцо, что-то крикнув в приотворенную дверь. Дальше все покатилось как по маслу: пока путники расседлывали и поили коней, в горнице им накрыли щедрый стол, и вместо успевшей набить оскомину солонины или каши с сушеным мясом гости могли вдосталь угоститься солеными грибами и огурцами, мочеными яблоками, брусникой и черникой с медом, горячими расстегаями, холодными копчеными лещами. В заключение румяная хозяйка лет шестнадцати вынесла блюдо с запеченной свининой, после чего не все смогли даже сыта попить, с трудом поднявшись из-за стола.
Спать устроились на сеновале. Караульных Микула назначать не стал. Осмотрел на всякий случай стены двора, крышу, проверил, как заперты ворота, прислонил к двери в избу корыто, чтобы без грохота войти было невозможно. На том и успокоился. Вскоре в кипах ароматной травы над срубом уже раздавался разномастный храп.
Олег очнулся от сна, ощутив прикосновение к плечу, невидящим взором уставился в потолок. Вдруг сбоку шевельнулась бесшумная тень, и он узнал очертания стройной фигуры Киры.
— Олег, ты не спишь?
— Нет, — удивился ведун. Кажется, впервые Кира обратилась к нему по имени. — Нет. Что случилось?
— Я хочу поговорить с тобой. Пойдем, выйдем.
Тихо скрипнула створка двери. Олег проводил взглядом фигурку девушки, поднялся сам. Натянул рубаху и порты, вышел следом.
Лето подбиралось к концу, ночи уже были прохладными. Ведун поежился от прикосновений холодного ветра и приблизился к калитке, где ждала его Кира.
— Идем со мной.
— Куда?
Кира обернулась к нему и с улыбкой взяла за руку.
— Ты же не боишься меня, а, ведун?
— Конечно, не боюсь, — подавил зевоту он. — Далеко идти-то?
Вместо слов она рассмеялась и уверенно пошла по улице. Середин вздохнул, догнал.
Вскоре они выбрались на окраину селения, где под защитой навесного козырька крестьяне сложили огромный стог душистого сена. Кира ловко прорыла дыру и забралась туда. Ведун забрался вслед за девушкой. Внутри травяной берлоги оказалось очень тесно, и волей-неволей он уткнулся носом Кире в плечо. Она чуть отстранилась, придвинулась снова, и он ощутил под губами обнаженную кожу.
— Если ты хочешь отблагодарить, — шепнул он, повернув голову, отчего губы заскользили по ее горячей шее, — то можешь просто сказать «спасибо».
— Разве ты забыл? — Ее пальцы нащупали пуговицы косоворотки. — Боги смешали нашу кровь. Похоже, они захотели прервать мое одиночество.
— Смешали кровь?
Ведун напрягся, вспоминая, и наконец сообразил: христианская деревня! Им здорово досталось от тамошних тварей, и они долго валялись в общей луже крови. Как давно это было… Три, четыре дня назад? А кажется, прошла целая вечность!
— По нашему обычаю, — Кира уже развязывала веревку штанов, — чтобы парень и девушка стали мужем и женой, они должны смешать в чаше немного своей крови. Боги сделали это, помимо нашей воли, и теперь ничего изменить нельзя. Я стала твоей женой.
— Моей женой?
Середин, которому радости семейной жизни пока еще не казались особо привлекательными, собрался решительно оттолкнуть девушку от себя — но его рука легла на теплое мягкое бедро. Оказывается, его спутница уже успела избавиться от одежды! И хотя вопрос супружества еще продолжал тревожить разум, но рука, словно сама собой, скользнула по гладкой коже, угадывая изгиб ноги, упругий живот, выступы бедер, нащупывая жесткие волосики между ними. Губы коснулись подбородка, горла, ямочки между ключицами. Вернулись к маленькому горячему рту.
Кира торопливо содрала с него рубашку, штаны, ее ладонь легла на отвердевшую плоть Олега. Девушка откинулась назад, направляя его в себя, и жарко прошептала:
— Такова воля богов…
Ее тело тоже полностью подчинилось выбору высших сил: оно устремилось навстречу, оно было влажным и жадным, оно кипело страстью, словно стремясь наверстать упущенные месяцы или годы, и Олегу осталось только постараться выстоять под этим напором страсти как можно дольше, прежде чем взрыв наслаждения не отнимет последние силы, и он не вытянется в мягкой и душистой норе рядом со своей совершенно неожиданной женой.

— Веду-у-у-н…
Середин вздрогнул и открыл глаза. Однако! Он помнил, что, когда они с Кирой заснули, близился рассвет. А сейчас день в разгаре, а он стоит на берегу незнакомой реки, через которую переброшен темный и поросший мхом древний мост, сложенный из крупных валунов. Почти к самым берегам подступает густая чаща, настолько плотная, что, кажется, деревья растут практически друг возле друга.
— Здрав будь, ведун.
Олег крутанулся на пятках, с облегчением нащупывая на поясе саблю. Перед ним стоял волхв Велислав и Руслан. Середина захлестнула волна радости — и тут же опала, разбившись о рифы недоверия. В голове вихрем вертелись мысли, перемешиваясь между собой и сбивая друг друга.
— Не может быть, — наконец выдавил он. — Я же… то есть вас же похоронили!
Велислав кивнул.
— Верно. Мне жаль, что я так и не дошел до конца нашего пути. Но, в конце концов, я достойно принял смерть. Сама Мара дала мне пригубить напиток из своей чаши. Но нашему юному другу, — он кивнул на парня, — требуется твоя помощь.
Олег перевел удивленный взгляд на Руслана.
— Чем я могу помочь?
— Помоги ему перейти через Калинов мост.
Ведун оглянулся и присмотрелся к строению более внимательно. В реке не было воды. Это тек огненный поток. Жаркие волны вздыбливались, расплескивая обжигающий жар. Время от времени в его потоке появлялась призрачная человеческая фигура, но тут же исчезала с протяжным горьким стоном, уносимая бурным течением. Мост, широкий в основании, истончался к середине, как раз над местом, где волны бушевали сильнее всего. Перил не было вовсе, и Олег с некоторой опаской представил себе переход через него.
— Но чем же я могу помочь? Если я пройду по мосту вместе с Русланом, то не вернусь больше.
— Тебе и не требуется идти с ним. Когда Руслан станет переходить Калинов мост, вслед за ним ринутся черные тени, цепляясь за него и силясь столкнуть в огненные воды реки, где поджидает Ящер — Властитель Подземного Огня. А на той стороне его будут ждать Светлые Предки. Если ты захочешь, встань у основания моста и не пускай черные тени. Но должен предупредить, что это опасно. Тебя тоже могут столкнуть вниз, так что если согласишься, то придется приложить все умение, данное тебе богами.
Олег медленно приблизился к берегу реки и заглянул вниз. В лицо дохнуло жаром, и ведун невольно отшатнулся. Он постоял так некоторое время, потом поднял голову, посмотрел на своих спутников.
— А ты, волхв, тоже пойдешь по мосту?
— Нет, — рассмеялся толстяк. — Я пригубил напиток Мары, и мне открыт проход.
Ведун медленно кивнул.
— Конечно, я помогу тебе, Руслан. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Идем.
Парень вздохнул и вместе с Серединым приблизился к реке.
Ведун и Руслан обнялись. Ратник ступил на мост, а Олег вынул саблю.
Руслан сделал шаг. Потом еще и еще. Олег напряженно ждал, но ничего не происходило. Он мельком оглянулся и увидел, что парень приближается к середине. Как вдруг перед ведуном заклубился черный дым. Вязкие упругие щупальца его потянулись мимо Олега к мосту.
Он ударил саблей. Взвизгнув, туман исчез, словно его и не было. Ведун огляделся и тут же едва не оступился. Прямо перед ним стоял князь и радостно скалился, а позади него нетерпеливо подрагивали двое воинов. Правда, из оружия у князя имелся лишь небольшой кинжал, а у его спутников — мечи.
— Пропусти, колдун. — Князь сделал шаг, но Олег не сдвинулся с места. — Мы пришли за ним. С тобой мы встретимся потом, когда сам пойдешь этой дорогой. Но если станешь упрямиться, я с удовольствием заберу с собой и тебя.
— Не выйдет. — Ведун сжал саблю и изготовился к бою. — Не выйдет. Я не пропущу вас туда.
— Что ж, возможно, ты и прав. В компании оно, знаешь ли, интереснее. Я к тому, что тебе вместе с нами будет весело беседовать с Ящером.
Кинжал вспорол воздух так близко, что Середин почувствовал движение воздуха на горле, но успел-таки чуть отклониться в сторону и ударил сам.
На этот раз князь отскочил, и сабля просвистела мимо. Снова удар. Олег не успел удивиться, как мог небольшой кинжал успешно противостоять его сабле. Оружие князя мелькало с такой скоростью, что Середину с трудом удавалось отбиваться.
Ведун отклонился от выпада в лицо и в тот же миг почувствовал холод остро отточенного клинка на плече правой руки. Рукав рубашки моментально пропитался кровью. Олег сжал рану и бросил яростный взгляд на улыбающееся лицо князя.
Снова заблестела сталь, стараясь прорваться к мягкому человеческому телу. В защите князя на долю секунды образовалась брешь, и сабля ведуна, взвыв от жажды крови, метнулась туда. Олег почувствовал, как клинок входит в тело.
Князь злобно взвыл и рассыпался мелкими осколками, которые ведун брезгливо спихнул в реку. И повернулся к двоим воинам.
Ратники оскалились, предвкушая добрую схватку. Олег вздрогнул встретив взгляд белых, словно прозрачных, глаз. Но мешкать времени не было: дружинники уже заходили на него с двух сторон.
Они напали одновременно и слаженно, как будто тренировались вместе с пеленок. Олегу, оказавшемуся у моста без щита, с огромным трудом удалось блокировать их атаки. В воздухе звенели и пели клинки, в столкновении высекая искры. Меч одного из воинов едва не чиркнул ведуна по виску — но тот вовремя отклонился и отступил на шаг назад. В тот же миг Олег задохнулся от боли. Сердце пропустило один удар, а затем заколотилось, как сумасшедшее. До Середина долетел голос волхва, с трудом пробившийся сквозь боль, обручем сжавшую грудь:
— Уйди с моста, ведун! Уйди с моста!!
Олег качнулся вперед, прочно став обеими ногами на землю, и с усилием вздохнул. И тут же поднял саблю. В сознании мелькнула мысль, что за это время его могли проткнуть сотню раз.
Но он боялся зря. Тишина витала над притихшим, словно затаившим дыхание, местом. Ратники исчезли. Только две кучки черных осколков, тускло поблескивающих в лучах солнца, лежали у его ног.
Тогда ведун обернулся и посмотрел на Руслана. Тот успел перейти мост и теперь стоял в сияющем ореоле, в окружении более старших мужчин. Его пращуры явились за достойным потомком. Ратник помахал рукой ведуну, развернулся и исчез.
К Олегу приблизился Велислав и похлопал по плечу:
— Ты сделал доброе дело, ведун. Когда-нибудь оно вернется к тебе.
— Наверное, — пожал плечами Середин. — Надеюсь только, что не скоро. Я еще не нагулялся по земле, не видел всех ее чудес. Так что не тороплюсь.
— Кстати, ведун, — окликнул его Велислав. — Я видел, как ты отомстил за меня. Спасибо. Князь отправился прямиком в воды огненной стихии. На нем нависло такое количество черных теней, что отбиться не было никакой возможности. Надеюсь, Ящер очистит его душу от скверны и снова направит на землю, чтобы он имел шанс исправиться.
— А я надеюсь, что мы с ним больше не встретимся.
— На все воля богов, друг мой. Что ж, тебе пора возвращаться. Прощай, ведун.
— Прощай, волхв. Пусть тебе будет легкой дорога к дому твоих предков.

Все замелькало перед глазами ведуна, и он, вскрикнув, вскочил.
Олег посмотрел на плечо, куда его ранил князь, на царапину на груди, но ничего этого не было. Он снова упал на мягкое душистое сено, облегченно рассмеявшись.
Сон. Всего лишь сон…
Рядом открыла глаза Кира и потянулась, как кошка.
— Что ты вскочил, Олег? Страшный сон привиделся?
Ведун же молча притянул девушку к себе и приник к ее губам так, словно искал в этом поцелуе спасения. Кира отстранилась и посмотрела на него.
— Я боюсь за тебя, Олег, — тихо шепнула она. — Боюсь потерять так же, как потеряла первого мужа.
— У тебя был муж?
— Был… — Она тесно прижалась к Середину и стала еле слышно рассказывать:
— Наши родители были из племени тоба. Это страна Вей, перед самой Стеной. Они были потомственными телохранителями и вместе с посольством приехали в Тмутараканское княжество. Я была тогда еще совсем маленькой и выросла среди русских друзей. Но замуж меня, конечно, отдали за соплеменника, за Сирия. У нас родился сын. А потом мы сопровождали в Бухару сына нашего посла, хана Поянху. Однако наше искусство не спасло юношу: он отравился чем-то на постоялом дворе и умер прямо в воротах древнего города. Это было три года назад. Мы возвращались с тяжелым известием обратно. Да, я не сказала, что наш сын, Данхоми, ехал с нами…

* * *

…Степь обступала стоянку с трех сторон, с четвертой же низкий пологий берег омывали воды широкой и величавой реки. Кира и Сирий отдыхали здесь уже почти шесть дней, не решаясь совершить последний переход в Тмутаракань, через Сарматский лес, и принести отцу тяжелую весть. Пока они грустили у скупого костра, согревающего котелок с водой, их сын, которому только накануне исполнилось пять лет, бегал за бабочками.
— Данхоми, не отходи далеко.
Мальчишка кивнул и отправился исследовать высокий ковыль. Кира поднялась на ноги и проводила детскую фигурку радостным взглядом.
— Осторожнее, постреленок!
Трава почти скрывала его, виднелась лишь светлая вихрастая голова. Вдруг Данхоми заметил, как среди высоких трав что-то сверкнуло на солнце. Он повернул туда. Травы расступились, и мальчишка восхищенно замер. На подстилке из примятых трав сидела женщина в длинном светлом платье и с улыбкой смотрела на него. А по плечам и спине ее рассыпались роскошные золотые волосы, да такие удивительные, что луч солнца заставлял их искриться и сиять.
— Здравствуй, малыш. Я ждала тебя, — приветливо сказала незнакомка.
Тут женщина стала подниматься, изменяясь на глазах. Лицо покрылось сеткой мелких морщин, потемнело. Большие глаза почернели, как небо в предчувствии грозы. Она медленно встала, не отрывая от застывшего ребенка страшных, вспыхнувших голодом глаз, и протянула к нему длинные руки со скрюченными пальцами. Только тогда Данхоми испуганно всхлипнул, с визгом рванулся прочь от ужасной старухи. Но над ним уже нависла тень и, сверкнув золотом чудесных волос, обрушилась на маленькую фигурку мальчика. Данхоми почувствовал, как сильные руки подхватили его, оторвали от земли, и закричал что было сил. Но нежить лишь радостно расхохоталась, а прекрасный цвет ее волос поблек.
Кира и Сирий резко обернулись и увидели, как чудовище с серой гривой, развевающейся за спиной, с невероятной скоростью бежит прочь, прямиком к видневшемуся вдалеке лесу, а в руках его бьется и кричит Данхоми. Схватившись за мечи, они кинулись следом.
Никогда еще Кира не бегала с такой скоростью. И когда она с мужем миновала вслед за старухой первые деревья, та неожиданно остановилась и развернулась к ним.
— Ох, и настырные же вы, смертные, — раздался ее хриплый низкий голос.
— Отдай ребенка! — Сирий сжал рукоять меча и начал обходить воровку, отрезая ей путь к лесу.
— Стой на месте! — взвизгнула она. — Пошто торопишься?
— Что ты хочешь, крикса?
Старуха разразилась каркающим смехом.
— Глядите-ка, узнал! А коль так, то должен ведать, что не отпускаю я детей.
— В этот раз отпустишь, — ласково пообещал Сирий и кивнул Кире. Та стала обходить нежить с другой стороны.
— Нехорошо, — покачала та головой, — беззащитную старуху обижать. Лучше вот с друзьями моими познакомьтесь.
Из-за деревьев выступили пять крупных, черных, как вороново крыло, волков. Влажно блеснули в зверином оскале острые клыки.
Три зверя кинулись на Сирия, а другие два — на Киру. Взвился клинок, снося челюсти напавшему на женщину зверя, одновременно послышался визг волка, откатившегося в сторону от ее мужа. Кира дралась яростно и хладнокровно, не ощущая ничего, даже злости. Меч в ее руках мелькал, точно легкая тростинка.
Потеряв двух товарищей, звери стали более осторожными, медленно закружили вокруг нее, нападая наскоками и тут же отбегая. Краем глаза девушка заметила, что Сирии захромал, получив короткий укус в голень.
Волки, учуяв запах крови, остервенели и теперь не давали ему ни минуты передышки. Кидались на сталь, будто не ощущали ни боли, ни страха. Кира отпугнула своего врага и поспешила мужу на помощь. Люди встали рядом, спина к спине, прикрывая друг друга. Вот рухнул один из зверей с переломанным хребтом и затих, вот отполз другой, оглашая лес жалобным скулежом.
— Все… — облегченно выдохнул Сирий, уже не особо обращая внимания на последнего уцелевшего зверя. — Ты не заметила, куда спряталась эта проклятая крикса?
В тот же миг раздался злобный каркающий крик: старуха, раскинув перепончатые крылья, неслась на них с вершины пирамидального тополя. Супруги одновременно вскинули клинки — и в этот миг последний волк метнулся вперед, впившись клыками Сирию в живот. Кира обрушила свой меч зверю на голову — но одновременно ощутила сильнейший рывок за волосы. Ее отшвырнуло в сторону от схватки, несколько шагов протащило по земле. Шея хрустнула от неестественного выверта головы, все тело пронизала страшная боль, перед глазами поплыли круги.
Она увидела, что Сирий лежит неподвижно, залитый кровью от страшных рваных ран, а рядом с ним покачиваются два изуродованных волка. Крикса, сложив крылья, снова расхохоталась и, подобрав из травы бесчувственного ребенка, резко развернулась и устремилась прочь, за ней потрусили звери.
— Стой! — прохрипела Кира, но ее сил хватило только на то, чтобы протянуть вслед руку. А потом наступила тьма.
Кира не знала, сколько прошло времени, когда рядом с ней присела высокая черноволосая красавица. Женщина взглянула ей в глаза, и от взора все тело словно пробила острая, сводящая мышцы, судорога. Правая ладонь незнакомки повернулась к небу, и на ней в золотистом облаке возникла белая костяная чаша.
— Мара, — поняла Кира. В сознании пронеслись последние события: исчезновение сына, гибель мужа. Тело еще раз пронзило болью, и женщина поняла, что не сможет жить со всем этим, что с такой тяжестью на душе невозможно жить! И попросила: — Дай мне испить твоего зелья, великая Мара.
— Ты его жена… — задумчиво ответила Ледяная Богиня. — Воительница… Ты избрала себе мужскую долю, смертная, и будет несправедливо так быстро отпустить тебя на отдых. Хотела жить ратником — так испытай их муки сполна. Нет, я не дам тебе своего напитка. Оставайся здесь.
Кира, испугавшись, что останется жить, попыталась выбить чашу из руки богини, но промахнулась и рухнула в траву. Снова теряя сознание, она услышала тихий голос Мары, который, казалось, звучал прямо в голове:
— Лишь тогда ты сына найдешь, когда горы насквозь пройдешь…

* * *

— …Когда я очнулась, оказалось, что меня подобрал купец, который шел с караваном в Мараканд.[13] Он вылечил меня, но сделал своей рабыней. Сирия он не видел, если не обманывает, конечно. В Шахрисабе он хотел меня продать, но я призналась, что обучена ратному делу, и торговец побоялся продешевить. Для гарема или обычной работы я оказалась слишком дорога, а воительницу никто не захотел брать. Впрочем, купец оказался хитер и подарил меня князю Радомиру. Здесь я показалась забавной игрушкой. К тому же меня князь не опасался оставлять со своей красивой женой. Маракандец нажил на своем подарке более, нежели мог получить от продажи. Так я и осела в Изборске.
— Сына искать не пыталась?
— Где? — откинулась она на спину. — Какие горы? Куда идти? Как? Добра у меня — разве твой кинжал да горсть серебра. Ни коня доброго не купить, ни за ночлег заплатить в дороге. Деваться мне, ведун, некуда. К тому же я поклялась Радомиру и его супруге в верности.
— Ничего, — прошептал Середин. — Коли боги состроили гримасу, превратив меня в женатого человека, супругу я как-нибудь прокормлю. Да и мальчишки твоего след должен где-то остаться. Давай так: вернем княжича и поищем, где чего узнать удастся. Хорошо?
Кира кивнула в ответ, минуту думала о чем-то своем, потом повернулась к Олегу и стала покрывать его тело поцелуями…

Болотник

Они вернулись с первыми лучами солнца. Сварт и Микула старательно храпели. Слишком старательно, чтобы ведун поверил в то, что дружинники ничего не заметили. А вот Ермолай беспокойно ворочался и, едва новоявленные супруги упали в сено, громко зевнул.
— Однако же, други, подниматься пора.
Следом заворочались воевода с ратником, и Олегу с Кирой волей-неволей пришлось снова вставать.
Из избы несло густыми мясными ароматами: для уезжающих гостей селяне собрали на стол двух целиком запеченных зайцев, десяток покрытых коричневой хрустящей корочкой голубей, мясное варево с капустой, репой и грибами, рассыпчатую пшенную кашу. С собой им тоже приготовили высокую груду мешков: ячмень для лошадей, мясо сушеное и вяленое, сало, копченую рыбу и гречу, несколько крынок с тушеной убоиной, бурдюки с хмельным медом. Кроме того, бородач показал новенькие подковы на двух заводных конях и Кириной лошадке. Микула пытался возразить, но староста сообщил, что впереди дорога будет каменистая, и воевода кивнул: на камнях лошадь копыта враз собьет, это не мяконькая лесная земля. После долгой торговли дружинник расстегнул на шее толстую серебряную гривну, передав ее бородачу, а мужики привели им еще одного мерина в качестве заводного, прибавив к куче провизии несколько мешков с зерном.
Из-за всех этих сборов и торговли путники тронулись в дорогу довольно поздно, однако теперь у них не имелось никаких хлопот относительно припасов еще на несколько дней, а дневку удалось сократить раза в три: вместо того чтобы разводить костер и готовить, люди просто поели копченой рыбы. Поэтому за день, как и обычно, прошли верст семьдесят, остановившись только в сумерках. Обещанные местными скалы так и не начались, вокруг поднимались ивы, осины, березы, под ногами пружинил торфяник. Все это больше напоминало заросшее болото, а отнюдь не горы.
Ермолай развел костер, Кира начала готовить ужин. Олег сидел немного в стороне, устало привалясь к шершавому стволу дерева. Сварт опустился рядом и ввязался в игру с куницей. Та прыгала вокруг парня и пыталась укусить его. Середину показалось, что зверек разозлился не на шутку, и даже хотел остановить их. Но волновался он напрасно. Сколько ни наскакивала Купава, сколько ни пищала, попадая в очередной раз в крепкий кулак Сварта своим пушистым хвостом, но так и не смогла ни разу даже поцарапать его.
Наигравшись, куница прыгнула к Олегу на колени и завозилась, устраиваясь удобнее.
— Сядь ближе к костру, — посоветовал Сварт ведуну. — Здесь полно всякого рода нечисти, место такое, гиблое.
— Ладно, — кивнул Олег. — Буду внимательнее присматриваться к кусту, когда природа позовет.
Он и сам мог немало посоветовать относительно правильного поведения на болоте, но поленился ввязываться в спор на ночь глядя.
Первым нести дежурство выпало Ермолаю. Олег, отлучившись всего на пару минут, по возвращении обнаружил, что Кира и Купава сладко посапывают под его медвежьей шкурой, на двух сдвинутых вместе войлочных потниках. Зверек грел бок девушке, та раскинула руки в стороны и мирно спала.
Ведун, не решившись ее тревожить, подошел к Ермолаю, сел рядом у костра.
— У тебя амулет от крикс, болотников, навок, русалок и прочей нечисти есть? — поинтересовался он у дружинника. — Считай, прямо в топи сидим. Может, тебя до утра наговором от нежити прикрыть?
— Ерунда все это, — сказал воин, пожав плечами. — Знаешь, ведун, я ведь большую часть жизни провел в лесах, в походах. Год вообще жил один в глухом лесу, а нечисти почти не встречал. Сказки это для детишек маленьких. Коли у тебя под рукой меч да щит лежат — ни одна сила под небом тебе не страшна.
— А про ящера забыл, что в разоренной деревне Никиту загубил?
— Нечисть, нежить, — опять пожал плечами дружинник. — А все едино управились с ней Никиткиным мечом да стрелой каленой. И к чему тут наговоры?
Он помолчал, подбросил в огонь веток и продолжал:
— Нет, конечно, встречал я и лешака, и даже русалку — правда, еле ноги тогда от нее унес, — усмехнулся он в усы. — Чуть в омут проказница не затащила. Однако же, я так мыслю, не нечисть это, а обитатели лесные. Навроде сохатых али волков, токмо поумнее. А что морочат нас иногда… Ну коли бортник всю жизнь в лесу просидел, то со скуки не хуже лесача незваного путника запутать среди омутов и буреломов сможет.
— Счастливый ты, — усмехнулся ведун. — Для меня бортника обычного встретить в радость. Все больше лесавки да баечники попадаются. А то и еще кто похуже.
— И нравится тебе такая жизнь?
— Наверное, нравится, — протянул руки к костру Олег. — Да и потом, разве у тебя жизнь иная? Разница меж нами лишь в том, что ты от нечисти смертной, двуногой людей оберегаешь, а я — от нежити поганой да колдовства черного. Оба мы порубежники с тобой, Ермолай. Оба между горем и жизнью спокойной на страже стоим. А разве с этого места уйти можно?
Крест на руке неожиданно напомнил о себе плавным, но ощутимым нагревом. Ведун запнулся и положил ладонь на рукоять сабли, внимательно вглядываясь во мрак, что трусливо прятался за стволами деревьев и кустами. Там, в ночи, кто-то притаился и наблюдал за людьми. И Середин точно знал, что это не друг. Ермолай заметил его движение, тоже приподнялся, вытащил из-под себя щит.
— Поднимай Сварта и Киру, — приказал Олег, и дружинник без слов метнулся к спящим товарищам.
Они проснулись сразу же, как только Ермолай коснулся их плеч; даже Купава, почуяв серьезность момента, обошлась без своих обычных шалостей. Два воина и женщина встали рядом с ведуном, сжимая оружие, а у ног прошуршала куница. Она грозно оскалилась и воинственно вскинула лапы. Несмотря на опасность, Олег не смог сдержать улыбки, глядя на зверька. Больше всего куница напоминала сейчас каратиста в боевой стойке, но раз в десять уменьшенного и обросшего шерстью. Даже лошади что-то чуяли и нервно всхрапывали. Воевода, что лежал возле коней, в отдалении, приподнял голову.
Между тем ничего не происходило, вокруг стояла тишина. Никто не сверкал на них глазами из ближайших кустов, не оскаливал клыки и не собирался на ночь глядя ими поужинать. Время шло, костер прогорал, и Кира, переложив кинжал в левую руку, подбросила веток. Огонь взметнулся, разбрасывая искры, принялся радостно уничтожать подношение, и круг света на краткий миг осветил дальние кусты. Затем пламя опало, пробуя на вкус сухой хворост, и снова разгорелось ярким ровным огнем. И люди помаленьку стали расслабляться.
Однако Олега не оставляло тревожное ощущение, оно засело в мозгу, как заноза, не давая расслабиться.
Ермолай и Сварт переглянулись и вопросительно обернулись к ведуну.
— Я проверю, — ответил он на невысказанный вопрос, до боли в глазах всматриваясь в окружающий мрак.
Олег пробормотал молитвы всем богам сразу, а особенно Перуну и Маре, что в последние дни стала к нему неожиданно внимательной. Впрочем, это барышня строгая и больше напоминает не няньку, а строгого экзаменатора. Не любит она трусов, и проси не проси — все едино делает так, как считает нужным. Олег поглубже вдохнул — в тот же миг он едва не взвыл от обжигающего холода браслета, кольцом охватившего запястье руки, и упал на лапы. Ответила все-таки Ледяная Богиня, откликнулась. Вот только пока неизвестно чем.
Мир вокруг внезапно изменился: стал шире, светлее, наполнился запахами и шорохами. Олег, все органы чувств которого обострились до предела, втянул носом воздух, нервно дернул ушами и, мягко переставляя лапы, двинулся в почти прозрачный сумрак леса. Глаза рыси были одинаково хорошо приспособлены и для дневной, и для ночной охоты. Гораздо лучше, чем у человека.
Он бесшумной тенью обошел лагерь, чутко прислушиваясь и принюхиваясь, но ничего опасного не нашел. Снова повел носом. Внезапно что-то проскользнуло в воздухе. Едва-едва ощутимая волна коснулась тончайшего нюха рыси. Запах гниющих водорослей и болотной тины? Здесь? И вдруг ведун вздыбил шерсть на загривке. Это произошло неожиданно для него самого, помимо сознания — он узнал того, кто бродил вокруг лагеря!
Олег бросился обратно, молясь, чтобы успеть приготовиться к встрече. Обратное превращение произошло неожиданно. Ведун, вывалившись на поляну, запутался в собственных ногах и рухнул лицом в траву. Воины вскочили, но, увидев Олега, расслабились.
— Скорее! — крикнул он. — Кидайте в костер весь хворост, что есть! Разжигайте большой огонь!
Путники не стали тратить время на лишние вопросы и кинулись выполнять команду. Одна куница испуганно замерла и молча наблюдала за быстрыми движениями людей. И только когда костер осветил едва ли не всю широкую поляну и обдал жарким дыханием так, что с трудом можно было устоять в нескольких шагах от пламени, Олег, Кира, Ермолай и Сварт остановились. Под кронами осин хрипели и метались кони — Микуле приходилось крутиться изо всех сил — бить мечом по крупам, рвать за ноздри, рычать волком — чтобы не дать им умчаться в лес.
Ведун взял у Киры кинжал с клинком, окованным серебром, и прочертил по земле круг, отгородив костер, людей и лошадей. Затем он с силой вогнал его перед собой в твердую почву и опустился рядом на колени. Слова заговора легко срывались с губ, падали на землю и впитывались в неровную полосу охранного круга. Олег не оглядывался вокруг и полностью сосредоточился на ворожбе, но все равно услышал, как вскрикнула Кира и тихо пискнула куница. Ведун медленно открыл глаза, заранее опасаясь того, что увидит.
Тягучая, похожая на слизь, лужа беззвучно растекалась на границе света и тьмы.
— Что это? — тихо спросил Ермолай.
— Мавка, — не поворачивая головы, ответил Олег. Он не спускал глаз с нечисти и старался уловить малейшее его движение.
— Не может быть, — покачал головой Ермолай. — Я знаю, мавки маленькие. На детей пухлых похожи али девиц с белыми волосами.
— Ни хрена ты не знаешь, — облизнул губы ведун. — Ни на кого они не похожи, потому как бестелесные. А детьми или девками только представляются, дабы путников подманивать. И маленькие они, пока не выросли. Пока душ и тел немного пожрали. А эта, видишь, голодом явно не страдала. Спорю на две гривны, не меньше ста человек угробила. Зря мы на болоте встали. Пусть и на заросшем.
— Не знал я, — Сварт зло поджал губы, — что на болотах встречаются такие твари.
— Встреча-аются, — криво усмехнулся ведун. — Кто тут только не встречается. Нежить болота любит. Кроме нее, в топи никому ходу нет, вот и жирует. Криксы на вязях почти всегда есть. Образины этакие самого разного размера и облика. Вдобавок в большинстве своем с крыльями. Правда, многие на людей похожи, не отличишь. Только хромают. Болотники — те в незаросших топях любят сидеть. На болоте в вечерних сумерках ложится такой болотник на самое гиблое место, и кажется, что твердая земля иод ногами, вот путник с тропки и сбивается. А потом и вовсе не выходит. Нави еще есть, лопатницы, русалки. Мавки вот тоже. Одно хорошо — все они боятся света. Не то что мрут от него, но не любят. Поэтому днем али у костра более-менее безопасно.
— Хватит, Олег! — прошипела, не выдержав, Кира. — Утром расскажешь!
— Утром будет поздно, — покачал головой ведун. — Я хочу предупредить всех, что мавка — тварь очень медлительная. Она за добычей не бегает, а к себе манит. Любые может образы принимать, голосом знакомым манить, мороком любимого или ребенка. Ну Ермолай знает. В общем, что бы вы ни увидели и ни услышали — не поддавайтесь. Вранье все это будет, в общем. Наваждение.
Дружинники опасливо покосились на колышущуюся массу за чертой света и сложили пальцы в защитном знаке. Олег оглянулся на костер. Хворост, как и положено, быстро прогорел, и высокое пламя начало оседать. Граница света все ближе отступала к прочерченному
— Если болотник приблизится к черте, — сказал Середин, — закрывайте уши и глаза и взывайте ко всем богам разом. Пока мавка далеко, она ничего не сможет сделать.
Заговоренный круг ее остановит, но если мы сами выйдем к ней на зов…
Кира прижалась к Середину и крепко вцепилась ему в локоть. Вторая ее ладонь лежала на рукояти маленького ножика, годного только на то, чтобы резать за обедом мясо и стругать щепки для костра.
Время шло. Олег бросал нетерпеливые взгляды на небо, надеясь увидеть первые признаки приближающегося рассвета, но напрасно. Костер уже окончательно осел, превратившись в груду играющих багровыми отблесками углей. В такие хорошо картошку закапывать или утку, обмазанную глиной. Но света они давали всего ничего.
— А ну, погодите! — Олег, спохватившись, кинулся к сложенным у огня вещам, схватил свой саадак, открыл колчан с луком, из сумки вытащил пучок запасных стрел, сдернул с них конопляную веревку. — Как раз перед походом купил! Посмотрим, на что мы с ними годимся.
Он снова вернулся к черте и недовольно покачал головой. Круг света все сужался и сужался. Это плохо. Очень плохо. Ох, Сварог-батюшка, не дай остаться в этих топях…
Пальцы удобно легли на рукоять лука, Олег взял стрелу и, полюбовавшись ею, наложил на тетиву.
Он не торопился, стараясь правильно выполнить каждое движение. Кольцо — на палец. Зацепить большим пальцем стрелу, удерживая его указательным и средним, наложить стрелу на тетиву, зажав ее в кулаке. Ведун навел широкий наконечник в сторону колышущейся массы, затаил дыхание, пытаясь прицелиться. Мавка то расцветала яркими огнями, напоминающими перемигивание светлячков, то наоборот застывала и казалась земной твердью. Несомненно, заблудившийся в болоте путник с радостью подумал бы, что это путь к спасению. Но нашел бы только страшную смерть в гиблой трясине. Впрочем, у путника не было бы с собой боевого лука и стрел, освященных самим Перуном.
Между тем мавка медленно приближалась, все время меняясь. И когда она в очередной раз вспыхнула огоньками, Олег резко, до самого уха, натянул тетиву и расслабил пальцы, выпуская стрелу. Та со звонким щелчком, разорвавшим тишину ночи, сорвалась с лука — и в тот же миг мавка взвыла и перетекла на более безопасное расстояние. Звук был такой, будто лопнул огромный пузырь. Но Олег не успокоился и снова выстрелил, отогнав нечисть еще немного.
— Может, ты его огнем спалишь? — тихо спросила Кира. — Как Велислав.
— Велислав, помнишь, ящера убить не смог, — напомнил Олег. — Только спугнул. А стрела богатырская достала. Мавка ночью колдовства не испугается. Чего зря силы тратить и Перуна тревожить?
И он взял из пучка новую стрелу.
Костер затухал, он благополучно сожрал все, что люди могли ему дать, и требовал еще. Нечисть опять начала подползать. Ведун натянул лук и снова выпустил стрелу. Но на этот раз тварь была готова. Мавка растеклась по земле мутной жижей, и стрела глубоко воткнулась в землю, не причинив ей вреда.
Кира нервно огляделась.
— Она учится, — пораженно пробормотал ведун. — Кто бы мог подумать, что у этой слякоти есть еще и мозги?!
Конечно, Олег был не прав. У нее не было и не могло быть мозгов. Но вот сознание — имелось. И достаточно сильное, чтобы подчинять себе окружающих. Ведун вдруг ощутил приступ удушья. Ему показалось, что кто-то сжал невероятно могучей лапой горло. Он едва мог вдохнуть, а по коже скребли когти, оставляя глубокие борозды. Он выронил лук и упал на землю, пытаясь наполнить легкие воздухом. Пальцы наткнулись на что-то липкое, и когда Олег поднес их к глазам, то обнаружил, что рука залита кровью.
К нему бросились на помощь Кира и Сварт, но тут же сами побледнели и повалились рядом. Они катались по траве, царапали горло и хрипели. Один Ермолай стоял в стороне.
Олег поднял мутный взгляд на вязкую липкую лужу и увидел своего друга Стаса. Сначала он не поверил глазам. Ведун убеждал себя, что никто из его прошлого не может сюда попасть — но Стае казался вполне реальным. Он радостно махал Середину рукой и звал к себе. Хватка на горле ослабла, Олег начал жадно хватать воздух широко открытым ртом.
— Ну что ты там застрял? Идем, я покажу тебе проход домой. Здесь совсем недалеко.
— Я не могу уйти, — прохрипел Олег.
— Не хотел говорить, — Стас сокрушенно покачал головой, — но твоя мать заболела.
Середин вздрогнул, перед глазами, как живая, предстала его матушка. Мягкие темные волосы зачесаны назад и собраны в высокую гладкую прическу, большие серые глаза с длинными ресницами всегда искрятся смехом, а в уголках губ таятся маленькие морщинки.
Воспоминания жгли душу, а в груди плескались раскаленные волны боли.
— Что с нею?
— Сердце. — Стас опустился на траву, поджав одну ногу под себя. Он всегда так делал, и этот незначительный жест убедил Олега в реальности происходящего больше всех сказанных слов. — Она очень переживала, когда ты пропал. Тебя долго искали, Ворона и ребят из твоей секции следователь несколько раз вызывал. А потом в квартире нашли остатки твоих зелий, книги, формулы, что ты использовал для обряда. Чуть не причислили вас к сатанистам, закрыть хотели, но ничего не вышло.
— Как там ребята? — жадно спросил Олег.
— Да плохо. Ворон тоже куда-то исчез, так что скоро, наверное, секцию распустят. Тебе нужно вернуться, Середин. Каждый должен жить в своем времени, пойми! Пойдем со мной, я покажу тебе место, где я нашел переход.
Олег не просто колебался, он метался, в отчаянии сопоставляя, что важнее. Мать, ребята, секция — или спасение княжича, уничтожение колдуна?
Ведун почувствовал движение сбоку и с трудом скосил глаза. Мимо медленно, глядя в одну точку и что-то тихо бормоча, шла Кира. Глаза ее и щеки были залиты слезами. За ней шагал Сварт. Олег заглянул ему в глаза и невольно вздрогнул. Такая боль плескалась там и такое отчаяние, что ведуну стало не по себе.
— Эй, вы куда? — прохрипел он. Но ни Сварт, ни Кира не обратили на него внимания.
Кира переступила черту, и Олега едва не оглушил радостный, торжествующий вопль мавки.
Ведун встряхнулся, как пес, и бросился за товарищами. Он развернул к себе Сварта и от всей души врезал ему в челюсть. Тот без звука рухнул на траву. Олег поспешил за Кирой. Она приближалась к Стасу и улыбалась ему как доброму знакомому, более того, как любимому.
— Стой!
Середин попытался проделать то же, что и со Свартом — то есть попросту послать в нокаут, но не тут-то было. Девушка в один миг превратилась в разъяренную фурию. Она гигантским прыжком отскочила от Олега и изготовилась к бою, угрожая ему его же кинжалом. Ведун наклонился и поднял с земли маленький камень, стараясь не пропустить движения Киры.
— Лови! — кинул он ей камень. И девушка, растерявшись, автоматически поймала его. Олег же одновременно с броском двинулся к ней.
Что тут можно сказать? Женщин, конечно, бить нехорошо. Но другого выхода у него не было. Олег взял потерявшую сознание Киру на руки и вместе с ней вернулся за черту. Хотя, скорее всего, нарушенная граница круга наверняка потеряла защитные способности.
Ведун только опустил девушку, когда мавка снова обрушилась на него всей своей мощью.
— Середин, не будь идиотом! — раздраженно рявкнул Стас. — Оставь в покое девку и идем домой. Никто за тебя не выполнит твою работу.
Ведун встал как вкопанный, не в силах пошевелиться. Умом он понимал, что это все наваждение — но совладать с ним оказалось не так-то просто.
Олег медленно обернулся. И тут мимо его уха просвистела стрела.
«Не попал», — мелькнула мысль.
Но он оказался не прав. Стрела попала верно. Мавка дернулась и отодвинулась. Снова в воздухе прозвенела стрела, и снова, и снова. И Олег почувствовал, что воздействие ослабевает. Он оглянулся. У костра стоял Ермолай и выпускал одну стрелу за другой. Наконец он протянул руку за очередной стрелой, но ухватил пустоту. Пучок закончился.
Однако цель была достигнута. Мавка отступила на довольно приличное расстояние и больше не могла добраться до людей. Признав поражение, она втянулась в густые ивовые заросли. На небе уже потускнели звезды, приближался рассвет.
— Обошлось, — выдохнул вымотанный Олег. — Признавайся, Ермолай, почему на тебя эта тварь не подействовала? Почему ты не пошел к ней?
— Отчего не пойти? — пожал плечами ратник. — Пошел. Половец мне почудился с копьем, которого, само собой, зарубить быстрее надобно. Пару шагов сделал, да лук твой увидел. А пошто за степняком бегать, коли его завсегда стрела догнать сможет? Подхватил оружие и стрельнул. А как стрела ушла, так и наваждение сгинуло. В общем, дура она болотная, мавка ваша. Сама железо в брюхо выпросила.
Люди с облегчением рассмеялись.
— Надо уходить отсюда поскорее, — подвел итог дружинник.
— Теперь уже не страшно, — зевнул ведун. — Не дала поспать нежить. Давайте хоть подкрепимся получше.
— И я чего-то устала, — признала Кира. — Давайте гречку с тушеной свининой сварю, пока угли не остыли. А на дневке соснем часочек по очереди.
— Я схожу за водой, — протянул руку за котелком Сварт.
Все остальные, пройдя по ближним зарослям, собрали еще немного хвороста, кинули на угли. Девушка высыпала в котелок крупу, залила водой. Когда та закипела, достала одну из крынок, сняла с горлышка промасленную тряпицу, выгребла сальную пробку, выворотила в котел содержимое горшка. В воздухе моментально запахло тушенкой — так что у Олега засосало под ложечкой.
— Ну что, давайте перекусим? — предложил он. — Горячее сырым не бывает.
— Подожди, зубы о кашу обломаешь, — покачала девушка головой, помешивая варево деревянной ложкой на длинной ручке. Потрогала ладонью челюсть:
— Однако бил ты сильно, ведун. Мог бы и понежнее, — проворчала она.
— Ну прости, пожалуйста. А куда было деваться? — Ведун отступил. — Пойду, лошадей пока навьючу. — Он покрутил головой: — А где воевода?
— Не знаю, — пожал плечами Ермолай, поднявшийся помочь Середину. — Может, в кусты отлучился?
— Нет, не в кусты… — встревожился Сварт. — А ведь и вправду, я его с самого утра ни разу не видел.
— И я, — вспомнил Олег.
— И я… — Ермолай опустил уку на меч и во все горло заорал: — Микула!!! Микула, отзовись!!!
Люди затаили дыхание, но, кроме потрескивания углей и свиста ветра в ветвях, не услышали ничего.
— Микула-а-а!!! — Голос ратника сорвался, и он, кашляя, пробормотал: — Видать, далеко отошел… Мику-у-ула-а-а-а!!!
— Хватит орать, — оборвал его Олег, поворачиваясь к костру. — Сам знаешь, что не откликнется. В стороне он от нас был. Вот и не заметили, как мавка увела… Тварь! Ну что, Ермолай, как мыслишь, надо эту нежить истреблять? Можно на это жизнь положить?
— Сам бы живота не пожалел… — Судорожно сжатые на рукояти меча пальцы побелели от напряжения. — Как ее поймать, нежить эту?
— Слизь нужна жабья, — вздохнул Олег. — Много. С перцем она разводится, «куриной слепотой» сушеной и растертой и когтями волчьими. Делаешь круг на сухом берегу неподалеку от болота, отсыпаешь порошком, заговариваешь. Коли мавка в круг влезет, то выйти уже не может и за пару месяцев выгорает на солнце полностью. Мороз, впрочем, ей тоже сил не добавляет. А чтобы она в круг заползла, в центре татя пойманного али невольника привязать нужно. Изменника. Человека живого, в общем. Слыхивал я, были волхвы, которые сами входили в круг, надеясь устоять перед мороком мавки, или оставались вне круга, опять же надеясь устоять и вырвать привязанного на веревке соратника, что в кругу ждет. Но насчет удачи таких попыток молва куда как скупа.
— Собрать, высушить… — попытался осмыслить услышанное дружинник.
— Это долго, — кивнул ведун. — Очень долго. Я ведь не готовил с собой этого зелья. Поэтому для мести придется возвращаться сюда специально. Давайте есть и двигаться дальше. Микулу нам не вернуть, а княжич все еще не найден.
Завтракали молча: настроение путников не располагало к беседам. Очистив котел от каши, поднялись в седло и продолжили свой путь по узкой, но накатанной дороге. Куница забралась Олегу за пазуху и благополучно уснула, однако люди поступить таким же образом не могли. Они покачивались в седлах, то и дело кивая головой, проваливаясь под жарким солнцем в дрему и снова вырываясь из нее. Поэтому, когда незадолго до полудня ведун увидел впереди обширную зеленую поляну, он объявил привал и вытащил сонную Купаву из-за пазухи:
— А за старшую остаешься ты, Купава. Ты уже выспалась, тебе и сторожить. Если что-то случится, пищи что есть мочи и кусай всех за уши.
Коням ослабили подпруги и отпустили их в центре поляны, сами люди легли по краям — чтобы скакуны не разбрелись.
Ведун вытащил из сумки свою шкуру, бросил на траву, расстегнул пояс, собираясь положить рядом.
— Наверное, ты ударил меня так сильно, что я стала некрасивой…
— С чего ты взяла? — обернулся к Кире Олег.
— Ты ложишься отдельно. Ты совсем не тянешься ко мне. Ты ни разу за все время меня не поцеловал…
— Я?
Середин оглянулся на дружинников, но те укладывались довольно далеко, демонстративно не смотря в его сторону. Куница, забравшись на седло гнедой, воинственно крутила мордашкой — но сидела спиной к нему. Тогда ведун привлек девушку к себе и вместе с ней опрокинулся на шкуру, прикрывшись ее краем.
И только после этого тоска по сгинувшему товарищу немного отпустила его сердце.

Горы Аспида

Отдых пришелся как нельзя кстати. Всего через час после того, как путники выступили с дневки, подковы копыт звонко застучали по камням, все чаще и чаще выпирающим из черной торфянистой земли, высокие деревья постепенно сменились чахлыми карликами, а неуклонно идущая вверх дорога запетляла между похожими на громадные окаменевшие пальцы скалами. Огромные крутые отвесы с гладкими, словно зачищенными старательным работником, склонами, потрясали и подавляли своим величием.
— Осторожнее, — предупредил Сварт. — Здесь очень много змей. Потому эти горы и названы горами Аспида.
— Откуда ты знаешь, что это они? — поинтересовался Олег.
— Дорога между Юрьевым и Пернавой, неподалеку от озера, — пожал плечами дружинник. — В этих землях нет других гор. А озеро наверняка находилось где-то за топью, у которой мы вставали на ночлег. Там ведь низина.
— Низина, — задумчиво кивнул Середин, соглашаясь с доводами дружинника. К тому же он не мог вспомнить никаких серьезных возвышенностей на территории Прибалтики. И если они обнаружились — то скорее всего, некая сила очень умело маскировала их много, много веков. — Непонятно только, зачем? Не из-за Корнея же!
— Что ты говоришь? — оглянулся Сварт.
— Ничего… — покачал головой ведун, увидев возле гранитного валуна совершенно белый человеческий костяк. — Пожалуй, пешим тут лучше не ходить.
— Конным тоже, — отметил ратник. — Хотя, конечно, потерять коня не так обидно, как себя самого.
Новый поворот. За ним пыльная дорога уперлась в высокую арку — и оборвалась, словно служила предостережением для рискнувших ступить за нее. Хотя, конечно, следы путников могли просто не остаться на прочных камнях. Сама арка образовывалась телами двух огромных змей, хвосты которых упирались в основания скал, а массивные головы переплетались в самой верхней точке арки и были обращены на путников. Между зубами, каждый из которых раза в два превышал рост человека, виднелся тонкий раздвоенный язык, а над распахнутой пастью горели вечным огнем желтые глаза с узкими зрачками.
Олега даже передернуло, настолько живыми они казались. Чуть воображения — и создастся полная иллюзия того, что вот сейчас до уха долетит шелест змеиной кожи по шершавой поверхности камня, над застывшими людьми разнесется злобное шипение и появятся извивающиеся тела змей.
Наверное, не у него одного предстала перед глазами эта картинка, так как Кира судорожно вздохнула и взялась за рукоять кинжала, пытаясь найти поддержку в привычном оружии. Ермолай закряхтел и осторожно огляделся. Только Сварт остался внешне спокоен. Он смотрел на арку и молчал, витая мыслями где-то в прошлом. Ни о чем не знала только куница. Она попросту спала, забравшись к ведуну в седельную сумку.
— Здесь много змей… — повторил Сварт, спешился и взял коня под уздцы.
Остальные путники тоже покинули седла и повели коней в поводу, внимательно глядя под ноги. Лошади ведь этого не объяснишь — а оставшись без скакунов, людям придется перекидывать сумки за спину.
По мере приближения казалось, что арка увеличивается в размерах и угрожающе нависает над ними. Когда воины подошли к концу дороги и оставался всего шаг до той черты, за которой нахоженный путь обрывался, они остановились и переглянулись. Дальше шел узкий проход, скованный с обеих сторон скалами. Не ощущалось ни ветерка, ни привычного шелеста насекомых в траве. Мир замер в ожидании выбора людей.
Едва Сварт, побледнев как полотно, первым сделал шаг за арку, прямо перед ним из камней вынырнула большая кобра. Некоторое время змея раскачивалась из стороны в сторону, ее проворный язык беспрерывно выскальзывал из пасти. И вдруг полились слова:
— Лю-ю-ю-ди! С-с-с-стойте! Ес-с-с-сли с-с-сделате ш-ш-шаг, то навечно ос-с-станетес-с-сь в плену с-с-скал! Ух-х-ходите!
— Тьфу, нечистая сила! — вскрикнул от неожиданности Ермолай. — Пошла вон, гадина!
Змея моментально сгинула — словно растаяла в воздухе, и ведун недоуменно потер запястье. Крест почему-то не нагрелся ни на градус — словно говорящая кобра могла быть живым существом, а не порождением магии. Однако люди становились. Ведун вздохнул и протиснулся вперед:
— Пошли.
Глухой стук подошв, цокот копыт — все эти звуки отражались от стен, дробясь и множась. Наступал вечер. Резкий поворот привел путников ко входу внутрь скалы. Узкий проем, за которым притаился мрак, навевал невеселые думы.
— Ладно, — на этот раз первой решилась Кира. — Раз пришли — нужно идти до конца!
В тот же миг прямо у нее под ногами распахнулись в полу две створки, и девушка с криком упала вниз. Сварт и Олег одновременно бросились к ней и с облегчением вздохнули, когда увидели, что их спутница висит, ухватившись руками за край ямы. Мужчины легко вытащили Киру, а Олег заглянул в яму. На глубине примерно метра три в полу торчали заостренные колья, на которых виднелось несколько скелетов.
— Похоже, тут нужно опасаться не только змей, — вздохнул ведун.
Они осторожно обошли яму и направились вдоль коридора.
По мере того как путники продвигались вперед, коридор менялся. Пыли становилось все меньше, в воздухе явственно чувствовался запах водорослей, на стенах появлялась влага, а под ногами хрустела какая-то живность. Вызванные велиславовским заклятием огневики исправно освещали дорогу. Не сказать, что было особенно светло, но вполне хватало, чтобы ориентироваться в каменных коридорах. Олег заметил, что каменные своды стали ниже, все чаще срывались с них тяжелые капли и с громким «полю-ю-ю-м!» падали в мелкие лужи. Наконец проспавшаяся куница выбралась из своего уютного убежища и побежала впереди всех.
— Смотри, куда лапы ставишь, — напутствовал ее ведун. Но Купава лишь пренебрежительно сморщила носик и не удостоила его ответом.
Внезапно крест на руке обдал кожу жаром.
— Стоять! — вскинул руку ведун, вглядываясь вперед. В двух шагах от них на полу тускло поблескивало прозрачное пятно, больше похожее на обыкновенную лужу. Края странной лужи неожиданно покрылись легкой зыбью, с чмокающим звуком оторвались от пола. Вязкое пятно стало набухать, тянуться к потолку, вбирая в себя все слизистые подтеки. Люди с ужасом пронаблюдали, как странное существо превратилось в большой шар с гладкими блестящими краями и зависло над иолом.
— Ну наконец-то! — Из-за пятна появилась высокая крепкая фигура мужчины в пухлой короткой куртке, парусиновых штанах и ботинках с высокой шнуровкой. — Я уж думал, что вы не дойдете.
Он обошел застывших от изумления людей, с интересом разглядывая их.
— Забавно. Я, конечно, ожидал, что за мальчиком кто-то придет, но чтобы так мало! Похоже, князь не очень заботится о своем отпрыске. Но раз уж вы здесь — милости прошу в гости.
Он движением руки отпихнул вязкий блестящий шар, и тот с готовностью скрылся в темном проходе.
— Позвольте представиться, друзья мои. Меня зовут Корней, и я здесь считаюсь местным магом. — Мужчина насмешливо хмыкнул.
Олег скользнул взглядом по колоритной фигуре колдуна, как вдруг увидел, что на руке у того блеснул стеклом циферблат часов. Это было так неожиданно, Середин так давно не видел ничего подобного, что застыл с раскрытым ртом. Часы, самые настоящие часы! Широкий циферблат разделялся на две половины, на одной мигали красные цифры, отсчитывающие время, а на другой располагалась панель с небольшими плоскими кнопками. Наверное, еще и с калькулятором.
Ведун перевел ошеломленный взгляд на лицо колдуна и натолкнулся на не менее удивленные глаза.
— Ты знаешь, что это такое? — осторожно спросил Корней, указывая себе на руку.
— Только не говорите, что это — электронные часы. — Олег даже приблизился на шаг, чтобы лучше рассмотреть.
— Не может быть! — расхохотался колдун. — А я думал, что одинок в этом мире!
— Кто ты такой? Откуда?
— Похоже, мне будет очень интересно поговорить с тобой, путник, — задумчиво покачал головой Корней.
— Наверное, мне тоже… — пробормотал Середин.
— Подожди, дай угадаю… Ты и есть ведун?! — Хозяин пещеры довольно расхохотался. — Ну да, конечно. Откуда еще в этом мире мог бы у меня взяться достойный противник? И кто выдернул тебя… Впрочем, потом, потом. Идемте, мои слуги присмотрят за лошадьми.
За спинами людей раздался клацающий стук когтей, и Олег обернулся. Прямо к ним приближались две черные пантеры, сверкая страшными пустыми глазами. Лошади громко заржали и кинулись врассыпную, уносясь по темным коридорам. Куница тихо всхлипнула и забралась под рубашку к Олегу, царапнув его когтями.
— Не беспокойтесь, это всего лишь охрана, — широко улыбнулся колдун. — Некоторые мои гости оказываются излишне… э-э-э-э… нервными. За мечи хватаются, топоры. Кстати, убить этих зверушек невозможно, если вам интересно.
Сводчатые потолки отразили зловещий шелест вытаскиваемых из ножен клинков. Пантеры зарычали, хлеща себя по бокам длинными хвостами.
— Так я и знал, — вздохнул Корней. — Можете, конечно, проверить. Но знайте, что рвать на части они станут вас по-настоящему. Давайте лучше пройдем в теплый зал. Перекусите с дороги, отдохнете. Выпьете хорошего вина, закусите молодыми фазанами.
— Мы пришли сюда не фазанов твоих есть и не вино пить из твоих поганых рук! — выкрикнул Сварт. — Отвечай, где княжич, черная нежить!
— Где? — зевнул колдун. — Разве я не сказал? Он ждет вас в теплом зале. Так что, пойдете к нему или предпочитаете погибнуть здесь?
Колдун развернулся и направился вдоль коридора. Пантеры, угрожающе рыча, начали подступать к гостям.
— Электрическая сила! — проводил взглядом Корнея ведун. Что теперь делать? Драться? Погибнуть или победить, чтобы в случае успеха искать княжича, к которому можно пройти прямо сейчас без особых хлопот? — Ладно, други, пошли за ним. Так найти княжича будет проще всего.
Воины, не убирая клинков в ножны и постоянно оглядываясь на бредущих следом зверей, кинулись нагонять хозяина подземелья.
Теплый зал оказался помещением около двадцати метров в диаметре, со сводчатым потолком, под которым плавали несколько светящихся шаров, и четырьмя высокими, в полтора человеческих роста, дверьми. В центре стоял круглый стол, окруженный пятью скамейками — правда, прямыми. Стол был тесно заставлен снедью, но внимание гостей привлек не он, а мальчик в нарядной рубахе и беличьей душегрейке — правда, довольно потрепанных. И выглядел он изрядно перепуганным, хотя и пытался свой страх скрыть.
— Андрей! Андрейка!!! Княжич! — Дружинники, Кира кинулись к нему, принялись обнимать, крутить из стороны в сторону.
Сварт оглянулся:
— Смотри, колдун, если ты его обидел чем, если хоть царапина… Разорву!
— Угу, — кивнул Корней, отступая назад за порог, и в тот же миг из стен выскочили решетки, накрепко перекрыв входы и выходы.
— Ты чего… — ринулся назад Ермолай, схватился руками за прутья. — Чего творишь, нежить?!
— А вы чего ожидали? — с откровенной глумливостью расхохотался колдун. — Что я заплачу, упаду на колени, верну вам невольника и стану долго просить прощения?
— Я ведь до тебя доберусь, тварь! Вечно за решеткой прятаться не сможешь!
— Какая экспрессия, — похлопал в ладоши Корней. — Только ты кое-что перепутал, дикарь, За решеткой не я. За решеткой ты. И будешь сидеть там столько, сколько я пожелаю.
Середин, который не испытывал таких же теплых чувств к княжичу, как остальные, не спеша подошел к столу, по очереди обнюхал кувшины, выбрал тот, из которого пахло компотом, отлил себе в оловянную кружку, выпил, налил еще. Выбрал с блюда пирог, надкусил. Тот оказался с капустой, луком и яйцом, и ведун с удовольствием съел его целиком.
Разумеется, колдун был прав: какой еще прием они ожидали в его логове? Пришли сюда врагами, целью имеют ЛИШИТЬ его добычи. Разумеется, Корней принял меры безопасности. И все-таки… И все-таки, княжича они нашли. Для этого не пришлось тайно или с кровью прорываться через стражу, не пришлось обшаривать замки или подземелья. Так что не все так плохо. К тому же… К тому же, что-то здесь было не так. Да, разумеется, их всех заманили в ловушку. Однако — щедро накрытый стол, хорошее, светлое помещение. Отданный в руки княжич… Зачем? Ведь наверняка можно было обойтись и без этих излишеств. Колдун подготовил ловушку — значит, знал о их приближении. Однако вместо засады или приманки, прямо ведущей в темницу, накрыл стол и привел сына Радомира. Почему?
Первый вывод: все они почему-то нужны Корнею живыми и невредимыми. И не очень злыми. А потому ведун ел и пил без особой опаски.
— Где нянька, колдун? — наконец оторвался от своего воспитанника Сварт. — Куда ты ее дел?
— В карцере сидит, — ответил хозяин. — От нее здесь было бы слишком много шума.
— Верни ее, выпусти нас, и я оставлю тебя в живых.
— Соблазнительное предложение, — почесал в затылке Корней, быстрым движением расстегнул на куртке пластиковую контактную застежку. Олег, хотя и стоял к нему боком, вздрогнул и потянул вниз замок на своей «молнии». — А если я просто оставлю вас здесь на пару месяцев — что тогда? Ты убьешь меня или этого щенка, чтобы сожрать его сырым? Ты знаешь, варвар, а ведь мой вариант кажется мне более соблазнительным.
— Выродок! — Дружинник выхватил меч и кинулся к решетке, как минутой раньше его товарищ. — Ты думаешь, что сможешь удерживать нас здесь вечно?! Чего ты хочешь, колдун?!
— Удерживать я могу вас даже дольше, чем вечно. Намного, намного дольше, — спокойно ответил Корней. — И не поможет тебе ни сталь, ни молитва, ни магия, ни даже смерть. А чего я хочу? Хочу, чтобы вы пару дней отдохнули с дороги. Хорошо поспали, сытно поели. Вы не против?
Вместо ответа Сварт злобно ударил мечом по решетке.
— Да, и еще я хочу, чтобы оружие осталось при вас.
Олег отвернулся. Он прекрасно понимал, что колдун издевается над пленниками, и не желал принимать участия в самобичевании. В самом деле — что теперь, в отместку врагу выбросить мечи и сабли? Заморить себя голодом? Гораздо эффективнее просто пить сладкий компот и заедать его вареной убоиной. И пусть хозяин сам ищет пути подхода к тем, кого заполучил в свои грязные лапы.
— И еще… Я хочу отпустить вас назад, варвар. Вы все мне тут совершенно ни к чему. Только понапрасну портите воздух и занимаете место. Но только в том случае, если вы сделаете кое-что взамен.
— Так чего ты хочешь, колдун? — повторил свой вопрос Сварт уже почти спокойным тоном.
— Хороший вопрос. Однако обсуждать его с дикарями, каждую минуту хватающимися за железные палки, я не желаю. Пусть со мной пойдет единственный нормальный из вас мужчина. Ему я все и расскажу.
Ведун почти физически ощутил, как палец хозяина уставился ему в спину. Впрочем, именно этого он и ждал.
От зала, где остались все прочие пленники, они шли минут пять. Ведун видел перед собой бритый затылок, широкую спину — и никак не мог избавиться от желания выхватить из кармана кистень и всадить его темному чародею промеж лопаток. Останавливало одно: будь это так просто, хозяин подземелья ни за что не остался бы с ним наедине, без всякой охраны. Хотя нет — Олегу было интересно узнать, чего хочет от них этот странный человек и как он оказался в этом древнем мире.
Наконец Корней остановился перед высокими двустворчатыми дверьми и легким толчком распахнул их.
Двери бесшумно пришли в движение и раскрылись ровно настолько, чтобы люди без особого труда могли пройти в образовавшийся проем.
Олег вошел и с интересом огляделся.
— Проходи, садись, где понравится, — широким жестом Корней обвел пещеру.
Что ж, следовало признать, устроился он неплохо. Узкая длинная пещера оказалась просто завалена всякого рода покрывалами. Под ногами упруго пружинил толстый пушистый ковер, стены практически скрывались под прекрасными гобеленами. Корней прошел к небольшому возвышению, укрытому таким количеством перин, подушек и матрацев, что Олег невольно вспомнил сказку о принцессе на горошине. Он остановился в нескольких шагах от колдуна, который с заметным удовольствием плюхнулся на свое место.
— Садись, земляк. Вон сколько подушек разбросано, выбирай любую.
Ведун огляделся. Заметив стоящий практически у самого возвышения пуфик, Олег наконец сел. Куница же совершенно не желала высовываться наружу, из выреза рубахи виднелась только ее любопытная мордочка.
— Так кто ты такой, земляк? И как здесь оказался?
Корней сдвинул висящий на стене гобелен, достал из выемки мундштук кальяна и приготовился слушать.
— Меня зовут Олег Середин. Я — ведун. Хожу по земле, нечисть уничтожаю. А также за слабых заступаюсь и за тех, которых из дома утаскивают.
Корней расхохотался.
— Я понял, в кого ты кидаешь камень своей язвительности. Значит, ты — ведун. Интересно. Признаться честно, я ожидал чего-то подобного. Ты меня очень удивил, появившись в образе рыси. Вот уж не знал, что такое возможно. Как тебе это удалось?
— Немного удачи — и все получится.
— Ладно уж, не хочешь — не говори. Однако я не предполагал, что здесь, кроме меня, еще есть люди из другого времени. Откуда ты и как попал сюда?
— Я раньше в конце двадцатого столетия жил. Однажды попробовал заговор. И очутился здесь.
— Хе… Двадцатый век… — Колдун глубоко затянулся. — Я помню, мы изучали это время в летном училище. Начало космической эры. Вы изобрели паровоз, подводную лодку и атомную бомбу. Технология, гарантирующая автономность подводных лодок, была использована для кораблей, которые с помощью атомной энергии выводили в ближний космос. У вас еще были депрессии, постоянный голод, угольные электростанции вызвали повсеместное радиоактивное заражение, против которых постоянно протестовали «зеленые человечки». Потом еще это… Война. Я имею в виду мировую. Которую вели страны Антанты против Гитлера. Просто поразительно, как вам удалось выжить. Человечество находилось на грани всеобщей гибели.
— Сколько у тебя по истории-то было? — не удержался Середин от вопроса.
— Хорошо… А что?
— Да нет, ничего… — Олег попытался вспомнить, что он сам знает про семнадцатый или восемнадцатый век, и решил не заострять вопросов образования. — Значит, ты из моего будущего?
— Да, земляк, я несколько дальше жил. Конец двадцать второго столетия. Я в своем времени космическими перевозками зарабатывал. Ты вообще слышал о космических транспортах? Или у вас этого еще не было?
— Летали помаленьку, — кивнул Олег.
— Ага, ну так вот. Бывало, что заказов нет, хоть на стену кидайся. А жить-то надо. Вот мы с моими ребятами подумали и подались на вольные хлеба, так сказать. Космос, он ведь большой. Связь только вокруг обитаемых систем надежная. Ушел корабль в пространство — как в омут провалился. Всплывет по ту сторону или нет — все в руках великих. Не дошел — поди угадай, в каких местах и почему сгинул?
— В общем, пиратами заделались, — перевел его расплывчатый рассказ на более простой язык Середин.
— Да, собственно, у полиции на меня ничего, кроме подозрения на контрабанду, не имелось, — пожал плечами колдун. — Но они, оказывается, начали меня «пасти».
В итоге, приметили одну яхту какого-то богатенького бездельника, нагнали его на Проксисе, дали сигнал бедствия и послали спасательную капсулу с абордажной командой. Кто ж знал, что мы собственный «хвост» «ощипать» собрались?! В общем, ребята пропали все, хорошо хоть сигнал успели дать. Пришлось мне влупить максимальную тягу на все, что хоть как-то разгоняться способно, и рвануть наугад. Полиция, даром, что на яхте потрепанной, а не отстает. А тут прямо по курсу какое-то странное свечение разливается на локаторе. Вроде газового облака. Я корпусом пожертвовать решил. Полиция за мной бы не пошла, на яхте облако корпус до самых дюз бы спалило. Так я со всего маху и влетел в это самое пятно…
Корней затянулся, посмаковал ароматный дым и выдохнул.
— В общем, оклемался я уже здесь. Только два джойстика в руках, да ларингофон на шее… Ты чего лыбишься-то?
— Пытаюсь прикинуть, как это выглядит со стороны, — ответил Олег. — Древняя Русь. Завороженные горы в Прибалтике. В темной пещере при свете свечи черный колдун, покуривая кальян, рассказывает мне о космической полицейской операции. Полный бред.
— А и правда, бред! — во все горло расхохотался Корней. — В пещере, колдун, о космических перелетах! Бред! Полная шизофрения!
Он утер слезу, скинул куртку, отложив ее за свою лежанку, затянулся.
— Ох, земляк, соскучился я по обычным людям. Здесь ведь и словом не с кем перекинуться. Никто того, о чем речь веду, не понимает. Ни поделиться с кем, ни дом вспомнить. Э-эх… — Хозяин поднял руку, нащупал плетеный шнурок, дернул. Где-то вдалеке послышался мелодичный звон.
— А насчет истории, — неожиданно вспомнил он, — насчет ее, родимой, я с тобой полностью согласен, земляк. Пока тут в нее с головой не макнешься, так и близко ничего не поймешь.
— Скажи-ка мне, колдун, — спросил Олег, ощутив, как на груди шевельнулась куница. — Я слышал, что где-то в горах Аспида есть родник, воды которого помогают оборотню избавиться от животной сущности. Это правда?
— Тебе, что ли? Значит, ты оборотень?
— Нет, — рассмеялся Олег. — Это не мне нужно. Так верно ли это?
— Ладно, ведун, не хочешь — не говори. А об источнике я что-то слышал… — Корней задумчиво потеребил губу. — Вот только не припомню. Но если хочешь, я прикажу разыскать его и принести воды.
Створки двери разошлись, в пещеру вошла полуобнаженная девушка лет семнадцати, склонилась в раболепном поклоне.
— Принеси нам с гостем вина, — распорядился хозяин, — вишню, яблоки, халву.
Невольница беззвучно исчезла.
— Какие тут вина, земляк, — мечтательно закатил глаза колдун. — Из самого настоящего винограда, без единого ароматизатора и консерванта. Со своим вкусом, своим цветом. Натуральное мясо, необезвреженные фрукты, нестандартизированная вода! Вот уже сколько лет каждая трапеза становится для меня праздником…
— Так как космический пилот стал колдуном из гор Аспида? — перебил его Олег.
— Это было несложно, — откинулся на спину Корней, перебросив мундштук кальяна в уголок рта. — Здешний чародей, Ремил, научил меня всему, чему смог, мир его праху. Он выдернул из будущего не только меня, он таскал много и активно. Но мне удалось убедить его, что я знаю много того, о чем он даже не подозревает. Мы устроили друг для друга маленькие курсы по обмену знаниями… И старик не учел, что человек двадцать третьего века усваивает все намного быстрее, нежели дикарь из десятого. К тому времени, когда он решил отправлять меня в Запретный мир, я вполне благополучно скормил его воронам. В прямом смысле этого слова… — Колдун довольно рассмеялся, вспоминая что-то из недавнего прошлого. — Они начали с того, что выклевали язык, и он не смог произносить заклинания…
— Какой мир? — непонимающе замотал головой Середин. — Зачем он выдергивал людей из будущего?
Корней глубоко затянулся, задумчиво глядя на гостя.
— Так что? — прервал затянувшееся молчание Середин. — Тебе удалось это выяснить?
— Охо-хох, — вздохнул хозяин. — Знали бы умница Феккельман и Карл Олегович, что вели у нас матмоделирование пространства и маршрутизацию по потокам реликтового излучения, чем я тут занимаюсь.
— При чем тут матмоделирование и маршрутизация? — окончательно запутался Олег.
— А скажи-ка мне, земляк, что ты слышал о Ключе Времен?
— Ничего, — начал злиться Олег. — И что же это такое? Ты можешь хоть что-нибудь сказать внятно?
— Могу, — кивнул черный колдун. — Итак, согласно теории моделирования пространства, пятнадцать миллиардов лет назад, плюс-минус миллиард, в результате Большого Взрыва возник этот мир. При этом в пространство вылетело очень много излучения, которое называется реликтовым…
Дверь опять разъехалась, в пещеру вошли две невольницы, одетые только в мягкие войлочные тапки с загнутыми вверх носками. Одна поставила среди подушек деревянный расписной столик на тонких ножках, другая держала поднос, с которого на столешницу быстро перекочевали два кувшина из ослепительно-желтой бронзы, украшенной тонкой чеканкой, серебряные кубки, вазы с фруктами и сластями. Хозяин, наблюдая за бесшумной работой рабынь, продолжил:
— Потом во Вселенной распределились разнообразные массивные объекты. Каждый из них создает возмущение в фоновом реликтовом излучении. Поэтому в целях обеспечения безопасности перелетов маршруты корабле следует прокладывать только через те участки пространства, в которых реликтовое излучение является эталонным. То есть не подвергается изменениям, возмущению… Как тебе, земляк? В твоем времени ты мог выбрать себе любую понравившуюся девку и сделать ее послушной и тихой игрушкой? Играть с ней, как с плюшевым мишкой или электромассажером? Согласись, в этом времени все-таки есть немало преимуществ! Иди сюда!
Последние слова относились к одной из невольниц. Та послушно опустилась возле хозяина на колени. Колдун небрежно потискал ей грудь, мазнул ладонью между ног, после чего шлепнул по заду:
— Ладно, ступай. — Он поднялся, сел возле столика, наполнил кубки из ближнего кувшина. — Ты попробуй, земляк. Это вино сделано из самого настоящего винограда, который растет по берегам Сены. Никаких синтезаторов, подкрепителей и вкусовых добавок. Только солнце, сок и время. М-м-м… — Он понюхал вино, закрыв от удовольствия глаза. — Какое насаждение! А как в ваше время, земляк? Вы пили вино или напиток из разведенного алкоголя с вкусовыми добавками?
— Пожалуй, скорее второе, чем первое, — признал Середин.
— Тогда возьми этот кубок, ощути аромат, сделай глоток и возблагодари судьбу, что она закинула нас в этот век… Ну как, нравится? Вот то-то! Мне тоже определенно нравится это время. Однако кое-чего все-таки не хватает. Согласись, смарттехнологии делают жизнь намного комфортнее. Температурный режим, повременная освещенность, банальный пузырьковый душ — всего этого в повседневности не замечаешь… Пока внезапно не лишаешься и не оказываешься привязанным к обычной дровяной печи и проточной воде из родника. Она вкусна, но приспосабливать ее для купания… — Корней передернул плечами. — Мне еще ни разу не удалось добиться от рабов оптимальной температуры.
Вино пахло фиалками, а вкус имело сладкий, с легкой терпковатостью. Олег не удержался и осушил весь бокал, после чего напомнил:
— Так зачем тебя выкрали из будущего, Корней?
— А, да… — Колдун опрокинул кубок в рот, словно рюмку коньяка, поморщился и продолжил. — Так вот, о реликтовом излучении. И да простят меня умница Феккельман и Карл Олегович, но мир этот был создан великим Кроносом ровно шесть тысяч шестьсот восемьдесят лет назад. Первый из богов с помощью Ключа Времен собрал из прошлого и будущего все самые могучие силы и технологии, всех демонов и богов, всех добрых и злых монстров и их силами сотворил ту великую Вселенную, что мы видим перед собой. И если правоту теории матмоделирования подтверждают все научные эксперименты, то силу Кроноса подкрепляют…
Корней хлопнул в ладоши, ткнул пальцем вверх. Послышался оглушительный треск, посыпалась каменная крошка, в пещере стало ощутимо светлее. Олег скосил глаза вверх и обнаружил, что вместо двух там плавают теперь около пяти ослепительных шаров.
— Про Кроноса я и сам могу рассказать немало, — ответил ведун, снимая с вазы ломтик яблока. — При чем тут Ключ Времен?
— Что ты можешь рассказать, если не знаешь про Ключ? — презрительно скривился хозяин. — Именно в нем и состоит сила Кроноса. Он собрал себе самых сильных слуг из тех, что рождались на земле и которые еще только родятся.
— И что было потом?
— Создав этот мир, Первый из богов отделил зерна от плевел, добро от зла, разведя их в разные стороны… — Колдун налил себе еще вина. — А еще он спрятал свой главный инструмент, который стал ему более не нужен. Он спрятал Ключ Времен. Кронос был мудрой тварью и сразу понял, что за Ключом будут охотиться все, кто о нем знает. Уж слишком большую власть он дает. Поэтому он заговорил инструмент так, чтобы тот не слышал голоса темных сил, а лишь простого смертного. И расселил вокруг Ключа самые страшные порождения Земли, которые ни за что не пропустят смертных к Ключу. И окружил эту стражу страшным проклятием, которое не позволяет проникнуть в Запретный мир никому, кроме его обитателей — ни смертным, ни богам. Ведь молодые боги тоже могут захотеть всевластия. И скрыл Кронос горы Аспида от взглядов живых существ и нежити, дабы никто не мог найти их на Земле.
— Неплохо постарался Первый из богов, — покачал головой ведун. — Глухая оборона.
— Ну на деле все оказалось не совсем так, как задумывалось. — Колдун переставил кальян на стол и глубоко затянулся. — Про горы Аспида знали слишком многие, а потому многие боги и колдуны их все-таки нашли. Спрятавшиеся в Запретном мире существа, пользуясь проклятием Кроноса как защитой, начали совершать вылазки во внешний мир, а потом убегать обратно. Они стали ловить смертных, превращать их в рабов и утаскивать с собой. Проклятие, обязанное пропускать демонов, но удерживать всех прочих, не всегда срабатывало, если демон шел с добычей, и пропускало двух-трех смертных из десяти. Так в Запретном мире появились рабы, а горы Аспида оказались усыпаны человеческими костями. Костями тех, кому не удалось пройти границу вместе со своими хозяевами.
— Что-то мне с трудом верится в такое.
— Не сомневайся, ведун, все так и есть. Или ты думал, здесь так много змей, что они заедают насмерть половину прохожих? — Колдун опять захохотал. Середин взял кувшин, налил себе вина, выпил, мысленно помянув всех тех несчастных, что оказались жертвами защищенной божественной силой нечисти.
— Потом оказалось, что проклятие вообще действует только на тех смертных, что родились в этом мире, — продолжил колдун. — А значит те, кто родился в будущем или прошлом, могут входить в Запретный мир без всякого груда. Мой глупый старикашка, Ремил, придумал всякие обряды, которые позволяли вытаскивать смертных из других веков. Он поселился прямо здесь, в горах Аспида, стал добывать людей и посылать их за Ключом, добывать и посылать, в надежде на то, что рано или поздно кому-то из них удастся добиться цели. Именно так я попался в его лапы… Ну а остальное ты знаешь. Он усваивал мои науки медленнее, чем я его, и в итоге мы поменялись местами.
— Понятно, — кивнул Олег. — Ты справился с прежним колдуном и занял его место. Тебе нравится в этом мире, и ты не намерен его покидать. Всем хорошо, все встало на свои места. При чем тут сын изборского князя?
— Ты забыл про Ключ, земляк, — наклонился вперед Корней. — Ремил открыл мне одну маленькую, но очень большую тайну. Кронос оставил к нему «черный ход».
— Какой еще ход? — устало вздохнул ведун.
— Первый бог оказался предусмотрителен чрезмерно.
На тот случай, если миру будет угрожать катастрофа и все силы придут к единству, он предусмотрел возможность повторного использования своих инструментов. Для этого по его воле среди смертных каждые сто лет рождается Хранитель Ключа. На него не действует проклятие, он способен пересечь границу Запретного мира без всякого для себя вреда и вынести ключ. Правда, для этого необходимо согласие богов, которые проведут его сюда, к тайному месту, и согласие демонов, что не станут ему мешать вынести Ключ из их мира. Хранитель выйдет сюда и повторит труд Кроноса по созданию мира. Он отправится в прошлое и будущее… Впрочем, я, кажется, повторяюсь.
— Ах, вот оно что… — наконец начал понимать Олег. — Княжич?
— Угу, — довольно кивнул Корней.
— Откуда ты знаешь, что это именно он? У него что, на лбу написано?
— Шутник ты, однако. А еще ведун. Я высчитал дату его рождения но звездам. Ха-ха, по тем самым, меж которыми летал. Ирония судьбы. Я узнал дату и место его появления на свет. И ты прав, у него действительно знак есть на лбу. При определенном воздействии у хранителя проявляется символ Ключа Времен — вполне различимый узор. Я проверял, мальчик и есть хранитель. Поэтому я хочу, чтобы он отправился за инструментом и принес мне.
— Это же опасная вещь, колдун. Зачем она тебе? Разве ты недоволен жизнью? — Олег налил еще вина и недвусмысленным жестом приподнял перед собой.
— Разве ты не понял? — удивился хозяин. — Это же Ключ Времен! Он позволяет путешествовать меж веками, как на лифте! Оглянись вокруг, земляк. Вдумайся в то, что ты видишь. Здесь стекло ценится на вес золота, а сталь — на вес серебра. Зато меха, мясо, мед продаются за сущую безделицу. Если здешние товары перекинуть в мое время, сменять на сталь, зеркала, бусы, то мы получим даже не сотни, тысячи процентов прибыли! Мы сможем купаться в золоте и заказывать себе гальюны из граненых бриллиантов. Мы сможем купить в будущем лучевое оружие, вернуться сюда и покорить планету с такой же легкостью, как лев — беззащитных кроликов! Мы сможем воспитать здесь касту преданных воинов, вооружить по последнему слову техники и перекинуть в будущее, подавив противника числом и решительностью! Ты понимаешь? Это не просто власть над миром, это власть над всеми веками! Полная, абсолютная и безграничная власть над человечеством, над всей его цивилизацией! — Колдун преобразился. От насмешек, снисходительности не осталось и следа. Он говорил горячо, страстно, убежденно.
Глаза горели неестественным жаром, щеки порозовели.
— Ты понимаешь меня, ведун? Откуда ты? Из двадцатого века? Хочешь, я подарю тебе его целиком? Всю планету, все ее страны и народы? Люди будут для тебя прахом, который ты при желании можешь сметать в мегаполисы или рассеивать по пустыням, растирать между пальцами или плодить, как муравьев! Ты видел моих рабынь? По сравнению с покорным тебе человечеством они будут казаться крамольными бунтарками! Короли и президенты станут заглядывать тебе в рот, а их жены и дочери считать за честь стелить тебе постель, мыть ноги или ласкать твою плоть. Ты…
— С чего это ты решил сделать мне подарок, колдун? — перебил его Середин.
Корней осекся, несколько секунд приходил в себя, потом откинулся на ложе:
— Мне скучно, земляк. Мне не с кем здесь поболтать, вспомнить прошлое, помечтать о будущем. Здешние маги и мудрецы не понимают и четверти того, о чем я говорю. А когда я стану высшим существом, то окажусь еще более одиноким. О чем можно говорить с прахом, годным только на выполнение моих прихотей? Мне нужна компания па то время, пока я переделаю мир, и компания на потом. Чтобы было с кем выпить вина, потискать баб, вспомнить давние приключения. Почему бы и не пожертвовать ради этого парой столетий? Это ведь сущая мелочь по сравнению со всем остальным.
— Подумать только, — покачал головой ведун. — Судьба человечества зависит от маленького мальчика. Вот только… Вот только есть ли у него хоть один шанс добраться до Ключа и остаться живым?
— Ты молодец, земляк, — похвалил гостя колдун. — Смотришь в корень. Но забываешь, что я не так глуп, как Ремил. Я не собираюсь посылать его одного. Я очень рассчитывал, что князь пошлет за сыном дружину. Я бы отправил ее в Запретный мир. Ведь граница должна пропустить мальчика, а значит хоть треть войска, но пройдет вместе с ним. Увы, Радомир оказался жаднее, чем я думал. Впрочем, два мага и несколько воинов тоже неплохо, когда приходится иметь дело с нечистью.
— Тебе доносили о каждом нашем шаге…
— Конечно, — не стал отрицать Корней. — И я очень надеялся, что вы доберетесь без потерь. Увы, в мои планы вмешалась одна гнусная особа… Ничего, мы с ней еще рассчитаемся. А помогать Андрейке придется вам, троим. Или тебе одному, это уж как проклятие решит. Княжича оно пропустит, он хранитель. Тебя тоже, ты из иного мира. Остальные… Остальные — как повезет.
— А сам ты не хочешь прогуляться?
— Нет, не готов, — покачал головой колдун. — Там может быть опасно. Однако, согласись, власть над мирами невозможно получить просто так. Право на подарок нужно заслужить. А там — два века твои. Хочешь, двадцатый и девятнадцатый. Хочешь — двадцатый и двадцать первый. Но сперва — принеси Ключ!!! Ты меня понял?
— Понял…
Олег как раз закончил шептать заклинание и начертал рукой завершающий знак. С ладоней сорвался и с ужасающим ревом обрушился на колдуна огненный вихрь. Но Корней взмахнул рукой, даже не сделав попытки отклониться, и столб пламени, натолкнувшись на вспыхнувший синий полупрозрачный щит, вдруг возникший на руке колдуна, метнулся к самому Олегу. Тот едва успел отпрыгнуть в сторону — а вся мощь заклинания обрушилась на несчастный пуфик. Там, где только что сидел ведун, курился легкий дымок над черным пятном с размытыми краями.
— Нехорошо, земляк, — укоризненно поцокал языком колдун. — Разве так ведут себя в гостях? Пожалуй, награду придется урезать. Ты получишь только один век. Однако я рад твоей попытке. Ты, верно, подумал, что имеешь дело с обычным штурман-пилотом, нахватавшимся самых верхов чернокнижия? Нет, ведун, я был прилежным учеником. Своими заклинаниями мужиков по деревням пугать можешь, а меня не проведешь. Здесь я хозяин, ты понял? Я, и только я. Так ты согласен на мое предложение? Двадцатый век во владение в обмен на Ключ и верность в будущем.
— А что будет с остальными?
— Мне нужен Ключ, а не они, — пожал плечами колдун. — К чему ссориться из-за таких мелочей? Можешь забрать их себе.
— Мне нужно подумать, — ответил Олег.
— Двое суток тебе на размышление. Звезды говорят, что самый благоприятный день для исполнения моего замысла — это послезавтра. Послезавтра вы так или иначе должны будете войти в Запретный мир. Теперь ступай к остальным. Мой зверь тебя проводит, он ждет за дверью.
Олег шел за пантерой по темным тоннелям и лихорадочно размышлял. То, что Корней безумен — это понятно. Однако безумие сопровождается вполне здравой логикой и способностью выстраивать реализуемые планы. Реализуемые с помощью Ключа! Значит, Ключ в руки колдуна попасть не должен. Иначе перспектива у человечества рисуется весьма печальная. Справиться с хозяином подземелий, уничтожить чародея из двадцать третьего века ему пока не по силам. Значит, нужно действовать исходя из возможного. Усыплять бдительность, соглашаться со всеми его требованиями, а потом, при первой возможности — совершить побег.
Олег вернулся в зал, где его нетерпеливо дожидались соратники, и за ним, опускаясь, гулко звякнула решетка. Пантера уселась на пол и принялась лениво вылизываться. Ведун обратил внимание, что четырехлапые стражи дежурят в каждом из пяти проходов. Значит, незаметно поднять решетку и уйти не получится. Хотя впереди еще двое суток. Может, что-то и переменится.
— Что интересного расскажешь, ведун? Что из себя представляет наш колдун? — поднялся навстречу Сварт. — Меня сильно удивляет то, что никто не стал отнимать наше оружие. Он совсем не опасается нас? Даже как-то обидно.
Олег, придержав саблю, сел на скамью у стола, подумал, взял жареного цыпленка, разломил пополам.
— Он действительно нас не боится. — ответил Середин. — Но мы все ему очень нужны. Так что пейте, ешьте, отдыхайте. Через двое суток силы нам еще пригодятся.
— Зачем?
— Колдун хочет, чтобы мы сделали для него одну работу.
— Служить нечисти, порождению Чернобога?!
Олег обернулся к мальчику:
— Только не надо кричать во весь голос. Если послезавтра колдун намерен сам отпустить нас на свободу, зачем от этого отказываться? Вот что мы будем делать на свободе, это уже другой вопрос.
Андрейка смерил его подозрительным взглядом.
— Почему я должен тебе верить? Кто ты?
И тут его взгляд упал на браслет, видневшийся из-под рукава рубахи. Княжич медленно поднял удивленные глаза на ведуна и, приблизившись к нему, осторожно потыкал пальцем.
— Ты настоящий?
— Настоящий, — слегка опешил ведун. — С чего это ты вдруг?
— Это ты меня от чудовища спас? Только тогда ты рысью был.
Олег оглянулся на друзей и кивнул:
— Было дело.
— Сварт сказал, что вас отец прислал, что ты ведун. Так помоги нам! Сделай так, чтобы мы оказались снаружи!
Олег огляделся, у всех в глазах застыли нетерпение и ожидание.
— Если бы все было так просто, — через силу признал он свою слабость. — Но если я начну применять заговоры, тут будет столько шума, что сбегутся слуги со всего подземелья, не считая самого колдуна. И вместо свободы мы получим колодки на ноги. Поэтому лучше всего будет проявить терпение. И набраться сил. А главное — сделать вид, что мы полностью покорны.

Запретный мир

Яркий огонь бился под порывами ветра в металлических оковах чаш, установленных на высоких треногах. По пыльным стенам плясали причудливые тени, отбрасываемые людьми и следящими за каждым их движением пантерами.
Совершенно пустая, ничем не отличающаяся от множества других, эта пещера имела одну особенность. Один из углов был отделен от основного помещения ровной белой чертой, похожей на меловую. Нелепо выглядела она среди камня и пыли, покрывавшей пол.
Звук их шагов гулко разнесся по пещере, ударился о стены, рванулся к потолку и затерялся где-то в его высоте.
— Ну вот мы и пришли.
Корней с гордостью огляделся, словно все это было его собственным творением, прошел по кругу, торопливо скользнул в коридор — и, естественно, между ним и пленниками рухнула толстая железная решетка. Впрочем, такое поведение бывшего космонавта Олега отнюдь не удивило. Он перевел взгляд на шесть пантер, застывших неподалеку от колдуна. Одинаково равнодушные, одинаково неподвижные, с одинаковыми, горящими страшным огнем, глазами. Они следовали за путниками на протяжении всего короткого перехода от зала до этой пещеры. Хозяин подземелий не очень-то доверял своим новым соратникам.
Колдун перехватил его взгляд и кивнул.
— Верно мыслишь, ведун. Тебе не совладать со всеми сразу. Они ведь могут броситься не только на тебя, но и на твоих спутников.
— Сквозь решетку?
— Ничто не вечно… — Корней подошел ближе, взялся руками за прутья. — Посмотрите налево, ближе к стене.
Пленники сдвинулись в указанном направлении и обнаружили у самой стены круглый колодец диаметром метра два и глубиной около четырех. На дне стояла клетка, а в ней была заперта девушка.
— Любава! — Княжич заметался, не зная, как спуститься вниз.
— Я подумал, други мои, — хмыкнул за решеткой колдун, — что должен показать вам серьезность своих обещаний. Чтобы вы знали, что ожидает вас всех, и в первую очередь заложницу, если вы не вернетесь или вдруг решите оставить Ключ Времен себе. А то, может, вы сочли меня добрым дядюшкой…
С самого дна колодца послышался протяжный скрип и внутрь бурным потоком хлынула вода. Любава вскрикнула и заметалась по клетке.
— Не надо, Корней! — обернулся ведун. — Я выполню все, что тебе обещал. Не убивай ее.
— Извини земляк, но нельзя. Я должен показать вам, что всегда выполняю угрозы. И никакие просьбы или уговоры никого не смогут спасти. Наказание неотвратимо.
Ермолай попытался спуститься вниз, но на гладком каменистом полу зацепиться было не за что, и он едва не рухнул на решетку — спасибо, Сварт успел ухватить за руку и выдернуть обратно наверх. Вода бурным потоком лилась откуда-то снизу и быстро заполняла колодец, Любава уже держалась за прутья потолка, ревела в голос и пыталась вырваться из ловушки.
— Прекрати это, Корней, или мы поссоримся, — как можно спокойнее потребовал ведун. — Ты перегибаешь палку.
— Нет, земляк. Вам следует посмотреть на смерть невинной жертвы. Тогда вы лучше поймете, что я сотворю с тем, кто действительно виновен.
Олег, скрипнув зубами, до самого ворота застегнул молнию косухи, сунул руки в карманы и… почувствовал, как в ладонь скользнул маленький предмет. Он ведь так и не отдал Сварту магическую отмычку! Ведун быстрым шагом подошел к краю колодца. Лицо княжей няньки уже скрывалось под водой, счет шел на мгновения. Середин сделал несколько шагов по краю, выбирая место, где между решеткой и стенкой зазор побольше, и прыгнул.
Вода обняла тело, но сквозь толстые шаровары и куртку добраться до тела мгновенно не смогла, поэтому ожидаемого обжигающего холода Олег не ощутил. Двумя сильными гребками он добрался до замка, приложил амулет. Отмычка сработала исправно, дверь распахнулась. Ведун просунул руку внутрь, схватил девушку за ногу, выволок наружу и толкнул к поверхности. Всплыл сам, забрался на решетку сверху, подал руку Любаве, помогая ей залезть и выпрямился, стоя по колено в воде. Княжич радостно захохотал, захлопал в ладоши:
— Что, не вышло у тебя, Кощей проклятый?
Сварт расстегнул пояс, опустил его пряжкой вниз.
Середин сперва подтолкнул снизу Любаву, потом забрался сам, ухватившись за толстый ремень.
— Так-так… — Корней смотрел на него с самым недовольным видом. — Все испортил, земляк. Хотя, пожалуй, вышло неплохо. Две заложницы будут лучше одной.
— Какие еще заложницы? — вскинулся Олег, торопливо скидывая намокшую одежду, чтобы отжать.
— Девки ваши, — отступил от решетки колдун, чтобы мечом до него было не дотянуться. — Вы пойдете без них. А коли не вернетесь, то я утоплю их в колодце, превращу в навий и отправлю в родные места, чтобы они своими руками всех родичей извели. И вас всех по очереди тоже выловлю и нежитью сделаю.
Середин начал понимать, каким образом здешний колдун заставлял пленников из будущего отправляться за ключом. Сперва принимал с доброжелательностью. Потом у гостя на глазах топил невинную невольницу — скорее всего, ту, что сам же ухаживать за пришельцем приставлял. А потом предлагал ультиматум: идти или умереть. И угрожал страшной смертью, если тот сбежать попробует. Раз смог выдернуть из будущего — то уж в этом мире и подавно найдет, это понятно. Однако вслух ведун сказал совсем другое:
— Или девушки идут с нами, или мы вообще никуда не пойдем!
— Вы меня совсем за дурака держите? Без заложниц вы не за Ключом и даже не ко мне — вы сразу домой удрать попытаетесь.
— Я же сказал! — твердо повторил Середин. — Или мы идем все, или никто!
— А и ладно, — неожиданно легко согласился колдун. — Да только помни, земляк. Вы мне нужны только до тех пор, что согласны Ключ принести. Нет согласия — нет и нужды в кучке смертных…
Корней засучил рукава, сдул с ладони через прутья какой-то порошок, начал бормотать заклинание. В тот же миг Олег ощутил, как тело начинает погружаться во влажное пекло. Он торопливо надел свой мокрый наряд — но это принесло только минутное облегчение. От одежды поднимался густой пар, по лицу поструились капельки пота.
— Что это, ведун? — хрипло спросил княжич, пот с которого тек уже струями. — Что с нами будет?
— Он собирается нас запечь, — тяжело дыша, ответил Олег. — Без нас ему не добиться своей цели… Но если мы откажемся идти, то и пользы от нас для него нет.
Послышался треск — Ермолай рванул на груди рубаху, хватая воздух широко открытым ртом. Любава уселась на пол и бессильно заплакала. Кира пока еще держалась на ногах, но ее уже покачивало. А жар продолжал стремительно нарастать.
— Хватит! — принял решение Олег. — Хватит, Корней. Мы согласны. Но ты должен дать клятву, что заложницы не пострадают.
— Клянусь небом, — с довольной улыбкой вскинул правую ладонь колдун. — Когда вы принесете Ключ, то получите их назад в целости и невредимости. А теперь пусть они оставят оружие и обе выйдут сюда.
Решетка медленно поползла вверх. От нее потянуло прохладой, и нянька на четвереньках поползла туда. Кира расстегнула ремень, уронила его на пол. Несколько секунд смотрела Олегу в глаза, потом прошептала одними губами:
— Спасай княжича… — и побрела к хозяину подземелий.
Когда она приблизилась к пантерам, решетка снова упала, и колдун поманил Андрея.
— Иди сюда, мой мальчик. Ты понял, что должен найти Ключ Времен?
Андрейка покачал головой:
— Я даже не знаю что это такое.
— Это поправимо. Ключ Времен — это такой амулет. Он хранится в храме, о котором в Запретном мире знают все. Тебе незачем знать, для чего он нужен. Важно то, что только ты можешь войти в храм, где хранится амулет, и принести его сюда. И ты это сделаешь. — Корней подался вперед, сверля мальчика взглядом. — Сделаешь потому, что любишь свою няню. Тебе придется принести нам амулет, иначе она будет долго, долго страдать перед смертью. И после смерти — тоже. Вот, возьми. Это для тебя.
Он протянул княжичу маленький сверток, перевязанный крест-накрест суровыми нитками и подвешенный на тонкий шнурок.
— Откроешь это только тогда, когда найдешь амулет и захочешь вернуться. Не раньше, слышишь?! Иначе навсегда останешься в плену амулета!
Андрейка угрюмо принял подарок и повесил на шею.
— Я верю в тебя, маленький проводник, — рассмеялся колдун. — А теперь отправляйтесь. Граница Запретного мира проходит по черте. Перешагните ее, и вы окажетесь там.
— Просто переступить черту? — Олег, отирая пот со лба, приблизился к мелованной черте. Замер, борясь с неуверенностью. Одну руку обожгло жаром раскалившегося крестика, другую почти свело от заледеневшего браслета. Справа от него остановился Сварт, слева — княжич. За ним — Ермолай.
— Давайте все вместе, — предложил Сварт. — И-и…
Чувство было такое, словно они с трудом продирались сквозь плотную вату. Тишина давила на уши. Они шли вперед, не открывая глаз, и казалось, прошла вечность прежде, чем они поняли, что путь завершился. В лицо ударила блаженная прохлада, свежий ветер, водяные брызги. Сначала Олег уловил слабый запах моря, потом пришли звуки, глаза резануло ярким светом. Ведун крепко зажмурился, сосчитал до десяти и только после этого осторожно приподнял веки.
Прямо под ногами начинался крутой обрыв: еще шаг — и все бы для путешественников закончилось. От этой мысли стало жутко, и Олег невольно поежился. Над ухом испуганно пропищала куница, выбравшаяся из-за пазухи на плечо.
Резкие порывы ветра разметали волосы и ударили по лицу солеными брызгами. Насколько хватало взгляда, повсюду расстилалось море. На горизонте клубились черные грозовые тучи, предвещая нешуточную бурю. Внизу где-то в два его роста о прибрежные камни с яростной силой бились морские волны, но тут же величественно отступали, признавая поражение, и оставляли на камнях пенные шапки. Похоже, приближалась буря. Море потемнело, ветер крепчал, от бешеных ударов прибоя, казалось, дрожит утес.
Захватывающее зрелище! Но одновременно с диким, каким-то первобытным восторгом к Олегу вернулась и ясность мыслей. Однако где это они?
Он с интересом огляделся. Олег, Сварт и княжич стояли на маленьком пятачке земли, от которого узким серпантином вилась тропка. С одной стороны она лепилась к скале, верхушка которой терялась где-то за низко нависаемыми тучами, а с другой ее подпирал обрыв шириной метра два, как на глаз прикинул ведун. Дальше шла такая же гладкая стена, словно кем-то старательно зачищенная. И вокруг билось и бесновалось свободное от любых преград и берегов море.
И никаких следов прохода, сквозь который они явились сюда.
— Пора выбираться, — сказал Олег, поеживаясь от холода. — Полагаю, что о дороге спрашивать глупо. Здесь выбор не богат.
Мальчик серьезно кивнул и первым направился по тропке, тесно прижимаясь к скале. Ширина карниза составляла что-то около тридцати сантиметров, и если маленький княжич более-менее спокойно мог шагать, не рискуя оступиться, то ведуну пришлось хуже. Хоть он и не отличался богатырским телосложением, все равно после первого десятка шагов покрылся липким потом. Спасибо хоть Купава спустилась на землю и сама шла за ними.
Хуже приходилось на поворотах, которыми изобиловал путь. В такие моменты Олег осторожно косился на пропасть под ногами, мечтая слиться с камнем. Само собой, такое путешествие очень быстро вымотало его, и вскоре Середин уже задыхался, будто загнанная лошадь.
— Смотри, ведун. Что это?
Олег проследил за взглядом княжича и вздохнул с облегчением. На противоположной скале чуть ниже их тропки темнело довольно широкое отверстие, под которым выступала гладкая площадка. Правда, разделяющее людей и площадку расстояние несколько поубавило радость Олега.
— Андрейка, сможешь перепрыгнуть туда?
Ветер подхватил слова ведуна и отшвырнул в сторону, но мальчик стоял довольно близко и услышал его. Он смерил испуганным взглядом пропасть под ногами и неуверенно покачал головой.
— Я… Я не знаю… Слишком далеко.
— Боюсь, другого пути нет. Посмотри туда.
Олег, к сожалению, оказался прав. Дальше тропа растворялась среди скал.
— Я не допрыгну.
— Придется, — остановился рядом с ним ведун. — Нужно только посильнее оттолкнуться. Я прыгну первым и постараюсь тебя поймать. Так что не бойся.
— А кто здесь боится? — не очень уверенно буркнул княжич. — Я уже достаточно взрослый, чтобы не трусить, как девчонка!
— Тогда начнем. Купава, забирайся на меня. Зверек ловко вскарабкался по одежде на плечо ведуна и замер там. Потом, подумав, перебрался на загривок.
Не оттягивая, Олег оттолкнулся что было сил и распластался в прыжке.
— А-а-а-а!!!
От ощущения полета и пустоты под ногами захватило дух. Казалось, Олег вечность висит между хмурящимся черными тучами небом и беснующимися где-то внизу волнами. Но вот его потащило вниз, гладкая ладонь площадки рванулась к нему, Середин успел разглядеть, что самый ее край огорожен маленьким карнизом высотой сантиметров в десять, и…
Олег царапнул носками сапог край площадки и со всего маху ухнулся об нее грудью, едва успев руками смягчить удар.
— Ё..!
Пожалуй, это было сказано больше мысленно, чем вслух, так как из Олега просто едва не вышибло дух. Он откатился от края и распластался на спине, пытаясь прийти в себя.
— Ведун, держись! Я помогу тебе! — крикнул Андрейка.
— Нет! Стой на месте! Ты не сможешь… — хотел крикнуть ведун, но с губ сорвался только слабый хрип.
Но тут рядом послышался глухой стук. Приземлившись, Сварт мгновенно развернулся, поймал за руку падающего мальчишку и легко выдернул его наверх:
— Все целы? Давайте спускаться к ручью. Извини, ведун, но тебе придется собраться с силами. Вот-вот начнемся буря, и отсюда тебя может просто сдуть.
— Иду, иду, — простонал Середин, поднимаясь на ноги. Тропа спустилась вниз и потерялась среди блестящих голышей, по которым мирно журчал ручей. Здесь ветра уже не ощущалось, было тихо и даже тепло. Путники прошли около получаса, и стены ручья стали заметно более пологими, на них зазеленела травка. Ручей, наоборот, стал заметно уже и глубже, из его русла исчезли камни.
— Сварт, — закашлялся Олег. — Привал. Отдохнем немного, а то ребра от каждого шага болят.
Он отвернул в сторону, к зеленой лужайке, и осторожно лег на спину, раскинув руки. Высоко над головой черные клочья туч цеплялись за верхушки скал, но ветер решительно гнал их вдаль. Олег залюбовался радугой, разрисовавшей разноцветными красками яркое синее небо.
— Дядя Сварт, а где Ермолай? Он же с нами шел! — услышал ведун. Такое обращение княжича к простому ратнику его ничуть не удивило: на Руси так всегда называли воспитателей знатных отпрысков, учителей воинскому искусству. Но вот где Ермолай… Может, он вышел в Запретный мир в другом месте?
— Он пошел по другой дороге, Андрей, — тихо ответил Сварт. — И ты с ним обязательно встретишься. Но это будет очень, очень не скоро.
Ведун закрыл глаза. Он прекрасно понял, что означают эти слова. Проклятие Кроноса решило, что этому смертному ни к чему пересекать границу. Их отряд стал меньше еще на одного человека. Пожалуй, двух воинов и мальчишку теперь уже и отрядом не назвать. Всего лишь пара вооруженных путников.

* * *

B роскошно убранную комнату вошла рабыня, склонилась в низком поклоне и принялась прибирать со стола. Невольница даже не заметила, как у нее между ног скользнула зеленая молния, ловко забралась наверх по штанине госпожи, вспрыгнула на плечо и обернулась вокруг шеи.
— Я подглядывала за недоучкой, — шепнула ящерка. — Они вошли в Запретный мир. Они здесь.
Варна погладила головку ящерки и улыбнулась.
— Прекрасно, — раздался ее мелодичный голос. — Так кого послал к нам этот дурачок?
— Всех-х-х-х… — прошипела Лир. — Предателя, ведуна, х-х-хранителя…
— Прекрасно, — улыбнулась владычица Запретного мира. — Какой прекрасный подарок! Предателя нужно побыстрее схватить. Мы давно не приносили жертву нашему Отцу. Как бы он не осерчал. Мальчишку — убить, это наш долг перед Первым богом, великим создателем. А ведун… Я хочу с ним позабавиться. Он такой… — Она щелкнула пальцами. — Такой крепенький… Как яблочко наливное… Зачем просто давить то, чем можно с удовольствием похрустеть?
— Ты пойдешь к нему?
— Зачем, девочка? — удивилась Варна. — Пусть его приведут сюда. Найди Шептуна. Он хитрый, прикинется перед смертным кем-то из друзей, войдет в доверие, заставит делать все по-своему. И приведет ведуна прямо сюда.
— Шептун жадный и самовлюбленный клоп, — щелкнула хвостом по плечу ящерка. — Он ничего не сделает просто так.
— Найди его, Лир, и прикажи привести сюда смертного, — невозмутимо распорядилась Варна. — В качестве награды пусть заберет себе мальчишку. Пусть выполнит обязанность перед Кроносом вместо нас. Но сперва еще и заслужит это право.
Властительница рассмеялась и нежно провела рукой по древку посоха, отчего по комнате разлился чистый мелодичный звон.
— Ступай…

* * *

Сдержанное хихиканье заставило Олега приподнять голову, и он увидел, что у ручья стоят три девушки. Из одежды на юных красавицах были только украшения из раковин. Длинные черные волосы, почти достигавшие песка, немного скрывали их прекрасные тела. Красотки перехихикивались между собой, указывая пальцами на ведуна, и Олег почувствовал себя догола раздетым на виду у всего приличного общества.
— Эй, молодухи, вы кто такие?
Девицы, хихикнув, бросились в разные стороны, но далеко не убежали. Остановились на полянке и вдруг, стрельнув в него озорными глазками, закружились в танце. Олег слегка опешил. Он готов был поклясться, что слышит тихую мелодию, под которую красавицы плавно изгибались и кружили, создавая прекрасную паутину танца.
— А ну, брысь отсюда, вертихвостки! — Решительный выкрик оборвал музыку, танцовщицы испуганно брызнули в разные стороны, а Олег вздохнул с сожалением, проводив их взглядом. — Совсем страх потеряли, — недовольно буркнул Сварт. — Среди дня в воду заманить пытаются. Ты как, ведун, отдохнул?
— Да, вроде отпустило, — потер грудь Олег и поднялся на ноги. — Правда, синяк наверняка останется. А это что, нави? Они же днем никогда не показываются!
— Это Запретный мир, ведун, — напомнил ратник. — Твари здесь те же самые, что и снаружи, а вот законы другие.
— Ты-то откуда знаешь?
— От Велислава наслушался.
— Любава… Люба… — заметался спящий на траве княжич.
Сварт настороженно оглянулся на Олега, погладил ребенка по лбу, и мальчик тут же открыл глаза.
— Где мы? Где колдун?
— Мы все устали и немного заснули, Андрей, — ответил дружинник. — Теперь нужно идти искать убежище. Не думаю, что в этом мире стоит ночевать на открытом месте. Слишком много нечисти.
— Да, идем, — вскочил княжич.
Здесь, среди травы, тропинка появилась снова. По ней они обогнули несколько скальных зубцов, поднялись наверх, к осиновой роще, прошагали сквозь нее, затем выбрались на поле, усыпанное огромными валунами, но тем не менее засеянное репой, и по петляющей меже вышли на дорогу.
— Куда теперь? — поинтересовался Олег, посмотрев сперва в одну, потом в другую сторону. И там, и там желтая пыльная полоса скрывалась за подозрительно близким горизонтом.
— Туда, — указал влево Сварт. — Ведь справа от нас было море, правда?
— Наверное, да, — согласился Середин, после пути вдоль петляющего ручья несколько утративший ориентацию. — Интересно, а коней здесь купить можно?
За последние годы Олег настолько привык путешествовать в седле, что от пешего перехода в половину дня у него начали болеть ноги.
— Не знаю…
Дружинник остановился, глядя на стремительно приближающихся по дороге путников. Странные темные фигуры, укутанные с ног до головы в длинные балахоны, будто скользили по воздуху, не касаясь земли. На головы их были наброшены капюшоны так, что виднелись только белые бороды.
— Проклятие! — Сварт толкнул Андрейку себе за спину, рванул из ножен меч. Олег, пока еще не понимая, в чем дело, последовал его примеру.
Между тем фигуры приблизились и почти одновременно откинули капюшоны костлявыми бледными руками, показавшимися из широких рукавов. Тонкие пепельно-серые лица, на которые падали белые волосы, и узкие раскосые глаза с увеличенными во всю радужку зрачками создавали отталкивающее впечатление. Крест на запястье начал стремительно раскаляться. В руках уродцев неведомо откуда выросли клинки.
— Х-ха! — без всяких предисловий смахнул мечом в сторону вражеское оружие Сварт и обратным выпадом попытался снести голову крайнему врагу. Тот поднынул под клинок, попытался нанести укол в грудь — дружинник, повернувшись боком, пропустил его мимо…
Что было дальше, Олег не видел, поскольку правый урод, ловко парировавший удар сабли, перешел в нападение и стал рубить ведуна, словно дерево, сверкая клинком то справа, то слева. Середин, с тоскою вспоминая оставшийся на гнедой щит, еле успевал перекидывать туда-сюда саблю и пятился шаг за шагом. Надежда была только на то, что противник скоро выдохнется: невозможно же махать тяжеленной железякой непрерывно! Рано или поздно ему потребуется передышка, и тогда Олег быстро продемонстрирует преимущество более легкой сабли.
Однако пока что уродец напирал, отгоняя ведуна дальше по дороге. Олег ощутил легкое прикосновение к локтю и, повинуясь наитию, громко вскрикнул, качнул саблей в сторону. Бородатый внешне никак не отреагировал на предполагаемую рану жертвы, однако все же чуть расслабился, вскинул меч высоко над головой, намереваясь разрубить Середина одним ударом — и ведун стремительно, со всей силы рубанул его наискось по беззащитному животу. И… И ничего! Легкая ткань балахона без труда выдержала скольжение остро отточенной стали, никак не повредившись. Пепельный урод лишь немного попятился от толчка и опустил оружие. Короткая передышка позволила бросить взгляд на дружинника — Сварта тоже теснили, прижимая спиной к камню. Его противники оказались такими же быстрыми и неутомимыми, как и он сам.
Пепельный снова ринулся в атаку. Олег отбил один выпад, другой — и внезапно уродец отступил. Ведун увидел, как меч дружинника, описав короткую дугу, упал на дорогу, Сварту тут же досталось два удара: один — оголовьем рукояти в живот, другой — мечом плашмя по голове. Глаза ратника потухли, он начал падать — но его подхватили под мышки и стремительно поволокли прочь. Ни мальчик, ни Олег уродцев не заинтересовали, и через несколько мгновений путники остались одни.
— Кто это был, почему напали, ведун? — спросил Андрей.
— Надеюсь, мы сможем это узнать, — перевел дух Олег, вернул саблю в ножны и подобрал с дороги меч. Подумал, протянул княжичу: — Держи. Храни его, Андрей. Отдашь Сварту, когда мы его найдем.
— Они ушли? — услышал ведун, выдернул оружие и закрутил головой. — Да не, я не нападать, я друг ваш.
Из-за высокого валуна выступил мужичок в длинной, рваной до безобразия рубахе и заплатанных штанах. Косматые волосы и борода так густо покрывали лицо, что на виду оставались только нос да глаза, которые с любопытством разглядывали Олега. Мужик отпихнул камень босой ногой, поросшей густым рыжим волосом, и поскреб объемное пузо.
Олег с некоторым трудом сел, стряхнул с рубахи пыль и опавшие листья. Саблю он все так же сжимал в руке, и ведун вогнал ее в ножны с таким остервенением, словно это она была виновата в случившемся. Поднял взгляд на странного гостя.
— Что глядишь, ведун? Дырку прожжешь.
— Что-то не припомню, когда представлялся тебе, человече.
— Верно. — Мужик уселся прямо в пыль. — Мы с тобой дружбы не водили. Но встретиться однажды пришлось. Припомни…
Олег, пожав плечами, порылся в памяти. Где он мог встретиться с нежитью, после чего та сочла себя его другом? Обычно нечисть после встречи с ведуном исчезала навсегда. Вот разве в порубе юрьевском он какую-то тварь не уничтожил, а на волю выпустил…
— А ты помнишь ночь, когда ты отправился в Юрьев за своей женщиной, а тебя там едва не схватили? — оживился мужичок. — Помнишь, кого ты освободил?
— Я не за своей женщиной туда шел. Просто Кира… Ну не важно.
Олег с интересом пригляделся к знакомцу.
— Ты тогда выглядел по-другому. Хотя темно было.
— Верно. — Мужик играючи поднял руку перед собой, и Олег увидел, что широкая, лишенная всякой растительности, ладонь с длинными тонкими пальцами начинает меняться. Кожа кисти покрылась сеткой морщин, взбугрилась, будто внутри забушевали волны, и Олег невольно сжал рукоять сабли, когда увидел, как изменился собеседник: руки того превратились в лапы хищника с острыми, как бритва когтями, глаза засверкали алыми всполохами, а в обворожительной улыбке блеснули два клыка.
— Вампир, — установил Олег. — Душевно прошу тебя, мужик, лучше уйди, а то я рассержусь.
Но тот разразился хриплым смехом и спрятал клыки.
— Не бойся, ведун. Я сейчас сытый. А если бы хотел закусить тобой, то не стал бы оповещать об этом. Согласись, легче подойти к ничего не подозревающей жертве, чем спасаться от оружия.
Но Олег не стал убирать ладони с рукояти сабли.
— Чего тебе нужно, упырь?
— Помочь хочу. Я ведь должник твой.
Рядом прошуршали легкие шаги. Куница прыгнула Олегу на плечо и, быстро перебравшись на голову, свесила хвост ему на глаза.
— Купава, прекрати немедленно!
Однако зверек продолжал топтаться у него на голове.
— Если немедленно не прекратишь, — прошипел ведун, ощущая себя шутом, — я вцеплюсь зубами в твой хвост.
Куница обиженно пискнула, спрыгнула на землю и отправилась к Андрейке.
— Как ты собираешься мне помочь, упырь? — хмуро поинтересовался Олег.
— Игнатом меня зовут, ведун, — сокрушенно покачал головой вампир.. — Что ты все упырь да упырь? А помочь могу тем, что знаю, как друга вашего освободить.
— Как?
— Я могу провести вас к властительнице Варне. Если ты уговоришь ее, она освободит Сварта. Меня здесь все знают. Если вы будете со мной, вас никто не тронет. Все будут считать вас моей добычей.
— А как оно будет на самом деле?
— Мы станем союзниками, — оскалился вампир.
— Интересное предложение, — склонил голову набок ведун. — Ну что от этого союза получу я, попятно. А что рассчитываешь урвать ты?
— Надеюсь на удачу.
— Какую? Давай-давай, упырь. Признавайся — или убирайся прочь. Я не стану играть с нежитью втемную.
Игнат задумчиво пожевал губами и спросил:
— А что ты сделаешь, ведун, коли Варна тебе откажет?
— Не знаю, — честно ответил Олег.
— А я знаю… — Вампир снова показал клыки. — Слушай меня, ведун. Я проведу тебя к владычице тайным путем и не стану вмешиваться. Но если после вашего разговора она… пострадает… Я хочу получить ее посох.
— Что?
— Посох. У повелительницы есть старинный посох. Он около локтя в длину, навершие сделано в виде змеи, обвивающей большой сапфир. Глаза змеи — два овальных рубина, а вдоль всего ее тела расположены небольшие самоцветы.
— Это очень ценная вещь, — сказал Олег.
— Да… — Игнат прикрыл глаза, а руками стал хватал воздух, словно хотел сжать посох. — Это невероятно ценная вещь… Иначе я и не стал бы рисковать. Ты согласен, ведун?
— Ты чего-то не договариваешь, упырь… — покачал головой Олег.
— А чего тебе еще нужно знать? — пожал плечами Игнат. — Отдай этот посох мне — и мы квиты.
— Ладно, — после короткого колебания кивнул ведун. — Показывай, где тут логово вашей хозяйки.
Вампир бодро вскочил и быстрым шагом направился к валунам. Вскоре каменные стены скрыли от путников дорогу, лес, спуск к ручью. Олег начал подозревать, что обратной дороги ему уже не найти. Он покосился на кияжича. Подаренный Корнеем сверток, который должен перенести их обратно в мир, мерно покачивался у него на шее.
— Ладно, выкрутимся, — выдохнул Середин и ускорил шаг.
Так они и прошагали до самых сумерек: вампир быстро двигался впереди, Олег и мальчик спешили следом.

Посох

Когда вокруг уже изрядно стемнело, Игнат неожиданно предложил Олегу влезть на очередной валун и там, выпрямившись во весь рост, указал вперед:
— Вон он, замок властительницы Варны.
Ведун встал рядом, но в темноте смог разглядеть только несколько светлых прямоугольников.
— Что теперь?
— Сюда, сюда идем… — Упырь скатился с камня вниз, покрутился, нырнул под камень. — Сюда!
Олег полез следом и оказался в тесной норе, прикрытой сверху гранитом, с шершавыми, словно из песчаника, стенами. Втроем, не считая Купавы, тут было не развернуться, и Игнат полез наружу.
— Иди со мной, ведун, — услышал Олег его громкий шепот. — Я не смогу незаметно провести вас двоих, но с тобой одним мы проберемся.
— А я? — с тревогой спросил Андрейка.
— Здесь безопасно. Тут никто не ходит, тебя здесь никто не найдет. Главное — сиди тихо и никуда не отходи.
— Вы оставите меня одного? — На этот раз в вопросе уже ощущался страх.
— Ну и что? Ты же мужчина, ты воин, ты будущий князь, — укорил его вампир. — Ты не должен бояться ничего и никогда. Главное — не вылезай из норы и никуда не отходи.
— Ты не один, — тихо напомнил Середин. — Куница останется с тобой и будет следить за подступами. Держись, княжич. Иначе нам не удастся выручить Сварта.
— И никуда не уходи, — добавил упырь.
— Хорошо, ведун, — вздохнул в темноте мальчик. — Я подожду.
— Только никуда не уходи! Ни в коем случае, — еще раз напомнил Игнат, и его шаги захрустели по влажной траве. Середин тронулся следом.
Вблизи стало ясно, что замок повелительницы является полноценной крепостью. Высокие крепкие стены с бойницами, массивные двери, которые охраняли около десяти воинов в балахонах. На двух башнях по углам горели факелы и прогуливалась стража.
— Тут есть тайный ход, — зашептал упырь. — Он замаскирован под кладку и крепко заперт, но над ним есть окна, для света. Туда можно влезть, я покажу.
— Подожди… — Ведун нащупал в кармане свартовскую отмычку. — А где сама дверь?
— Под окнами… — Игнат некоторое время молчал, выглядывая в ночном мраке свои приметы, после чего уверенно направился к стене: — Здесь.
Середин вынул амулет и приложил к тайной двери. Та немного подумала и распахнулась. Узкая витая лестница вывела тайных гостей к широкому залу. Сумрак, с трудом разгоняемый несколькими синими шарами на подсвечниках, скрывал углы и дальние стены. Здесь никого не было, дом спал.
— Сюда, сюда… — Игнат уже поднимался дальше. Олег поднял голову и посмотрел вверх. Очередная лестница вообще была слабо освещена, и ее конец вовсе терялся где-то в темноте.
Слабый сквозняк толкнул ведуна в спину, и он быстро отступил во мрак. Но ничто не нарушало затаившей дыхание тишины, и Олег немного расслабился и пригляделся. Чуть в стороне от массивной входной двери располагалась такая же небольшая дверь, как и та, через которую он попал сюда. Дверь была чуть приоткрыта, и в щель пробивался слабый свет.
Середин, держась за стену, чтобы не споткнуться обо что-то в темноте, приблизился к двери и несильным толчком распахнул ее.
Яркий свет ударил в глаза, и Олег зажмурился.
— Я уж думала, что ты струсил и решил не приходить.
Олег вздрогнул и медленно поднял веки. Он хорошо помнил этот голос и не спутал бы ни с каким другим. Красивый женский голос, который ведун слышал только раз — но едва не поплатился за это жизнью.
Первое, что увидел Середин, когда глаза привыкли к свету — это невероятно большое зеркало в массивной багровой раме, висящее на стене прямо перед ним. Он смотрел на свое отражение, почему-то приобретшее розоватый оттенок, широко раскрытыми глазами и не мог отвести взгляд. Из-за спины выступила изящная женская фигурка. И когда она вышла из тени, Олег увидел колдунью во всей красе. Пышные огненно-рыжие волосы падали на плечи воздушным каскадом, на прекрасном бледном лице сверкали огромные глаза с алыми вертикальными зрачками. А на плече властительницы, полускрытая волосами, сидела изумрудная ящерка.
Олег через зеркало встретился с женщиной взглядом, и та улыбнулась, обнажив жемчужно-белые зубы.
— Я ждала тебя, ведун. Мне доложили, что ты объявился в Запретном мире, и я поняла, что ты непременно нанесешь мне визит. Верно, Шептун?
Из темноты выступил вампир и оскалился не менее радостно, чем колдунья. Оба так и сияли, словно начищенные медяки.
— И ты, Брут, — тоскливо прошептал Середин, но его услышали.
Вампир непонимающе вскинул широкие брови, но смолчал.
— Ты можешь забрать свою награду, Шептун, — разрешила женщина.
— Благодарю, властительница, — подобострастно поклонился упырь. — Я не спешу. Я готов подождать. Вдруг понадоблюсь снова?
Он попятился, поймал взгляд ведуна и многозначительно повторил:
— Я подожду.
«А ведь он двурушник! — мгновенно понял ведун. — Что-то выклянчил у властительницы, теперь рассчитывает урвать плату с меня. Значит, все отнюдь не безнадежно…»
Настроение Середина мгновенно улучшилось, и он повернулся к хозяйке. Да, она действительно прекрасна! Одетая в полупрозрачные шелка, сквозь которые стройное тело не угадывается, а проступает в свете ослепительно-белых шаров. Браслеты с изумрудами, перстни тонкой работы, а не просто тяжелые куски золота, переливающееся крохотными радугами жемчужное колье. В руках — странная палка. То ли шестопер, то ли скипетр. Короткое древко, отполированное тысячами, миллионами прикосновений ладоней, большой сапфир, который обвивает золотая змейка с глазами-рубинами, а вдоль тела змейки сверкают алмазы. Олег поразился тому, насколько искусно была выполнена змейка, в точности до последней чешуйки. Казалось, миг — и она оживет. И вдруг понял: предмет выглядел в точности так, как упырь описывал драгоценный посох.
Крест испуганно запульсировал, браслет богини смерти скрутил руку ледяным холодом. Однако ведун ничем не выразил своего беспокойства. Наоборот — он расстегнул молнию косухи и приветливо улыбнулся:
— Неужели ты искала со мной встречи, прекраснейшая из женщин?
— Прекраснейшая из женщин? — улыбнулась хозяйка и прошла мимо — так близко, что задела его краем одежд. От нее пахло ладаном и свежим хлебом. — Если ты просто не знаешь, как меня называть, то мое имя — Варна. — Хозяйка развернулась и уселась на край постели. Откинулась немного, опершись на выставленные руки. — И я действительно хотела тебя увидеть… ближе.
Властительница принимала его в спальне. Интересный обычай. Ведун снял куртку, кинул ее на ближний пуфик, сделал пару шагов к хозяйке, встав перед ней. Взгляд невольно опустился на высокие груди, поднимающие шелк — сквозь драгоценную ткань различались темные круги сосков.
— Как тебя зовут, ведун?
— Олег… — Середин помнил про цель своего прихода, про Сварта, но решил, что начинать разговор прямо с просьб было бы неприлично.
— Олег… — повторила женщина. — Ты удивительно ловок, Олег, если смог дожить до нашей встречи.
— Ты хотела убить меня… Четыре раза? Пять? — попытался угадать ведун. — Собираешься попробовать еще раз?
— Не-ет, — покачала головой Варна. — Мне надоело заглядывать на тебя через плечо Мары. Мне захотелось увидеть тебя таким, каков ты есть. Услышать твой голос, ощутить твой запах. Ты жив, а это кое-что значит. Это заинтересовало меня, и я решила познакомиться с тобой поближе. А может быть, и наградить тебя за такую настойчивость…
Властительница поднялась и обошла гостя кругом. Так близко, что ее волосы защекотали ведуну лицо, шею, он ощутил ее дыхание.
— Наградить… Поверь мне, мало кто доживает до такой награды.
— А может, просто отпустишь одного моего друга?
Женщина тихо засмеялась:
— А ты практичен, ведун… Хочешь выкупить свободу для смертного? Попытайся. Однако какие странные существа — мужчины. То они готовы умереть за право прикоснуться ко мне, то начинают просить плату за прикосновение уже с меня…
Слова ее, вылетающие прямо в ухо, щекотали щеку, заставляли дрожать ресницы. Олег повернул голову и попал губами прямо в губы властительницы. Поцелуй возник словно сам собой — затяжной, страстный. И Середин наконец сделал то, о чем подспудно мечтал все последние минуты — скользнул ладонью ей по боку и крепко сжал грудь.
— Не это… — Она расстегнула на нем ремень, отшвырнула в сторону, рванула завязки шаровар. — Ну же, смертный. Мне надоело смотреть на твою силу. Я хочу ощутить ее. Почувствовать, на что ты способен телом, а не заклятием.
Середин поддернул ткань на ее животе, запустил под нее обе руки и сжал теперь уже обнаженные, горячие и упругие груди, покрывая поцелуями щеки Варны, ее губы, веки, тонкие, но густые соболиные брови.
Она поймала его рубашку за подол, рванула вверх — Олег вскинул руки, одновременно снимая одеяние и с хозяйки замка, снова начал целовать ее. Колдунья отступила на шаг — и они вместе рухнули на постель. Ведун был уже обнажен, а потому без малейшего стеснения содрал с Варны атласные шаровары, под которыми не оказалось больше ничего. Женщина попыталась отползти от него по постели — он кинулся на колдунью, поймав ее, опрокинув на спину. И, оказавшись сверху, вошел. Вошел в ее плоть, в открытые, ждущие врата страсти. Он видел перед собой ее лицо, закрытые от наслаждения глаза, приоткрытые губы. Одна рука ведуна чуть не обугливалась раскаленным крестом, другая — потеряла чувствительность от холода. Но Олег, опираясь на локти, сжал ладонями ее щеки, потом двинул руки вверх, пропуская между пальцами струящиеся живым золотом волосы, а губами продолжал искать на лице Варны ту точку, которая окажется наиболее приятной. Пока вдруг плоть не взбунтовалась и не оборвала эти поиски взрывом наслаждения. Олег без сил откинулся в сторону — понимая, что оказался полностью беззащитен, но не имея сил пошевелить даже пальцем. Однако никаких предательских кинжалов не впилось в его плоть. Напротив, он ощутил нежное прикосновение к груди, услышал тихий шепот:
— Ну вот, ты опять почти умер, — сказала Варна. — Но все-таки остался жив. И пожалуй, снова победил. Ведь я перед тобой устоять не смогла. Ты знаешь, ведун, такие схватки, как сейчас, мне нравятся намного больше. В них не страшно ни выиграть, ни проиграть. Потому что в конце я все равно могу сказать только одно: «Как же мне хорошо с тобой, Олег». Мне с тобой очень хорошо.
Ее рука опустилась ниже, к животу. Потом еще ниже.
— Неужели повелительница целого мира не может выбрать себе самых искусных служителей любви? — не удержался от вопроса Олег.
— Рабы, — кратко ответила она. — Невольниками легко пользоваться. Но им невозможно отдаваться. Отдаться можно только равному. Тому, кто доказал право вступить в схватку.
— Ты очень красива, Варна, — поднял он руку, играя с ее волосами. — Ты самая прекрасная из всех, кого я встречал в этом мире.
— Ты льстишь или оскорбляешь меня? — Ее пальцы играли с плотью гостя, губы ласкали его грудь. — Запретный мир не так велик. Откуда здесь взяться действительно красивым женщинам?
— Восхитительнее тебя все равно невозможно отыскать… Ни здесь, ни снаружи. Ни в прошлом, ни в будущем…
— Говоришь ли ты правду, ведун?
— Клянусь…
Властительница Запретного мира поднялась на колени, открывая ему свое тело во всей красе, перекинула ногу, оказавшись над его бедрами, медленно опустилась, принимая в себя его опять окаменевшую плоть, стала тихонько покачиваться, никуда не торопясь, но и не давая ослабнуть вожделению, желанию. И в этот раз уже Олег отдался во власть хозяйки, уплывая на волнах наслаждения и не думая ни о чем. Он тонул в неге, забыв обо всем мирском, о своих планах и клятвах, о друзьях и врагах. И Варна тоже, похоже, забыла обо всем, поскольку до Середина стали доноситься ее тихие сладостные постанывания. Олег открыл глаза и…
У существа, что сидело сверху, плоть накатывалась волнами, то становясь человеческой, то открывая зеленую чешуйчатую кожу, плоское безносое и безгубое лицо. Коричневые руки заканчивались не пальцами, а короткими культяпками с длинными острыми когтями. Ведун судорожно сглотнул, а губы его лихорадочно зашептали: — Перун Громовержец, воин небесный, явь от нави оберегающий, дай мне силушки крошечку, дай мне жизни плошечку, чтоб не расплескать понапрасну, а отдать все до капельки в уста умирающего да страждущего. Ты лети, слово вещее, за горы да за долы, туда, где Перун ведет битву вечную…
— Что?
Почуяв неладное, колдунья остановилась и открыла глаза — но огненные шары уже сорвались с ладоней гостя. Удар застал ее врасплох. Закрываясь руками, Варна слетела с постели, закувыркалась, объятая пламенем, отмахиваясь от него, как от надоедливой мошкары, но уже бормоча угрозы.
Олег тоже чувствовал себя попавшим в ловушку — ведь все его оружие валялось вместе с одеждой далеко на полу. Он пошарил по постели, нащупал какую-то деревяшку, вспрыгнул, и со всей силы ударил тянущее к нему когтистые лапы создание в висок. Мигнул свет, послышался треск, стены затряслись, как в лихорадке, по ним с оглушительным треском заструились трещины, посыпалось мелкое крошево, пол закачался. Гул нарастал и бил по ушам, а в воздухе появился удушливый дым. Колдунья отлетела далеко в сторону, Олег взмахнул своим оружием снова — и, как ни странно, удар достиг цели, подбросив безвольное тело к потолку и опять уронив на пол. Все тело ведуна стремительно пропитывалось ощущением огромной несокрушимой мощи, силы бесконечной и безграничной. Такая мощь билась в нем, что, казалось, захоти он сейчас весь мир смести, как щепку, тотчас все по его воле сбудется, и не останется ни гор, ни рек, ни лесов. Пронесется он вихрем огненным да лавиной безжалостной, раскаленным жаром песок в стекло превращая, чтоб сверкали грани мира хрустальными бликами! Каждый новый взмах заставлял возникать и рассеиваться во вспышках света тьму, раскидывал мебель, сносил стены, обрушивал потолки.
В трехстах шагах от замка невероятный грохот побудил выбраться из укрытия княжича и куницу. Они на ощупь забрались на валун — и без труда разглядели содрогающийся во вспышках света и грохоте замок.
— Что это? — пробормотал Андрейка. — Может, это ведуна поймать пытаются? Или он битву ведет.
Купава коротко пискнула, скользнула вниз и помчалась к замку.

Хозяин

Набаловавшись, Середин опустил посох и огляделся. Вокруг лежали руины, из-под которых выглядывали дорогие ткани, ножки скамеек, переломанные балки перекрытий. Медленно оседала снежная в голубой подсветке шаров пыль. Олег не заметил, как, воспользовавшись мгновением затишья, змейка покинула свое место на верхушке посоха, ловко проползла по его руке и обвилась вокруг запястья. На миг ощутил ведун обжигающий холод браслета Мары, жар крестика, ударила сумасшедшая мысль: «Опомнись!..», но в тот же миг змейка коснулась раздвоенным языком кожи, и словно разряд молнии пронзил ведуна с головы до ног. Он выпрямился, уверенный в своей силе и праве на власть. Из пыли к нему неторопливой походкой вышли две молчаливые фигуры, закутанные в серые рясы с низко опущенными капюшонами. Склонились в низких поклонах:
— И да простит нас Перворожденный, но ему нужно представиться Темному Отцу. Мы обязаны принести ему жертву.
«Да, — вспомнил ведун. — Нужно показать Темному Отцу его нового хозяина и дать ему выпить живой крови. Иначе посох не сможет напитаться силой и станет бесполезной игрушкой». Все знал теперь Олег, все помнил!
Он бросил презрительный взгляд на жалкие фигуры демонов у своих ног, отпихнул их небрежным движением и огляделся новыми глазами. По-другому теперь выглядел дом. Серые фигуры в страхе жались к стенам, поскуливали от ужаса. Зал быстро заполнялся изогнутыми тенями, выползающими из самых темных уголков.
Середин посмотрел на посох и оскалился в улыбке. Яркий огонь бился в самом сердце сапфира в объятиях змеи, отбрасывая блики на лицо и фигуру ведуна и делая его похожим на демона со страшной искаженной маской.
— Готовьте зал и жертву, — приказал он. — Я проведу обряд, как только вы успеете все сделать.
Никто из демонов не смел поднять головы — они очень хорошо знали силу первого взгляда Перворожденного. Взгляда горящих рубиновым огнем глаз, сквозь которые взирала змея, самая преданная рабыня Темного Отца. Олег смотрел на склоненные и дрожащие спины демонов и улыбался. Голод, как безжалостный зверь, пожирал его изнутри. Нужна была жертва.
Ведун разжал стиснутые зубы и глухо зарычал:
— Быстрее!
Два демона, низко кланяясь, чтобы только не поднять глаз, скрылись в боковом проходе. Остальные рабы тоже начали торопливо расползаться, не желая попасть под удар гнева своего нового господина.
Олег увидел выглядывающего из-за скола стены Игната-Шептуна, поманил к себе.
— Я рад, что ты достиг величия, — подобострастно склонился упырь. — Я знал, что так и будет. Ты помнишь, что именно я привел тебя сюда?
— И захотел украсть посох, принадлежащий мне?
Он направил навершие посоха на вампира. В тот же миг камень раскрылся лепестками, как цветок, и в грудь Шептуна ударил синий луч. Вопль несчастного взметнулся к высокому потолку, разбился на искры и рухнул вниз. Через миг все было кончено. Камень захлопнулся. Олег сразу почувствовал, что голоден уже не так сильно.
Тем временем куница забралась на окошко над тайным ходом и повела носом, выискивая знакомый запах.

* * *

Зал церемоний подавлял своими размерами. Пожалуй, он ничем не уступал крытому стадиону средних размеров, разве что имел форму правильной полусферы. Высокий потолок поддерживали колонны в два обхвата каждая, пол выстилал красный гранит.
Два демона, прошуршав в полной тишине рясами, привели жертву, взяли ее за запястья, развели руки в стороны, зацепили их укрепленными на столбах цепями.
— Позовите повелителя! — громогласно объявил один. Вокруг колыхалась серая масса демонов, безликих и бесформенных. Потом послышались шаги.
— И кто у нас жертва?
Услышав знакомый голос, Сварт поднял голову и вздрогнул от неожиданности:
— Ведун?
— Отступник, — Олег коснулся его груди длинным ритуальным кинжалом с волнистым лезвием, — настало время платить за измену.
Дружинник встретился с алыми, словно пропитанными кровью, глазами своего недавнего соратника и понял, что спасения нет…

* * *

Куница заглянула в приоткрытую дверь Зала церемоний и пораженно замерла. Толпа, состоящая из закутанных в серые балахоны фигур, раскачивалась из стороны в сторону и что-то заунывно пела. На возвышении в центре зала стояли Олег и привязанный к столбам Сварт. Всё были настолько поглощены творившимся обрядом, что на маленькую тень, мелькнувшую у стены, не обратили никакого внимания.
Куница же большими скачками преодолела зал, стараясь держаться ближе к стене, и ловко взобралась на возвышение. Й только когда она прижалась к ноге Сварта, тот ее заметил. Остальные же, включая и ведуна, продолжали произносить неведомые слова, вытягивая их в какую-то длинную однотонную ноту.
Между тем Перворожденный повернулся к Сварту спиной и, подняв руки, принялся произносить заклинание. Слова лились с губ легко, рисуя в центре площадки в нескольких шагах от возвышения нечто, напоминающее ворота. Казалось, прямо из воздуха лепятся высокие полупрозрачные столбы, на которых держатся столь же призрачные створки.
По ушам ударил низкий гул, отчего куница поморщилась. Неизвестно откуда взявшиеся молнии с громким треском вспарывали пространство за прозрачными вратами.
Над головами Олега и Сварта с глухим гулом образовалась черная воронка, берущая начало над воротами.
Наконец Перворожденный закончил произносить заговор и резко обернулся к привязанной жертве, вперив в нее налитые кровью и горящие алчным торжеством глаза — так, что Сварт невольно отшатнулся.
— Скоро все закончится, — рассмеялся Перворожденный. — И не будет дороги назад ни для тебя, ни для меня.
Середин поднял рукав длинного, ярко-алого с черным воротником балахона и медленно поднес острие кинжала к запястью. Холод металла на миг коснулся руки, и показались крупные капли крови. Повелитель Олег перевернул руку и дал крови свободно стекать на пол. И только тогда Сварт обратил внимание на узкие неглубокие желобки, что начинались у ног повелителя и его жертвы и упирались в призрачные створки врат.
Тяжелые капли образовали тоненькую струйку, устремившуюся по желобку, и Сварт проводил ее напряженным взглядом. Все меньше и меньше времени оставалось у них обоих.
Но вот кровь коснулась призрачных створок, и словно по невидимым артериям устремилась вверх. По мере того, как всасывалась багряная влага, ворота обретали объем, становились все более реальными.
Наконец к Олегу приблизился один из демонов и чистой полоской ткани туго перетянул порез. И когда он с поклоном отошел, повелитель медленно поднял глаза на Сварта.
— Теперь твоя очередь послужить Темному отцу, предатель.
Двое демонов выросли рядом с ратником, будто из-под земли, подняли рукав его рубахи и услужливо протянули открытую руку жертвы под кинжал Олега. Сварт попытался было дернуться, но сразу же почувствовал холод клинка у своего горла и замер. Он почти не почувствовал прикосновения невероятно острого клинка. Но когда скосил глаза, то увидел, что желобок у его ног окрасился в алый цвет, а к вратам устремился ручеек его крови…

* * *

Молнии все чаще били в напоенные кровью врата, оглушая стоящих вокруг демонов.
И вдруг полнейшая тишина обрушилась на застывшие фигуры многотонной глыбой.
Сварт, словно завороженный, наблюдал, как створки врат приходят в движение. По полу, быстро расползаясь по площадке, потянулись щупальца пугающего алого тумана, а в проеме проступил темный тоннель, окрашенный багровыми всполохами.
Взгляды всех присутствующих обратились на него.
Между тем врата открылись едва ли наполовину и замерли. Туман всколыхнулся, словно снизу потянуло сильным сквозняком. И перед пораженными зрителями сквозь пелену начавшего рассеиваться тумана проступили очертания демона.
Куница, ловко цепляясь коготками, взобралась на плечо Олега и заорала в самое ухо:
— Проснись, ведун! Пора вставать, хватит править миром, нужно спасать его!
Но тот даже не обратил на зверька внимания. Все силы его уходили на поддержание заклинания, и малейшая помеха могла все разрушить.
Куница раздраженно пискнула. Что же делать? И тут ее взгляд упал на ухо повелителя. Она злорадно оскалилась и что было сил впилась в мочку уха, да так и повисла на нем.
Никто не заметил, что взгляд Олега погас, он тряхнул головой, огляделся осмысленным человеческим взором, схватился за ухо:
— С ума сошла?
Затем ведун поднял руку и сжал змейку, присосавшуюся к запястью. Та с недовольным шипением выгнулась, ловко спустилась по его руке к навершию посоха и замерла там, обвивая сапфир.
Багровая рогатая морда с круглыми черными глазами повернулась к Сварту и вперилась в него, как показалось Олегу, заинтересованным взглядом.
— Так-так, — пророкотал демон. — Значит, ты — отступник?
Бывший дружинник замер, не в силах отвести глаза от нависшего над ним чудовища.
— Следуя древней традиции, я должен спросить у присутствующих: есть ли здесь кто-то, кто может сказать слово в защиту отступника?
Тишина повисла в зале. Она обволакивала всех присутствующих, как густой кисель. Сварт закрыл глаза в ожидании неизбежного.
— Я скажу слово в защиту отступника!
Головы всех присутствующих обернулись на голос. Сварт, не веря своим ушам, медленно открыл глаза и посмотрел на ведуна. Середин стоял на том же месте, не сдвинувшись ни на шаг, только в глазах его больше не было кровавого отблеска, а змейка примерно, как ей и полагалось, обвивала камень.
— Кто ты? — раздраженно рявкнул демон. — Давненько никто не решался выйти против меня.
— Можешь звать меня просто ведуном.
Демон удивленно покачал рогатой головой, все еще плохо веря в реальность происходящего.
— Хорошо, ведун. Ты в святилище и находишься под защитой обряда. Я не стану карать тебя за дерзость. Что же ты можешь предложить за жизнь отступника?
— Ну… — попытался прикинуть свои возможности Олег. — Вот этот посох. Подходит такая плата?
Олег спиной чувствовал напряжение, охватившее серые фигуры демонов, их ужас от подобного святотатства и ярость. И все же никто не посмел вмешаться.
— Ты отдаешь посох добровольно?
Середин замер на миг, но затем твердо ответил:
— Да!
Вздох ужаса прокатился по залу, а чудище задрало голову к потолку и разразилось хохотом.
— Наконец-то!!
Демон в нетерпении протянул когтистую лапу. Олег, сделав к нему пару шагов, вложил в нее посох и отшатнулся из-за обжигающего жара, полыхнувшего по лицу.
— Отступник свободен!!!
Цепи, повинуясь указу демона, рухнули с рук Сварта. Дружинник кинулся вперед, схватил ведуна за рукав, рванул, крича в самое ухо:
— Бежим! — и быстро потащил Олега между застывшими демонами. В первый момент ведун испугался, что сейчас на них набросятся и просто сметут, но на них пока не обращали внимания. Все смотрели на Темного Отца. А тот, завладев посохом, в полном восторге принялся крушить все, что попадалось под руку. На головы собравшихся посыпались обломки, каменное крошево, пыль.
Соратники тем временем уже выскочили в тоннель, пробежали пару минут по нему, потом вверх по лестнице.
— Сюда! — скомандовал Сварт, выводя его в узкий замковый дворик. Небо, оказывается, уже светлело, и сориентироваться там не составляло особого труда.
— Именем повелителя! — Дружинник чуть не отпихнул стражника от ворот, сдвинул засов, толкнул калитку, и они оказались на улице.
Купава спрыгнула с плеча Олега на землю, понеслась большими прыжками.
— Давай за ней, — скомандовал ведун. — Без нее укрытия не найдем.
За спиной слышался грохот, громы, скрежет. Замок властительницы подпрыгивал, как игрушечный, и разваливался на куски.
Спустя полминуты беглецы скрылись среди валунов, перейдя на спокойный шаг, а еще через минуту выскочивший из камней отрок с восторженным воплем кинулся дружиннику на шею:
— Дядя Сварт!!!
В этот миг он выглядел отнюдь не отпрыском знатного рода, а самым обыкновенным мальчишкой.
— Все, отдых, — скомандовал ведун, приваливаясь спиной к валуну и сползая по нему вниз. — Что-то убегался я нынче. И поспать ночью не дали ни минуты.
— Дядя Сварт, а для тебя у меня кое-что есть. — Андрейка нырнул в укрытие и скоро выбрался обратно с мечом в руках. — Вот, держи. Только он без ножен.
— Благодарю тебя, княже, — преклонил колено дружинник, принял меч и почтительно поцеловал клинок. — Я буду хранить его, как собственную жизнь. А ножны дело наживное. Пока так поношу, а потом сделаю.
Сварт выпрямился, повернулся к Олегу:
— Спасибо и тебе, ведун. Я твой должник. Можешь быть уверен в моей благодарности.
— Хотелось бы верить, — зевнул Середин. — А теперь будь любезен, расскажи нам все, и как можно подробнее.
— Ну, — почесал в затылке ратник, — как бы это покороче… Корней ведь рассказывал тебе о возникновении Запретного мира? Темный Отец был одной из главных сил Первого из богов, одним из главных строителей. Он так могуч, что с ним не может сравниться никто. Поэтому Кронос забрал его силу и поместил ее в посох, который служит символом власти наших правителей. Чтобы сила сохранялась, властитель Запретного мира и Темный Отец должны встречаться и творить обряд жертвоприношения. Если правитель пытается забрать себе слишком много власти, начинает вести себя наперекор обычаю, Темный Отец может перестать появляться на обряде, силы из посоха уйдут и правитель потеряет власть. Если Темный Отец пожелает изменить Запретный мир — то же самое может сделать правитель, и силы демона иссякнут. Отделение силы Великого Отца от него самого поддерживает равновесие в нашем мире. Ни он сам, ни властитель не смели изменить чего-либо значительно. Ты отдал посох Отцу, сделав его всесильным и ничем не ограниченным. Вот он и веселится от радости…
Грохот и впрямь, то нарастая, то притихая, продолжал бить путникам по ушам.
— Мыслю, замок и Зал церемоний придется строить заново.
— Хорошо излагаешь, — кивнул Олег. — Кратко и доступно. Вот только совсем не о том, о чем тебя спрашивают. Поведай нам о том, Сварт, почему здешние воины дерутся так же, как ты, и внешне сильно на тебя похожи? Почему они тебя знают и называют отступником и предателем? И очень тебя прошу: не надо рассказывать, что в дружину к князю Радомиру ты попал случайно, что случайно стал воспитателем княжича и случайно отправился сюда вместе с нами.
На этот раз дружинник задумался надолго, усевшись на камни и глядя себе под ноги. Прошло минут десять, прежде чем он наконец-то признал:
— Это правда. Я не человек. Я демон из свиты Темного Отца.
— Ты демон? — не поверил своим ушам Андрейка. — Не может быть!
— Несколько лет назад, когда я уходил во внешний мир развлечься, меня поймал в ловушку Ремил, что уже не первый век осаждал границы Запретного мира. Он хотел сделать меня своим рабом, но я не поддался. Правда, и вырваться не мог. А потом появился Корней. Он освободил меня и предложил то, о чем я не пробовал даже мечтать.
— Сейчас угадаю, — предложил Олег. — То, о чем Корней мечтает сам. Власть.
— Да, — согласился Сварт. — Он предложил мне власть над Запретным миром. В обмен попросил Ключ. Я не устоял и попытался выкрасть его из храма. Но не нашел. Я проник в святилище, но Ключа не обнаружил! Мы решили, что его способен найти или увидеть только хранитель. Ведь в заклятии было что-то о подчинении амулета лишь смертному. Корней вычислил нового хранителя и отправил меня к нему, чтобы я защищал мальчика от бед и невзгод, пока тот не станет достаточно взрослым.
— Предатель! — вскочил княжич. — Я тебя… А ты… Предатель! Предатель! Предатель!
— Почему?! — тоже выпрямился демон. — Что я тебе сделал? Разве я плохо тебя обучил? Разве не я берег тебя все эти годы от булата, от сглаза и болезней? Разве не я пришел сюда за тобой и весь путь честно защищал всех твоих соратников?! Почему предатель?!
— Потому, что ты делал это не ради меня, а по приказу Корнея, — тихо ответил мальчик.
— Ладно… — Ведун решительно встал. — Поспать, я так понимаю, все равно не получится. Веди нас в храм, союзничек. Дорогу, надеюсь, не забыл?
Сварт молча повернулся и, помахивая обнаженным мечом, быстрым шагом двинулся между валунами. Часа через два камни начали мельчать, разреженные редколесьем, и вскоре путники оказались на тропе, что петляла меж кленов в полтора обхвата толщиной. Ведун с удивлением осматривался вокруг. Кто бы мог подумать, что волшебный Запретный мир, так похож на его собственный. Хотя… Почему волшебный? Просто резервация для демонов. Кусок обычной земли, обнесенный проклятием вместо колючей проволоки.
Внезапно дорога отвернула круто в сторону — а Сварт продолжал шагать прямо, разрывая яловыми сапогами высокие травяные стебли. Невысокая, почти везде пожелтевшая трава со странным громким хрустом ломалась под ногами.
— Куда мы идем? — окликнул демона Олег.
— Ты же хотел попасть в храм Ключа, ведун? — выдохнул тот через плечо. — Так мы уже пришли.
— И где он?
— Здесь… — Сварт начал ломиться через переплетение веток.
Ведун ощутил что-то странное, скосил глаза на руку и увидел, что браслет Мары излучает слабое сияние и холодит запястье. А потом различил в зарослях плотное, совершенно непрозрачное белое марево.
— Здесь нет ловушек, — сухо предупредил Сварт. — Это просто занавесь…
Олег следом за ним подошел к пелене, мгновение поколебался и сделал шаг вперед. Ощущение было такое, будто проходишь сквозь густой тягучий туман, где тяжело дышать. Куница прижалась к ведуну пушистой мордочкой, и тот осторожно погладил ее между ушами. Трава по-прежнему хрустела под ногами, временами ступни проваливались в ямки. Середину казалось, что он уже целую вечность бредет в этой вязкой жиже, не видя ни верха, ни низа, не различая даже вытянутой руки.
— Этак недолго заблудиться, — пробормотал Олег себе под нос. — Начнешь ходить по кругу — и кранты.
И тут вдруг все закончилось. Впереди стояла пирамида, похожая на древнеегипетскую, а вокруг расстилалась черная, выжженная земля, усыпанная костями. Холодный ветер принес запах гари и хлестнул по лицу серым пеплом. Низко нависшие грозовые тучи готовы были вот-вот обрушить на землю потоки воды. Сумрак окутывал темную громаду пирамиды, и путники невольно поежились.
— Ну что? — сказал Олег. И сам удивился, насколько уверенно и спокойно прозвучал его голос. — Пошли к Храму Ключа. Наше путешествие подходит к концу.
Земля была такой твердой, что ведуну казалась каменной. То и дело под сапогами хрустели ребра, позвонки, челюсти, и Олег никак не мог отделаться от впечатления, что все останки здесь — человеческие.
— Откуда здесь столько костей, Сварт? — не выдержал ведун.
— Здесь строители, постаревшие невольники, искатели власти, что хотели забрать Ключ, — начал перечислять демон. — Многие обитатели этого и запредельного мира присылали сюда своих рабов в надежде, что тем удастся пройти к амулету. Это кладбище копилось многими веками.
— То есть они умерли давно?
— Кто-то давно, кто-то недавно, — пожал плечами Сварт. — Когда я ходил к Храму, то вон там, возле камня, нашел совсем свежего мертвеца. Он был странно, но опрятно одет, и могу сказать точно, что он был просто человеком. Как ему удалось так далеко забраться — ума не приложу. Кстати, у него в кошельке среди золотых монет я и нашел отмычку, которую ты до сих пор мне не вернул.
— Прости, сейчас отдам, — полез в карман Олег.
— Не нужно, — покачал головой демон. — У меня нет ни сумы, ни кушака, чтобы его спрятать.
Купава взметнулась на плечо Середина, что-то воинственно пропищала, подняв мордашку к небу. Ведун поднял глаза и увидел темное существо, широко раскинувшее крылья. Больше всего оно напоминало птеродактиля из научно-популярной книжки.
— Оно летит сюда… — проговорил княжич.
И действительно, странное существо стремительно увеличивалось в размерах. Сложив крылья метрах в пяти от путников, оно упало на землю и ту же принялось меняться. Очертания его поблекли, как в черно-белом кино, потекли, и вместо птицы среди костей оказалась колдунья Варна собственной персоной. Она выпрямилась — половина лица превращена в черную корку, тело скрючено, одна рука длиннее другой.
— Что, не ожидал меня увидеть, любовничек? Меня не так-то просто убить. И скоро ты узнаешь это на своей шкуре! — Она взвыла, как рассерженная гиена. — Ты хоть знаешь, что натворил? Лир, моя девочка, погибла! Из-за твоих дикарских выходок! Ты заменишь ее мне, ведун. Я запру тебя в самую тесную клетку, какую только смогу найти. Ты будешь умирать сотни, тысячи лет, а я буду смотреть на это и смеяться!
— Пошла вон, дура, — небрежно отмахнулся Сварт. — Ты больше не правительница, ты никто. У тебя нет посоха.
— Зато у меня есть слуги… — И Варна снова злобно завыла.
Земля зашевелилась. Белые позвонки сгибались и разгибались; дергались, как в судорогах, конечности, щелкали челюстями черепа. Но это были старые, вконец развалившиеся костяки. Однако тут и там поднимались куда более крепкие костяки. Местами из-под земли выбирались мертвые воины при полном доспехе и с мечами в руках. Кое-где порождения кладбищенской магии искали оружие из того, что лежало рядом — и чаще всего это оказывались берцовые кости. Они собирались вокруг бывшей властительницы Запретного мира. Страшное войско становилось все больше. Вырванные из вечного сна воины смотрели на людей пустыми глазницами, в которых тлел алый огонек, но не двигались. Черное пространство, насколько хватало глаз, заполнялось воинами, которые выбирались и выбирались из многовековой толщи.
— Кажется, у нас случились неприятности, Сварт, — пробормотал ведун, вытаскивая саблю и поворачивая голову в сторону далекой туманной стены. Нет, не прорваться. Далеко.
— Неужели ты включил меня в число своих союзников? — с усмешкой поинтересовался демон. — А как же «предатель», «негодяй», «отступник»?
— Я тут подумал… и решил принести свои извинения… — Олег скосил глаза на мальчика. Княжич стоял совершенно белый, но с гордо поднятой головой. — К тому же, разве ты не собираешься спасать хранителя?
— Порвите их! — завопила Варна. — Оторвите им руки и ноги! Принесите мне их сердца!
Белая масса качнулась вперед, и Олег решительно взмахнул саблей. Кости полетели в сторону, словно кегли для боулинга, но первый ряд мертвецов сменился вторым, второй — третьим. Кто-то лез в схватку в ободранной полуистлевшей одежде, у кого-то не хватало частей тела. Мертвецы находились на разной стадии разложения, иногда разлетаясь от легкого прикосновения, а иногда повисая на клинке рыхлой массой. Они не бились — они просто лезли вперед, вытянув руки. Падали, рассыпались в куски, роняли конечности — но все равно лезли. И их было слишком много…
Олег увидел слева женское лицо. Потерял. Снова увидел. Через силу улыбнулся Ледяной Богини, словно старой знакомой. Та, медленно приближаясь, улыбнулась в ответ. Опять исчезла.
Нет, Мары не могло быть в этом мире — ведь для богов вход сюда закрыт. Значит… Он, что, теперь и умереть здесь не сможет?! Да, стать мертвецом, душа которого не способна попасть в мир мертвых — забавная перспектива. Но ведь магия, магия богов не теряет здесь своей силы.
Сильным взмахом Олег разрубил богато одетый костяк от ключицы до пояса и, пока тот разваливался, загораживая дорогу прочим мертвецам, схватился за руку, нащупал кольцо, крутанул его, громко закричав:
— Смерти!!!
Над полем прокатилась волна ледяного холода, костяки замерли в самых разных позах.
Изрыгающая проклятия Варна замолчала на полуслове и удивленно огляделась.
— Кого ты позвал, ведун? Что ты…
Олег не стал ждать продолжения. Он схватил в охапку мальчика, опрокинул его, накрывая своим телом, рявкнул Сварту:
— На землю и закрой глаза!
Тот не заставил себя просить дважды, рухнул рядом. Середин крепко зажмурился. Вой холодного ветра слился с отчаянным визгом колдуньи. Сразу со всех сторон зазвучал звон клинков и заунывное пение, словно тысячи глоток выли на одной ноте. А потом послышался жуткий хруст.
Ведун не знал, сколько они пролежали, прижимаясь к твердой земле и прислушиваясь с тому, что творилось вокруг. Лишь когда рядом раздалось громкое хлопанье крыльев, которое Олегу показалось оглушительным среди мертвой тишины, он осторожно поднял голову и открыл глаза. В двух шагах от него стоял пожилой воин. Обеими руками, затянутыми в латные перчатки, он опирался на огромный меч и спокойно смотрел на ведуна. Тяжелая кольчуга прикрывала тело воина почти до колен, сверху была надета кожаная куртка с металлическими нашивками, на ногах — сапоги с высоким голенищем, в которые были вправлены синие расшитые шаровары. Голову прикрывал шлем с роскошным белым султаном.
— Ты обманул нас, ведун, — сказал ратник. — Ты вызвал нас на сечу, но не приготовил платы.
— Прости, воевода. Не согласишься ли ты принять плату позже? Вряд ли я смогу расплатиться сейчас.
Воевода вогнал меч в ножны, прикрепленные к поясу, и неторопливо направился прочь. Пройдя несколько шагов, он обернулся:
— Благоволением Мары я прощаю тебя. Позови меня, когда будет богатая жатва. Я услышу тебя, ведун.
В тот же миг воин обернулся вороном, сделал несколько взмахов, поднимаясь к небу, и исчез.
Середин поднялся, помог встать Андрейке, сунул за пазуху еле дышащую куницу — в суматохе он здорово придавил зверька. Похлопал по плечу Сварта.
Поле было усыпано перемолотыми костями. Все те, кто давно потерял жизнь, но благодаря какому-то страшному колдовству охранял Храм и подчинялся Варне, теперь лишились и своих тел.
— Пойдемте-ка отсюда, — тихо предложил ведун.
Но тут кости перед ними зашевелились, как бы готовясь к продолжению битвы, разлетелись в стороны, и на свет выбралась Варна.
Олег не сразу и узнал ее. Остатки человеческого облика сгинули, осталось только тонкое вытянутое лицо, миндалевидные глаза с алыми вертикальными зрачками, в которых полыхает дикая всепоглощающая ненависть, безгубая пасть с хищно оскаленными клыками. Некогда стройное прекрасное тело колдуньи теперь потемнело и скрючилось. Более того, в бою она лишилась правой руки, но Середин не заметил на месте среза ни капли крови.
Варна протянула к ним тонкую руку с узкой ладонью, пальцы которой были немного длиннее, чем полагалось бы, а ногти отливали бордовым цветом.
— Веду-у-у-ун! — завыла она. — Ты ответишь за это!!
— Тебя действительно трудно убить, — признал Олег и забормотал вызубренное донельзя велиславовское заклинание: — Яр-батюшка, огня хранитель, ты раздуй пламя яркое, ты сожги нечисть лютую, освети небо чистое. Ты даруй мне силушку против нави-погани, не покинь меня ты в бою честном. Разгони ты тьму проклятую да морок-наваждение. Да не остынь ты вовеки веков!
Колдунья, покачиваясь, подняла перед собой руку — но Середин уже закончил ворожбу и метнул огненный шар ей в грудь. Шар взорвался прямо внутри бывшей повелительницы, и в один миг она превратилась в живой факел. Варна не издала крика боли, не извергла проклятий, она просто упала и перестала шевелиться.
— Пойдемте, — облегченно вздохнул Олег.
— Я бы посоветовал тебе отрубить ее голову и взять с собой, — тихо заметил Сварт. — Варна не та дама, голову которой можно оставлять вблизи от тела. Оживет.
Середин подумал, глядя на догорающие останки, тяжело вздохнул, но решил не рисковать и направился к мертвой правительнице, чтобы нанести последний удар. Сварт подтолкнул княжича в сторону пирамиды и сам направился следом.

Вблизи Храм Ключа утратил сходство с пирамидой. Его наклонные стены оказались выложены из необработанного камня, основание покоилось на невысоком, подозрительно похожем на бетонный, фундаменте, который украшала витиеватая вязь. То ли надпись на забытом языке, то ли просто узор — ведун так и не понял. Серое, ничем не примечательное строение. Однако Середин чувствовал себя так, словно стоял на краю пропасти, из которой повеяло холодом. Он даже встряхнулся, как пес, чтобы сбросить путы наваждения и отогнать неприятные видения.
Пожалуй, дверь была там самым впечатляющим зрелищем. Выполненная в форме арки, она словно светилась изнутри, причем, приглядевшись, можно было разглядеть на ней такой же узор, что и на основании пирамиды, только казалось, что он выткан из самого воздуха.
Княжич медленно приблизился к Храму и толкнул дверь. Без скрипа, легко дверь распахнулась, пропуская путников внутрь. Мальчик переступил порог, остановился. Он оказался в узкой пещере в длину где-то шагов пяти, но в ширину растянувшейся на все сто. Путь дальше преграждала стена, а в ней виднелись десятки тоннелей, уводивших в непроглядный мрак.
— Куда? — спросил демона Олег.
— Ты думаешь, я помню? — пробормотал Сварт. — Может, попробуем наудачу?
— Андрейка, а ты как думаешь?
— Вы о чем? — удивленно ответил мальчик. — Не возвращаться же теперь! Пойдем дальше.
— А куда?
— В пещеру, — уверенно указал вперед княжич, и Олег понял, что хранитель видит только один ход.
— Ква, — кивнул ведун. — Что ж, тебе лучше знать. Веди.
Мальчик направился к одному из темных зевов, соратники поспешили за ним. Когда они ступили под низкие своды тоннеля, по полу тонкой змейкой заструился свет. Олег остановился, пригляделся. Казалось, что светят маломощные лампы накаливания. Тонкие, пластиковые. Впрочем, если это Храм Ключа Времен, если тут открываются дороги в прошлое и будущее, то почему бы здесь не оказаться и обычным электрическим лампочкам? За такими мыслями Олег не заметил, когда закончился тоннель, и они вышли в круглую пещеру с высоким потолком. В центре пещеры стоял камень, на котором светился стеклянный граненый колпак. Андрей протянул к нему руку, немного помедлил, потом поднял…
— Ключ должен лежать здесь. Я знаю, я чувствую!
— Ну, нечто подобное и я сказал себе лет десять назад, — кивнул Сварт. — Забавно. Ключ Времен, за которым охотится половина мира, оказывается, давно исчез. И что интересно — никто им до сих пор не попытался воспользоваться.
Олег подошел к камню, поднял колпак, заглянул под него. Действительно пусто. Ведун кинул под него голову Варны и опустил обратно.
Сварт нервно хохотнул:
— Ага. Те, кто придет сюда после нас, найдут хоть что-нибудь. Интересно, как они станут пользоваться колдуньей, если решат, что это и есть тот самый Ключ?
— Как хоть он выглядит? — спросил Середин.
— Я не знаю, — беспомощно пожал плечами мальчик. — Я его никогда не видел. Но мне кажется, что он где-то здесь, рядом. Он должен бы лежать здесь, вот здесь! Надо поискать вокруг.
— Найти то, не знаем что, — устало покачал головой Олег. — Нужно возвращаться. У нас с собой ни еды, ни воды. Да и делать тут больше нечего. Нужно возвращаться и пытаться справиться с Корнеем, пока мы окончательно не вымотались. Придумаем чего-нибудь на месте. Главное, чтобы он привел заложниц.
Сварт хмыкнул, но возражать не стал.
— Ладно, я сейчас… — Княжич за ремешок вытянул из-за пазухи подаренный колдуном амулет, развернул тряпицу. Там оказался крохотный глиняный флакончик с деревянной пробкой. Андрей ковырнул ее ногтем — и в тот же миг от резкого свиста у всех заложило у ушах.

Ключ Времен

Когда свист стих, они оказались в том самом подземелье, из которого начали свой путь. Пещера была пуста. В двух чашах умирал брошенный на произвол судьбы огонь, мокрая клетка в колодце тоже пустовала.
— Похоже, нас никто не встречает, — подошел к опущенной решетке демон. — Но Корней быстро примчится, когда почувствует наше возвращение. Так что ты задумал, ведун?
— Нам нужно забрать женщин, княжича и возвращаться в Изборск, — ответил Олег. — Для этого нужно дать колдуну Ключ Времен.
— И что?
— Но ведь никто не знает, как он выглядит на самом деле… — хитро улыбнулся ведун. — И если Корней получит некий магический амулет, ему придется поверить на слово, что это именно Ключ и есть. Пусть пытается привести его в действие, а мы тем временем отправимся домой. Ты не против?
Середин опустил руку в карман и медленно вытащил отмычку.
— Да, об этом я не подумал, — совершенно человеческим жестом прикусил губу Сварт. — Корней силен, но не всеведущ. Этот обман вполне может получиться.
— Ты понял, Андрей? — обернулся к княжичу Олег. — Отдашь колдуну этот амулет вместо Ключа. Пусть поломает голову.
Мальчик с любопытством посмотрел на странную игрушку на ладони ведуна, взял ее в руку. В тот же миг по пещере разнесся чистый хрустальный звон, а зажатый в кулаке княжича Ключ вспыхнул мягким розовым светом.
— Электрическая сила… — ошеломленно пробормотал ведун. — Так значит, Сварт, все это время мы таскали его с собой?
— Я понял одно, — не менее растерянно ответил демон. — Мы его все-таки нашли.
— Нашли?! — гулким эхом прокатилось по темному тоннелю, и через несколько мгновений за прутьями появился одетый в балахон колдун. — Вы нашли его?!
Решетка поползла вверх, Корней ворвался в пещеру, протянул к Ключу дрожащие руки.
— Нашли… Он мой… Мо-о-ой!!! — Он выхватил у мальчишки мгновенно погасший амулет, вскинул его над собой на вытянутых руках.
— Где Кира и Любава, колдун? — спросил Олег. — Мы принесли ключ. Теперь верни заложниц.
— Это ты? — опустил на ведуна пустой взгляд Корней. — Сварт, убей его.
— Как? — не понял демон. — Почему?
— Ключ у нас, — любовался амулетом колдун. — Он нам больше не нужен.
— Но ведь ты обещал его отпустить?
— Мало ли чего я обещал? — пожал плечами хозяин подземелья. — Тогда он был нужен, теперь нет. Убей его и займемся Ключом. Или ты уже не хочешь стать властителем Запретного мира?
— У нас есть Ключ, ведун. — Демон поднял меч. — Теперь мы можем творить с мирами все, что захотим. Извини.
— Дядя Сварт! — испуганно закричал княжич. — Не смей!
— Замолчи, Андрей, — покачал головой Сварт. — Так надо.
— Дядя Сварт!
Но бывший изборский ратник уже подкрадывался к Олегу, выставив перед собой клинок. Ведун вытянул из ножен саблю и расстегнул пряжку, чтобы пояс не стеснял движений. Сварт легко рассек клинком воздух, нарисовав сверкающий диск, и обрушил его Середину на голову. Тот качнулся в сторону, попытался уколоть врага сбоку, но встретил сталь. Он перекинул оружие на другую сторону, но тут увидел, что в живот летит меч, отмахнул его, собрался начать атаку — но пришлось парировать удар справа, слева, снова справа. Внезапно демон чуть отступил, словно хотел получить передышку, и ведун немедленно перешел в атаку.
Сабля летала в его руках, как пушинка, выискивая брешь в обороне бывшего дружинника. Рубящий в живот — отбит. Укол в плечо — отбит. Укол в живот — отбит. Рубящий по ногам — Сварт отскочил, нанес пару вялых ударов по голове, отбить которые не составило труда, снова отошел на передышку, отведя меч в сторону.
— Получи! — Олег совершил длинный выпад, пытаясь пробить демону открытую грудь, но тот отклонился, и ведун по инерции сделал лишний шаг вперед, оказавшись с врагом лицом к лицу.
Сварт крутанулся — его локоть врезался Середину в челюсть, отбрасывая ведуна на пол. И уже с пола тот увидел, что демон не остановился, продолжая вращение. Меч сверкающей молнией прорезал воздух, проскочил над руками Корнея, увлеченно рассматривающего Ключ, на короткое мгновение уперся в открытую шею и… и продолжил движение — а голова хозяина подземелья чуть подпрыгнула, повернулась набок, ударилась ухом о плечо, отскочила и по широкой дуге отлетела на пол. Тело продолжало стоять еще с четверть минуты. Только после этого оно потеряло равновесие и, как подгрызенный термитами телеграфный столб, рухнуло плашмя.
Бывший дружинник небрежно откинул меч, наклонился и, запустив пальцы в волосы колдуна, поднял его голову.
— Сварт… — изумленно опустил саблю ведун. — Ты… Ты…
— Корней относится к тем существам, у которых голову лучше держать подальше от туловища, — покачал добычей демон. — Пожалуй, я заберу ее с собой.
— Ты убил колдуна!
— Ну, — пожал плечами Сварт, — похоже, что да.
— Но почему?
— Корней был очень злобным и памятливым выродком, — подняв перед собой голову, заглянул бывший дружинник в лицо колдуна. — Если бы я отказался тебя убить, он наверняка припомнил бы это в будущем. Попытался отомстить, напакостить. В общем, мне пришлось выбирать между ним и тобой. А ты, ведун, за последние дни понравился мне немного больше.
— Он никогда не отпустил бы ни заложниц, ни Андрея, — добавил Середин, убирая саблю в ножны. — Похоже, Ключ никак не работает без хранителя. Корней держал бы мальчика в клетке и заставлял управлять временем.
Послышался мелодичный звон. Это княжич вынул из мертвых рук амулет и прижал к груди.
— А где Любава? — спросил он. — Корней с ней ничего не сделал?
— Сейчас узнаем, — пообещал Сварт. — Был тут у Корнея один прихвостень. — Он поднял голову к потолку и громко крикнул: — Равгед! Равгед, иди сюда! — немного подождал и угрожающе добавил: — Ты ведь слышишь меня, Равгед? Иди сюда. Может, я и не столь силен, как Корней, но выдернуть тебе ноги для меня труда не составит. Ты где?
— Мне помыслилось, устали вы с дороги, гости дорогие. — Из темноты пещеры выступил тощий, как сельдь, и бледный, как гипсовая скульптура, морщинистый старичок. — Невольниц я созывал, указал столы накрыть. Лошадок ваших в нижнем хлеву проверил. Сыты ли, вычищены ли. Отдохнули ли…
— Молодец, Равгед, — похвалил его Сварт. — Чуешь, кому служить ныне надобно. За то головы мы тебе рубить не станем, а оставим ныне за ключника. Дабы за обителью здешней следил и чужака нового не допустил. Хватит нам Ремула с Корнеем.
— Да, господин, — уже смелее вышел вперед из темноты старик, склонился в поклоне. — А за девами вашими я доглядывал. В сытости они и тепле.
— Он колдун! — выкрикнул Андрейка, указывая на Равгеда пальцем. — Он знаки на моем челе вызывал, советы давал Корнею.
— А ныне тебе давать станет, — спокойно возразил Сварт. — В слугах нет злобности и добра, княжич. В них есть преданность али подлость, ленность али исполнительность. Долг правителя — отличать одних от других и использовать согласно навыкам и способностям их, а не истреблять по прихоти своей. Ты никогда не сможешь сделать всего сам, княжич. Слуги — это руки твои, персты твои. Есть пальцы указательные, большие. Есть мизинцы и безымянные. Мудрость правителя в том, чтобы для каждого посильное дело найти. Равгед колдун — а значит, сможет отгонять чужаков не день-два, а век за веком. Он хочет власти, но не хватит у него сил, чтобы даже меня опрокинуть. А попытается — истреблю. Не без греха он, конечно. Однако же на поручение, что исполнять ему надлежит, сие не влияет. Ты можешь не любить его, княжич. Но коли на своем месте он управляется, то и гнать его ни к чему. Пусть служит.
«Однако у княжича был хороший учитель», — мысленно отметил ведун, согласный почти с каждым услышанным словом.
Вообще-то лично он, выйдя из поруба, мучителя своего на службу брать бы не стал. Голову бы снес без лишних колебаний да жертву Макоше принес во искупление за горячность. Но ведь Олег и не собирался становиться правителем! Улыбаться тем, кому хочется свернуть шею — удел княжеский. У простого странника жизнь проще.
— Ты будешь доволен мною, господин. — Губы Равгеда разошлись в хищной улыбке. — Я указал согреть воду, дабы вы омылись после дороги.
— Вот видишь, — скривился Сварт. — Он молодец. Умеет заботиться о хозяевах.
— А баньку стопить нельзя?
— Прости, господин, но Корней всегда токмо обливался водой, никак не парясь. У нас нет бани.
— Давайте хоть обольемся! — встрял в разговор Середин. — А то с меня скоро корка отваливаться начнет. И перекусить тоже не мешает. Показывай дорогу, старик.
Часа через два, уже чистые, сытые и успокоившиеся, они вшестером — две женщины, двое мужчин, мальчик и куница, — расположились в теплом зале вокруг уставленного яствами стола, допивая сыто и закусывая его яблоками и сливами.
— Я понимаю, княже, что тебе и няньке твоей уже давно опостылело в этом подземелье, — полуприкрыв глаза, сказал Олег. — Но я предлагаю провести здесь еще одну ночь и выехать в Изборск завтра на рассвете. Мы еще успеем належаться на сырой земле. Отдохнем хоть одну ночь нормально.
— Ты прав, ведун, — кивнул мальчик. — У меня тоже ноги после вчерашней ходьбы болят. Выспимся всласть, поедим и тронемся. Сварт был прав, Равгед умеет заботиться о своих хозяевах.
— Умеет, — согласился демон. — Именно поэтому и пережил благополучно уже трех чародеев. От каждого получил понемножку знания… Еще пять-шесть хозяев, и он станет куда сильнее любого из нас. Но это случится не скоро. Я хочу сказать тебе еще одно, Андрей. Ключ… Будет лучше, если ты оставишь его мне. Ты хранитель. Вы не должны находиться рядом. Это слишком опасно. Я знаю, ты добр и чист душой. Ну у тебя может случиться беда, у тебя может оказаться плохое настроение, ты можешь влюбиться, тебя могут уговорить, обмануть, перехитрить. Заставить, наконец. Позволь, княже, я отнесу его обратно в Запретный мир. Так будет спокойнее для нас всех. Для наших миров.
— И куда ты его денешь? — поинтересовался Олег. — Как я мог заметить, ваш Храм не очень-то хорошо выполняет обязанности сейфа.
— Я знаю, куда его деть, — наклонившись вперед, прошептал демон. — Но никогда не произнесу этого вслух. Тайна может оставаться таковой, только если хранится в сердце и никогда не выглядывает наружу.
— А вдруг его найдут без тебя? — спросил мальчик. — Ведь ты же поедешь с нами?
Сварт, отвернувшись, промолчал.
— Нет, — покачал головой Андрей. — Ты не останешься. Так нечестно!
— Действительно, Сварт, — присоединился к нему Олег. — Чего тебе делать в Запретном мире? Может, ты забыл, что там бушует Темный Отец? От вашего мира скоро не останется камня на камне.
— Я рад, — улыбнулся бывший дружинник, — я рад, что снес голову колдуну, а не кому-нибудь другому. Андрей, княже. Я много лет учил тебя тому, что обязан знать каждый правитель и мужчина. Я охранял твой покой и живот. И я не хочу, чтобы ты стал чьим-то невольником. А ты, ведун, делил со мной хлеб, тяготы пути, ты рисковал ради меня и спас мне жизнь. Но… Но ныне я более не ратник. Вы никогда уже не сможете смотреть на меня, как прежде. Никто в Изборске не сможет смотреть на меня, как прежде. Да и я, помня, зачем впервые пришел в город, не смогу спокойно жить среди вас, есть хлеб твоего отца, делить кров с теми, кого собирался предать. Нет, княже, я останусь здесь. Я зря покидал Запретный мир. Ведун выкупил мой грех, и теперь я хочу вернуться назад.
— Запретный мир уже не тот, Сварт, — напомнил Середин. — Посох в руках Темного Отца, и только он теперь решает, что можно, чего нельзя, кому жить и кому умереть.
— Это тот посох, который ты отдал в уплату за моего дядьку? — переспросил Андрей. — Вы про это говорили в камнях?
— Да, — кивнул Олег.
— Тогда я знаю, как поступить. — Мальчик поднялся со скамьи, подошел к Сварту, протянул ему руку.
Демон встал, взял его ладонь в свою. Княжич посмотрел на ключ, потом приложил его к груди.
Олег с интересом ждал. Но ничего не происходило. Хотя… Хотя что-то все-таки изменилось. Осанка Сварта — он стал вроде как выше ростом, развернул плечи. Волосы княжича слегка посветлели. Или это всего лишь казалось?
— Благодарю тебя, княжич, — с достоинством поклонился демон. — Помни, что в горах Аспида у тебя всегда найдется друг и союзник. Только позови, я всегда приду на помощь. И тебе… — повернулся он к Середину. — Спасибо тебе за посох, ведун.
И Олег вспомнил! Он вспомнил, как в коридорах замка куница укусила его за ухо, а княжич сказал, что посох нужно отдать Сварту. Купава унесла символ власти в подземелье. Потом… Потом они ждали за воротами. Вскоре из замка вышел Сварт и присоединился к ним. В руках у него был посох. Это было довольно странное ощущение — помнить сразу два разных прошлых одновременно.
— Значит, Темный Отец признал тебя?
— Да, ведун, — кивнул демон. — Я принес ему такую жертву, что он был в полном восторге. Мне почему-то показалось, что бывшая властительница жива. А поскольку между ней и Отцом нередко возникали ссоры… Я отдал ее во время обряда, и Темный Отец даже сократил встречу, лишь бы поскорее обсудить с ней наедине прошлые разногласия.
— Я чувствую себя таким сильным, что мне становится страшно… — Тихие слова мальчика заставили замолчать обоих мужчин. — Ты прав, дядя. Забери его и унеси как можно дальше.
Княжич вытянул руку, с видимым усилием разжал пальцы — и Ключ, мгновенно утратив радужное свечение, упал демону на ладонь.
— Будь счастлив, демон. Правь достойно и никого не допускай к Храму и Ключу.
— А я, а я?! — взмахнув подолом сарафана, подбежала Купава. — Вы не узнали про меня!
— Извини, — кивнул Олег. — Ты так долго не перекидывалась в человека, что я совсем забыл, с кем имею дело. Для счастливого конца нужно исполнить желания всех. Сварт, ты знаешь про источник, благодаря которому оборотень может избавиться от второй своей личины?
— Это не источник, это ручей, — ответил демон. — Он течет из Запретного мира в ваш через стену проклятия, и оттого вода в нем приобретает странные свойства.
— Ты можешь показать его?
— Идемте…
Сварт, помахивая отрубленной головой, шел по темным коридорам быстро и уверенно. Похоже, он неплохо знал расположение подземелий, а значит, провел тут немало времени. Наверное, они с Корнеем изрядно потрудились, составляя планы на будущее. Но какое это теперь могло иметь значение?
Впереди появилось пятно света, дохнуло свежим воздухом, и вскоре путники вышли на широкую, вымощенную камнем площадку, окруженную густой зеленой травой. За площадкой начинался склон, уходящий к весело журчащему ручейку, с противоположной стороны наверх карабкалась светлая березовая роща.
— Это он? — Купава побежала вниз, упала рядом с ручьем на колени, зачерпнула сложенными руками воду, поднесла ко рту, начала торопливо пить. Рядом с ней медленно проявился полупрозрачный силуэт сидящей на корточках женщины, и Олег вдруг с ужасом понял, что пьет девочка не из ладоней, а из черной чаши, которая ловко подсунута ей в руки.
— Стой! — кинулся ведун вниз по склону. — Не-ет! Не пей!
Девочка повернула голову к нему, непонимающе показала ладони — и вдруг начала медленно падать в воду. Плеск ударил Середина по ушам, словно разрыв снаряда — а Купава уже исчезла, в прозрачной воде не было видно ее тела.
— Что ты наделала, Мара… — замедлил он шаг. — Зачем ты это сделала? Почему?! — Последнее слово вырвалось у него громким выкриком.
— Она хотела избавиться от одной из своих сущностей, — выпрямилась Ледяная Богиня. — Теперь эта сущность умерла… Смотри!
На берег выбралась мокрая, как веник после бани, куница, встряхнулась, взъерошилась, помчалась наверх, прыгнула мальчику на руки. Андрейка испуганно вскрикнул от прикосновения мокрой шерсти — а зверек ластился, крутился, норовя притереться боком то к щеке, то к рукам.
— Значит, уцелела куница… — пожала плечами Мара. — Но ты не грусти. Душу Купавы никто не собирается терзать тысячу лет. Она вернется назад, воплотится в кого-то со дня на день. Ведь она так и не прошла по нити судьбы от начала до конца.
— А что я теперь скажу ее деду?
— Тебе ничего не придется говорить, ведун. Через день после того, как ты выехал из Изборска, он явился ко мне в чертоги. Тебе придется долго искать встречи со старым мастером. Ага, вот меня различила и твоя женщина.
— Стой! Стой, Божиня! — протянула руку к ней Кира. — Не уходи! Ты говорила, я найду семью, если пройду сквозь горы. Это не горы Аспида?
— Разве ты еще не поняла? — удивилась Мара. — Нежить тянет похищенных людей сюда, в Запретный мир. Твоих родных нет в моей счастливой стране. Значит, они живы. Не знаю, насколько легко им живется, но они живы.
— Они в моем мире, богиня? — подал голос демон. — Тогда можешь не беспокоиться, Кира. Я разыщу и возвеличу их.
— Ты больше не скрываешься, Сварт? — удивилась Мара. — Странно видеть тебя живым возле ведуна.
— Он мой друг, богиня. Но отныне наши пути расходятся навсегда.
— Подожди, — ударила Кира кулаком по его плечу. — Богиня, а я, я могу увидеть их?
— Если Сварт пожелает провести тебя в свой мир.
— Да-да, — повернулась девушка к демону. — Сварт, милый…
— Ладно, я возьму тебя с собой.
— Тогда идем!
— Идем, — кивнул бывший дружинник, повернулся к княжичу, приложил руку к груди. — Ты остаешься в моем сердце, Андрей. Позови — и я немедленно окажусь рядом с тобой.
— И ты останешься в моем сердце, Сварт, — сглотнул мальчик. — Мой меч навсегда в твоем распоряжении.
— Я буду помнить об этом, — кивнул демон и начал спускаться к ручью, направляясь вверх по его течению.
— Олег… — подбежала к ведуну Кира. — Прости меня, Олег. Но там… Там мой сын, там Сирий. Прости.
Она кинулась вслед за демоном.
Бок о бок мужчина и женщина прошли вдоль берега несколько десятков шагов, пока их силуэты вдруг не дрогнули и не растаяли в воздухе.
— Ты оставила меня совсем одного, Мара, — покачал головой ведун, чувствуя, как с уходом из его жизни еще двух недавно обретенных друзей в душе образуется тоскливая пустота.
— Зато каждый получил именно ту награду, какую хотел.
— Награду? — повернул он голову к Ледяной Богине. — Откуда такая щедрость, Мара?
— А тебе нравится этот мир, ведун?
— В общем, да, — пожал плечами Олег.
— Ты знаешь, нам он нравится тоже. Когда боги узнали, что один из смертных вот-вот разрушит его, мы решили вмешаться. А кому еще укорачивать смертных, как не мне, повелительнице их бытия и небытия? Именно поэтому весь последний месяц я помогала тебе и мешала твоим врагам.
— Разве боги не могли сами истребить колдуна?
— Я хотела разрушить все, что привело к опасности в нашем и Запретном мире. Сделать так, чтобы этого не повторилось снова. А в мир Ключа Времен богам вход закрыт. Ты отлично справился со своим заданием, ведун… — Женщина протянула ему руку ладонью вверх.
Середин, поняв, что настала пора расставаться с подарками, снял ставший неожиданно свободным браслет, вернул хозяйке, потянул с пальца кольцо.
— Подожди, — сжала кулак Мара. — Ты еще не вернул долг моим косцам. Когда расплатишься с ними душами, кольцо исчезнет само. — Она вздохнула. — Я бы спросила, какую награду хочешь ты, но смертные все время просят одно и то же. Причем именно то, чего я сделать не в силах. Но я не стану отнимать у тебя возможности меня видеть. Тогда, если получится, ты сможешь назвать свое желание потом. До встречи, ведун — Она легким движением поправила волосы и — исчезла.

Плата

Одинокий крест в чистом поле,
Ворон на кресте, словно на престоле.
Правит ворон царством и безмолвны слуги,
Под землей сокрытые воины уснули.
Но взметнется птица, закричит надрывно,
Чтоб проснулись тени, временем забытые.
И на землю выйдут призраков полки
И из ножен вынут грозные клинки.
Чтобы испугалось, затаилось зло,
В норы свои черные, в бездну уползло.
Обойдут дозором призраков полки
Землю всю святую матушки-Руси.
И вернутся в мягкую мирную постель,
В ту, что земля-матушка приготовит всем.
До поры до времени воины уснут.
Ждать, пока людские их стоны призовут.

— Что ты говоришь, ведун? — удивленно спросил мальчик.
— Не обращай внимания, княже. Это просто стихи.
— Заговор?
— Может, и заговор, — не стал спорить Середин. — Заговор, чтобы отсюда больше никаких бед на Русь не пришло.
Пыльная дорога, на которой они сейчас стояли, упиралась в высокую арку в виде двух огромных змей и обрывалась за ней. Олег очень хорошо помнил, как при первом взгляде на это сооружение его передернуло от отвращения. На горах Аспида лежала печать проклятия, и ведун чувствовал это каждой клеточкой тела.
— Ладно, дорога долгая, — потянул повод Олег, поворачивая гнедую мордой к темнеющему впереди лесу, и пнул ее пятками: — Н-но пошла!
Застоявшаяся кобылка с места перешла в рысь, натянув поводья заводных коней. За тремя путниками шел целый табун, и Олег хорошо понимал, что еще намучается за время пути с этой лошадиной толпой. Единственный выход — гнать как можно быстрее, чтобы дойти до Изборска не за пять-шесть, а дня за три.
Больше всего Олегу не хотелось делать остановку в болотах вокруг Мертвого озера, а потому он гнал отдохнувших в колдовской конюшне скакунов широкой рысью, решив в первый день обойтись даже без дневки. Княжич ему не перечил, укутанная в оставшийся от воеводы меховой плащ нянька — тем более.
Незадолго до темноты путники оказались у развилки. Середин повернул направо, миновал еще с полверсты и, заметив полузаросшую просеку, двинулся на нее. Вскоре узкая тропа, по которой редко кто ходил, привела их к прогалине у ручья. Олег, поглядев на деревья с густыми кронами, едва пропускавшими солнечный свет, слегка поежился, но спешился. Мальчик тоже спустился с седла, деловито дернул пряжку подпруги, потрогал толстые шершавые стволы высоких деревьев, густую траву, подступавшую вплотную к ручью.
— Зачем мы ушли так далеко с дороги? — шепотом спросил княжич.
— Чтобы на глаза никому не попасться. — Середин начал расседлывать гнедую. — Мало нас, ставить на дежурство некого. Как бы спящими кто не застал. Я сейчас, гостинцев берегине оставлю, коней на просеке привяжу. Авось упредят, коли незнакомцы появятся.
— Я могу посторожить!
— Завтра переход опять длинный будет, княже. По полночи спать — с коней падать начнем. Помоги лучше табун напоить, да укладываться станем. Только без костра. Огонь в сумерках издалека видать.
Они перекусили соленой курятиной, закусывая ее курагой и черносливом, выпили немного хмельного меда. Любава поднялась, низко поклонилась:
— Спасибо за хлеб, за соль, ведун, — и ушла на другой край поляны, скромница. Андрей, настороженно вглядывающийся в окружающие заросли, моргнул. Раз-другой… И уронил голову на потник.
Лес погрузился в сон. Серебряное покрывало лунного света заботливо укрывало его, прогоняя ночной мрак прочь.
«Лучше бы тучи гуляли, — недовольно подумал Олег. — Этак нас и с тракта разглядеть недолго».
Однако изменить погоды он не мог — а потому просто откинулся на спину, положив саблю возле руки, прикрылся полой шкуры и сомкнул глаза.
Ему приснилась Мара. Прекрасная Ледяная Богиня в легком домашнем халатике стояла на кухне у газовой плиты и жарила блины. Желтая узорчатая стопка росла на тарелке со стремительностью, возможной только в сновидениях. Наконец из холодильника была извлечена хрустальная ваза с малиновым вареньем, банка сметаны.
— Ну что, нравится? — с усмешкой поинтересовалась женщина.
— Еще как! — кивнул Середин, не в силах оторвать глаз от выреза халатика.
— Ты не туда смотришь. — Богиня взяла его под подбородок, подняла лицо, заставив утонуть взглядом в своих бездонных глазах. — Так что, будешь переезжать ко мне?
Она качнулась вперед, и их губы слились в горячем страстном поцелуе…
Олег дрогнул, вырываясь из пут сна, и услышал совсем рядом тяжелые шаги. Он приоткрыл глаз, положил руку на рукоять сабли — и в тот же миг на нее опустился тяжелый яловый сапог:
— Ты чего удумал, раб? — Второй ногой неведомый противник ударил его в бок, под ребра. Ведун со стоном откатился, кратко окинув поляну взглядом: несколько татей в епанчах, однорядках и опашнях. Все бездоспешные — значит, тати. Человек десять. Княжич бился в руках одного, зажимающего ему рот, на другом конце поляны еще трое уже сдирали с Любавы одежду. — Вставай, тряпье скидывай. Негоже невольнику в кожах да сапогах разгуливать.
— Только не бейте больше… — Олег приподнялся на четвереньки, замер, покачиваясь. Разумеется, тать не удержался от соблазна и со всего размаха ударил его в живот. Ведун упал, схватившись за живот обеими руками и торопливо просунул руку в выглядывающую из кармана петлю кистеня.
— А ну, вставай, раб.
— Да-да, я уже встаю, господин…
Скрючившись, как бы от боли, Олег перекатился ближе к грабителю, подобрал под себя колено, чуть приподнялся, готовясь к броску, и выплеснулся в едином рывке. Взмах кистеня вдоль земли — граненый грузик врезался в колено, подломив ногу, а Олег, почти распрямившись, уже рванул его за собой. Взмах, удар сверху вниз — и у татя, копошившегося в его сумке, разлетелся костяными осколками затылок. Удар влево — грабитель, что осматривал зубы гнедой, успел только повернуться на шум и схлопотал ломающий ребра удар в грудь. Четвертый враг отпустил Андрейку, схватился за рукоять меча, но вытащить не смог — мальчишка повис у него на рукаве, вцепившись мертвой хваткой, и Олег не упустил драгоценных мгновений.
Все остальные тати успели понять, что жертва решила показать зубы, и приготовились к схватке.
— Будь ты проклят! Выродок! Ублюдок! — выл разбойник со сломанным коленом. — Мне же больно!
— Извини… — Ведун, чуть отступив, взмахнул кистенем и впечатал его «романтику с большой дороги» в лоб. Чтобы в спину не ткнул при возможности. Потом спрятал кистень обратно в карман и подобрал с земли саблю.
Тати сбивались в стаю — пара вышли из-за коней, еще один, подтягивая штаны, выбрался из кустов. Их набралось аж восемь. Один удерживал бьющуюся и воющую в голос Любаву — значит, против ведуна оставалось семеро. Андрейка, схватив меч одного из убитых врагов, встал возле Олега:
— Покажем им, ведун!
— За спиной моей смотри, — приказал Середин и начал шептать наговор.
— Сдавайся, тупица, — предложил долговязый разбойник. — Мы тебя просто латинянам продадим. А так ведь сперва пораним, а потом жилы вытягивать начнем да железом каленым жечь.
— Щ-щас! — Ведун начертал знак Перуна взмахнул рукой, и… И понял, что бог грозы, как и Мара, лишил его своих подарков. Метать огненные шары он больше не мог. — Предатель…
— Руки ему руби! — первым кинулся вперед долговязый.
Олег еле успел нагнуться, подхватить с земли чей-то щит, принять на него удар меча и в ответ рубануть понизу. Долговязый вскрикнул — до добить его Середин не смог. Сбоку мелькнул топор — ведун принял его на клинок, отвел в сторону, увидел, как другой топорик падает сверху на щит, дергает верхний край к себе, открывая щель для удара — но сабля успела выскочить навстречу первой, вонзившись татю точно между глаз. Олег отпрянул, отступая от заходящего сбоку грабителя. Счет уравнялся уже на отметке шесть к одному. А если долговязому досталось хорошо — то и пять к одному. В общем, шансы уцелеть стремительно повышались.
Слева кинулись с топорами двое, справа один — навстречу двоим Олег выбросил щит, третий топор отбил саблей и тут же обратным движением резанул врага по груди. Тот неуклюже попытался пригнуться, и кончик клинка задел его шею. Вверх ударил фонтан крови.
— Три-ноль, — подвел итог Середин, поворачиваясь влево. Однако тут высунуться из-за щита ему не дали. Удар сыпался за ударом, в нескольких местах чужой, стянутый ремнями из сырого дерева щит оказался пробит, доска с края отвалилась. А между тем еще двое татей с мечами опять заходили справа.
— Великий Сварог, еще немного, и я останусь без щита, — пробормотал Олег. — Придумай что-нибудь! Неужели вы про меня уже забыли?
Сквозь грохот ударов по щиту топот копыт было не различить, а потому выросшая из груди разбойника с топором рогатина показалась воистину божьим подарком. Его напарник повернул голову — и голова исчезла. Последние двое ринулись врассыпную. Но в воздухе промелькнула палица, ударила татя в спину и с хрустом опрокинула. Хрустнул, скорее всего, позвонок. Всадник повернул ширококостного скакуна за другим злодеем. Сверкнул булатный меч — и развалил его надвое.
Один тать все-таки ушел: Любаву никто более не держал, а вдалеке слышался хруст ломаемых ветвей.
Нежданный спаситель спешился, развернул плечи:
— Ты ли это, ведун Олег?! — содрогнулся лес от громогласного крика.
— Я, боярин Радул.
— Нашел! — Богатырь раскрыл свои объятия, и Середин не без внутреннего страха шагнул ему навстречу.
Однако боярин, с чувством потискав своего соратника, ничего ему не сломал. И даже вроде синяков не оставил.
— Откуда ты, боярин?
— Да вот, понимаешь, — взмахнул рукой богатырь. — Обманул нас тот витязь, оказывается. Никакой рати я на тракте не нашел. И в лесу никаких следов стоянки не заметно. Я к россоху вернулся — а его и нет! Поляна приметная, дерево — а нет отворота, и хоть ты тресни. Я все дни туда-сюда ездил — нет ничего. Ни вас, ни россоха, ни ратника того как не бывало. А сегодня поутру еду, слышу: никак девица о помощи кличет. Я сюдыть повернул, да сечу и увидел. А то, стало быть, ты татей режешь! Остальные где? Воевода, Сварт белобрысый, Ермолай, девка твоя?
Олег почувствовал, как по его сердцу скребнули кривым кошачьем когтем. Он покрутил головой, подозвал мальчика:
— Знакомься, Андрей. Это боярин Радул, богатырь из Киева. А это княжич изборский, сын князя Радомира.
— Нашли, стало быть? — наклонился к нему могучий воин.
— Нашли… — Олег повернулся и начал собирать в чересседельную сумку разбросанные по поляне вещи.

* * *

К Изборску они подъехали около полудня. Перед воротами ведун спешился, взял Андрейкиного коня за повод, провел мимо замерших при виде княжеского сына стражников и остановился.
— Прощай, княжич. Надеюсь, твоя отныне твоя судьба обойдется без подобных приключений. Удачи тебе, ты ее честно заслужил. Может, еще и свидимся. Но на всякий случай: прощай.
— Подожди, ведун, — закрутился в седле мальчишка. — Ты, что же, уходишь?
— Ухожу, — кивнул Олег. — Я обещал твоему отцу привести тебя в Изборск, и я выполнил клятву.
Он хлопнул коня по крупу и вышел обратно за ворота.
— Постой, ведун, — повернул коня ему поперек дороги боярин Радул. — Куда же ты? Вот же город. Там князь. Встретит по чести. Пир будет, веселье, награда. Тебе ведь Радомир немало обещал!
— Не хочу, — мотнул головой Олег. — Не нужно.
— Да что такое, толком поясни!
— Я свою награду уже получил. Хватит.
— Какую?
— Как же ты не понимаешь… — покачал головой Олег. — Я отсюда, из этих ворот, с отрядом целым выезжал. А вернулся один. Как объяснить это смогу? Как мне людям в глаза глядеть? Не я княжича выручал. За него Руслан, Никита, Микула, Ермолай животами своими расплатились. Не хочу я за их кровь серебра получать, боярин. И веселья на их костях — не хочу.
— И куда же ты теперь, ведун?
— А вот туда… — махнул рукой на одну из дорог Середин. — Так что прощевай, друг мой. Мне пора.
Ведун обошел богатыря, взметнулся гнедой в седло, сбросил с луки поводья всех коней, кроме своего чалого, натянул правый повод, заставив лошадку развернуться практически на месте, и вогнал ей пятки в бока с такой силой, что кобыла обиженно заржала и с места сорвалась во весь опор.
Версты две он мчался галопом, потом перешел на рысь. Неведомо куда ведший тракт пару раз вильнул и неожиданно вывел его на берег широкой спокойной реки. Наверное — Великой. Олег, перейдя на шаг, отвернул к воде, подъехал к одиноко стоящему дубку. Здесь они расседлал скакунов, отвел их попить, после чего спутал им ноги и пустил пастись. А сам сел прямо на траву, прислонившись спиной к шершавой коре, и долго сидел, наблюдая, как проплывают мимо темные воды.
Когда начало смеркаться, на дороге послышался топот. Перед берегом путник перешел на шаг, еще через несколько мгновений под его ногами зашелестела трава.
— Скучаешь, ведун? — Боярин отпустил своего тяжеловоза, сел рядом.
— Медитирую, — ответил неведомым для этого времени словом Олег.
— Это правильно, — кивнул богатырь. — Князь Радомир просил благодарность свою передать.
— Спасибо.
— Заколку вот для плаща прислал, с каменьями. Приметная, сказывал. С нею тебя в Изборске завсегда признают.
— Спасибо… — Олег протянул ладонь и, ощутив на ней холодок металла, поднес украшение к глазам. Это была золотая лилия с лепестками из мелких речных жемчужин и желтым топазом в центре. Вокруг цветка по краю шли крохотные изумрудики. Не очень дорого, но красиво.
— И вот еще… — звякнул тяжелый мешочек. — Двадцать гривен, как князь с тобой и рядился.
— Не возьму! — резко отрезал ведун. — Сразу же сказал, не возьму!
— Возьмешь, — похлопал его по руке боярин. — Я князю обещание дал, что тебе серебро передам. Не станешь же ты обманщиком меня делать?
Олег промолчал, понимая, что никуда теперь не денется. Он свою клятву выполнил, и все остальные стремились поступить точно так же. И строить из себя невинность теперь поздно. Попросил плату — получи.
— И куда ты ныне, ведун? — поинтересовался богатырь.
— Не знаю. Дорога выведет.
— А то поехали со мной в Киев-град? Про тебя там слыхивали, да не видел никто. На князя Владимира посмотришь, себя покажешь. А может, и дело для тебя сыщется. Али там, али по дороге.
— Не поеду… — ответил Олег.
— Почему?
— Спать хочу. Завтра посмотрим.
— На воду? — кинул серебро рядом с ведуном боярин Радул.
— А хоть бы и на нее… — ответил Середин.
— Тогда и я с тобой. — Дуб вздрогнул от прислонившегося к нему богатырского плеча.

Александр ПРОЗОРОВ
КРЕСТИТЕЛЬ

Пролог

В простой льняной тунике, поверх которой был надет кожаный поддоспешник без рукавов, широкоплечий базилевс сидел на верхней ступени Черной крепости и наблюдал, как палач дробит конечности привязанному на каменном полу мужчине. То ли от яркого полуденного солнца, то ли от доставленного излюбленным зрелищем удовольствия округлое, гладко выбритое лицо Василия Второго Болгаробойца порозовело. Скорее, наверное, от солнца — ведь короткие волосы да большие залысины не могли предохранить голову правителя Византии от жары. Обнаженный пленник, рот которого запирал деревянный кляп, мотал из стороны в сторону головой, но лишь тихо сипел, пока тяжелый молот превращал в кровавое месиво его запястья и щиколотки, а потому янтарные четки, что перебирал в руке базилевс, издавали куда более громкий звук, нежели стоны несчастного. Хотя, конечно, вязкие удары молота заглушали все.
Заглушили они и шаги неожиданного гостя в обвисшей, словно накинутой на жердь, коричневой шерстяной рясе, подпоясанной простой пеньковой веревкой. Из-под темного капюшона на свет выглядывала только длинная, с локоть, узенькая седая бородка.
Монах приблизился, остановился за спиной правителя. Поняв, однако, спустя несколько минут, что его не замечают, сделал пару шагов вперед и в сторону и замер на ступени рядом с императором. Василий вздрогнул, поднялся, вскидывая руку:
— Достаточно, Дир! — Базилевс подошел ближе, склонился над жертвой, покрытой крупными каплями пота. — Ну как, Еремей, ты всё еще желаешь примерить мою корону? Нет? Тогда, пожалуй, я оставлю твою голову на плечах.
Он выпрямился, широко перекрестился:
— Господь велел нам быть милостивыми к поверженным врагам, а посему я прощаю тебя, Еремей. Правда, имущество, поля, дома и дворцы твои я назад не верну. Нехорошо, когда император из казны своей изменника хоть чем-то награждает. А всё взятое из добра твоего отныне мое. Жену и дочь твоих тоже не верну. Потому как, надоемши солдатам во всех казармах города, были они проданы маврам, охочим до белых женщин. Никто более, уж прости, за них и медной монеты не давал. Сыновей обоих твоих и брата твоего я на кол на прошлой неделе повелел посадить. Коли живы еще, ты их сними — я велю этому делу не противиться. Ну, а тебя, согласно заветам Господа нашего, Иисуса Христа, я прощаю. Зла на тебя более не держу и милостью божией отпускаю. Дир, отвяжи его и выпусти из крепости.
Кивком позвав за собой монаха, базилевс торопливо поднялся на стену, по ней прошагал к площадке для стрелков над воротами. Наемник в кольчуге, что нес здесь службу, чуть поклонился правителю, подобрал поставленный на землю щит и отошел на край стены, крепко сжимая древко копья и внимательно вглядываясь в низкий город, раскинувшийся далеко в стороны.
Высоко над головой радостно пел жаворонок, слабый ветер с моря навевал свежесть, однако он не в силах был разогнать густой запах, неизменно сопровождающий крупные людские поселения: причудливую смесь ароматов еды и конского навоза, выливаемых прямо на улицу ночных горшков и цветущих персиков, гниющих отбросов и рассаженных по узким дворикам душистых цветов.
— Иногда мне кажется, что каждый из моих подданных собирается стать императором, — наконец повернул голову к монаху Василий. — Я уже устал считать заговоры и покушения, что организуют против меня со всех сторон. Ближние и дальние родичи, патриции, богатые откупщики, военачальники. Среди последних я уже ни одного не помню, кто, получив под свою руку хоть небольшой отряд, не провозгласил бы себя новым правителем. Я даже перестал их казнить, Ираклий. Если я стану казнить каждого центуриона, вообразившего себя императором, то скоро останусь без армии! Варда Склира после бунта пришлось простить и оставить командующим азиатской армией, Фоке Хризопольскому я объявил опалу и отправил в монастырь на остров Хиос. Глядишь, и пригодится еще. Против откупщиков вчера издал закон об аллигентиях, аристократов придется просто прополоть. Но войска, войска… Обойтись без них я не могу. Но что ни год, мне приходится биться против собственных легионов!
— Это печально, базилевс, — согласно кивнул монах.
— И весьма разорительно, — добавил правитель. — К тому же, я желал обезопасить северные границы империи. А для этого армия нужна мне в походе, а не под стенами столицы, где она то защищает меня от изменников, то пытается свергнуть с престола. Хоть ты не собираешься занять мое место, Ираклий?
— Прости, о великий, но у меня есть более интересные занятия.
— Я знаю, — улыбнулся румяный правитель, — знаю. Поэтому я и позвал именно тебя.
— Ты желаешь, чтобы я внушил твоим воинам слепую бесконечную преданность?
В этот момент скрипнула створка ворот, и базилевс, пропустив слова монаха мимо ушей, вытянул шею, глядя вниз. Там палач выволок за ногу на пыльную от пересохшего конского помета улицу полуживого нагого человека, оттащил шагов на двадцать и оставил посреди дороги, презрительно хмыкнув:
— Гуляй, патриций.
Истерзанное тело замерло в скрюченной позе под внимательными взглядами правителя, монаха и караульного. Однако ничего не происходило, и Василий опять повернулся к гостю:
— Так о чем я говорил? Ах, да, об армии. Уже не первый век русские доставляют нам немало хлопот, тревожа северные провинции и нередко наведываясь даже к самой столице. Мы дружили против них с хазарами — но они истребили хазар. Дружили с аварами — они истребили аваров. Дружили против них с булгарами — но они и булгар потрепали изрядно. Ты можешь мне сказать, Ираклий, почему эти дикие варвары не затевают столь жестоких и кровавых усобиц, что терзают мою древнюю цивилизованную империю? Ведь их князья держат под собой десятки разных племен. Почему они постоянно пугают нас вместо того, чтобы тихо резать друг друга? Это неправильно, Ираклий, это совсем неправильно.
— Русь слишком далеко, базилевс, — чуть склонил голову монах, — там почти нет наших служителей. Поэтому на них трудно накладывать заклятия или наводить морок. Мы смогли подчинить себе только Муром, да и то ненадолго. Местный колдун зарезал нашего епископа, после чего князь взял себе мирских священников, не посвященных в таинства обители.
— А слепая преданность мне ни к чему, — неожиданно перескочил на предыдущий ответ император. — Видел я таких заговоренных воинов. Они тупы, медлительны и безвольны. В бою от них толку нет. Вот если бы ты внушал преданность вражеским легионам… Но ведь те, что не слушают меня, не очень хорошо поддаются и вашему воздействию? А, Ираклий?
— Чтобы подчинить врага, нам нужно время, базилевс, — возразил монах. — А бунтовщики появляются неожиданно и действуют слишком быстро.
— Я дам вам время, Ираклий, — кивнул Василий. — Время, покой, золото, расположение. Но вы… Смотри!
На улице наконец появилась стая вечно голодных бездомных собак. Прижимаясь к стене дальнего дома, они пробежали мимо тела — но мужчина никак не отреагировал, и стая вернулась, обежав его по широкой дуге. Разномастные псы рассыпались, подкрадываясь и принюхиваясь к человеку со всех сторон. Жертва шевельнула головой, заставив трусливых псов отпрыгнуть сразу на несколько шагов. Однако вывернутые в суставах руки и ноги не шелохнулись, и собаки снова начали подступать, заходя больше со стороны крепости. Вот одна из них понюхала пятку, открыла пасть, все еще не решаясь запустить зубы в живую плоть, опять ткнулась вперед, чуть куснула. Мужчина с тихим стоном закрутил головой — кляп всё еще оставался у него во рту. Псины опять отскочили, но ненадолго. Новый укус был более решительным. Жертва забила головой о землю — но собаки уже поняли, что никакой опасности им не грозит, и принялись рвать горячее парное мясо. Места у ног хватило не всем, несколько псов перебежали к рукам, вцепились в бок отпущенному императором бунтовщику. Некоторое время голова продолжала крутиться, потом замерла.
Базилевс с легким сожалением вздохнул, отошел от края площадки:
— О чем это я? А, да. Болгария.[14] С ней мы тоже дружили против Руси. Но настала пора поссориться, Ираклий. Думаю я, это случится не через год и не через два. Я уже выбил скамью из-под ног у половины возможных бунтарей. Найду управу и на командующих. Кому почет пообещаю, кого куплю, кого приласкаю, кого на кол посажу, у кого детей в заложники заберу. Слабое место есть у каждого. К тому же, война всегда сулит большую прибыль и славу, нежели прозябание в монастырских кельях, — это понимает каждый центурион. Когда они узнают, что начался поход на богатую Болгарию, их преданность империи возрастет многократно… Но я не хочу, чтобы в это время кто-то ударил меня в спину. Даже если это будет не война, а обычное для русских развлечение с осадой Константинополя, получением откупа и разграблением окрестных селений.
— Я понимаю вас, базилевс, — согласился монах. — Эта предусмотрительность свидетельствует о вашей мудрос…
— Я сам знаю, что такое мудрость, а что глупость, Ираклий! — неожиданно резко оборвал его Василий. — И позвал сюда не для того, чтобы ты лил мед мне в уши! Я хочу, чтобы Русь прекратила наконец свое существование! Она мне надоела! Ты можешь это сделать, слуга обители святого Евагрия?[15]
— У обители нет войска, базилевс, — мягко возразил монах.
— Свалить Русь мечом пока еще не удавалось никому, — поморщился император. — Скорее, наоборот. Я не желаю, чтобы Византия разделила судьбу Хазарского каганата — не для того я помазан Господом на это царствие. Поэтому злить русских нельзя. С ними нужно говорить ласково, не жалея елея и подарков, уверять в дружбе своей и милости. Но при этом истребить надобно всех, под корень. А кто еще способен на это, кроме воспитанников обители? Прийти со словом добрым и руками открытыми, стол и кров разделить с благодарностью. А потом кому яду в хлеб капнуть, кому глаза отвести, кого словом тайным заворожить, кому дары великие пообещать. Глядь — и режут уже дети родителей своих, внуки друг другу глотки рвут, дочери на помосте у торговцев стоят… Что молчишь, Ираклий?
— Напраслину возводишь на обитель, базилевс. Мы люди набожные, мы лишь мудростью древней интересуемся, да богу нашему, Иисусу Христу, молимся.
— Мне не интересно, кому вы молитесь, Ираклий, — отвернулся Василий. — Хоть богу, хоть Сатане, прости Господи, — обмахнулся он знамением. — Меня волнуют дела государственные. И государству моему желательно, чтобы заместо мира и покоя у соседей наших славянских распря кровавая началась. Чтобы резали они друг друга день и ночь, пока реки от крови вспять не потекут, и города и веси их не обезлюдят. И чтобы северным границам империи моей никаких опасностей более от них не исходило. Ты меня понял? Подумай, Ираклий. Гнев мой может быть страшен, но и милость велика. Выбирай, чего больше желательно обители: служить воле моей или пытаться устоять супротив моего гнева?
— Все мы ищем твоей милости, базилевс… — На этот раз монах поклонился довольно низко, всячески выражая почтительность. — Однако силы наши не столь велики, чтобы исполнить воистину великие замыслы твои…
— Ты хочешь сказать, я ошибся в тебе, Ираклий? — саркастически ухмыльнулся Василий. — В тебе и в обители твоей?
— Мы всего лишь немощные старцы, что ищут мудрость и исполняют постри…
— Ну, что же, — пожал плечами император. — Немощные так немощные. Однако же, коли мудрость ваша немощи сродни, то и беречь ее, я мыслю, ни к чему. Слышал я, Ираклий, старцы твои все книги в моей библиотеке читают да переписывают. И ведомо мне, что книги те, со времен языческих, от древних эллинов и римлян сохранившиеся, на коже человеческой писаны.[16] Пергамент тонкий из кожи младенцев выделан, обложки из тисненых шкур рабских сшиты. Духовник мой, отец Иосиф, уж не раз требовал, чтобы отпели мы книги сии в соответствии с законом христианским да земле предали. Мыслил я, важны книги эти. Но, коли силы они никакой не дают, сегодня же велю их похоронить под присмотром стражи и монахов Афонских.
— Остановись, базилевс! — охнул монах. — Не губи мудрости древней! Не истребляй слова божьего!
— Ступай, Ираклий, — небрежно отмахнулся правитель и пошел вдоль стены к лестнице. — Ты сам признал, что пользы от тебя государству моему ждать не нужно, и грехов ради обители вашей я на себя принимать не стану. К концу недели моя библиотека от книг, из плоти человеческой сделанных, очищена будет. Негоже их в доме держать. А куда их еще деть, коли не в землю освященную положить?
— Отдай их нам, базилевс! — крикнул монах. — Отдай обители Евагрия!
— Ты что-то сказал, Ираклий? — остановившись, обернулся император.
— Отдай эти книги нашей обители, о великий… — опустился на колени монах. — В них мудрость веков, базилевс, в них тайны забытых богов и неведомых магов, в них откровения ангелов и демонов. Не истребляй их, именем Господа умоляю тебя, Василий!
— Наверное, послышалось, — кивнул император и снова двинулся к лестнице.
— Я сделаю это, базилевс! — Монах тяжело вздохнул и поднялся с колен. — Я поеду на Русь, наведу морок на народы тамошние, подыму брата на брата и отца на сына. Ты можешь больше не беспокоиться об этой стране. Считай, ее больше нет. Но за это ты отдашь нашей обители писанные на языческом пергаменте книги.
— Я же говорил, что слабое место есть у каждого, Ираклий, — усмехнулся Василий. — Ты был упрямым, но я не злопамятен, колдун. Вы получите все богопротивные книги, прости, Господи, меня за грех мой. Ты получишь от меня милостивые письма к князю Киевскому, дары ему и двору княжескому. Поедешь туда, дабы доказать любовь нашу к соседям северным, желание дружбы, мира и общего благополучия. Ну, а что делать… Что делать, ты знаешь.

Опочка

Тропинка неприятно чавкала под ногами, и в такт ее чмоканью болото неизменно отзывалось крупными шумными пузырями. Правда, примотанный к запястью серебряный крестик не нагревался — значит, колдовства не было. Над ухом, словно зуммер старого пейджера, непрерывно жужжали комары, надеясь выискать не натертое полынью место, по ноге постоянно стучала прицепленная к ремню сабля, да вдобавок богатырская лошадь постоянно норовила сжевать что-то у ведуна с правого плеча. Богатырская — не в смысле сверхмогучая, просто эта лошадь принадлежала богатырю Радулу, киевскому боярину. Впрочем, она и на самом деле выглядела настоящим першероном. Боярин ехал за Олегом верхом, ведя в поводу свою заводную кобылу и обоих Серединских скакунов. Что же, и на том спасибо.
Болото выпустило очередную серию гнилостных бульков, и ведун недовольно покосился в их сторону. Вот из таких, сказывают, новорожденные криксы по ночам и выскакивают. А еще — навки светящиеся лезут да болотницы зеленоволосые. В общем, не стоит в здешних местах надолго задерживаться. Это мелкая нечисть темноты ждет, а леший или болотник может и днем закружить-заморочить.
— Не иначе, сговорились душегубы с водяным, — проворчал Середин, ускоряя шаг. — Дары да жертвы ему приносят, а он их от слуг своих прикрывает. Али колдуна сильного в ватаге имеют.
— Ты мне токмо покажи, — низко пробасил Радул. — А уж там их никакая черная ворожба не спасет.
Олег вздохнул, глядя под ноги. Предполагалось, что он должен искать в траве следы неведомых татей, которые на тракте от Пскова к Великим Лукам балуют, однако разбойнички ухитрились протоптать среди рыхлых торфяников такую колею — с завязанными глазами не заблудишься. Непонятно только, почему при подобной открытости душегубов ни псковский воевода их до сих пор по березкам не развесил, ни местные охотники. Опочка-то — селение большое, сотни полторы дворов. Тоже пытались лихих людишек заловить, когда девки, скотина али телеги с добром пропадали.
Не нашли…
От быстрой ходьбы на лице у ведуна проступил пот, потек тонкими струйками, принося на губы легкую, с горчинкой, солоноватость. Значит, полынь скоро смоется. Комары жрать начнут.
— Когда же она петлять-то перестанет, электрическая сила?
Тропинка, словно услышав мольбу ведуна, сделала последний зигзаг и уткнулась в самую топь, в широкое гнилостное окно, немедленно надувшее перед гостями большой, радужно поблескивающий на свету пузырь.
— Ну вот, приехали… — сплюнул Олег и потер запястье, которого коснулся легкой теплотой крест.
Середин с самого начала не хотел браться за это дело. Когда они с боярином накануне въехали в связанные из заостренных жердей ворота Опочки и стали договариваться со старостой о ночлеге, Олег мимоходом предложил вывести нечисть какую местную, коли досаждает. Он во многих селениях так столовался: ему предоставляли кров, еду, а иногда и приплату давали небольшую; ведун же, в свою очередь, выкуривал из домов рохлей, чертил борозду от коровьей смерти, отпугивал ночных крикунов.
Староста тут же пожаловался на ватагу душегубов, что не первый год на дороге безобразничали. И из Пскова супротив них дважды дозоры присылали, и сами мужики ловить пытались — не дались хитрые тати, никому не попались.
Олег от подобной просьбы попытался откреститься — его дело, мол, с нежитью бороться, а не с людьми. Тем более — одному супротив добрых двух десятков. Но тут вперед пролез Радул и клятвенно пообещал погань нерусскую извести.
— А почему ты решил, что душегубы — нерусские, боярин? — поинтересовался Середин, вглядываясь в болотный простор, местами парящий теплыми окнами, местами — кивающий ветвями чахлых березок.
— Да разве ж русский человек руки свои душегубством марать станет? — громко возмутился богатырь. — Не может такого быть!
— Это, конечно, аргумент… — задумчиво ответил Олег.
— Ну, чего там, ведун? — Боярин спрыгнул наземь, и рыхлая, напитанная водой земля затряслась.
— По виду, в топь тати ушли, — почесал в затылке Середин. — Тропинку через вязь, похоже, знают. А не знаючи, лучше не соваться. Вмиг к болотнику в гости попадешь. Ни меток не видно, ни следа от тропы тайной… Нет, не найти.
— А как же мы их рубить станем, коли не найти? — удивился Радул.
— Хороший вопрос, боярин, — усмехнулся Олег. — Я должен отвечать?
— Ты давай, давай, ищи, — нетерпеливо подергал себя за курчавую бородку богатырь. — Я их всех побить обещал. Дабы не водилось люда такого на земле русской!
— Я вот одного не понимаю, боярин, — прикрыл глаза от солнца Середин. — Куда они ушли? Ведь не у русалок же под водой отсиживаются! Болотная нечисть — не та компания, чтобы так долго и часто гостей на волю отпускать. Рядились не рядились, а на уговор с болотниками полагаться нельзя. За пару лет обязательно должны были обмануть. Опять же, и добро в топи под водой не спрячешь, и оружие. Попортится всё.
— Не, ведун, ты не дело молвишь, — решительно покачал головой богатырь. — Где это видано, чтобы тати под тиной логово себе рыли? Не, на острове они где-то сидят. Тропу разведали али гать настелили. Вот теперь и прячутся.
— Где? — развел руками Олег. — Я тоже так подумал, да только где острова-то, чтобы отсидеться? Смотри, топь какая до горизонта.
— Вижу, — согласился Радул.
— И я вижу… — опять почесал в затылке ведун. — Не, не сходится тут что-то. Что-то здесь не то…
Середин закрутился на месте, дошел до заводного коня, приоткрыл клапан на чересседельной сумке, заглянул в нее, пошарил рукой…
— Ага, одна осталась. Куриная. Курица, конечно, не птица, но должно сойти.
— Ты чего затеял, мил человек? — забеспокоился богатырь.
— Всё хорошо, боярин, — вглядываясь в траву, ответил Олег. — Мне нужна птичья косточка, чистотел и земля здешняя. Здесь место открытое, влажное… Чистотел наверняка расти должен. А ты, боярин, сделай пока доброе дело, костерок запали. А то мне всё это сушить надо будет.
Как ведун и полагал, желтенькие цветки чистотела попались ему на глаза уже минут через десять. Он ощипал несколько листочков, ковырнул из земли щепоть торфа и вернулся к боярину Радулу, который уже успел насбивать с деревьев сухих нижних веток и запалить у самого берега скромный костерок.
Середин развязал узел с кузнечным инструментом, достал лопатку для углей, кинул все приготовленные компоненты на нее и придвинул к огню, следя, чтобы травка, торф и костяшка грелись, но не сгорели. На хорошем жаре процесс шел быстро. Примерно через полчаса Олег смог без особого труда растереть рукоятью ножа в мелкий порошок кость, а торф и листья пропустил просто между пальцами. Затем смешал все в единую массу и направился к концу тропинки:
— Как Ярило красное на небо поднимало, свет пускало, закоулки открывало. Закоулки черные, закоулки белые, норы глубокие, гнезда высокие. Как птице с гнезда под Ярилом далеко видать, так бы и мне всё видеть. Как чистотел тело чистит, так бы и землю сию от черноты избавил, свету открыл… — Ведун ухватил щепоть наговоренного порошка и, просыпая перед собой, сдул его к краю берега.
Простор впереди заплясал, задергался, словно разрываясь на лохмотья, и метрах в трехстах проявился поросший ольхой и березами горбатый остров, на котором стояли два сруба, навес и горел костер, пуская к небу сизый дымок. Несколько мужиков в серых рубахах сидели у очага, передавая по кругу большой козий мех. Видать, ждали, пока спечется что-то, а пока пивком баловались. Еще трое стояли на берегу и без всякой опаски наблюдали за манипуляциями Середина и стараниями Радула, что продолжал ломать хворост для костра — про запас.
— Они думают, мы их не видим, боярин, — оглянулся на товарища Олег.
— Ух ты! — восхищенно охнул богатырь, подняв голову. — Снял, стало быть, заклятие колдовское? Ай да ведун, ай да молодец!
— Толку-то? — пожал плечами Середин. — Пути на остров мы всё едино не знаем. Наугад через такие окна сунешься — и семи шагов не проживешь. А ночевать здесь я ни за что не останусь, и тебе не дам. Не знаю, как душегубы тут договорились, но нас до рассвета нежить точно изведет, не сдержу. Так что в засаде мы тут тоже засесть не сможем. Разве только у россоха, что на холме. А до него версты две. Такую засаду обойти проще простого.
— Эт-то точно, — кивнул боярин, отходя к коню.
Он снял крышки с колчанов саадака, вытащил из кармашка на его боку серебряный с чернением браслет и серебряное же кольцо с глубокой бороздой посередине. Браслет нацепил на левое запястье, кольцо натянул на большой палец правой. Аккуратно вытянул из лубья поблескивающий золотистым лаком лук, словно составленный из двух толстых, круто выгнутых луков, соединенных короткой прямой кибитью. Середин изумленно закашлялся: толщина плеч лука почти вдвое превышала ту, что была у купленного им в Изборске. Но если сила натяжения даже на его луке была, на глазок, килограммов пятьдесят-шестьдесят — то сколько же тогда в этом? Четверть тонны?
На острове пока никакого беспокойства не ощущалось. С одной стороны, разбойники пребывали в уверенности, что парочка на берегу их не видит сквозь навороженный колдуном морок, с другой — приготовления Радула до поры скрывал широкий бок богатырского коня. Между тем боярин взял лук в руку, проверил кольцом натяжение тетивы, перекинул колчан на седло, чтобы удобнее было выдергивать стрелы, повернул голову к острову, примериваясь для стрельбы, коротко выдохнул…
Трень… Трень… Трень… Трень… Трень…
Стрелы устремлялись к острову с интервалом в секунду, с тихим зловещим шелестом разрезая воздух. Из троицы на берегу двое татей осели, пробитые навылет, и только после этого последний осознал опасность и дернулся в сторону. Предназначенная ему вестница смерти на всю длину вошла в землю, а боярин мгновенно перевел взгляд к костру. Один мужик упал вперед, лицом в огонь, второй отвалился на бок. Оставшиеся вскочили, непонимающе оглядываясь, и это стоило жизни еще троим: вжик, вжик, вжик…
Наконец послышался испуганный крик, душегубы припустили на противоположный берег, за холм. Богатырь же продолжал мерно работать, опустошая колчан. Правда, теперь, при стрельбе по движущимся мишеням, точность его руки и глазомера начала давать сбои. Вот один из разбойников, который убегал, пригнувшись, от костра, свалился и вместо того, чтобы замереть, забился на земле, держась за высунувшийся меж ребер наконечник. Вот другой упавший вскочил и, приволакивая ногу, продолжил бегство. Третий, пришпиленный стрелой к дереву, заорал дурным голосом, не желая уходить к Калинову мосту.
Наконец боярин замер, удерживая в кулаке наложенную на тетиву стрелу и оглядывая затихший остров. В этот миг кто-то полуодетый высунулся из двери сруба, видимо привлеченный недавним шумом. Понять, что случилось, он не успел: тренькнула тетива, кратко шелестнула стрела — и широкий стальной наконечник впился ему в ухо, обрезая жизненный путь. И опять над болотом повисла тишина.
— Эхе-хе-х, — помотал головой Середин, в глубине души даже жалея попавших, как кур в ощип, разбойничков. Сидеть под прицелом и не иметь возможности чем-либо ответить — удовольствие куда как ниже среднего. — Меда с пирогами достать, боярин?
— Не, ведун, — отмахнулся богатырь. — Надобно сперва татей извести.
— Как знаешь. — Олег достал из котомки один из расстегаев, которыми в достатке снабдили их крестьяне, глиняную флягу с хмельным медом и уселся на подгнивший ствол недавно упавшей березы, наблюдая за дальнейшим развитием событий.
С одной стороны, шансов хоть как-то навредить киевскому ратнику у татей не было. Лук — это ведь не винтовка, с которой только и дела, что на цель наводи да гашетку нажимай. Тут помимо точности силушка изрядная нужна, чтобы стрелу до цели добросить. Опять же, хороший боевой лук немалых денег стоит. Вряд ли такая драгоценность найдется в обычной придорожной банде. А всякие дешевые поделки из ясеня, вяза, акации или тиса — на приличной дистанции только комаров годятся смешить. С другой стороны, прохода на остров они с Радулом не знают, а разбойники не такие дураки, чтобы добровольно под выстрел высовываться. Будут теперь до самой темноты за земляным горбом прятаться. И не выковыряешь их никак…
— Ведун, — покосился на него боярин, — не в службу, а в дружбу. Выдери мне пару пучков моха.
— Щ-щас… — Олег торопливо заткнул флягу, запихал в рот остатки пирога потянулся к ближайшей осине, под которой выпирал толстый слой серого болотного мха.
— Ага, — кивнул воин. — В правой сумке туесок посмотри, березовый. Деготь я там от мора всякого вожу.
— От мора лучше уж горчицу использовать, — недовольно поморщился ведун, открывая чересседельную сумку. — Вечно вы норовите всякую дрянь на себя намазать. А мне потом лечи… Вот, нашел.
Боярин снова кивнул, опустил лук. Обмотал мхом древко под самым наконечником, макнул в едко пахнущий туесок. Пока мох пропитывался, точно так же обмотал еще одну. Выдернул первую стрелу, наложил на тетиву, опустил наконечником к углям костерка. Деготь, потрескивая и чадя, занялся пламенем. Радул вскинул свое смертоносное оружие — и стрела, трассирующей пулей мелькнув над болотом, впилась в бревно одного из срубов под самой кровлей. Богатырь, поглядывая в сторону острова, скорее смочил вторую стрелу, зажег ее и пустил на кровлю второго дома. Тонкая и сухая, как газетная бумага, дранка полыхнула уже через минуту. Огонь, весело приплясывая, побежал по ней в стороны. Боярин пересчитал оставшиеся в колчане стрелы, удовлетворенно качнул головой, наложил одну на тетиву и замер в ожидании. Середин, достав себе еще один расстегай, тоже вернулся на поваленную березу.
Прошло минут пять, прежде чем из первого сруба с испуганными криками вылетели двое душегубов. Первого Радул поймать на стрелу не успел, но второму, когда тот перемахивал очаг, вырастил оперение точно меж лопаток. Однако этим дело не кончилось. Крики стали громче. Шевеления пока заметно не было, но вскоре через конек крыши плеснулось немного воды. Потом еще немного. Похоже, кровлю пытались затушить с той стороны.
Когда стало ясно, что это не получится, кто-то из обитателей острова рискнул выскочить с бадьей к берегу, плеснул. Попасть на крышу у него не получилось — но в тот самый момент, когда он на миг замер, взмахивая ведром, Радул отпустил звонко цокнувшую по серебряному браслету тетиву — и смельчака не стало. Между тем, одного ведра для избавления от пожара было мало, а новых добровольцев среди татей не находилось — и огонь очень быстро разросся до прежних пределов. Со вторым срубом дело обстояло еще хуже: он располагался на относительно пологом месте, и добраться до него из-за взгорка, не открываясь стрелку, было невозможно.
— Ну же, чернобогово отродье, шевелитесь, — приободрил татей боярин. — Иначе и добро всё ваше скопленное сгорит, и крыши лишитесь…
Радул прикусил губу, что-то высматривая, резко натянул лук и спустил тетиву, но куда ушла стрела — Олег заметить не успел. Оба сруба вскоре превратились в высокие, воющие от натуги, столбы пламени — от жара на кронах ближних деревьев посворачивались листья, а затем и ветви полыхнули яркими язычками. Верховой пожар метнулся по острову от берега до берега и вскоре умер сам собой, оставив вместо крон черные столбики стволов. А затем упало пламя и над домами — теперь на них пританцовывали лишь низкие синие огоньки, дожирая то, что осталось нетронутым. Несколько пылающих лохмотьев, взлетев над черными остовами, упали на навес — и он, разогретый близким огнем, полыхнул с такой яростью, словно его полили бензином. Раз — и нету.
— Да, — признал Радул, опуская лук. — Теперича точно не высунутся.
Упаковав в саадак оружие и остатки стрел, он прошелся окрест, выбрал молодую осину в две ладони диаметром, навалился плечом. Деревце крякнуло, совсем как поднатужившийся человек, слегка накренилось. Богатырь обошел с другой стороны, навалился снова, раскачивая растение.
— Ты чего, свалить хочешь? — не выдержал Олег. — Так у меня топор есть, чего мучиться?
Не ответив, боярин вытянул из ножен свой пудовый булатный меч, широко размахнулся, рубанул. Несчастная осинка опять крякнула, но устояла. Богатырь зашел с другой стороны, размахнулся… И деревце с треском рухнуло в траву. Радул отмерил вдоль ствола шагов десять, двумя сильными ударами отсек всю крону, закинул ствол на плечо и направился к берегу.
— Никак мост собрался наводить? — усмехнулся Олег. Радул, не отвечая на подначку, принялся тыкать в дно у конца тропинки. Здесь, понятное дело, было мелко — ведь именно отсюда и шла потайная тропа. Но поди угадай — как она дальше вьется? На прощупывание дна особо рассчитывать не стоит — наугад можно в тупик выйти, причем не раз, или на рыхлое место попасть, что не сразу, а постепенно под тобой в глубину уйдет. Да и вообще — долгое это дело.
Боярин перенес тычки влево, вправо, дальше, благо длина бревнышка позволяла, повел из стороны в сторону, потом неожиданно напрягся, поднатужился… И из маслянистой воды вывернуло черную гать — сложенный в несколько слоев плетень шириной в два локтя. Богатырь уронил его обратно в воду, но тут же снова подцепил, приподнял, подтянул к себе. Полоса метров в пять длиной проползла по тине почти до самого берега.
— Н-ну! — натужно потребовал боярин.
Олег, мысленно выругавшись, подскочил, ухватил грязные склизкие ветви, потянул. Мгновением спустя к нему присоединился Радул. Вместе они оттащили кусок гати подальше в траву, после чего киевский ратник снова взялся за бревно, старательно ковыряя им по дну, докуда только мог достать, разрыхляя слежавшиеся древние слои, перемешивая их с водой до состояния однообразной кашицы. Когда с берега бревно перестало находить какую-либо опору, боярин с облегчением перевел дух:
— Ну, теперича точно не выберутся. Вода у них токмо тухлая, жратвы наверняка нет, с избами все сгорело. Струмент тоже. Ножками через месиво сие не сунутся — потопнут. Так что, ведун, дело свое мы сделали. Теперича и людям не стыдно в глаза глянуть.
— Стыдно-то, может, и не стыдно, — возразил Середин, — да только как мы докажем, что банду разгромили? Тушки-то уголовные все на острове остались!
— А чего доказывать? — удивился боярин. — Скажем, дабы не беспокоились, и ладно. Мы же не за награду дело свое творим, а ради земли русской, дела княжеского и совести своей. Чуток менее нечисти на земле стало — и хорошо.
— В общем, конечно, да, — со вздохом согласился ведун, вытирая руки о траву. — Только моя совесть лучше всего на сытое брюхо работает.
— Никак, оголодал, ведун? — поднялся Радул в седло. — Так поехали в Опочку. Покормят селяне, не боись. Переночуем, да поутру дальше тронемся.
— Угу. — Олег, убедившись что никакой иносказательности его спутник не приемлет, подошел к гнедой, придерживая рукой саблю, и привычно поставил ногу в стремя. — Сколько нам еще отсель?
— Я так мыслю, сотен двенадцать верст будет, — подобрал поводья могучий воин. — Коли задерживаться не станем, так за месяц доедем. Чай, не дальний свет.
Радул, словно в подтверждение своих слов, дал шпоры скакуну.
— Месяц, — пробормотал себе под нос Олег, перекидывая поводья чалого через луку седла и посылая лошадь в галоп. — А если придется задерживаться?
Как он и предполагал, селяне не очень поверили гордым уверениям боярина в победе над ватагой душегубов. Поди поверь, коли добычи никакой не привезли, да и сами без единой царапинки! Правда, вслух своих сомнений великокняжескому богатырю никто не высказал. Путников, платы никакой не спросив, еще раз накормили, спать уложили в светлой горнице одного из домов, коням овса задали. Однако же припаса с собой никакого не дали — проводили по утру до ворот и «спасибо» не сказали.
Снова потянулись бесконечные версты наезженного тракта. Дорога, истоптанная десятками ног, сотнями колес, тысячами копыт, уже давным-давно вывела подчистую не то что траву — прочные, как сталь, узловатые сосновые корни и те не выглядывали на желтую пыльную ленту метров в пять шириной. Правда, путников навстречу попадалось мало, да и то не купеческие повозки, а телеги местных крестьян, неспешно везущих кто кривые осиновые и кленовые чурбаки на дрова, кто репу прошлогоднюю, кто высокие стога пахнущего полынью сена пополам с одуванчиками. Олег уже успел усвоить, что этой, первого покоса, травой скотину не кормят — горькая. По в хозяйстве сену и без того применения хватает. Его и перед порогом стелят ноги вытирать, и в хлев скотине бросают для тепла и чистоты, и в выгребные ямы пихают против запаха и чтобы перегной потом лучше получился, и для тепла под пол да под кровлю… В общем, не пропадет добро, только косой махать успевай.
Небо, с которого почти две недели непрерывно сеялся мелкий дождик, наконец совсем распогодилось — на нем не осталось ни одного, даже самого крохотного облачка. Со всех сторон радостно пели, чирикали, заливались птицы — вместо того чтобы истреблять полевых и садовых вредителей, как того требует справочник по агротехнике. Впрочем, до появления первого такого справочника на Руси оставалось еще не меньше тысячи лет с солидным гаком, а потому птицы пока что могли петь невозбранно, поля — обходиться без нитратов, а хлеб — не пугать людей опасностями генной инженерии.
— Эх, картошечки бы сейчас, — вздохнул Олег о грядущих достижениях цивилизации и пнул пятками гнедую, заставляя ее нагнать богатыря. — Скажи, боярин, а какова она, служба княжеская?
— Служба как служба, — пожал плечами воин, звякнув кольцами кольчуги. — Ныне времена покойные, бед особых в землях русских нет. Хазар еще отец князя Владимира разгромил, так теперь токмо шайки малые и то редко когда на рубежи наши наскакивают. Так их дружины поместные обычно побить успевают. На вятичей раз ходили, что великому князю в дани отказать хотели, Булгарию Волжскую побили изрядно. Однако же дань с них князь Владимир брать не стал. Сказывал, соседи они добрые, в родстве с нами многие. Так чего забижать?
— Постой-постой, — непонимающе тряхнул головой Олег. — Какие еще добрые соседи? А вятичи тогда кто?
— Вятичи не соседи, то люди русские, — возразил богатырь. — Мы с ними единокровные родичи, нам надлежит вместе до века жить.
— Так булгары тоже родичи, сам говорил.
— Булгары соседи. Соседи добрые, обижать не хочется.
— А коли «не хочется», зачем в поход ходили?
— Старшинство свое показать, удаль молодецкую.
— Показали?
— А то! — гордо ответил Радул. — Разгромили начисто!
— А коли разгромили — чего под руку свою не взяли, чего данью не обложили?
— Дык, — терпеливо повторил боярин, — князь сказывал, соседи добрые, обижать данью грешно.
— Коли обижать грешно, зачем поход затевали?
— Старшинство показать.
— Показали? Если показали, так чего дань не спросили? Хотя бы для приличия — расходы на поход оправдать?
— Обидеть булгар князь не захотел…
Олег поморщился и отвернулся. У ведуна возникло ощущение, что либо он дурак, либо его таковым пытаются сделать. Весьма странно для любого правителя: разгромить соседа, пусть и самого «доброго», а потом уйти, ничего в результате победы не урвав. Или с «полным разгромом» Булгарии что-то нечисто. Хотя, с другой стороны, — если бы булгары русскую рать разгромили, Радул не был бы столь уверен в своей победе. В общем — темный лес какой-то. Политика…
Дорога тем временем, описав многокилометровую дугу через полный пчелиного жужжания березняк, пересекла влажное урочище, поросшее кочками темно-зеленой осоки, и погрузилась в вековую дубраву. Олег ощутил, как освященный крестик пригрел запястье, и почти сразу увидел полянку, посреди которой стоял метровый пенек с глубоко врезанными глазами и выпуклым носом, похожим на подвешенного вниз головой леща. Чур, хранитель границ.
— От и княжество Полоцкое, — неторопливо спустился на землю боярин, достал из сумки пряженец, отломил край, положил его к уходящей в землю деревянной бороде. — Почитай, верст двести уж миновали, да пребудет с нами милость богов…
Он вытянул из-за пазухи висящий на тонкой золотой цепочке амулет Коло: серебряное кольцо, в которое было вписано золотое солнышко с загнутыми по часовой стрелке лучами, поцеловал, спрятал обратно, бормоча под нос просьбы к своим родуницам — духам-покровителям рода. Затем поднялся обратно в седло и прежним путем двинулся вверх по холму.
Олег тронулся следом, старательно вспоминая, кому именно посвящен амулет. Колядка, вроде бы, обращается к Даждьбогу, сыну Сварога, прародителю славян. К Перуну относится колесо с шестью спицами, крест в кольце — уже амулет Ярила, «Солнечный крест», а крест с лучами, идущими от круга наружу, — это для покровительства предков, к родовым богам мольбы направляет. Прочая символика на Руси почти не встречалась. Разве только «морской якорь» у северных варягов иногда на шее или одежде поблескивал. Но, хотя внешне этот оберег и походил на якорь, на самом деле означал он молот Тора, покровителя воинов. Похоже, ратник киевского князя считал, что в бою он в покровительстве не нуждается, а по прочей надобности обращался прямо к создателю всего мира. Уверен, стало быть, что даже на небесах про него знают и помнят.
Тем временем они перевалили гребень холма и невольно зажмурились от яркого света: дорога безупречной прямой линией прорезала хлебное поле. Ростки поднялись еще от силы до колена, а потому простор казался пока не золотым, а бледно-зеленым.
— Не проголодался еще, боярин? — поинтересовался Олег. — Где пашня, там и селение неподалеку. А на большой дороге деревень без постоялого двора не бывает.
— Далековато еще до полудня, — поднял глаза к небу воин. — Коли ты, ведун, но каше горячей соскучал, так вечера подожди. Авось, встретим чего к той поре.
— Не встретим, так спросим, — согласился Середин, провожая взглядом очередного крестьянина, что трясся на пустой повозке. — Места здесь оживленные.
— А то, — усмехнулся богатырь. — От самого Киев-града через Чернигов, Ршу, Полоцк и до Пскова дорога тянется. Все города стольные, красные, богатые, княжеские. Погодь, как Чернигов минуем, так и вовсе не продохнуть станет. Там еще и Новгородский, и Белозерский тракты сходятся.
— Понятно, — согласно кивнул Середин. Разумеется, товары по Руси испокон веков на ладьях перевозили, благо полноводных рек везде в достатке. Но дело это степенное, неторопливое. Когда же по срочной надобности из города в город домчаться нужно, небольшой груз довезти, рать направить — тут уже приходится посуху пробиваться. Да еще пахари окрестные всякий товар в города на базар возят. Вот и натоптали-наездили.
Кони шли широкой рысью, мягко стуча подковами в дорожную пыль, солнце припекало затылок и быстро разогревало черную кожу косухи. Когда тракт, вильнув с поля в молодой осинник и миновав торфянистый ручей с переброшенным через него простеньким мостом из десятка бревен, снова выбрался на залитые светом луга, Олег решительно скинул куртку:
— Сейчас бы в холодном омутке искупаться…
— А русалок не боишься, ведун? — оглянулся на него боярин. — Они, сказывают, как раз в таких местах и обитают.
— Чего их бояться? — не понял Олег. — Они к людям за лаской да теплом тянутся, чужого живота не ищут. Вот навки — это да. Те песнями да сиськами подманивают, да потом на дно тянут. Болотницы тоже в яму заманить норовят.
— Тю, бодай вас злыдни темями, — сплюнул наземь Радул и торопливо потянул из-за пазухи свой амулет. — Яровит, Ригевит, услышь меня. Зная и Дидилия, не отведите от меня взора ласкового. И как вы, колдуны, со всей этой нежитью якшаетесь!
— А че? — невозмутимо ответил Середин, не столько для справедливости, сколько желая немного подразнить своего спутника. — Русалки, хоть и холодные, но нежные. Некоторые, сказывают, даже замуж за живых мужиков выходят, да живут с ними до гроба. И ничего. Только с дитятями у них вечная проблема. Да оно и к лучшему. Анчуток и так среди вязей хватает.
— Молчи, ведун, — замахал руками воин. — Ничего не говори. Всё едино я к воде ни шагу не ступлю. Чур меня, чур с вашими тварями.
— Ага, — кивнул Середин. — Как всё вокруг спокойно — так они мои, а как изводить нужно — почему-то сразу общие?
В этот момент они подъехали к широкому ответвлению от дороги, и Олег натянул поводья:
— А это что за поворот, боярин? К городу какому?
— Откуда здесь города, ведун? — покачал головой богатырь. — До самого Полоцка ни одного не помню. Ну, у Себежа тын стоит высокий, выселки кузнечные там же неподалеку, землю железную копают. И всё.
— Так давай повернем… — привстал на стременах Середин, и ему померещилось, что среди зеленых крон под холмом что-то блеснуло. — Давай. Всё едино дневать скоро. А водопоя удобного, может, до самого вечера не встретится. Сам знаешь, как бывает. И потом, не зря же здесь такую колею накатали? Значит, есть смысл повернуть.
Радул тяжко вздохнул, однако аргументам внял и первый отвернул коня вправо, вниз по пологому склону. Дорога запетляла между могучими замшелыми валунами, поднырнула под орешник и неожиданно растворилась на широкой прогалине. Олег сразу понял, что оказался прав: просторная песчаная отмель, ходить по которой босиком — одно удовольствие; кувшинки справа и слева от спуска к воде словно манят приблизиться к раздольному, не меньше трех километров в длину, озеру. На поляне видны следы не меньше десятка кострищ — значит, здесь останавливались многолюдные обозы или даже сразу несколько караванов. Либо тут место очень удобное, либо и вправду до ближайшего водопоя топать и топать.
Путники спешились, отпустили лошадям подпруги, скинули самые тяжелые сумки. Олег — благо шли скакуны последние версты шагом и почти не запарились — сразу собрал их за поводья, подвел к воде. А когда те напились и побрели щипать травку — быстро разделся, разбежался по песку и, громко ухнув, нырнул в блаженную прохладу.
На глубине вода была чуть ли не ледяной, зато на поверхности нагрелась, как парное молоко. Середин вынырнул, отплыл в сторонку от перемешанного места, лег на спину, раскинув руки и наслаждаясь покоем и невесомостью. Так он мог бы лежать довольно долго — если бы не услышал с берега конский топот. Олег извернулся, погреб к поляне торопливыми саженками, но всё равно опоздал: к котомкам на всем скаку вылетели три всадника — бездоспешные, в рубахах и шароварах, но каждый с мечом на боку и щитом у седла. Спрыгнув, двое тут же полезли рыться в сумках, а третий принялся ловить за поводья лошадей.
— Э-э! — подплыв к берегу, встал на ноги ведун. — Куда лезете?! Что, по рукам давно не получали?
— Помалкивай, голозадый, — отзывался от сумок один из ворюг, — пока самому ничего не отрезали. Это боярина Зародихина земля. Что на ней бесхозное лежит — то всё его.
— Это мое, дитя бесхвостой ящерицы, — яростно пробивался сквозь воду Олег. — А ну, оставь!
— Как ты меня назвал? — выпрямился вихрастый, веснушчатый юнец. — К рыбам на корм захотел? Ну, иди сюда, тина болотная, я тебе сейчас язык укорочу.
Воришка положил руку на выступающую над поясом рукоять, обмотанную тонким ремешком, и Середин невольно сбавил шаг, сообразив, что оказался один и, мягко выражаясь, безоружный против трех клинков. И тут невероятно вовремя затрещал орешник:
— Мир вам, добрые люди. И чего вам у нашего бивака надобно?
Неизвестно, что делал в кустах боярин Радул, но вышел он оттуда с булатным мечом в одной руке и пудовой палицей в другой. Кольчуга на солнце струилась, словно стальная драконья кожа, глаза смотрели спокойно, но недобро. Больше всего в этот миг Олегу хотелось увидеть лица незваных гостей, но увы — те замерли лицом в другую сторону.
— Кто это, ведун? — поинтересовался воин.
— Тати местные, — небрежно отмахнулся Олег, выбираясь на берег. — Вот тех двоих повесить можно, а конопатого я, как оденусь, в ящерицу превращу.
— Не надо, дяденьки! — взмолился юнец, начисто забыв, что у него у самого имеется оружие. — Не надо, не тати мы! Боярин Зародихин нас послал, Люций Карпыч, подорожное за стоянку собирать. Его ведь земля-то эта. И озеро его.
— Врет, — кратко отметил Середин, завязывая веревку штанов. — Кто же так мыт просит? Нужно подойти, поклониться, улыбнуться ласково. Сказать, что и как. А вы в чужие сумки лезете… Вот насколько засунул, настолько я тебе лапы передние и обрежу, когда в ящерицу превращу. Ну, и этим двоим отрубить можно. А уж потом повесить.
— Так не взяли ж ничего! — хором взвыли незадачливые воришки. — Не сами мы пришли, нас боярин послал. Холопы мы зародихинские. Усадьба его тут рядом, па озере. Оттуда и отмель сию видать.
— Врут, конечно, боярин, — подмигнул Радулу ведун, опоясываясь саблей. — Однако нехорошо как-то — хозяина не спросить. Наверно, надобно их сперва в усадьбу отвести, а уж там покончить?
— По совести, конечно, надо, — кивнул богатырь, опуская меч и вешая палицу на ремень. — Так и быть, съездим, коли недалеко.
— Это вам ни к чему, — прошел между унылыми мытарями ведун, снимая с них пояса с оружием. — Теперь давайте, седлайте наших коней, навьючивайте, да мы поедем. А вы вперед бегите, дорогу показывать будете.
До обители здешнего хозяина оказалось действительно недалеко — с края поляны вдоль берега туда вела плотно утрамбованная тропа. Всего километра полтора — и за небольшой болотиной показалась увенчанная островерхим шатром башенка. Усадьба как усадьба: китайская стена[17] в четыре сажени с темным частоколом поверху, две башни на выступающих в поле углах — со стороны озера подобных укреплений боярин ставить не стал. Середин подумал, что на этом, относительно безопасном, направлении срубы стены строители могли и вовсе не засыпать камнями, а оставить полыми для всяческих хозяйственных нужд. Действительно, болотное озеро — это не море и не река полноводная, крупным кораблям с осадными орудиями тут взяться неоткуда.
Бревенчатые створки ворот распахнулись аккурат посередине наружной стены, причем справа и слева от них за частоколом виднелись груды валунов. Простая и эффективная мера: в случае осады камни быстро спихивались вниз, за ворота, и проход в считанные минуты превращался в часть земляного вала, который не так-то просто преодолеть.
Караульный, скучавший на одной из башен, издалека заметил своих обезоруженных товарищей, трусящих по дороге перед незнакомыми всадниками, и застучал в деревянное било. Вздохнув, Олег проверил, легко ли выходит сабля из ножен, и перевесил щит с крупа гнедой на луку седла. Поди угадай, как встретят? Может, извинятся хозяева за глупых холопов, а может — и обидятся. Покамест видно только то, что ворота подворники запирать не торопятся и лучников на башни не выгоняют. Хотя кто же из-за пары воинов в осаду садиться станет?
Пустив коня рысью, богатырь обогнал неудачливых сборщиков мыта, влетел в ворота и громогласно выпалил:
— Мир дому сему! Здесь хозяева, али в отъезде пребывают?
— А ну, стой, — негромко приказал пленникам ведун и придержал коня.
Некоторые из здешних правил вежливости он уже успел выучить и знал, что въехать верхом на чужой двор считается немалым оскорблением. Такое дозволялось только князьям при визите к боярам — и то лишь к своим, податным. Бояре таким образом могли навестить своих крестьян — не спешиваться же ради каждого смерда! На постоялый двор заезжали все кому не лень — так на то он и постоялый двор, где каждому проезжему кланяются. А к честному человеку так вломись — и станешь врагом по гроб жизни. Радул — другое дело. Он человек великокняжеский, а потому и поступал так, чтобы достоинство киевского правителя не уронить.
— Заловили мы с товарищем моим тать подорожную, шпану с руками липкими да душонками скользкими. Замыслили повесить у тракта, да на волю твою они сослались, боярин Зародихин. Рабами твоими обозвались. Посему спросить хочу тебя, хозяин. Твои ли холопы безобразие на дороге чудят, али ради спасения живота свово таковыми прикидываются?
Богатырю ответили что-то еле слышное, и опять зазвучал могучий голос воина:
— Радулом меня отец с матерью нарекли, хозяин. Роду я боярского, ныне князю великому Владимиру служу, поместным сотником.
И опять отозвался негромкий говор, а затем из ворот выкатился румяный низкорослый толстячок, неуклюже переваливающийся с боку на бок на пухлых ножках. Ни подбитая соболем мисюрка на голове, ни расползающийся на брюшке поддоспешник, ни меч на боку на шитой золотом перевязи не придавали ему грозного или хотя бы воинственного вида.
— Что, добаловали, архаровцы? — фыркнул он носом на понурую троицу. — Трувор, в холодную безобразников!
— Да мы не на дороге, боярин… — плаксиво заныл конопатый. — Мы у озера, как велено, за постой спрашивали.
— Что-то не слышал я вопросов, когда вы в сумках моих ковырялись, — заметил Олег.
— И не кормить их сегодня, Трувор. Неча жратву на охальников переводить, что имя мое позорят.
Из ворот появился широкоплечий седоволосый воин с длинной окладистой бородой, со шрамом через все лицо, оставившим левый глаз навсегда полузакрытым, и еще одним рубцом возле уха. И хотя этот мужик, в отличие от боярина, одет был в простую полотняную рубаху с узорчатым кушаком, а в руках держал только плеть, в нем сразу чувствовалась уверенность и угроза.
— Ну? — поинтересовался Трувор, похлопывая плетью по открытой ладони.
Холопы сникли и, повесив головы, мимо него проследовали в усадьбу.
— А ты заходи, мил человек, — пригласил Олега хозяин. — Гостем будешь, милости просим. Тоже, видать, на княжеской службе состоишь?
— Нет, не имею такой великой чести, — спешился Середин и взял коня под уздцы. — Так, брожу, куда глаза глядят.
— Это ведун Олег, величайший чародей, какого я встречал на Руси! — провозгласил богатырь так громко, словно собирался докричаться до неба. — На моих глазах мага латинянского истребил, сына князя Изборского из полона возвернул, нежити по дороге истребил без счета.
— Ужели? — округлились глаза толстяка.
— Да кому она нужна, нежить эта, чтобы ее считать? — вздохнул Середин. — Нет больше, и ладно.
— Вы входите, входите… — Хозяин сделал такой жест, словно намеревался поклониться — однако место, в котором тело могло бы согнуться, у боярина отсутствовало. — Милости просим. Счас, баньку вам истопим, а там и стол девки накроют. Неждан, прими лошадей! Пребрана, поднеси корец путникам с дороги!
Олег погладил гнедую по морде, передал поводья подбежавшему подворнику н наконец-то вошел в ворота.
Изнутри усадьба выглядела вполне обычно — хлева, сараи, дом в два жилья с высоким крыльцом над собачьей будкой, деловитое хрюканье со стороны озера. Вот разве две баллисты на колесах, изготовленные к стрельбе, показались для центра Руси уж слишком могучим оружием.
— Ужели понадобились когда? — кивнул в их сторону ведун.
— Когда с Аскольдом на Царьград ходил, в крепостях тамошних камнеметы такие видел, — небрежно отмахнулся боярин. — От и себе похожие сделать захотелось. Большая дорога рядом. Кто его знает, как случается… Пребрана!
— Иду…
С крыльца дома, одной рукой приподнимая подол сарафана, а в другой неся резной деревянный ковш, спустилась девушка лет двадцати. Глаза большие, как у котенка, маленький носик с чуть задранным кончиком, пухлые алые губы. Поясок, завязанный под самой грудью, выдавал печальное отсутствие каких-либо форм. Голова, на диво, непокрыта, косички собраны на макушке и скреплены драгоценной заколкой.
— Сбитеня горячего отведайте, — с поклоном подала она Олегу ковш.
— Спасибо, красавица. — Ведун пригубил сладкий, пахнущий полынью и можжевельником напиток, поперхнулся ядреным паром, но взял себя в руки и сделал несколько больших глотков. Вернул корец, отер рукавом губы. — Хорош сбитень, благодарствую.
— Дочка моя, старшая, — сообщил, подходя ближе, хозяин и скинул перевязь. — Эй, кто тут еще есть? Васька, прими кладенец. И в бане, беги, печь затапливай. Воды свежей вели натаскать.
Боярин Радул тоже наконец-то спешился, принял от хозяйской дочери ковш, осушил его в полглотка и демонстративно перевернул, уронив последние капли на землю:
— Спасибо, хозяюшка. Крепок у тебя сбитень, до самой души достает.
— Милости просим, — смущенно поклонилась Пребрана и убежала в дом.
Богатырь снял шлем, собрал в кулак бармицу, уложил в сумку, оглянулся на хозяина:
— А усадьба у тебя, смотрю, крепкая, боярин.
— На добром слове, конечно, спасибо, — вздохнул толстяк, — да токмо до всего руки не доходят. Над рекой тын трухлявый совсем, кулаком пробить можно. Всё поменять собираюсь, да то забываю, то смердов свободных нет. Ворота вторые повесить надобно, дабы, коли первые упадут, еще заслон оставался. Но их ведь ни на кожу, ни на сучки не прицепить, петли надобно ковать. Мои, в Зародишкино, отказываются. Горн у них маленький, да и опыта такие махины ковать нету. Надобно с города везти, а поехать туда некогда, и послать некого. Сыновья малы пока, у самого хлопот много. Коли князь ополчение созовет — не знаю, кого и посылать. Трувора вместо себя не выставишь, один не управлюсь…
— Сколько сыновьям, боярин?
— Малому шесть, старшему двенадцать весен пока.
— Ну, так года через два в поход старшего брать можно, — пожал плечами Радул.
— Два года еще прожить надобно… — опять вздохнул хозяин. — Да и как его… — Он махнул рукой и указал на левую башню: — Зато о прошлом годе я башню срубил, и схрон там для луков и припаса зараз сделан. Теперича, коли к стенам кто сунется, с двух сторон осаживать можно. А камнеметы, как сделал, так сразу по яме пристрелял. Ложбинка там, на поле, имеется. С луков туда не достать. Коли пригнется супротивник, не видно его совсем. Я и помыслил, что, коли про механизмы сии ворог не ведает, обязательно в ложбину перед штурмом схоронится. А там я его разом валунами и накрою. Еще вот риски на земле. Коли на них правый камнемет повернуть, он аккурат на двадцать саженей за болотиной на дорогу валуны кладет. Место приметное, по отмашке с башни, как из самострела, ворога накрыть можно…
Внимая простой, но тщательно продуманной, с ловушками и пристрелянными секторами, схеме обороны усадьбы, ведун начал верить, что этот неуклюжий толстяк и вправду ходил под стены далекого Царьграда, рубился в кровавых битвах, взламывал стены вражеских цитаделей. Быть может — в этом самом поддоспешнике, на который надевалась кольчуга или куяк. А может — и то, и другое вместе.
Наконец прибежал взъерошенный босоногий мальчишка в длинной рубахе с мокрыми пятнами, резко поклонился боярину в пояс:
— Затоплена баня, Люций Карпович.
— Ну, так проводи гостей-то — указал ему хозяин. — Веники, квас приготовлены?
— А как же, батюшка.
— Ну, так и ступайте с богом. А я покамест насчет пира распоряжусь.
Рубленная в лапу баня стояла на самом берегу озера с распахнутой настежь дверью. топилась она, естественно, но-черному. и сейчас из помещения выветривались остатки дыма. Гости дверь прикрыли, и, пока они раздевались, внутри стало тепло — куда теплее, нежели на знойной улице. Однако и этого боярину Радулу показалось мало. Едва Олег запрыгнул на полок, богатырь зачерпнул полный ковш кваса, плеснул на раскаленные камни, и под потолок взметнулось белое облако, густо запахло ржаным хлебом. Середин икнул от раскаленного прикосновения — но его спутник плеснул еще ковша три, прежде чем развалился рядом на полке.
— Вот это я понимаю, — сладко потянулся он. — Это по-людски. Не то что в омута темные к водяным скакать. А, ведун?
— Всяко дело к добру, — простонал Середин, ощущая, как, пробивая запыленные поры, по всему телу выпирает наружу соленый пот. — Главное — это меру знать. Всё хорошо, когда оно на пользу и вовремя.
— Угу, — согласился богатырь, приоткрывая глаз. — Веники замочить забыл… Ладно, потом… Да, дочку боярскую ты помнишь, ведун? И не подумать, что одной крови. Он — что байбак осенний, а она — тростинка тростиночкой.
— Ну, так и что… — Олег закрыл глаза, которые защипало от накатившегося пота. — Он, похоже, несколько лет назад и сам не сильно упитанный был. В одежду старую, вон, не влезает. Приболел, может. Обмен веществ нарушился.
— Чего молвишь, ведун? — не понял Радул.
— Девица, говорю, в старых девах почему-то засиделась, — ответил Середин. — В ее возрасте уж третьего-четвертого ребенка мужу дарить положено, а она всё при отце сидит.
— Это да, — причмокнул воин. — Неладно что-то у боярина Зародихина. Мужей зрелых совсем в усадьбе нет. И сам не сильно хваток ныне. А то возьми девку замуж, ведун? Ты, вроде, пред богами никому в верности не клялся. Один скитаешься.
— Куда мне, бродяге бездомному? Куда я жену приведу?
— Дык о том и речь веду, чародей! — перевернулся на живот богатырь. — Вот он твой дом и будет — усадьба эта. Как родичем станешь, за старшего в семье окажешься. И земля твоя будет, и усадьба, и девка, само собой. Вот увидишь, боярин токмо обрадуется!
— Нет, мое дело бродячее, — покачал головой Середин. — По свету ходить, нечисть изводить, людям добрым помогать. А хозяин из меня никудышный. Непривычен я к земле-матушке. Ты, Радул, сам ее лучше прибери. Я от тебя про дом и жену тоже ни разу и слова не слышал.
— Не, я не могу, ведун, — уткнулся подбородком в сложенные руки воин. — Зарок я дал к бабам близко не подходить. До века зарок, пред Дажбогом на мече поклялся. А жена есть у меня. Вот только где — неведомо. Может, у родителей хоронится. А может, и вовсе на край света убежала.
— Это как?
— Судьба моя такая. Нельзя мне девок в руки брать. Я ведь осьмнадцати годов, после наскока половецкого, от князя в подарок серебра две гривны получил. Да землю у Путивля. Селение такое на Сейму, выше Рыльска. За отвагу да успех ратный наградил княже. Мы тогда дозором в девять копий полусотню степняков перехватили. Ну, порубили всех, почитай. Из дозора токмо я да полусотник уцелели, да четверых сильно посеченных назад привезли.
— Бывает, — согласился ведун. Собственно, десяток тяжело вооруженных воинов разгромить легконогих половцев мог и без Радула, который один роты автоматчиков стоит. Так что князь широким своим жестом не столько могучего воина награждал, сколько к земле привязывал, чтобы в иные места не подался. — Только при чем тут жена?
— Родичи сосватали. Сказывали: как в поход уйдешь, кто за хозяйством приглядывать останется? Из рода бояр Соловых была. Краса девка. Коса — с руку мою толщиной, глаза черные, стать — лебедь позавидует… — Богатырь слез с полка, зачерпнул кваса, плеснул на камни, выпрямился. — В общем, справили мы свадебку. Я Додоле в тот день семерых белых ягнят принес и семь черных. Сам выбирал. Гости гулять остались, а нам на снопах постель выстелили, пшеницей пол усыпали, курицу в изголовье зарезали. Легли мы с ней… Играли ласково, рады были оба. А как дело святое сполнять начали, я сгоряча даванул ее с силушкой, что боги наградили. Не додумал, приласкать покрепче хотел…
На камни полетел еще ковш пенистого хлебного настоя.
— Поломал, стало быть, девку изрядно. Руку сломал, ребра, ключицу, еще что-то, волхв сказывал. В святилище у Песочной горы выхаживали женушку. Ходить ден тридцать не могла, а потом еще до снега ко мне волхв возвертаться запретил. Потом вернулась. Хотя, видел, и боялась изрядно… — Боярин забрался обратно на полок. — Но я ее берег. Касался с нежностью, руки не распускал, обнять не смел. Оттаяла лапочка моя, повеселела, начался у нас лад да радость. Вот… Да токмо не утерпел я еще, всего только раз. Ласки совсем ум затуманили, чувства из груди прыгнули. Ну, и прижал я ее к себе крепко… Очнулся от крика страшного, да и понял, что опять поломал. Опять ее всю зиму и половину лета в святилище выхаживали. А как выходили — не вернулась она ко мне. Убегла куда-то. Ну, а я зарок дал: к бабам боле и близко не подходить. Поклялся. Так что, ведун, сам понимаешь. Мне эту девку прибирать никак нельзя. А тебе…
— А-а-а-а!!! — Поняв, что вынести этого жара он больше не сможет, Олег спрыгнул с полка, выбил плечом дверь, пробежал десяток саженей по стылой глинистой тропинке, влетел в озеро и ухнулся в него с головой.
Минут пять ведун парил в невесомости, избавляясь от убийственного тепла и напитываясь блаженной прохладой, потом подплыл к берегу. Вернувшись в баню, он недрогнувшей рукой превратил в пар ковша четыре, выпил примерно половину пятого, после чего легко вспрыгнул обратно на полок, вытянулся во весь рост:
— Вот теперь хорошо…
— Счас еще лучше будет, — многообещающе пробасил в самое ухо Радул м принялся охаживать Олега веником…

Великая вещь — банька. Выходишь из нее — и ощущение такое, будто не только тело, но и душу свою отмыл. Внутри все так спокойно, благостно, мягко. Утершись приготовленными в предбаннике полотенцами, путники переоделись во всё чистое — свежая рубашка и портки были с собой у каждого, — после чего покинули баню. Поджидавший их мальчишка тут же поднес крынку с холодным пивом и, спросив, где грязная одежа оставлена, шмыгнул в дверь.
— Постирают, — сообщил боярин и припал к широкому горлышку.
— Это я и сам понимаю. — Середин с тревогой следил, как быстро двигается Радулов кадык, а по усам и бороде сползают клочья пены. — Вот высохнуть бы успело.
— Как высохнет, так и тронемся, — безмятежно ответил богатырь, оторвавшись от крынки и протягивая ее товарищу. Внутри оставалось чуть меньше половины, и ведун, закрыв от удовольствия глаза, допил остатки.
Не спеша они тронулись к усадьбе, протиснулись в узкую дверцу, оставленную, видимо, как тайный ход, миновали изогнутый под прямым углом коридор и вышли во двор. Здесь их тоже ждали. Дворовая девка в зеленом сарафане с пышной юбкой — небось, снизу еще юбок пять поддето — проводила гостей в горницу хозяйского дома. Сама осталась снаружи, прикрыл дверь.
— С легким паром, гости дорогие!
Пока они намывались, хозяин успел переодеться в шелковую рубаху, выпущенную поверх атласных шаровар; Пребрана нарядилась в платье из темно-синего бархата, идущее складками по ее неказистой фигуре. На Труворе по-прежнему была простая полотняная косоворотка — только теперь белая, с вышивкой по вороту.
— Ну, присаживайтесь, угоститесь, чем боги наградили.
— Благодарствую, хозяин, не откажемся, — прижав руку к груди, разом поклонились гости.
Дабы выказать свое доверие и уважение, Радул снял с пояса меч и положил на лавку при входе. Ведун опустил рядом саблю, оставив под рукой только нож — не на случай схватки, естественно, а чтобы мясо или рыбу разделывать. Боярин Зародихин первым опустился в кресло во главе стола, придвинулся. Гости, боярская дочь и Трувор, явно числившийся в усадьбе кем-то вроде воеводы или тиуна, расселись на застеленные овчиной лавки.
Стол Люций Карпович накрыл не но правилам. Олег уже привык, что на пирах сперва выносили пироги и расстегаи, потом мясо-рыбу-каши и прочие закуски, потом борщ, рассольник или еще какой суп, а на завершение — сладковатое сыто. Здесь же стол ломился от всего сразу: и пряженцы, и убоина, и ватрушки, и лотки с зайчатиной, и румяные тушки то ли перепелок, то ли рябчиков, и бараний садрик, и ветчина, и заливная лосятина, и вертела с запеченными почками, и стерляжьи спинки, и гольцы с шафраном, и щучьи головы с чесноком, и грибы соленые да печеные, и караси в сметане, и раки вареные… Единственное, в чем хозяин уступил обычаю, — так это в том, что перед ним на столе стояло опричное блюдо с крупными кусками подкопченной свинины, и боярин тут же, наколов на кончик ножа, подал по увесистому шматку княжескому воину и Олегу, выражая гостям свое почтение.
— Мед хмельной по весне с первого поставил, — сообщил хозяин, беря за ножку большой медный кубок. — Видать, ради этого случая и бродил. За знакомство давайте выпьем, други, и чтобы встреча наша токмо радости всем принесла.
Все дружно осушили бокалы, взялись за ножи. Середин при виде такого изобилия с неожиданной ясностью ощутил, как давно не наедался от пуза, и на некоторое время забыл об окружающих. Спохватиться его заставил новый тост Люция Карповича.
— Вспомним тех, други, кто с нами был, но ныне нет. По ком душа болит, кого забыть не можем…
Люди нахмурились, задумались. Выпили, глядя перед собой. Снова взялись за еду, но уже без прежней торопливости.
— Богатый у тебя стол, боярин, благодарствую, — кивнул хозяину Радул. — Не всякий князь так потчует.
— То не радость, то боль моя, — огладил подбородок толстяк. — Припасы богатые, да кормить, почитай, и некого. Пия хладосердный нас осенью посетил. Мор с собой принес, жатву собирать начал. Сына старшего забрал, женушку мою сердешную, отца ее, мою матушку с обеими тетками, холопов половину сожрал. Дядьев отцовских. Пребрану сосватали — так и по жениху ее тоже тризну справлять пришлось. Одиннадцать быков я в жертву принес, милость Белбога выпрашивая. Одного, трех, потом семерых на капище привел. Токмо тогда Пия и отступился. — Боярин горестно покачал головой. — Как и жить теперь, не знаю. Легче самому было за Калинов мост уйти. Но меня чаша Мары стороной минула. Похворал маленько, да выправился.
— Боги испытывают нас, боярин, — взялся за кубок богатырь. — Ломают, пугают. Поломаться нам не должно. Долг наш святой и пред ворогом лютым, и пред гневом божьим выстоять, землю отчую сохранить, семя Сварогово детям нашим передать. Дабы множилось племя русское, гремело имя предков наших. За них давай выпьем, боярин. За отцов, что на нас глядят ныне с полей счастливых. Чтобы гордились нами, а не печалились!
Он плеснул немного пива прямо на пол, после чего осушил кубок в несколько глотков. Его примеру последовали остальные.
— Горечь твоя понятна, боярин, — продолжил княжеский воин, — однако же испытание ты прошел с честью. Долг каждого человека честного каков? Род сохранить, детей после себя оставить. Будут дети — всё остальное приложится. Тут тебе горевать грешно. Дочь выросла красавица, сыновья, сам сказывал, тоже возмужают скоро. Не прервется, стало быть, род Зародихиных, останется на земле русской.
— Род, может, и продолжится, — откинулся на спинку кресла хозяин. — Да вот землю сохраню ли? Не всё тут ладно получается.
— Ну, боярин, тут я удивляюсь, — развел руками богатырь. — Чай, не на порубежье живешь, в центре земель русских. Половцам да шайкам хазарским сюда не добежать. Латинян мечи наши в норы давно загнали. С татями подорожными ты управишься, невелики вояки. Чего бояться?
— Ворогу завсегда голову снять можно, боярин. А что супротив гнева княжеского сделать можно?
— Гнева княжеского? — моментально снизил тон богатырь. — О великом князе молвишь али о своем, Полоцком?
— Полоцкий князь намедни грамоту гневную прислал… — стрельнул глазами в сторону дочери хозяин. — Напомнил, что под слово мое пять годов назад полюдье повозом мне заменил. А я по зимнему пути дани-то и не отвез. С ятвягами опять же зимой у него ссора случилась — так я в рать к нему не исполнился, ни единого меча не выставил. Весть-то я об этом получил, да кого выставлять было? Сам на ногах не стоял, подворье обезлюдело.
— Так отписал бы князю-то!
— Гневлив больно князь в письме был. Недоимку в десять дней прислать требовал, да ратников выставить. Угодья родовые отобрать грозился.
— Ужели платить нечем?
— Недоимку собрать недолго, — вздохнул боярин. — И серебро на откуп дать могу заместо ратников — дабы не требовали ополчения, пока старшему четырнадцать не исполнится. Везти некому. Ослаб я после недуга. Крушение в голове частое, в беспамятстве порой пропадаю. Боюсь, не довезу. А с Трувором отправляться — усадьба пустой останется. Опять же, Трувора послать — здесь догляда не будет. Не хватит меня на всё хозяйство.
Разумеется, боярин немного лукавил. Боялся он не того, что не управится, а того, что старый тиун, несмотря на былую преданность, от больного хозяина с серебряной казной сбежит. Поди поймай его на Руси, когда самого ноги не держат! Это ведун понимал отлично — как понимал и то, что заплатить откуп боярин должен обязательно. Русский обычай прост: или защищай землю отчую, или отдай другому. Не хочешь или не можешь выйти по княжескому призыву в общую рать — значит, передай удел тому, кто сможет и захочет. А сам в пахари подавайся или в купцы. С этих никто кровь не спрашивает, только оброк или серебро в казну.
— Выкосил мор людишек, — опять пожаловался хозяин. — Не осталось ратников ни на стены поставить, ни в охрану к обозу дать. Новых холопов я набрал, да токмо отроки бестолковые. Не обучены пока ничему, ветер заместо ума гуляет. Ну, да вы и сами на них полюбоваться успели.
— Долго разговоры свои ведешь, боярин, — небрежно махнул рукой богатырь. — Отведем мы с чародеем твой обоз в Полоцк, не беспокойся. Нам по пути, хлопота малая. Токмо приставь кого для догляда, дабы нам чужое серебро считать не пришлось.
— А вот Пребрана отправится, — мгновенно оживился хозяин. — Дочь у меня разумная, всё сделает, как заведено. Ну, и холопов я вам дам, и возчиков. Под вашу руку, само собой. Мало ли чего понадобится. Опять же и доченьку назад проводят. Подрядитесь с нею ехать?
— Отчего противиться? — легко согласился Радул. — Коли посылаешь, так пусть едет. С нами ей опасаться нечего. Верно, ведун?
Олег с минуту помолчал, чуя в происходящем некий подвох, но потом махнул рукой:
— Ладно, отведем.

Коловрат

Шесть пар весел взметнулись над поверхностью воды, ударили по волнам, снова взметнулись и снова ударили. Судно обогнуло далеко выдающуюся в реку отмель — парус заполоскался, яростно колотя серой, выцветшей тканью по мачте, и внезапно, сильным рывком, выгнулся. Крепчайшая аллепская ель заскрипела от натуги, но выдержала, за бортом зажурчала вода.
— Суши весла. — скомандовал кормчий, выправляя судно ближе к берегу, где течение Борисфена[18] не так стремительно.
Гребцы вытащили длинные ясеневые лопасти и без сил попадали на палубу, переводя дух в ожидании нового приказа браться за работу. Видимых признаков усталости не проявили только четверо полуголых варягов, что расселись кружком перед носовой надстройкой и начали метать кости. Наемники из нищих северных стран, не имеющих иного богатства, кроме людей, а потому торговавших своей кровью по всему миру, были привычны и к ратному, и к морскому делу — чего не скажешь про упитанного корабельного кашевара, двоих купеческих детей, помощника кормчего и двух плывших при монахе слуг. От гребли были освобождены только хозяин судна Геркес; стоящий у весла седовласый и морщинистый кормчий; Ираклий, исходя из уважения к его святому чину; ливийская невольница, взятая в поход для плотских утех небольшой команды, да хлипкая служанка самого монаха. Ничего не попишешь, пузатый греческий корабль — это не военная галера, где, кроме носового тарана да отряда лучников, ничего и возить не надобно. Купцу главное — поболее товара разместить, да поменьше на команду потратиться. Оттого и скамеек для гребцов нет — приходится стоя веслами махать. Оттого при нужде на работу приходится ставить каждого, кто на борту есть. Рук не хватит — хозяин тоже за весло возьмется, не побрезгует.
— Киев… — внезапно вскинул руку Геркес, указывая куда-то на лесистые холмы по правую руку.
Близоруко щурясь, монах подошел к правому борту, наращенному толстыми прутьями и обтянутому для защиты от волн коровьей кожей, оперся на него обеими руками, но, как ни старался, разглядеть ничего не мог. И все же русская столица была действительно совсем рядом — ее существование выдавало множество причалов, выступающих от берега на десятки саженей. Правда, несмотря на дневное время, возле сотен принайтованных лодок, ладей, шаланд, стругов, насад и паузков особого движения почему-то не наблюдалось.
Внезапно над рекой прокатился гулкий удар колокола, потом еще один. Ненадолго повисла тишина, вскоре прервавшаяся легким перезвоном, — и опять по ушам ударил низкий колокольный гул, почти мгновенно перебитый другим, еще более низким.
Ираклий закрутил головой — и внезапно увидел его, Киев. На холме стояла высоченная белокаменная стена с частыми зубцами, ограниченная в начале и конце грубо сложенными, но основательными квадратными башнями с бойницами в четыре ряда и островерхим шатром над площадкой для лучников. Из-за стены выглядывали еще несколько похожих шатров — вероятно, над внутренними дворцами или храмами.
— Не будет ни сегодня, ни завтра работы, — вздохнул грек, указывая кормчему править к причалам. — Коловрат у русичей, Ярилин праздник. Ишь, и вечевой колокол бьет, и набатный, и еще не пойми что. До утра гулять станут, а завтра отсыпаться.
— Разве у них есть колокола? — удивился Ираклий.
— Нет почти, — поморщился Геркес. — Токмо на вече народ звоном созывают, да при тревоге в набатный бьют. Мастерские здесь богатые, мастера киевские всё отлить могут, за что нигде и не возьмется никто. От латиняне многие, да и православные тут колокола и заказывают. А русские, коли другим льют — отчего и самим не позвонить? Хотя, знамо дело, Киев больше мечами своими известен. Здешнему булату нигде более равных нет. За киевский клинок два дамасских повсюду дают. Брони здесь знатные куют, полотна выделывают. Меха тут тоже недорогие..
— Парус долой! — закричал кормчий.
Его помощник кинулся отвязывать веревку у борта, и Геркес, оборвав разговор, направился тому помогать.
Судно, замедляя ход, приближалось к свободному месту у причала. Кормчий и хозяин, подхватив багры, встали у борта, приняли на железные острия толчок, не давая кораблю удариться о настил, — помощник же, наоборот, выпрыгнул наружу с канатом в руке, подтянул корму, а когда она коснулась причала — быстро намотал конец на деревянный столб. Потом побежал вперед, где один из купеческих детей стоял наготове с носовым канатом.
— Дворы постоялые, что христиане содержат, в городе есть? — спросил моряка Ираклий
— А как же, — кивнул Геркес. — Сюда многие из Византии перебрались. Коли над воротами икона — стало быть, христианин живет. Или двор содержит. Отец нынешнего князя, Святослав, зело веру нашу не терпел, храмы ставить запрещал под страхом наказания. Сын его тоже веру христовую гоняет. Однако супротив икон не протестует. Лики ведь на них, сиречь — идолы. А с богами чужими русские ссориться не хотят.
Монах промолчал: не так давно ушла волна иконоборчества в самой империи, когда патриархи и игумены по этому вопросу бороды друг другу рвали. Не стоит затевать споры по этой скользкой теме с единоверцами на дальних закоулках мира.
— Думаю, святой отец, вас с радостью примут в любом христианском доме, — подвел итог грек.
— Ты охрану у судна выставишь?
— А как же. Порт тут оживленный, люда всякого разного хватает. Спокойнее присмотреть.
— Пусть тогда груз мой у тебя в трюмах пока полежит. Ты когда назад в море собираешься?
— Пока не знаю, отче. С праздниками токмо послезавтра разгрузиться получится. А на обратный путь еще товар найти нужно, али самому вложиться. Неделю точно простою.
— Я заберу свой груз раньше, — пообещал монах. — Дмитрий пусть тоже пока побудет здесь. А Елену и Агафена я заберу с собой…
Помощник кормчего с купеческими детьми уже сняли часть надставного борта, кинули сходни. Ираклий поманил за собой слуг и вышел на причал.
На берегу никаких построек не имелось — склон холма круто уходил вверх, и русские даже не удосуживались чистить его от всякой поросли, чтобы во время осады нападающие не прятались. Места у кромки воды хватало только на узкую дорогу, на которой вряд ли разъедутся две повозки, да на тощих бородатых идолов, встречающих путников после долгого пути.
Монах сплюнул и повернул налево, размашистым шагом отмеривая чужую землю. Минут через десять он вышел к складам — срубленным из цельных стволов амбарам по полста саженей в длину и около десяти в ширину. Построек было так много, что Ираклий со слугами даже заплутал и с полчаса бродил по вымершим проулкам, пока наконец не выбрался на оживленную дорогу.
Здесь царило веселье. Между капищем, распахнутые ворота которого виднелись по левую руку среди дубовых крон, и угловой башней города постоянно перемещалась толпа, которая пела, орала, насвистывала на дудках и свирелях, приплясывала… На женщинах красовались травяные венки с торчащими во все стороны колосками, мужчины щеголяли в атласных и шелковых рубахах самых ярких расцветок и шароварах столь непостижимой ширины, что на каждые, наверное, пошло локтей по сто ткани. Многие целовались, кричали друг другу поздравления, махали руками.
— Язычники, — презрительно скривился монах.
Сначала он удивился тому, что святилище находится вне города, не под защитой стен. Однако Ираклий вспомнил, что большинство соседей Киева молятся тем же богам, а значит, не станут громить родные идолы. Да и вообще — на восток от империи жили только дикари, которые побаивались чужих богов и даже во время самых жестоких войн не трогали святые для соседей изваяния. Просто на русские земли пока еще ни разу не ступала нога воина из цивилизованной страны. Вот и строили они капища по своим, дикарским обычаям.
Посланец базилевса, стараясь держаться края толпы, дошел до ворот, протиснулся мимо нарядной стражи, которая ради праздника не брала платы за вход, и двинулся по городу, выискивая проулки, на которых было не так шумно. Казалось, это невозможно: язычники, распахнув ворота дворов и двери изб, прямо на улицу выставляли столы, всем желающим наливали что-то пенное и хмельное, грудами насыпали пироги, выносили миски с грибами, капустой, а то и мясом. Пели, кричали. Стоящего посреди одного из перекрестков идола с угрюмо опущенными уголками глаз украсили желто-синим венком, залихватски сдвинутым набок, поставили ему под ноги бадью с брагой и глиняную кружку…
Среди общего гомона ухо монаха наконец-то уловило тихий уголок. Ираклий повернул туда и обнаружил совершенно пустой, тенистый тупичок, где никто не орал и не веселился. С огромным облегчением он перекрестился на список Троеручницы, висящий над дверью в одну из изб, отдельно — на младенца, которого удерживала на руках богоматерь, но стучаться не стал, ища двор более зажиточный. Как понял монах — здесь, в этом закутке города, обитали только христиане. А потому он уверенно прошел мимо череды приземистых домиков и остановился перед воротами с образом Георгия, молящегося с отрубленной головой в руках. Перекрестившись, посланец кивнул слугам. Агафен тут же выскочил вперед и заколотил в двери, не жалея кулаков.
— Кто там дверь ломает, во имя Христа?! — послышался вскоре встревоженный возглас.
В калитку выглянул старик с большими складчатыми мешками под глазами и толстой щетиной.
— Не поминай всуе имени божьего! — сурово отчитал его Ираклий, и старик тут же упал на колени:
— Прости, отче! Тревожно нам в дни сии, испытания господнего ждем.
— Здесь я всего лишь путник, — подошел к нему монах и протянул руку для поцелуя. — Ищу ночлега, стола и крова на много дней. Не скажешь ли ты, сын мой, где сыскать постоялый двор, хозяином в котором был бы почтенный христианин, а не дикий язычник, дабы мог я спокойно блюсти посты и возносить положенные молитвы,
— К чему искать, отче? — чуть ли не испугался старик. — Мы с сыном с радостью разделим с тобой кров и стол, и свои молитвы.
— Мне не хочется чинить неудобства единоверцам своим.
— Что ты, что ты, отче! — отступил тот, освобождая проход. — То не в тягость, то в радость нам будет…
Ираклий, смилостивившись к просьбам хозяина, ступил во двор, прошел к двухэтажному дому и удивился недовольному мычанию из примыкающего к воротам хлева:
— Чего скотина недовольна?
— Не кормлена, отче. Пост ведь сегодня, среда. Опять же, молимся мы все. За спасение душ несчастных, что блуду и веселию бессмысленному предаются.
— Что молитесь за спасение душ не токмо своих, но и ближних, то хвалю, — кивнул монах. — А вот скотину с пустыми яслями оставлять грешно. Нет у нее души святой, оттого и пост блюсти она не должна.
— А и то верно, — радостно закивал старик. — Пошлю, немедля пошлю девку всем ячменя задать, да брюквы свиньям запарить. А то томится скотинка-то. Никакой радости в ней нет.
Ираклий вошел в дом, перекрестился на красный угол, потом поднялся по лестнице, с которой доносилось тихое бормотание. Ступив в молельную комнату, задрапированную синим полотном, монах перекрестился еще раз на скромный складень, стоящий перед лампадой, и продвинулся вперед между домочадцами. Их было около десятка. Больше половины — малые дети, но в первых рядах склонились пред ликом Господним двое мужей, а за ними, словно прячась от грозного взора, прятались женщины в черных платках.
Старик что-то забормотал, уводя одну из девиц, а Ираклии хорошо поставленным голосом привычно запел «Отче наш»:
— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеса и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…
Вместе с мирянами Ираклий отстоял полтора часа молебна, призывая Господа обратить в истинную веру заблудшие души, а потом за общим столом преломил с ними хлеб — хлеб оказался пшеничный, рассыпчатый, но к нему хозяйка принесла только холодную колодезную воду, а потому назвать их обед чревоугодием было нельзя.
Потом Дмитрий, как звали старшего сына старика, показал гостю его комнаты: две смежные светелки наверху — для самого монаха н слуг. Остаток дня они снова посвятили молитве, а после заката посланец базилевса сходил за вещами на корабль — заодно проверил, как держит грек свое обещание насчет охраны.
На палубе действительно прогуливался один из варягов — при виде монаха со слугами он схватился было за меч, но быстро узнал Ираклия. Елена и Агафен собрали сменную одежду господина, постель, пергамент, стило и чернила, вынесли сундук с тайными снадобьями; священник в это время стоял на краю причала и смотрел, как по реке плывут венки — тысячи и тысячи венков, в каждом из которых таились чьи-то желания и молитвы.
Язычники, что с них возьмешь?

Дождавшись окончания бесовского веселья, Ираклий отправился в великокняжеский детинец. Он возвышался в самом центре города: камень на пять человеческих ростов в высоту, и еще примерно столько же — бревенчатая надстройка. Как сказывали монаху еще в Византии, русские никогда не жили в каменных домах. Камень считался чем-то сродни земле, а потому и жизнь в подобной постройке для них равносильна погребению заживо. Поэтому в величественных палатах, сложенных искусными архитекторами, они встречали гостей, закатывали пиры, хранили оружие и припасы, но жили — жили только в деревянных пристройках, куда всегда уходили на ночь. Даже для скота в любой каменной крепости мастерились загончики из жердей или досок.
Попасть па прием к князю Владимиру особого труда не составило. Монах потребовал, чтобы стражник позвал полусотника, тому показал грамоту с печатями базилевса. Начальник караула ушел, вернулся с обрюзгшим тиуном, который долго обнюхивал свиток со всех сторон, но в конце концов соизволил пообещать что доложит обо всем правителю. Три дня Ираклий раз за разом слышал предложение немного подождать, а на четвертые сутки тиун с таким видом, словно делает послу империи одолжение, разрешил явиться завтра к полудню.
Впрочем, к этому времени слуги с помощью хозяев купеческого дома, где остановился монах, как раз успели выгрузить и распаковать драгоценный груз, а потому в детинец Ираклий направился в сопровождении двух телег, на которых стояли большие сундуки, и десяти юношей из христианской общины.
Великий князь Владимир принял гостя в гулком, как склеп, зале с накиданными на полу персидскими и самаркандскими коврами. Пробивавшийся сквозь слюдяные окошки свет причудливо разбивался на разноцветные пятна, что придавало развешанным на стенах щитам, клинкам и лукам забавные сине-зеленые оттенки. Кое-где, впрочем, на оружие падали красноватые блики, и такая подсветка казалась уже зловещей, кровавой. И неспроста — двери зала охраняли четверо воинов могучего телосложения, одетых в броню и удерживающих копья, вполне пригодные на роль мачты для рыбацкой шаланды средних размеров.
Однако чистый белый свет в зал тоже падал. И падал точно на единственное в зале кресло, в котором и восседал князь: остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой. Плечи его обнимала мантия из отборных соболей, которую накинули поверх парчовой ризы, расшитой золотом и украшенной самоцветами без счета.
Справа от трона стоял еще один полнотелый воин в броне и с мечом — но это, скорее, был не охранник, а советник, воевода. Слева опирался на посох худосочный старец в нищенском, выцветшем вервии, подбитом, однако, для тепла беличьими шкурками. Волхв. Языческий жрец, что должен провозглашать для правителя волю богов.
— Что привело тебя в наши земли, служитель распятого бога? — вопросил Владимир, и голос его загрохотал под сводами, ударяя по ушам подобно молоту, так что гость даже пригнулся от неожиданности.
— Послал меня к тебе, великий князь, базилевс империи Византийской Василий, — ответил, вежливо поклонившись, Ираклий и неприятно удивился тому, что его глас от сводов отнюдь не отражается, звуча жалобным бормотанием. — Император Василий указал заверить тебя во всяческих своих дружеских чувствах, в желании тебе здоровья, силы и процветания. Он просит передать тебе, что не питает в отношении Руси никаких враждебных чувств и в любой миг готов протянуть руку помощи, буде она понадобится.
Воин, что стоял у трона, молча подошел, принял из рук монаха письмо, вернулся назад и передал его своему господину. Ираклий, кашлянув, продолжил:
— В интересах Византии видеть Русь сильной, богатой и прочной державой, дабы империи не беспокоиться более о северных рубежах, которые в случае хаоса неизменно тревожатся мелкими бандами и дикими племенами. Мысли базилевса повернуты на запад, где Фатимиды египетские вознамерились подступиться к его сирийским провинциям. Василий желает сохранить мир с Русью на долгие годы, готов помогать ей, чем только понадобится, и в знак своей искренности присылает эти дары…
Монах указал на дверь, за которой юноши с сундуками дожидались разрешения войти. Князь кивнул — стража распахнула створки. Помощники внесли сундуки в зал и, как учил их Ираклий, тут же подняли крышки. Перед глазами дикарей заблестели тщательно отполированные серебряные блюда тонкой чеканки, нефритовые кубки, золотые цепи, стеклянные фляги, тончайший фарфор из далекой страны шелковых тканей.
К разочарованию монаха, язычник не вскочил, не побежал рассматривать красивые игрушки, а всего лишь милостиво кивнул:
— Передай базилевсу мою благодарность, слуга распятого бога. Когда станешь отправляться назад, приди в детинец. Я отдарюсь с честью.
— Император Василий, желая укрепить дружбу Византии с Русью, указал мне остаться здесь, дабы в любой момент я мог ответить на любой вопрос, рассеять любые сомнения в желаниях и деяниях его, — чуть отступив, опять поклонился монах. — Он желает Руси добра и благополучия и поручил мне привести любые доказательства своей искренности ныне или в будущем, коли они понадобятся. Словом или делом в пределах возможности своей, либо немедля отписать императору, дабы он предоставил доказательства своей дружбы и искренности. Письма мои велено доставлять ему без задержек, сразу по прибытии.
— Гладко сказываешь, гость дорогой, — задумчиво ответил князь. — Для посольства ты один маловат будешь, однако же и вреда причинить не сможешь али лишнего чего углядеть. От быстрого же сношения с Византией и впрямь токмо пользу вижу… Что просишь от меня для надлежащего исполнения воли своего правителя?
— Дозволь мне, великий князь, о душе своей озаботиться, — положил гость руку на грудь. — Для вознесения молитв прошу разрешения построить часовню христианскую в спокойном месте близ города…
— Вот они чего хотят! — мгновенно вскинул голову волхв. — Так и рыщут, в какую щель со своим богом пролезть! В святилище к богам ходят, грек, в святилище. Одно у нас место для молитв и подношений.
— Мы не ищем ссор с чужими богами, византиец, — твердо ответил князь, — но и своих в обиду не дадим. Негоже чужому богу отдельный дворец строить, когда все прочие в мире и ряде уживаются. Коли желаешь бога своего на нашу землю принести — в святилище иди, с волхвами честно рядись, идола своего там ставь. И не вперед прародителя нашего, Сварога великого, а там, где укажут. А уж коли твой бог пред прочими силу свою покажет, тогда и сам выдвинется.
— Благодарю тебя, князь, — согласился монах. — Я приду в святилище. Однако же, дабы службу свою честно справлять, дозволь мне в детинец к тебе невозбранно приходить. Дабы твое слово в любой миг услышать али слово императорское донести.
Князь переглянулся с воеводой, после чего величественно кивнул:
— Дозволяю!

Себежская гать

Свой обоз боярин Зародихин собрал за несколько часов. Но, учитывая, что в первый день до глубокой темноты гости вместе с хозяином гуляли за пиршественным столом, на второй — отсыпались долго после пира, а после полудня снова собрались за столом, то двинуться в путь получилось лишь на третий день, рано поутру. Три телеги, с верхом груженные солеными полтями откормленных куриц, несколько коробов с сушеным мясом, связки мяса вяленого и копченого, отборные сорока лисьих, соболиных и бобровых мехов, еще какие-то мешки, туеса и бурдюки. Где-то среди груза скрывалась и серебряная казна, но где именно — Олег не знал, да и знать не хотел. Подворники закрыли груз широкой, от борта до борта, рогожей, и никто не собирался открывать этой рогожи до самого Полоцка.
— Вот, шестерых холопов вам даю, — ежась от утренней сырости, сообщил боярин, указывая на сбившуюся в кучку дворню. — Тихон, Садко, Феодул, Третьяк, Базан, Вавила Черный…
Кроме Вавилы — скрючившегося на левый бок, кривоглазого мужика в овчиной душегрейке, растоптанных сапогах и с плетью за поясом, — приставленные к обозу холопы оказались мальчишками лет по пятнадцать-шестнадцать, в коротких стеганках, густо прошитых конским волосом; у каждого имелся легкий топорик на длинной рукояти и кистень за поясом. Только у одного на ремне оказался короткий меч. Такое доверие юноше было оказано наверняка неспроста. Либо рубится холоп лучше прочих, либо чем-то близок хозяину. На всякий случай ведун отложил в памяти его имя: Базан.
— Вам, смерды, наказ, — обратился к людям хозяин. — Слушать боярина Радула как меня самого. Коли Пребрана доложит, что баловать кто стал — на себя пеняйте. Не спущу.
Появилась и сама боярская дочка — одетая, подобно степнячкам, в шаровары и черную, расчерченную серебряной нитью, войлочную безрукавку поверх атласной рубашки; безгрудая, с узкими бедрами и спрятанными под меховую шапчонку косами, она мало чем отличалась от безусых воинов своего отца — разве только серьги с самоцветами смотрелись не к месту. Еще какая-то девка в простеньком сарафане и льняном платочке забралась на задок одной из повозок.
— Кажись, все, — подвел итог боярин Зародихии. — Так что, доведешь обоз до Полоцка?
Богатырь грозно рванул из ножен булат, заставив попятиться всех присутствующих, положил меч на землю и ударил себя кулаком в грудь:
— Пред ликом Белбога, Ярила и Сварога, прародителя нашего, животом клянусь! Довезу добро, что под слово честное мне доверено, до ворот Полоцких, урона никакого ни обозу, ни дочери твоей не учинив, и другим ничего подобного не позволив!
Бояре, женщины и дворня перевели взгляд на Олега, но тот мотнул головой:
— Не, не стану. Я чародей, мне землей клясться — только Триглаву понапрасну обижать. Или так верьте, или я своей дорогой поеду.
— Да как тебе не верить можно?! — удивился Радул. — Я за ведуна ручаюсь, люди. Не бросит и не обманет!
— Ну, други… — Хозяин поцеловал дочку, потом по очереди обнял Середина и Радула. — Не подведите. Да пребудет с вами милость Велеса и Похвиста. Сегодня же жертву им принесу за ваше благополучие. По коням!
Трое молодых холопов, и Базан в их числе, поднялись в седла, вслед за боярином Радулом выехали в ворота. Следом тронулись телеги. На последней сидел Черный Вавила — видимо, для пригляда за впереди катящимися возами.
Пребрана, усаживаясь на коня, немного замешкалась, а потому выехала из ворот бок о бок с Серединым, ведущим в поводу обоих заводных коней — и своего, и богатырского. Некоторое время они скакали молча, глядя на конопатую деваху, что весело болтала свешенными с телеги ногами, потом боярская дочка вздохнула:
— Веришь, боярин Олег, третий раз всего с усадьбы родной отъезжаю. До того два раза с матушкой и отцом в Полоцк ездили — для хозяйства купить кое-чего, да товар свой продать.
— Извини, красавица, — покачал головой Олег, — я не боярин. Тут ты обозналась.
— Как же не боярин, — не поверила девушка, — коли про тебя все дни старики шептались? Дескать, тот самый, тот самый…
— Может, я и тот, который самый, — усмехнулся Середин, — да только всё равно не боярин. Земли, удела своего у меня нет, в верности никому не клялся, на службе не состою. Так, брожу по свету. Где просят — помогаю. Где не просят — баклуши бью.
— Не может быть, чтобы не наградил тебя никто за службу! — возмутилась Пребрана. — Что же тебе тогда князья молвят, почему награды не дают?
— А ничего не молвят, — рассмеялся Олег. — Потому как с князьями я дела обычно не имею. Я больше с упырями да баечниками сталкиваюсь. Да с мужиками, которым они досаждают. А мужики, сама понимаешь, наделы не раздают.
— Не договариваешь ты, ведун, ох не договариваешь… — глянула на него искоса Пробрана. — Боярин Радул за столом скалывал, княжича ты спас. Как же тебя князь Изборский не наградил?
— А боярин сказывал, что с княжичем я в город возвращаться не стал, только до ворот довел?
— Почему же?
Олег промолчал. Рассказывать о том, что стыдно ему было из-за товарищей своих, коих он назад никого не привел, — тревожить еще не зажившую рану. Придумывать пустую отговорку тоже не хотелось.
Между тем обоз выехал на тракт, повернул направо — дальше, на юг. Из-под многочисленных колес и копыт назад полетела пыль, и Олег слегка приотстал. Боярская дочка тоже придержала коней:
— Ведун, а расскажи, каков из себя Киев-град? А то я ведь, окромя Полоцка, и не видела ничего.
— Рад бы, да что я расскажу, — развел руками Середин. — Не бывал я еще в Киеве. Вот как раз и решил с боярином прокатиться, на стольный город посмотреть. Эй, Радул! Можно тебя оторвать на пару слов?
Богатырь, ехавший во главе обоза, отвернул в сторону, пропустил телеги мимо себя и присоединился к замыкающим. На дороге сразу стало тесно.
— Вот, боярыня интересуется, каков он из себя — Киев? Больше Полоцка, али как?
— Да Полоцк рядом с Киевом, что будка собачья пред усадьбой вашей! — От возмущенного восклицания мгновенно заложило в ушах. — Весь Полоцк в стенах одного токмо детинца княжеского уместится! В нем без слободы ремесленной, пристроек торговых да малых пригородов версты по две в каждую сторону! Стены высоты такой, что лестницы подобной не связать, под тяжестью своей ломаться станет. Сажен двадцать, не менее. Башни по полусотне стрелков вмешают на каждой площадке. А людей в нем живет — не считано. Коли по земле русской всех рассеять, то земли на всех не хватит, от соседей нарезать придется.
— А коли так, — с неожиданной дерзостью возразила девица, — то почто на службе у него в дружине одни варяги?
— Это я, что ли, варяг? — расхохотался Радул. — Кто же тебе глупости таковые сказывал? Уж не полоцкий ли князь? Глупости все это, Пребрана. Варяжские сотни в Киеве и вправду есть. Однако же держит их Владимир не заместо дружины обычной, а в дополнение к ней. Случись, ворог нежданно нападет — это сколько же времени ждать, пока ополчение боярское со всех сторон к столице подойдет? А тут под рукой завсегда кулак железный есть. И удар первый выдержать сможет, и ответный нанести, пока свои рати сберутся. Оттого, что ни год, князь Киевский варягов себе нанимает. Нурманов, данов, голов, немцев[19] всяких. Коли ссора с соседями назревает — больше созывает, коли мир — даже своих к грекам на службу отпускает. Киев богат, ему варягов покупать — бремя малое.
— А ты видел князя Владимира, боярин?
— Как тебя вижу. И видел, и говорил, и обнял он меня крепко, как поместьем награждал. С тех пор каженный раз, как видимся, по имени величает, здоровается. Князя народ любит, боги к нему благоволят, на землях русских покой который год. Вороги со всех сторон со времен Святослава притихли — боятся тревожить рубежи наши. Стыдиться Владимиру нечего. К чему ему за спины иноземцев прятаться? За него любой киевлянин живот отдаст…
Так, за разговорами миновала первая половина дня. Дорога уперлась в ворота Себежа — селения, ненамного большего зародихинской усадьбы и обнесенного точно такой же китайской стеной. Внутрь путники въезжать не стали. Дела у них в ремесленном поселке, занятом в основном выплавкой железа, не было. А коли так — к чему за вход платить? Они распрягли и напоили из протекающего через селение ручья лошадей, дав им небольшой роздых, перекусили еще теплыми пирогами и прилегли отдохнуть в тени подросшего возле стен кустарника.
— Слушай, боярин, — присела возле жующего травинку богатыря Пребрана. — А твой друг и вправду чародей сильный?
— А как же! — немедленно вскинулся Радул. — Да он у меня на глазах таких чудищ разил, что мне и глянуть страшно было, колдуна в горах Аспида един одолел, с татями супротив двадцати рубился…
— Коли так, боярин, может, мы через Себежскую гать пойдем?
— Это что за место такое?
— Здесь, прям за Себежем, она и начинается, — махнула рукой девушка. — Ее, сказывают, рудокопы настелили, пока железо в вязях здешних копали. Оно кончалось — дальше стелили. Кончалось — и снова стелили. Там, посреди болота, острова Крупинские. Гать аккурат до них доходит. И с той стороны тоже стелили, и тоже до островов. Получилось, что гать насквозь через топи проходит. Здесь по прямой до Полоцка верст сто получится. Дней за пять пройдем. А если вкруголять, по тракту — то все десять получится.
— А ежели так, — поинтересовался Олег, лежавший неподалеку, — почему по тракту все ездят, а не по прямой?
— Узкая эта гать. Пока рыли, возам с рудокопскими телегами там не разъехаться было. А с той поры, как железо из Себежской вязи рыть перестали, заброшена гать. Нет там никого. Ни людей, ни жилья. Слухи нехорошие про болото бродят. Коли бояре с холопами оружными идут, то удальства ради по ней скачут. А путники простые, смерды здешние не суются. Опасаются. Мы же коли кругом пойдем, к наказанному сроку не успеем. Князь Полоцкий, может, и простит. А может, и осерчает. Коли по прямой — так даже, на день ранее доберемся…
— Что за слухи-то?
— Про нежить болотную, про русалок да водяных.
— Сама-то не боишься нежити?
— А че ее бояться, коли чародей сильный с нами?
— Ты чего молчишь, ведун? — приподнялся па локте богатырь. — Как мыслишь, стоит князя Полоцкого уважить?
— То не князю, то боярыне нашей услуга, — поправил Середин. — Скажи, красавица, а с боярскими отрядами ничего на гати не приключалось?
— Нет, вроде. Не слыхивала ничего недоброго.
— Откель тогда слухи нехорошие?
— Не ведаю, — пожала плечами девушка. — Люди речи всякие ведут. И про гать Себежскую тоже. Так что, бояре, пойдем короткой дорогой?
— Пошли, — спокойно зевнул ведун. — Нечисть так нечисть. Первый раз, что ли?
— Что разлеглись, лентяи?! — тут же захлопала в ладони Пребрана. — Запрягайте, хватит валяться! Ночью поспите.
Олег тоже дернулся было, но сообразил, что командует девушка холопами. А ему можно еще маленько полежать. Хорошо всё-таки, когда не сам по себе едешь, а по поручению. И накормят, и напоят, и копей оседлают. Если бы еще только при этом никто голову отвертеть не норовил…
Середин рывком вскочил, пошел по полю, внимательно оглядываясь.
— Ты куда, ведун? — окликнул его богатырь.
— Береженого и судьба бережет. — Заметив старое кострище, Олег наклонился, собрал в кулак золу и аккуратно пересыпал в поясную сумку. — Можжевельника бы еще найти. Но придется обходиться тем, что есть.
Спустя четверть часа обоз обогнул поросшие молодой травкой стены Себежа и втянулся под сень прохладного березняка. Теперь, внимательно вглядываясь в сырую дорожную колею, впереди ехали ведун с Радулом. Болото дело такое — провалиться в промоину легко, а вот выбираться замучаешься. Боярские холопы держались позади, уже не веселясь, как прежде, и всё отмахиваясь от комаров.
— Интересно, — негромко отметил Олег. — Березняк тут дикий, али специально сажали?
— Кому она нужна, береза-то? — хмыкнул богатырь.
— Не скажи… — покачал головой Середин. — В нашем кузнечном деле березовый уголек — очень даже неплох.
— Ты еще и кузнец?
— Есть немного.
— Я так и знал.
— Что?
— Что все кузнепы — колдуны тайные.
Олег усмехнулся, поглядывая по сторонам. Сыро, слякотно — но крестик холодный. Стало быть, поблизости нечисти нет. Наговорили люди на Себежскую гать… Он легонько потрепал лошадь по гриве и завел:

Звенели колеса, летели вагоны,
Гармошечка пела: «Вперед!»
Шутили студенты, дремали погоны,
Дремал разночинный народ.

Я думал о многом, я думал о разном,
Смоля папироской во мгле,
Я ехал в вагоне по самой прекрасной,
По самой прекрасной земле…

— А что такое «вагон»? — перебил Олега боярин, не дав толком изобразить из себя «Любэ».
— Повозка такая, крытая и очень большая, — пояснил Середин.
— А «папироска»?
— Ну, это вроде фитиля, чтобы огонь долго не гас.
— А «погоны»?
— Что-то воды как будто прибыло, — указал под копыта ведун, зарекшись петь еще хоть что-нибудь.
— Да, подтапливает, — согласился боярин. — Как бы не утопли в болотине этой.
Копыта уже не чавкали в грязи, а расплескивали воду; возницы поджали ноги, чтобы не зачерпнуть поршнями. Олег дал гнедой шпоры, промчался рысью еще саженей сто — и внезапно оказался на рыхлой, как старая хвоя, но сухой и достаточно твердой почве.
— А вот и гать, — потрепал он лошадь по шее. — Не обманула, значит, Пребрана. Есть дорога.
Деревья поначалу просто поредели, там и сям поднимаясь над мхом на серых округлых кочках; кора берез все больше подергивалась черными проплешинами, а сами деревья делались тощими и гнутыми, пока, наконец, не исчезли совсем. Вправо и влево, упираясь в черный гнутый горизонт, на несколько верст раскинулась равнина. Кое-где наружу выпирали кочки, кое-где проглядывали черные провалы среди серых мшистых окон — но никаких островков или взгорков в пределах видимости различить не удавалось.
— Если до темноты закутка не найдем, — заметил Середин, скидывая косуху и подставляя спину жарким солнечным лучам, — будет тоскливо. На узкой гати ни лошадей не отпустить, ни самим толком не устроиться.
— Ничего, дни ныне долгие, — отозвался богатырь. — Найдем.
В воздухе пахло грибами. Мох почти полностью закрывал воду, а потому болото мало парило. Зато жара распугала комаров и надоедливую мошку, и люди наконец-то вздохнули свободно. Такую бы дорогу до самого Полоцка — удовольствие будет, а не путешествие.
— Эх, клюквы здесь, верно, по осени много… — мечтательно вздохнул Середин.
— Коли собирать пойдешь, привязывайся лучше, — тут же прагматично прокомментировал Радул. — Не то вмиг утопнешь.
— Не пойду, — пообещал ведун.
Гать лежала вровень с окружающим мхом, а местами им даже поросла, и если бы не накатанная колея, четкой двойной линией прорезающая серо-зеленое безбрежье, можно было подумать, что едут они по обычной равнине, а не по бездонной топи.
«Как же они в болоте руду добывают? — мысленно удивился Середин. — Среди засасывающих торфяных ловушек, воды, духоты. Или тут сперва появилась выработка, а уж потом на пустующие ямы пришла вода? Похоже, кстати, именно на то. Сперва железо брали там, где ближе, а потом уходили всё дальше и дальше от селения. Карьеры затапливались, заболачивались — но рудокопы потихоньку стелили гать и шли всё дальше…»
Мерно поскрипывали колеса, всхрапывали кони. Осоловевшие от жары всадники то и дело клевали носом, и Олег время от времени громко вскрикивал, заставляя людей встрепенуться. Лошадь ведь мох на дороге и рядом не различает, потянется за брусничкой веточкой, оступится — и всё, поминай как звали. Ухнется всей массой в рыхлое месиво — спросонок и всадник соскочить не успеет. Разорванная пелена мха сомкнётся, и через мгновение даже не разберешь, куда сгинул всадник, когда исчез. Пойдут опять про нежить коварную новые истории по деревням гулять…
В какой-то миг Середин и себя поймал па том, что едва не уткнулся носом в лошадиную гриву — встряхнулся, привстал на стременах и с огромным облегчением увидел впереди черное пятно высоких елей:
— Никак остров? Боярыня, это что, обещанная Крупинская земля?
— Нет, боярин, — ответила девушка. — Те острова на самой середине должны быть. И большие они, там рудокопы жили даже одно время. Селение срубили.
— Всё едино, тут остановимся, — негромко сказал Радулу Олег. — День скоро кончится, а когда снова на сухое место набредем, неизвестно. Лучше пару часов потерять, чем без нормального ночлега остаться,
— Это ты прав, — согласился богатырь. — Тем паче, меня уж давно в сон тянет…
Остров оказался всего лишь полоской земли, вытянутой поперек дороги метров на двести и шириной около двадцати. Гать упиралась в возвышенную его часть, поросшую толстыми, пахнущими дегтем елями, а на отходящем влево пологом языке расположился молоденький ивовый кустарник. Кусты путники вытоптали, организуя себе стоянку, составили телеги одну к другой; выбрали у берега местечко, раскидали мох, разогнали тину, дали лошадям напиться, после чего спутали им ноги и повесили торбы — пастись здесь всё равно было негде. Середин не поленился привязать своих и Радуловых скакунов к тонкому стволику одинокой осины, а холопы выпустили боярских лошадей просто в кусты — куда они с мыса денутся? Костер запаливать не стали. Нижних еловых веток хватило бы от силы на несколько минут, а иных дров на острове не имелось. Поужинали скромно: поели пряженцев с соленой рыбой да хлебнули хмельного меда из бурдюков.
Солнце потихоньку опускалось к горизонту, окрашиваясь в зловещий багрянец, потянуло сыростью. Не дождавшись сумерек, в ельнике жалобно заплакал ребенок.
— Ну вот, начинается, — поднялся Олег. — Я думал, обойдется в рудниках-то, но болота везде болота. Значит, так! Кому нужно сбегать за елки, делайте это сейчас, потом возможности не будет.
— Не, вы покуда посидите, — поднялась Пребрана. — Рада, пошли.
Боярыня со своей служанкой ушли за деревья. Когда они вернулись, туда же бодрой трусцой побежали несколько холопов. Кривобокий Вавила тем временем начал натягивать от крайней телеги в сторону веревки, привязывая их к ивовым веткам, сверху бросил кусок парусины — получился немудреный навес на пару человек. Боярская девка взяла перевязанный ремнем тюк, полезла вниз, закопошилась. Через несколько минут позвала:
— Готово, барыня!
— Ну, спокойной ночи, бояре, — поклонилась Пребрана. — И вам, люди, тоже спокойной ночи.
— Хотелось бы верить… — Олег проводил взглядом забирающуюся под навес девушку, вздохнул, достал из своей чересседельной сумки соль с перцем, выложил на тряпицу, высыпал на нее же из сумки золу. Тщательно всё перемешал, потом свернул материю кулечком, отошел к краю утоптанной площадки и медленно двинулся по кругу, высыпая на землю тонкую пыльную струнку:
— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, Срече порадуюсь. Доверяюсь вам по всякий день и по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. Поставьте вкруг меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес. Оградите меня, внука вашего Олега, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого ворога по всякий час…
После трех произнесенных подряд наговоров круг замкнулся. Ведун облегченно выпрямился, свел за спиной лопатки:
— Значит, слушайте меня внимательно, мужики. Линия эта для всякой нежити — что стена каменная. Перешагнуть не сможет. Но действует заговор мой только до тех пор, пока изнутри никто наружу не ступит. Так что до утра любые хождения прекращайте.
В ельнике опять кто-то заплакал. Олег повернулся на звук и добавил:
— И не будьте слишком любопытными. Не только носа длинного, но и головы лишитесь. Всё, спокойной ночи…
Он достал из сумы медвежью шкуру, кинул на землю, уселся на нее, задумчиво глядя на свои яловые сапоги, махнул рукой, оставив на ногах, но пояс всё же расстегнул и положил саблю рядом, под рукой. Кистень тоже вытащил из кармана, вдел руку в петлю, после чего с наслаждением вытянулся во весь рост, набросил сверху край шкуры и закрыл глаза.
Но едва дрема забрала ведуна в свои объятья, как над островом пронесся истошный женский крик. Откинув шкуру, Олег рывком вскочил, хватаясь за рукоять сабли, — однако вокруг всё было спокойно. А кричала Пребрана, указывая пальцем на такую же тощую, как она сама, девку в длинной, до пят, рубашке. На плечи гостьи свисали зеленые патлы, со скуластого белого лица на боярыню пялились пустые, закрытые бельмами глаза.
— Чего кричишь? — подойдя ближе, положил руку ей на плечо Олег. — Болотница это. На дух человеческий пришла. Спи, ночь на дворе.
Девушка, крупно дрожа, замолчала и попятилась, упершись спиной в ведуна:
— А она… Она…
— Ничего она не сделает. Вокруг стоянки черта заговоренная. Спи.
— А она… Она мертвая?!
— Конечно, мертвая! — даже удивился Середин. — Болотница же.
— Как же она ходит?
— Так ведь нежить. Вот и ходит. Спи, Пребрана. Дорога завтра длинная, отдыхай.
— Смотрите, смотрите!!! — заорал на другом конце лагеря кто-то из смердов.
Там, громко хлопая крыльями, пронеслись похожие на кошек летучие мыши с длинными мохнатыми хвостами и когтистыми лапами. Или кошки с кожистыми крыльями — это уж как посмотреть. Несколько болотных тварей врезались в заговоренную стену, заскользили по ней вниз. Остальные сделали стремительный вираж и высыпались на ближнюю ель. Некоторые из порождений ночи слегка светились, отчего дерево стало походить на новогоднюю елку.
— Анчутки это, духи болотные, — вздохнул Олег. — Летают, кусаются, когтями дерут. Они не страшные, их сразу видно. Хуже, когда они людьми прикидываются. Разве только по хромоте узнать можно. Подкрадется, да и раздерет в клочья, прежде чем понять чего успеешь. В общем, обычная нежить. Давайте, укладывайтесь. Спать давно пора.
Ведун подумал, потом сходил к своим тюкам, развязал один из них, достал попоны и накрыл гнедую и чалого. Ночь хотя и не холодная, но лошадей лучше поберечь. В ельнике опять громко заплакал ребенок. Олег вздрогнул от неожиданности и шуганул вытянувших шеи холопов:
— А ну, спать! До утра, что ли, колобродить намерены?
С болота, мерно чавкая, подошли еще две болотницы и остановились перед юными воинами. Те шарахнулись назад и полезли под телеги.
— Давно бы так…
Ведун вернулся к шкуре, закатался в нее, но не успел закрыть глаза, как над ухом снова завопили. Середин высунулся и злобно рявкнул:
— Вы что, электрическая сила, так и собираетесь с каждым упырем здороваться?! Дайте поспать человеку!
Ненадолго наступила тишина, прерываемая жалобным плачем и далеким совиным уханьем, но стоило Олегу опять погрузиться в сладкую дремоту, как его затрясли за плечо:
— Смотри, смотри, ведун!
— Что еще? — обругать боярина Радула Середин не решился и снова высунулся из-под шкуры.
Со звездного неба светила неправдоподобно крупная круглая луна, ветра не было. С вечера, как ни странно, почти не похолодало, даже пар изо рта не шел. В лагере никто не спал. Холопы сбились в кучу возле телег, сжимая в руках топоры, обе женщины сидели на возках. По краю круга бродили четыре болотницы, скакала одинокая мелкая крикса, щелкая собачьей пастью; ели были густо увешаны анчутками, которые время от времени срывались с места, описывали широкие круги и возвращались назад. Еще возле острова шлялась непопятная тварь, похожая на раздувшегося утопленника, но почему-то с четырьмя парами глаз по обе стороны от рыхлого носа.
— Вот, смотри! — указал богатырь на светящийся шар саженей пяти в диаметре, медленно катившийся в сторону людей. По поверхности его бегали непонятные малиновые и сизые разводы, время от времени что-то пробулькивало изнутри наружу.
— На мавку большую похоже, — зевнул Олег. — Они, как вырастут, человеческий облик начисто теряют. Лужами прикидываться любят. Оступишься в такую — и ку-ку. Давайте спать ложиться, право слово!
— А не задавит? Сюда ведь катится!
— Не задавит. Черта округ лагеря заговоренная. Нежити не пройти. Спать ложитесь, солнце всю эту пакость разгонит.
— А разве ты не станешь с ней сражаться, ведун? Ты ведь нежить завсегда истребляешь всячески!
— Я ее истребляю, боярин, когда она людям жить мешает, — вздохнул Олег. — А если всю подряд изводить, и жизни не хватит. А главное — толку никакого. Утопится какая-нибудь дура от несчастной любви, сбросят бродяжки младенца мертворожденного — и снова канитель заварится. Ложись спать, Радул. Утро вечера мудренее.
Однако из путников ни один ведуна не послушал, все продолжали пялиться на странных тварей, голодными глазами глядящих на людей.
«Многовато что-то нежити для простого болота, — отметил ведун. — При здешнем раскладе про эту гать должны леденящие душу истории рассказывать, а про нее только слухи нестрашные бродят».
И он снова завернулся в шкуру.
— Хазары!!
— Штоб вам всем! — вцепившись в рукоять сабли, Середин вскочил, моментально прижался спиной к телеге, готовый рубиться клинком и крушить кистенем. Однако бить было некого: все те же болотницы за чертой, уродец среди топей. Крикса и мавка куда-то пропали, и лишь анчуток на деревьях стало еще больше. — Кто кричал?
— Хазарин! — опасливо прошептали с другой стороны. Олег обошел повозки, растолкал холопов. По ту сторону зольной черты покачивался покрытый лохмотьями костяк: левая рука срублена, в правой — меч; череп темнеет пустыми глазницами, на голове яйцеобразный шлем с двумя коровьими рогами — любимое украшение хазарских воинов. Нежить переступала с ноги на ногу, шевелила нижней челюстью и грозно взмахивала мечом.
— Вот погань проклятая, и сюда забралась! — Боярин Радул выхватил меч. — Мало вас в землю русскую положили, так еще и на куски рубить нужно, чтобы покой честных людей не тревожили?
Костяк, словно услышав эти слова, сделал какой-то жест, возмутивший богатыря еще сильнее:
— Сам ты крыса степная! Тварь дикая, прихвостень византийский. Тебе руку одну отрубили? Смотри, и вторую оттяпаю. И меча брать не стану, голыми руками шею сверну!
Олег посмотрел на небо. Ночь подходила к концу. Еще не светало, но очень скоро убийственные лучи Хорса загонят болотную нежить в темные норы и глубокие омуты.
— Да я таких… — Богатырь загнал меч в ножны, размахнулся и врезал хазарскому костяку в челюсть.
Голова вместе со шлемом отделилась от тела, описала пологую дугу и плеснулась куда-то в осоку. Ребра и позвонки осыпались в кучу. Одновременно над островом прокатился долгий басовитый звук, словно лопнула струна контрабаса: дын-н-н…
— Берегись! — Середин кинулся вперед, перебрасывая саблю из правой руки в левую и выдергивая из кармана кистень. Серебряный многогранник, прошелестев в воздухе, врезался в макушку переступившей запретную черту болотнице, обратным замахом ударил по ребрам вторую, опрокидывая обеих на траву. — Во-оздух!!!
К сожалению, этот зловещий для современников Олега клич не вызвал у холопов никакой реакции, а потому хлынувших с елей анчуток встретил оружием только ведун. На миг всё вокруг стало фосфоресцирующе-белым. Олег взмахнул кистенем, сбив на землю одну из тварей, закрутил саблей «мельницу» и, прикрывшись сверкающим кругом, что то и дело срубал у нападающих конечности и куски тел, побежал к лошадям. Первая атака нежити схлынула, уступив место сумраку. На земле тут и там подпрыгивали и расползались обрубки — анчуток этим не убьешь, все куски скоро на место прирастут. Если бы люди были такими живучими…
Слегка поредевшая стая взметнулась ввысь, развернулась, устремилась в новую атаку. Середин взмахом сабли сбил с гривы чалого одного анчутку, кинул клинок, подхватил щит и, присев на колено, выставил его навстречу болотным тварям. Деревянный диск затрясся от множества ударов. Некоторые «киски» садились на землю и пытались забежать под щит, но ведун быстро припечатывал их кистенем. Серебро не сталь, раны от него у нежити не зарастают.
Волна опять спала — Олег вскочил, сбил с лошадей пару крылатых хищников, развернулся. Сильно поредевшая стая заходила на новый вираж. Но поредела она не из-за потерь: в болоте билась лошадь, плотно облепленная нежитью, да по ту сторону острова, судя по звукам, попала в яму еще одна. От телег доносились крики боли.
— Ну же, солнышко ясное, колядо ласковое, Ярило доброе, Хорс могучий, выходи, нодмогни нам в беде идиотской. Это же надо так влипнуть!
Светящаяся стая обрушилась вниз. Олег вскинул щит — но на этот раз ни одна из тварей на него не спикировала. Зато крики боли от телег стали громче, пока не захлебнулись. Ведун побежал туда, но помочь не успел: анчутки взлетели, рассыпались в разные стороны. Сбитые кистенем болотницы тоже куда-то пропали. Затих плач под темными еловыми ветвями.
— Светает, — с облегчением понял Середин. — Обошлось.
На небе и вправду появилась розовая полоса, свидетельствуя о скором появлении на небе дневного светила. Луна заметно побледнела, звезды исчезали одна за другой.
— Выспались, называется. — Ведун поднял саблю, отер о попону, спрятал в ножны. Наскоро осмотрел лошадей. Всё оказалось не так плохо: следы укусов, конечно, есть, но раны не рваные, мясо на месте. Заживет. Середин обернулся к телегам: — Вставайте, люди добрые, миновало.
Из-за телег выпрямились несколько холопов, обе девушки вылезли снизу, из-под повозок.
— Целы?
— Феодула порвали, — сообщил Базам, трогая ладонью разорванную щеку. — Я видел, как его эти, летучие, в топь поволокли. Он там бился, но утонул. Веревку добросить можно было, но эти… не дали.
— Остальные на месте?
— Ну… — Холоп огляделся. — Садко! Вавила! Вы где? Садко и Вавилы еще нет, ведун.
— Меня не хороните, — послышался сонный голос откуда-то снизу. — Я здесь… — Меж колес зашевелился кусок рогожи, появилось кривоглазое бородатое лицо. — Шо, сбираемся ужо?
— Лошадей ловите, — вздохнул Олег. — Вон, в пене все.
Как выяснилось, из семи хозяйских коней холопы сберегли только трех, да и у тех спины были изодраны до мяса и кровь капала с живота, словно молоко из переполненного вымени. Выругавшись, ведун приказа запрячь в телеги своих — его и Радула — скакунов. На могучего боевого боярского коня навьючили сумы обоих спутников.
Богатырь между тем угрюмо стоял в сторонке. Середин за него особо не беспокоился — кольчугу даже анчуткам не порвать, так что ран киевский воин получить не мог. Однако молчание боевого товарища всё же начало его беспокоить.
— Не бери в голову, — повернул Олег к нему. — Со всяким промашки бывают. Просто запомни на будущее.
— Он меня дразнил… Жесты делал неприличные.
— Для того и дразнил, чтобы ты сорвался. Есть простое правило, Радул, с помощью которого следует бороться с врагами. Никогда не делай того, чего хочет от тебя противник. Коли дразнит не поддавайся. Просит перемирия — бей по голове. Тебя хоть не поцарапали?
— Нет.
— Ну, так поехали.
— Давайте назад повернем, бояре? — подошла Пребрана. — Ну её, короткую дорогу. Оправдаюсь как-нибудь перед князем.
— Чего уж теперь, — поморщился Середин. — Пошли так пошли. Чего туда-обратно бегать? Опять же, в круге на любой вязи безопасно. Главное — наговор до рассвета не нарушить.
Сразу после того, как холопы запрягли лошадей, обоз тронулся дальше. Есть никто из путников не хотел. Забирать с собой, так уж вышло, было некого, тризну править — не над кем. Так получилось, что не унесут жаворонки души умерших, не пройти им Калиновым мостом, не попасть в счастливые земли. Останутся навеки здесь, неупокоенпые. А учуют темной ночью запах живой плоти — вылезут из ледяных омутов крови горячей попить…

Колеса мягко шуршали по гати, лишь изредка проваливаясь в подшившие выбоины, ноги отмеряли долгие пешие версты. К полудню икры начали ощутимо болеть, и Середин понял, что совершенно отвык ходить пешком. Богатырь тоже оказался колоссом на слабых ножках и очень скоро скинул на повозку и броню, и палицу, и шлем, и поддоспешник, оставшись только в белой шелковой косоворотке. Правда, с мечом расставаться не захотел — булат продолжал мерно стучать ему по левой ноге при каждом шаге.
— Глянь, а это кто? — указал богатырь вправо от дороги. Там, возле колодезного сруба на небольшой возвышенности, стоял человек в черном балахоне и глубокими глотками пил из ковша прозрачную воду. — Вроде, не было только что никого?
— Мир вам, добрые люди. — Человек повернул к ним красное лицо с отвисшими щеками. — Не желаете водички колодезной испить с дороги?
— Мы бы и попили, мил человек, — отозвался боярин, — да как к тебе на остров попасть?
— Так вон, тропинка идет… — указал тот на серую ленту, бегущую среди мха.
— Не пей, козленочком станешь, — тихо сообщил богатырю Олег, поймав его за руку.
— Это как? — не понял Радул.
— Да где тропинка-то твоя? — громко переспросил ведун.
— Вон, у ног твоих начинается!
— Да где, не вижу?
— Экий ты… — Человек двинулся ему навстречу. — Вот же она, натоптана.
Олег ощутил, как по мере приближения странного прохожего крест всё больше наливается огнем, и окончательно уверился в своих подозрениях:
— Где, не вижу?
— Вот… — почти рядом с гатью остановился тот.
С посвистом вылетела из ножен сабля, коротко блеснула на солнце и прорубила человека поперек от правого плеча к нижнему левому ребру.
— Ты обезумел, ведун! — метнулся к нему богатырь. — Что творишь?!
— Это ты обезумел, боярин. Какие колодцы на болоте? — Середин опустился на колено, поболтал саблей в том месте, где только что стоял незнакомец. — Видишь? Нет тут тропы. Болотник в омут тебя заманивал.
Верхний обрубок открыл глаза, синие губы забормотали:
— Не жить вам, не жить вам, не жить… — Руки болотника зашевелились, обрубок перевернулся на грудь и споро забрался под гать. Нижняя его часть плавно погрузилась в болото. Колодец же растаял в воздухе, как и не было.
— Благодарствую, ведун, — смущенно почесал в затылке боярин. — Спас ты меня, получается.
— Сегодня я, завтра ты, — отмахнулся Середин — Не будем считаться. А вообще, на болоте ухо нужно держать востро и глазам не очень верить. Тут яма бездонная полянкой легко может прикинуться, поплавок верткий — надежной кочкой, а нежить голодная — другом верным. Посему сперва думай, разумом всё оценивай, а уж потом в незнакомое место сворачивай.
— Хитро… — вздохнул боярин. — Но попробую.
Случай представился через пару часов — путники услышали истошные вопли, увидели бьющегося в воде, в нескольких саженях от дороги, мальца с испуганными глазами. Слабеющими руками ребенок цеплялся за мох, тянул его к себе — но вместо того, чтобы вылезать, только вырывал рядом черную торфяную яму.
— Помогите! Помоги-и-те-е-е!!! Тону-у!
Радул рванул было к несчастному, на ходу расстегивая ремень, но опять на самом краю гати ведун успел удержать его за руку:
— Куда, оглашенный?! Ты хоть подумал, откуда он тут взяться мог?
— Может, шел куда? — в сомнении остановился боярин.
— Куда? Откуда? До ближайшего селения полтора дня пути. — Середин повернулся к утопающему: — Ты с Полоцка али из Пскова?
— Со Пскова, — ответила жертва болота, продолжая скрести торфяник ногтями.
— Долго шли?
— Долго…
— Три дня шли?
— Шли…
— Ты тонешь или забыл уже?
Крикса, поняв, что ее обманули, выпрыгнула из лужи и заскакала вдоль дороги по мягкому мшистому ковру:
— Ты умный, да? Ты умный? Умный, да? Да, ты умный? Умный? Умный? Умный? Умный?..
Это продолжалось час, еще час. Еще и еще.
— Лучше бы я утопился! — наконец взмолился богатырь.
— Всегда успеется, боярин, — усмехнулся ведун. — Знаешь, чего она добивается? Что ты взбесишься и полезешь ее добивать. Она как раз в двух шагах держится. Ты ее вроде как мечом достать можешь. А она тебя на краю чуть дернет — и в болото.
— Ты дурак! Ну, ты дурак! Дурак ты какой! — завела новую песню крикса.
— А стрельнуть ее можно? — простонала Пребрана. — Из лука?
— Без серебряного наконечника не убьешь, — не снижая шага, ответил через плечо ведун. — Лишь время потеряешь. Надеюсь, у тебя нет желания ночевать прямо здесь? Ей только того и хочется.
— Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! — подскочила к самой гати крикса и заскакала, как мартышка, на пеньке.
— Не дождешься, — спокойно сообщил ей Середин и прошел мимо.
— Умный! Умный! Умный! Умный! Умный! Умный! — взвыла нежить.
— Мама!!! — зажала уши девушка. — Макошь и Дидилия, сжальтесь над дщерью своей! Лучше б мы пошли округ!
— Не зарекайся, — покачал головой Олег. — Никогда не догадаешься, что является для тебя спасением, а что наказанием. Откуда ты знаешь, может, на дороге нас ждала бы какая-нибудь беда или княжеский гнев? Может, твои богини направили тебя сюда именно для того, чтобы спасти от еще большего несчастья? Жалеть о несделанном бесполезно. Беспокоиться нужно о том, что делаешь. Вот, кстати, еще какой-то встречный. Хромает. Первый признак нежити, между прочим.
Навстречу прихрамывал дровосек вполне мирного вида — с топором за поясом, в куртке из грубо скатанного войлока, в высоких поршнях, небрежно подвязанных у щиколотки.
— И чего ему тут нужно без котомки, без тележки или хотя бы вязанки хвороста? — вслух подумал Середин. — И вообще: откуда взялся лесоруб там, где нет леса?
А еще — крест на руке ведуна запульсировал огнем. Но про этот свой талисман Олег предпочитал не распространяться. Он просто вдел руку в петлю кистеня, уронил грузик из кармана вниз — и нежить, не дожидаясь продолжения, заскакала прочь:
— Дурак! Дурак! Дурак! Дурак! Умный! Умный! Умный! — доносилось с разных сторон.
Ведун увидел, как лицо богатыря пошло пятнами, и криво усмехнулся:
— Зато не кусаются. И несколько дней пути сэкономим.
— Лучше бы они кусались… — скрипнул зубами боярин.
Криксы отстали, только когда впереди нарисовались кроны деревьев. От наступившей тишины в ушах зазвенело, и боярская девка, избавляясь от новой напасти, затянута длинную заунывную песню про ушедшего в зимний поход любимого. Разумеется, где-то там его сердцем завладела иноземная красавица, и любимый вернулся с молодой женой. Продолжение оказалось для Середина совершенно неожиданным: певунье пришлось стать не старшей, а второй женой. Потом муж снова ушел в поход, и несчастная траванула злую «разлучницу» настойкой из белены. Чем кончилось дело после похода, Олег так и не узнал: гать наконец уткнулась в твердую землю, повозки выкатились под высокие осины, проламывая молодой подлесок, и остановились.
— Привал, — запоздало скомандовал ведун, оглянулся иа боярыню: — Куда дальше поворачивать?
— Не знаю, бояре, — пожала плечами девушка. — Я тут не ездила, токмо слышала.
— Понятно, — кивнул Середин. — Островок-то здешний не в пример предыдущему, за минуту не обойдешь… Ладно, будем искать. Значит, сейчас наскоро перекусим, потом я, Базан и боярин Радул идем осматриваться, а остальные расчищают место для ночлега. Топоры у вас есть, дрова тут наверняка тоже найдутся, заросли вокруг немалые. Запомните три правила: ни к кому незнакомому не подходить, к себе не подпускать, все заманчивые места какими-нибудь палками прощупывать. И тогда ничего страшного с вами не случится.

Крупинский остров раскинулся на несколько километров, а потому искать выход наугад можно было не один день. Однако Середин прикинул, что дальнейший путь лежать должен как продолжение дороги, и для начала двинулся через остров в том направлении, куда указывала первая гать. Увы, пробив тропу через кусты и высокую, по пояс, траву до самого берега, разведчики уткнулись в оконце с чистой водой.
— Ничего, — покрутил головой ведун. — С первой попытки ожидать успеха и не стоило. Давайте попробуем направо вдоль берега пройти.
— С топорами сюда хаживать следовало, а не с мечами булатными, — проворчал богатырь, взмахами клинка расчищая себе путь.
Они обогнули небольшую заводь, перебрались через россыпь валунов.
— Деревня! — с удивлением воскликнул Базан. — Вы гляньте, дома!
Увы, домами всё это можно было назвать с сильной натяжкой: провалившиеся крыши, покосившиеся стены, сложившийся колодезный сруб и лежащий рядом журавль. Больше всего это походило на брошенный поселок рудокопов, о котором упоминала Пребрана.
— Посмотрим, может, там чего ладного найдем? — Не дожидаясь ответа, холоп запрыгал по камням вниз. — Опять же, и ночевать спокойнее. Хоть без крыши, да за стенами. Колодец расчистить быстро. Водицы чистой, не болотной, испить можно.
Олег, вздохнув, пошел следом. Крестик пока «молчал», никак не намекая на магию, а потому ведун был относительно спокоен.
— Ну, от хозяев ничего не осталось, — доносился голос Базана из ближнего дома. — И стол ужо покривился, свечи не удержит. Печь держится! Хотя чего топить? И так жарко…
Отряхиваясь, парень вышел из дома, тут же завернул в другой, и говор оборвался вмиг, как отрезало.
— Что там?! — выдернув кистень, метнулся следом ведун и тоже замер, переступив порог дома.
За столом сидели шестеро. Кожаные поддоспешники, добротные сапоги. У двоих на широких поясах из воловьей кожи висели мечи, у остальных — ножи и боевые топорики. Головы, словно от усталости, лежали на столешнице. И только пустые глазницы и коричневые лохмотья полусгнившей кожи с остатками волос показывали, что пиршество путников закончилось уже давно. Очень давно…
— Этого нам только не хватает… — попятился Середин.
— Веду-ун!
— Что?!
Олег кинулся Радулу на помощь — но тот спокойно стоял у берега, опершись на мелко дрожащую березу.
— Что случилось?
— Вот же она, гать, — спокойно указал богатырь на коричневую полосу, уходящую к торчащим над горизонтом зеленым кронам. — А у вас что случилось?
— Шестеро мертвых. Без тризны, без поминания, жертвы и прощальных молитв. Теперь понятно, почему про эти места так мало дурных слухов. Те, кому есть что рассказать, отсюда не возвращаются.
— Что же делать, ведун?
— А ничего не сделаешь… — Середин посмотрел на небо, на гать. — До темноты всё едино к соседнему острову не успеем. Придется ночевать здесь. Пошли на стоянку.
На биваке все шло правильным путем: лошади стояли с торбами на мордах, возле сдвинутых одна к другой телег колыхался полог, издалека ощущался запах мясной наваристой каши. Вот только… У костра, прижавшись к одному из холопов, сидела девушка в красной юбке и рубахе с вышитыми у плеч рукавами, с длинной косой, в которой красовалась атласная синяя ленточка, с пунцовыми губами и пронзительно-голубыми глазками. Она что-то говорила юноше, теребя в руках ветку шиповника.
— Это еще кто?
— Да вот, заблудилась, сказывает, девица, — остановился и отер лоб Третьяк, рубивший хворост для костра. — Шла в соседнюю деревню, а попала сюда. Голодная. Покормим, да и пусть идет себе во имя Похвиста, коли не боится. — Холоп усмехнулся и повторил наказ ведуна: — Не хромает, никуда не заманивает.
— А я предупреждал, близко не подходить? — Юноша изменился в лице, оглянулся на костер.
— Не подходили мы… Но ведь не хромает?
— А в воде отражается? — громко спросил ведун. Услышав вопрос, девушка-краса вскочила, отпрыгнула к воде, оскалилась, зло зашипев, снова отпрыгнула — прямо на осину, и исчезла.
— Вы советы слушать когда-нибудь научитесь, олухи?! — не выдержал Середин. — Вам жить вообше охота или нет? Тебя как звать?
— Тихон… — поднялся с бревна холоп.
— Как чувствуешь себя?
— Да… Нормально, вроде…
— Значит, повезло. Крупная мавка человека в мертвеца за полчаса превращает. Обычная, вроде этой, за ночь. Мелкая, что ребенком прикидывается, месяц может следом бегать, пока не высосет. Ты сколько с ней рядом просидел? Чем она тебя подманила? Хотя, — махнул ведун рукой, — какая теперь разница? Всё, вечереет. Делайте быстро дела, какие кому нужно, и собирайтесь в лагерь. Пора защитную линию наговаривать. И чтобы до рассвета никто шагу наружу не ступил, даже если мать родную увидит! Не я убью — болото. Причем всех. Ясно?
Едва светило ушло за горизонт, как мавка вернулась, остановилась у самой линии и принялась звать Тихона к себе, жалуясь, что ей холодно одной. Прибрели две болотницы, молча уставились на недоступных жертв, захлопали крыльями анчутки. Олег расстелил шкуру, расстегнул ремень, молнию косухи, покачал головой:
— Ложились бы вы все, дорога долгая. Нежити через линию не перейти, а недобрых людей к лагерю сама нежить не пустит. Ложитесь, в кои веки поспать без всякой опаски можно.
Болотницы одновременно всхрапнули, словно кобылы, которым с силой натянули поводья, но ведун только хмыкнул и накинул на себя край шкуры.
На сей раз до утра его никто не будил, и Середин смог наконец-то выспаться за беспокойную прошлую ночь. Открыл глаза он только от запаха горячего кулеша, пробравшегося в ноздри, и тихо-заунывного: «Вставай, вставай», что доносилось немного со стороны.
— Что там случилось? — поинтересовался, поднимаясь, ведун.
— Тихон не просыпается никак… — обернулся к Середину Базан.
Олег подошел ближе, присел, прижал большой палец к запястью, ощутив тонкое подрагивание пульса.
— Дешево отделался мальчишка. Это мавка его обожрала. Но раз жив, за неделю отлежится, будет как новенький. На телегу его какую-нибудь уложи.
Ведун выпрямился, оглядываясь. Никаких признаков нежити, все лошади на месте. Служанка расчесывает волосы Пребране, Вавила помешивает воду в медном котелке, Третьяк пучком травы оглаживает коней, боярин Радул мажет салом меч. Никаких неприятностей — хотя ночевали в довольно гнилом месте. Всегда бы так!
Богатырь, жирно намазав салом самый кончик, несколько раз вогнал в ножны клинок и выдернул обратно. Середин с интересом подошел ближе:
— Чего ты не все лезвие мажешь, боярин, а только острие?
— Дык, само дальше намажется, о мех.
— Какой мех? — не понял ведун.
— Бараний… — Богатырь опять обнажил оружие и протянул ножны Олегу. Тот впервые заглянул внутрь и обнаружил, что сделаны они из коротко стриженной овчины, сложенной шерстью внутрь. Попадая в ножны, прочный булат не просто хранился в безопасности, а еще и смазывался равномерно по всей поверхности. Пожалуй, если такой даже в сырую землю закопать — пролежит не одну тысячу лет, как новенький. Ворон ничего подобного своим ученикам не рассказывал. Вот так — век живи, век учись.
— Пожалуй, готово, — решил Вавила, снимая котелок с огня. — Идите утрешнять, у кого брюхо еды просит…
Кулеш — размазня из гречишной крупки, обильно сдобренная салом, — особыми вкусовыми достоинствами не отличался, зато был сытным, да и варился быстро. Все, кроме боярской дочки и беспамятного Тихона, собрались вокруг котелка, вскоре вычерпали его до дна, и, облизав ложки, кто аккуратно замотал свою в тряпицу, а кто, как боярин Радул, спрятал в кожаный, украшенный серебряными накладками, чехольчик на поясе.
Холопы пошли запрягать коней, и через четверть часа телеги, позади которых были привязаны три лошади с израненными спинами, покатились по острову, подминая молодую поросль.
— Пройдем мимо деревни, возле березы гать начинается, — указал боярин, шагая рядом с первой телегой, как вдруг крестик на запястье Середина начал стремительно наливаться огнем.
— Радул, берегись! — рванул саблю ведун, еще не понимая, что происходит.
Богатырь тоже обнажил булат, непонимающе оглядываясь по сторонам, и в этот миг, раскидав прошлогоднюю листву, прямо из-под земли на него кинулся упырь.
— Ага! — радостно взвыл боярин, опуская на него меч. Нежить попыталась прикрыться своим, но тонкая стальная полоска остановить пудовый булатный клинок не смогла, и могучий удар развалил кровососа до пояса. Сбоку на воина прыгнул кто-то еще, но тут ведун краем глаза заметил шевеление справа — взмахнул саблей, отбрасывая в сторону топорище, и обратным движением снес оскалившуюся безгубым ртом голову. С облегчением выдохнул: чтобы там про топорики ни говорили, но это дешевое оружие для боя слабовато. Слишком инерционное. Как бойца ни готовь — а против физики не попрешь.
Олег отступил на шаг, встречая нового врага, увернулся от удара в голову и тут же сделал выпад, пробивая противнику грудь:
— Х-ха!
Внезапно упырь резко повернулся боком, вырывая застрявшее в своем теле оружие из рук ведуна. Середин качнулся вперед, увидел основание топорища, стремительно приближающееся ко лбу, и перед глазами поплыли розовые круги.
Он потерял сознание всего на миг — но когда пришел в себя, то уже лежал на земле, глядя в радостно-синее небо, а над ним с топором в руках возвышался упырь.
«Вот и всё…» — пробило сознание тоскливым предсмертным предчувствием.
К счастью, упырю была нужна не жизнь человека — ему требовалась кровь. Он резко наклонился вперед — ведун вскинул руки, отпихивая зловонное лицо, рывком согнул ноги и тут же распрямил, упершись нежити в живот. Кровосос перелетел ему через голову. Оба разом вскочили — но Олег уже успел рвануть из кармана кистень, махнул им справа. Враг попытался парировать удар, однако грузик просто захлестнул за топорище и все равно ударил упыря в ребра, ломая сухие кости. На миг тот потерял равновесие — ведун дернул кистень вниз, коротко взмахнул, и серебряный многогранник разнес нежити череп. Всё!
Мир вокруг мгновенно наполнился звуками: звоном железа, криками, пронзительным женским визгом. Середин обернулся — боярская холопка лежала на спине, пытаясь удержать тянущегося к горлу упыря. Тот рвал ее руки в стороны, жадно щелкая челюстями. Ведун взмахнул кистенем, кидая его в цель. Убить нежить двухсоттраммовый серебряный слиток не смог, но ушиб существенно, заставив поднять голову. Олег наклонился, выдернул из мертвого тела саблю, двинулся к упырю. Тот распрямился, поднимая меч, и сделал шаг навстречу, издав непонятный утробный хрип.
— Ты часом не простудился, родной? — усмехнулся Середин, стреляя взглядом по сторонам.
Щитов нигде не валялось, к своему бежать было далеко. «Ладно, обойдемся…» Олег повернулся правым боком вперед, выставил клинок, повернутый выгнутой стороной вверх. Снова услышал хрип, но на этот раз уже довольный — один из упырей, забравшись на телегу, раздирал горло беспамятному Тихону. Хотя теперь уже мертвому.
Упырь рванулся вперед, разрезая воздух мечом сверху вниз. Ведун поймал его клинок на середину сабли, отпихнул в сторону, делая шаг к нежити, и обратным ходом попытался снести ей голову — та ловко пригнулась, развернулась… И оказалось, что они всего лишь поменялись местами.
— Ладно, — кивнул Середин и, пользуясь преимуществом более длинного и легкого клинка, сделал прямой выпад. В середине броска он чуть «уронил» кончик сабли и снова поднял, когда парирующий удар меча проскочил над лезвием.
Остановить и двинуть обратно свое тяжелое оружие нежить не успела, но вовремя отклонилась назад, спасая горло от убийственного прикосновения. Тут же махнула клинком слева — и теперь настала очередь отпрыгивать ведуну. Упырь ударил с другой стороны — но на этот раз Олег сделал шаг навстречу, принял меч у основания рукояти, сдерживая смертоносную инерцию, и рубанул перед собой. На расстоянии в полтора шага нежить увернуться не успела, и сабля, прорезав шлем почти до середины, глубоко вошла в череп. Упырь попятился, мотая головой, однако теперь ведун сабли не упустил, а потянул ее вниз, заставляя врага смотреть только в землю и одновременно толкая назад. Корня за своей спиной упырь не заметил, споткнулся. Сабля вырвалась из раны, и ведун, нагоняя падающее тело, резанул его по горлу.
Что-то по-кошачьи вякнуло, прошелестело в воздухе и, звучно шмякнувшись об осину на высоте в два роста, упало вниз. Упырь с окровавленным лицом попытался встать на четвереньки. От телеги за ним, размахивая булатом, поспешал богатырь — но Олегу было ближе. Сверкающий взмах — и голова откатилась в сторону. Тело поползло на карачках назад, но уже через несколько шагов замерло и растянулось в рыхлой листве.
— Ну-у, кто еще остался? — с надеждой вопросил Радул, оглядывая остров, но схватка была окончена.
— Единственное, что в этом хорошо, — перевел дух ведун, — так это то, что осины вокруг навалом. Надо бы этим архаровцам по колышку в сердце вогнать. И прикопать в тихом месте, дабы некромант какой-нибудь не нашел.
— Кто? — не понял боярин.
— А, неважно, — отмахнулся Середин, загоняя саблю в ножны. — Пойду, кистень поищу.
На телеге тоскливо и протяжно, на одной ноте, завыла Пребранина девка. Вероятно, обнаружила Тихона.
— И костер нужно сложить, — добавил Олег. — Хоть одного проводим по-человечески…
На все ушло около часа. Пройдя по ближним зарослям, холопы наломали сушняка, сложили на центральной, пока еще не заросшей, площади деревни поленницу, водрузили на нее завернутого в рогожу Тихона.
Олег тем временем свалил молодое деревце, нарубил колышков. В полусгнившие тела они входили без особого труда. Всех шестерых упырей кинули в наполовину засыпанный, уже никому не нужный колодец, после чего забросали остатками сруба и землей.
Вавила Черный запалил пучок мелкого хвороста, сунул его в угол поленницы, и вскоре поминальный костер с ревом взметнулся ввысь. Следя за небом, люди расселись неподалеку, доедая последние пироги и запивая их шипучим, чуть кисловатым медом.
— Хорошим был человеком Тихон, — первой вспомнила Пребрана. — Отзывчивый, веселый.
— Да, славный молодец, — кивнул Вавила. — Работящий, честный.
— Друг хороший, во всем на него положиться можно, — добавил Базан.
— Руки умелые, — сказал Третьяк.
— Жаворонки! — с облегчением вскочил на ноги Олег. — Жаворонки за его душой прилетели. Стало быть, не пропадет. Покажут ему дорогу к Калинову мосту.
— Жаворонки, — подтвердил боярин. — Прилетели. — Бурдюк с хмельным медом опять пошел по кругу.
— Одного понять не могу, — передавая питье Вавиле, вслух подумал Середин. — Почему упыри на нас днем накинулись? И почему на нас? Обычно эти твари при свете бродить не любят. И жрут чаще всего родственников, а не кого попало. Да и вообще… Мы ведь вчера тут бродили, но мертвецы даже не шелохнулись. А вот к обозу мавка притащилась… Не то тут что-то, не то…
Ведун поднялся, с интересом обозрел спутников:
— Так, мы с Радулом и Базаном им вчера были неинтересны. Вавила, у тебя родичи в здешних местах не пропадали?
— Упаси меня Хорс, боярин, — отмахнулся холоп. — Откуда?
— Третьяк?
— Да кто же из родичей моих в сию дыру гиблую сунется? Не, боярин, мы ближе к дому…
— А ты что скажешь, боярыня?
— Я свой род весь наперечет знаю, — вскинула подбородок Пребрана. — Никто у нас неведомым не пропадал.
— Ты чего скажешь, Рада?
— Спаси тебя боги, боярин, — упала перед ним на колени девка, схватила за руку и принялась ее яростно целовать. — Спаси тебя боги, живот ты мой ныне уберег. За то вечно молить за тебя стану. А родичей не знаю своих. В усадьбе родилась, а от кого — не ведаю.
— На телегу, Рада, ступай! — грозно прикрикнула на нее, поднимаясь, Пребрана. — Иди, иди, рогожи натяни, добро проверь.
Боярышня подошла к ведуну.
— Не серчай, боярин, — положила она ладонь ему на запястье. — Родичей своих она и впрямь не знает, однако же не из дальних они краев, а наши, местные. А коли так, сюда попасть не могли.
— Отчего сердиться? Это как раз хорошо. Но если не люди — тогда что нечисть к обозу так манит, что она и ночью лезет, и днем покоя не дает? Может, везем чего не то?
Потирая запястье, которое с момента гибели последнего упыря перестало ощущать крест, ведун направился к телегам. Миновал одну, пронеся над ней ладонь с растопыренными пальцами, подступил к следующей. Кожа почувствовала привычное тепло от близкого колдовства. Середин остановился, поводил рукой еще. Холодно, горячо. Опять холодно… Он решительно рванул рогожу и замер, увидев воткнутую изнутри в боковину повозки иглу с тремя разноцветными ниточками, спутанными в общий узел.
— Ква… — Ведун покачал головой, выдернул иголку и повернулся к попутчикам: — Чье?
Люди переглянулись, недоуменно пожимая плечами. Впрочем, действительно глупый вопрос. Кто же сам на себя беду накликать станет?
— Поклад это, — покрутил перед собой странное изделие Олег. — Кто-то очень не хотел, чтобы обоз до Полоцка доехал, боярыня. Порчу крепкую на вещицу эту навел, да в возок подбросил. Кто же это тебя так не любит, красавица?
— Не знаю… — сглотнула девушка. — А снять ее можно?
— Зачем снимать? — криво усмехнулся ведун. — Я ее обратно отошлю. Вавила, ну-ка, сооруди мне отдельно еще маленький костерок. Да и поезжайте отсюда, я после догоню.
Кривобокий холоп, молча кивнув, прошелся вокруг, ломая засохшие побеги и нижние ветки деревьев, свалил в кучку. Сбегал к телеге, взял котелок, зачерпнул им из костра изрядно углей, высыпал на хворост:
— Пойдет, боярин?
— Пойдет. Теперь езжайте.
Упрашивать никого не понадобилось, и через минуту телеги зашуршали по гати.
Олег подождал, пока они откатятся метров на сто, присел, собрал в кучку черную прошлогоднюю листву, сунул зажатую меж палочками иглу в пляшущее пламя и зашептал:
— Листва старая, листва мертвая, листва черная. Ищи друга давнего, друга старого, друга черного. Глаза у него черные, думы черные, слова черные. На вас глядят, молчать велят, но вы скажите мне… — Он вынул раскалившуюся иглу и ткнул ею в траву. — Имя!
Послышалось шипение, над листьями заструился дымок. Середин поймал его в ладонь, крепко сжал в кулаке и кинул поклад вместе с ветками в костер:
— Кто наслал, будет наказан, кто желал, желанное и получит. Кто навевал, к тому и вернется. Старость и боль, тоска и кручина, худая дума. Всё дымом выпущу, всё назад пошлю: на пуск, на лес, на буйный ветер. Дым серый с огня горючего, через тридцать три двора, через тридцать три порога в обход луны, минуя солнце, лети к… — Ведун разжал кулак и вдул имя в огонь. — На него сядь, к нему прилипни, на нем и живи.
Середин попятился от костра, готовый отстраниться от дымка, если вдруг промчится порыв ветра, но через несколько шагов развернулся, выскочил на гать и потрусил вслед за обозом.
Рада опять сидела на задней телеге, покачивая ногами. Увидев, что Олег совсем близко, она спрыгнула, дождалась его, схватила за руку, несколько раз поцеловала, прижала к себе:
— Благодарствую тебе, боярин. Коли не ты, гореть мне на костре погребальном рядом с Тихоном. Век за тебя молить буду…
— Моли, — не стал отказываться Середин. — При моем ремесле лишняя молитва завсегда на пользу.
Девушка отпустила руку и пошла рядом:
— Отвел порчу-то?
— Думаю, отвел, — пожал плечами Олег. — Коли сегодня нас никто более тревожить не станет — значит, получилось.
Пребрана, оглянувшись, тоже остановилась, дождалась ведуна и его спутницу:
— Что ты все мешаешься, Рада? Ступай на телегу, неча боярина отвлекать.
Холопка понурилась, но перечить не посмела и побежала вперед.
— Отвел порчу-то? — поинтересовалась Пребрана.
— Наверное, да, — и громко, для всех, добавил: — Коли ночью кто на помощь станет звать — не дергайтесь! Пусть каждый получит то, чего достоин…

Наследник

— Господь всемогущий, вседержитель наш, судья и отец наш небесный, сущее и вечное наше. Прости раба своего за грехи, что собирается он свершить во имя твое, дай ему силы и разум, дай ему волю и знание для дела сего. И будь милостив к деяниям его. Будь милостив, будь милостив, будь милостив…
Ираклий отбил семь земных поклонов, перекрестился, поднялся на ноги, перекрестился еще раз и задернул сатиновую занавеску перед походным складнем, что всегда сопровождал его в дороге. Достал из сундука туго скрученный свиток и, присев возле окна, принялся просматривать его, изучая написанные мелким почерком строки. Время от времени монах закрывал глаза и откидывал назад голову, что-то бесшумно бормоча, потом снова возвращался к тексту. Дойдя примерно до середины, он наконец удовлетворенно кивнул, бросил свиток в сундук, вместо него взял распятие длиной почти в локоть, опять размашисто перекрестился:
— Прости меня, Господи, и дай силы для вразумления дикарей…
После чего вышел из своей комнаты. Слуги, что раскладывали во дворе его отсыревшие в дороге вещи, немедленно согнулись в глубоком поклоне, но монах отмахнулся:
— Работайте. Сегодня я обойдусь без вас.
Толкнул калитку и оказался на улице. Из тупика он вышел на мощеную дубовыми чурбаками улицу, повернул налево, по памяти находя дорогу к северным прибрежным воротам. Русские были ныне не так веселы, как в день его прибытия. Они озабоченно сновали по своим делам, катили тележки и волочили скрутки из влажных кож, выгружали красные мясные полти, предлагали с лотков пироги и копченую рыбу. Но одежды дикари все равно носили яркие, нарядные — словно бросали вызов богу, что отдал жизнь ради них, принимая на себя грехи рода человеческого. Язычники не желали понимать, что смысл жизни каждого смертного — в искуплении своего греха первородного, в молитвах и скромности.
Ираклий накинул капюшон, глубоко надвинул его, словно пытаясь избавиться от еретического зрелища, и ускорил шаг, стуча деревянными подошвами по гулкой мостовой. Четверть часа шел до ворот, от них двинулся по правой дороге — левая, немощеная, вела к портовым складам. Вскоре он в неуверенности остановился перед вратами языческого капища.
Размерами не уступающее ристалищу для конных состязаний, оно имело степы высотой всего в два роста и чуть более высокие ворота, в которые тек непрерывный человеческий поток, неведомым образом просачиваясь сквозь встречную, не менее плотную реку. Поганые идолища были видны уже отсюда — неохватные, они возвышались над смертными на много саженей, скаля злобные рожи. Вокруг каждого, на огороженной гранитным кольцом клумбе, радовались свету дикие цветы, и лишь спереди к ногам идолов примыкали выдолбленные в виде чаш алтари из черного гранита.
Над дикарским святилищем царил ровный гул — с одного края доносился детский плач, с другого — радостный смех. Кто-то громко выкрикивал просьбы, кто-то заунывно молил о милости. Выл приносимый в жертву скот, кудахтали брошенные на алтарь курицы, пели жрецы, вдохновленные звякающим о камень алтарей золотом. Посетителей было так много, что свой волхв имелся возле каждого из богов. Они принимали жертвы, давали советы, просто беседовали с прихожанами. Иногда указывали, к какому из богов лучше обратиться за помощью — и от главных, центральных идолов люди уходили к стенам, возле которых занимали места боги попроще.
Увиденное привело монаха в состояние глубочайшего омерзения — но путь к его цели лежал только через капище, а потому Ираклий закрыл глаза, мысленно вознес молитву истинному богу, перекрестился и сделал шаг, вливаясь в общий человеческий поток. Сперва его вынесло к наиболее могучим истуканам, занимавшим центральное место: к Сварогу, которого несчастные дикари считали своим прадедом, а также создателем этого мира, к Даждьбогу, богу небес, сыну Сварогову, и Белбогу, воплощению справедливости. Однако Ираклий понимал, что служащие при этих изваяниях волхвы должны быть самыми уважаемыми, честными и властными, а потому сразу отвернул в сторону, приглядываясь к идолам, что стояли во втором и третьем кругах от середины. Велес и Тур — боги скота, боги богатства, убранные венками, с разукрашенными рогами, с губами, смоченными свежей кровью. Макошь, мать наполненных кошельков, с золотой цепью на шее и россыпью монет среди цветов. Триглава, богиня земли, наряженная спелыми колосьями, неотличимыми от настоящих, но слишком неправдоподобными для начала лета. Нет, эти тоже весьма богаты и значимы, а значит, и волхвы этих богов должны обладать немалым влиянием. Похвист, бог бури, Стрибог, повелитель ветров и стихий, оба облачены в шелка и бархат. Похоже, купцы и путешественники щедро воздают им за свои успехи.
Монах поморщился, отступил к третьему ряду истуканов. Дидилия, богиня супружества, перед которой как раз хвастаются отчаянно орущим младенцем счастливые супруги. Еще парочка: Чернобог, хозяин злых сил, и Мара, богиня смерти. Просто непостижимо, как могли дикари допустить этих богов в свое святилище и зачем приносят им дары! Марцана, богиня жатвы. Перед ней ни одного просителя, и волхва ее тоже не видно. Оно и попятно — до жатвы еще далеко. Рядом — обвешанная венками Лада, покровительница низменной похоти, которую язычники почитают богиней красоты, любви и связанных с этим удовольствий. Услад, алтарь которого все еще полон монет и фруктов после недавнего празднества. Но волхва не видать до новых праздников, похоже, далеко, и помощь бога развлечений не требуется. Стратим, мать всех птиц…
— Грек? Ты пришел сюда? Ты прямо здесь собираешься рассказывать о своем распятом боге?
Ираклий вздрогнул от неожиданности, перекрестился и облегченно вздохнул, узнав старика: это был тот самый волхв, что стоял в детинце по правую руку от князя. Хотя на сей раз служитель богов предпочел одеться не в рубище, а в парчовую мантию, отороченную узким черным мехом. На груди его висело золотое кольцо со сдвоенной свастикой, направленной «посолонь», по солнцу.
— А где же еще мне говорить о боге, как не в святилище, волхв? — как можно спокойнее ответил монах.
— Ты прав, грек, — неожиданно легко согласился старик. — Место богам в святилище. И если ты пожелаешь, мы готовы дать тебе место для молитв и поклонений. Только, не обессудь, не здесь, а далее. Вон там, возле идола на медных ногах. Однако же, коли молящихся окажется изрядно, то новое место вам отведут там, где его будет достаточно. Я знаю, христиан в Киеве немало, и, быть может, очень скоро совету волхвов придется об этом подумать. Мы не ищем ссор с чужими богами, грек. Однако же единоверцы твои честных людей чураются, святилище стороной обходят, неких прав особых требуют, иным служителям непонятных. К чему вам отдельные храмы, коли есть общие святилища? Боги земли русской стоят здесь, и коли вы хотите, чтобы распятый бог стал русским, то и место ему должно быть среди прочих.
— Быть может, ты прав, волхв, — стиснув в руках распятье, вежливо произнес Ираклий.
— Пойдем, я покажу тебе…
Монах покорно проследовал за стариком почти до самого частокола. Там волхв обернулся, развел руками:
— Вот, здесь хватит земли и для идола, и для сотни молящихся, коли вас будет собираться так много. Украсите его, поставите алтарь, и ваш бог будет ничем не хуже прочих. Подумай над этим, грек, подумай.
Кивнув напоследок, старик ушел.
Ираклий облегченно перевел дух и огляделся. Поблизости возвышались истуканы Чура, бога границ, Перуна, бога грозы, Сречи, богини ночи, Семаргла — собаки, охранителя посевов. Последний среди идолов оказался самым почитаемым — благообразный волхв не успел спрятать принесенные смертными пироги, как к нему уже подошел новый проситель с живой курицей под мышкой. Монах услышал, как пахарь начал жаловаться на кабанов, что травят только взошедший хлеб.
Среча скучала в одиночестве, без волхва, без молящихся и с пустым алтарем. Возле Чура дремал, опершись на резную палку, совершенно древний волхв с бледным, как у мертвеца, морщинистым лицом и мелко подрагивающими руками. Судя по свежим цветам, сегодня к нему кто-то уже приходил. Перед Перуном совсем еще молодому волхву скуластый смертный жаловался на сгоревшие стог и сарай, с неприязнью поглядывая на бога. Создавалось впечатление, что он не столько стремился получить от Перуна милость, сколько хотел его наказать. Но без подарков служитель не позволял второго и не обещал первого.
Монах отвернулся, прошелся по кругу, словно осматривая место, потом снова оборотился к соседним богам.
Что же, это почти то, что хотелось. Служащие малозначащим богам волхвы вряд ли довольны своим местом, вряд ли имеют большие интересы в ныне существующих порядках, во власти и имуществе и вряд ли находятся под особым приглядом со стороны сильных мира сего. Значит, можно попытаться. Старика, разумеется, трогать бесполезно. Семарглу служит человек в возрасте. Судя по всему, спокойный, вдумчивый. Это хорошо, такие лучше воспринимают разумные доводы. А вот тот, что уже выталкивает просителя, молод и горяч. Однако он куда более энергичен — значит, скорее решится на авантюру. Опять же, молодость… Кому в молодости нравится терпеливо ждать когда тебя заметят, прислушаются, возвысят? Да и заметят ли у дальней стены? В молодости хочется получить всё сразу и сейчас — а потому молодые куда легче пускаются на риск.
Волхв Перуна, тяжело дыша, вернулся к идолу, поклонился ему, поправил цветы. Да, борода явно не стрижена, только расти начинает. Лет двадцать, самое большое — двадцать пять. Неужели ему никогда не грезилось княжеское кресло? Наверняка грезилось…
— Мир добрый тебе, святой человек, — поклонился, подойдя ближе, монах.
Слуга Перуна посмотрел на рясу, на крест, удивленно поднял глаза:
— Что делаешь ты здесь, грек?
— Я прибыл сюда с миссией от базилевса, из Великой Византии, и привез великому князю Владимиру руку дружбы. А еще привез просьбу не притеснять единоверцев наших в землях русских. Князь повелел нам бога своего среди прочих поставить. Вот, волхв здешний главный и место указал.
— Мыслю я, — поморщился волхв, — то не ему едину, а совету волхвов решать. Но супротив княжьей воли они перечить не рискнут.
— Ужели все в здешних землях под волей князя?
— Вестимо, все, — пожал плечами служитель Перуна. — Он же волей богов на страже земли русской поставлен. Оттого и слово его первее прочих.
— А скажи, волхв. Коли мы сюда распятие свое поставим, в святилище общем молиться станем — войду ли я в совет волхвов, или не пустят в него грека?
— То совету решать, — покачал головой слуга Перуна. — А ты, стало быть, токмо ради совета готов идола своего тут поставить?
— Тревога гложет мое сердце, волхв, — тяжело вздохнул монах. — Сказывал уж, с честной дружбой я приехал в Киев, с желанием помогать земле вашей. Как и мой базилевс, хочу я, чтобы настало здесь процветание и покой. Чтобы Русь была сильной, ни на кого округ с опасением не оглядывалась. Однако же видим мы беду, что в самом сердце Руси нарождается. И всей душой желаем беду эту остановить. Ох, прости меня, волхв, имени своего не назвал. От бога нарекли меня Ираклием, это имя ныне и ношу.
— А я в детстве Будимиром наречен. Так в чем беду нашу Византия далекая увидеть исхитрилась?
— В древнем государстве нашем, волхв, — чуть помолчав, начал рассказывать монах, — принято власть любую от бога принимать. Власть священна, а потому боги должны правителю покровительство оказывать. Зело ладно, коли базилевс сам ранее служителем Господним был, обучался в стенах святилища, таинства божий ведает, обращаться к высшим силам способен, обряды высокие проводить. В случае таком ясно, что с богами базилевс общаться может, что знамение на нем лежит и опасаться за империю при нем нет никакой нужды. Порфирородны правители наши. Ведомы им все тайны церковные, а кроме того и таинства, не всем иерархам доступные. Посему и за Русь мы не опасались бы, коли князем на ней волхв стал, волю божию собой олицетворяя. Коли княжил бы наследник законный, рожденный в браке законном от князя и княгини знатных, поколениями промысел божий несущих. Однако же ведомо базилевсу, что ни волхование великому князю не доступно, ни знатностью своей он похвалиться не может. Что рожден он от утех пустых, после дел ратных случающихся. Что брака с матерью его у князя Святослава не было, да и мать его иудейкой по роду своему числится. Стало быть, по низкому рождению своему, до обрядов любых князь допущен быть не может. А коли не способен правитель с богами общаться, таинства творить, то и сомнение возникает: а божью ли волю он несет народу своему? Божьим ли промыслом звание свое получил? И ведь мало того, что по роду и званию своему князь Владимир столь великой страной править не способен, так ведь еще и чужой черный замысел за спиной его скрывается. Ведомо ли тебе, волхв, что среди иудеев родство не по отцу, а по матери издавна ведется? Посему князь ваш иудейским считаться может — по крови, родству и праву наследования. Таковой способ издавна сим злобным племенем используется, дабы власть в странах иных получать. Поперва соплеменницу свою чужому вождю подложить, а затем, когда сын у нее родится и взрастет, открыть ему тайну великую, что иудеем он является по родству. А уж тогда пред наследником своим путь к власти путями колдовскими и кровавыми расчистить. Владимир ваш ведь младшим среди сыновей Святославовых был? Ну, и где все его старшие братья ныне?
Отметив, что смог озадачить собеседника столь неожиданным вопросом, Ираклий мысленно улыбнулся и усилил нажим:
— Ведомо ли тебе, волхв, что народ сей малый богами проклят и за черную душу свою права на землю лишен? Правили они в землях израилевых — и нет их там ныне, а земля та разорена начисто. Правили они в землях хазарских — и нет их там ныне, земля та разорена начисто. Сейчас они на Руси править собираются — а потому тревожно базилевсу, что любовью к племени русскому пропитан, за будущее ваше, за покой и благополучие. Ведомо нам, племя иудейское, кроме себя, никого за людей не считает, всех прочих обзывает гоями и законом своим грабить, убивать и притеснять всячески дозволяет невозбранно. Вывели ужо своего родича иудеи на стол русский, получили власть и силу. Пойдет скоро плач по земле вашей, польется кровь люда простого, станут детишки маленькие одной лебедой да корой ивовой питаться, а каждую монетку добытую хозяевам иудейским нести, дабы им еще хоть день пожить позволили. И сгинет Русь, как Израиль, как Хазария сгинули, а иудеи дальше пойдут, на иные страны, ако вши ядовитые переползут…
— Не может быть такого! — оборвал монаха Будимир. — Упредили бы боги наших волхвов о беде такой страшной!
— А может, и упреждали боги-то, — тихо и вкрадчиво, как бы в задумчивости, произнес Ираклий. — Да токмо до люда простого волхвы этого упреждения не донесли… Сам сказывал: слово князя первейшее. А он правитель иудейский. Да и золото многим рты затыкало, волхв. Иудеи умеют пользоваться золотом. Оно — единственное оружие, у судьбы ими украденное. Волхвов старших князь с иудеями умолкнуть заставили, а смертным простым как истину узнать? Подумай сам, волхв: разве не Владимир был изгнан братьями своими? Разве не вернулся он во главе с дружинами варяжскими? Разве сейчас не держит он при себе их же? Откуда у изгнанника золото взялось на рати немалые из северных наемников? Кто братьев его перед этим в мир мертвых отправил? Это их рука, рука иудейская! Народ богоизгнанный лапу свою дьявольскую над Русью простирает, над богатствами и детями ее.
— Я тебе не верю!
— А разве я прошу верить мне? — удивился, отступая, монах. — Спроси своего бога. И если я прав, Перун обязательно пошлет тебе знамение. Спроси своего бога, спроси…
Ираклий отступил, поклонился и направился к выходу из капища.

Вернувшись домой, священник открыл сундук, схватил свиток и принялся торопливо проматывать его:
— Перун! Перун, бог грозы… По воле Сварога карает отступников… Волей богов чинит суд княжеский… Нет, суд над князьями… Судит князей, карает их за обман и клятвопреступление… Сын Сварога, его слуга и оружие… Неплохо, неплохо… Бог мелкий и малопочитаемый, однако же через него можно выразить волю богов верховных, до которых меня никто не допустит… И волхв молод, горяч, наивен… Да, это будет очень удобным вариантом. Молнии, молнии… Чему учат нас древние в отношении молний?
Посланец базилевса отложил свиток, извлек из большого сундука маленький, поставил на стол, провел над ним руками, бормоча тихое заклинание, потом выудил из рукава ключ, вставил его в прорезь на передней стенке, повернул. Крышка чуть дернулась вверх, медленно поднялась. Монах в задумчивости склонился над собранными внутри флакончиками, матерчатыми и кожаными мешочками, пучками деревянных и каменных палочек, стеклянными линзами. Наконец его пальцы выбрали один из мешочков. Ираклий развязал его, извлек кусочек янтаря и посмотрел сквозь него на свет:
— Очень удачно. Посмотрим, удастся ли русским идолам устоять против мудрости первых богов.
Монах отложил выбранный камень, снял закрепленный на крышке нож, откинул капюшон, срезал у себя клочок волос, посмотрел на него и тяжело вздохнул:
— Мало… — Повернул голову и громко позвал: — Елена! Иди сюда!
Ждать пришлось недолго — в соседней комнате зазвучали шаги, рабыня вошла к нему в светелку, преклонила колени:
— Слушаю, господин.
Монах выдернул у нее деревянную заколку, что удерживала собранные на затылке в клубок волосы, пробежал пальцами по рассыпавшимся на плечи прядям, поднял одну и срезал у самого основания.
— Ступай, принеси мне зажженную лампаду.
— Слушаю, господин…
Женщина убежала, а Ираклий вернул нож на крышку сундучка, поднял янтарь, обернул его сперва своими волосами, потом — плотно, не оставляя щелей — волосами служанки. К тому времени, как он закончил свою странную работу, рабыня вернулась с огнем, пляшущим па длинном носике масляной лампы. Монах жестом отпустил Елену, извлек из сундучка тонкую, в половину мизинца, коричневую свечу, зажег ее, согрел над пламенем основание, прилепил к столу. Потом потушил лампу и вытянул ладонь над слабым огоньком свечи:
— Хапи тмет аидхари локас Уру, матхи калимаа, атту-атту нуб то псу танхеан!
Пламя заплясало, приобрело чистый голубой оттенок. Тогда монах двумя пальцами взял обмотанный янтарь, внес его в огонь. Затрещали, превращаясь в пепел, волосы, послышался нарастающий свист.
— Бэшти калимаа тхери-аа! — торжественно выкрикнул Ираклий и разжал пальцы.
Камень взметнулся почти до потолка и упал на пол. Послышался мелодичный звон — словно кусочек метала обронили в тонкий стеклянный бокал. Монах задул свечу, наклонился к янтарю, разворошил пальцем недогоревшие ошметки волос. Среди них обнаружились небольшие кусочки расколовшегося камня. Маг один за другим переложил их себе на ладонь:
— Пять. Хотелось бы больше, но для начала хватит и этого… — И он громко приказал: — Елена, одевайся! Ты пойдешь со мной в город.
Раб, конечно, не человек, а всего лишь говорящая вещь, но Ираклий, как истинный христианин, не мог допустить, чтобы даже рабыня нарушала правила приличия, а потому терпеливо дождался, пока она снова уберет волосы, оденется в скромное коричневое платье и повяжет платок. Затем они вышли со двора, и монах не медля повел женщину к перекрестку у северных ворот, на котором возвышался идол Велеса:
— Как мне хотелось это сделать, — разжал он кулак и выдал один из янтарных осколков Елене. — Положи его к ногам истукана.
Рабыня исполнила приказ, и Ираклий быстрым шагом повел ее дальше, на вечевую площадь. Ворота детинца охранялись отрядом из восьми норманнов, а потому подходить к ним монах не рискнул. Зато вечевой колокол висел на перекладине над деревянным эшафотом, и со следующим кусочком янтаря женщина поспешила к нему. Третий осколок монах сам забросил на крышу сарая, вплотную примыкающего к улице:
— Дикари сами придумают, за что наказан этот хозяин.
По тому же принципу четвертый кусочек был опущен в пыль под стеной двухэтажного дома с резными ставнями, слюдяными окнами и рогами на перекладине ворот. Последний янтарный обломок лег на крышу ближнего к святилищу амбара, что стоял воротами к реке.
— За мной иди, не отставай, — оглянулся на рабыню монах, направляясь в сторону далекого леса.
Возле берега вся земля была поделена на огороженные плетнями участки, на которых зеленела на грядках ботва, подрастал хлеб, качались бутоны подсолнухов. А кое-где — лежали груды угля, поленьев, стучали молоты кузнецов.
К счастью, в языческой Руси леса пока еще хватало — незадолго до заката, часа через три ходьбы, Ираклий с рабыней вошли в шелестящий листвой тополиный лес. Стройные деревья тянулись к небу, плотно смыкаясь ветвями, а потому внизу царили такие сумерки, словно здесь уже наступала ночь. Священник свернул с дороги, углубляясь в совсем уж густую чащобу, однако очень скоро обнаружил прогалинку в пару шагов шириной и около десяти в длину.
— Этого хватит, — решил он. — Елена, ищи сухие ветки и хворост, неси сюда.
Женщина, послушно кивнув, отправилась обратно в лес и стала описывать вокруг узкой поляны круги, время от времени возвращаясь и сваливая в кучу валежник. Когда груда выросла ему до пояса, монах поднял руку:
— Достаточно!
Он выбрал одну из веточек, извлек из-за пазухи зеленый стеклянный флакончик, выдернул пробку, макнул деревяшку туда и тут же заткнул склянку. Выпачканную светло-серой мазью, едко пахнущую ветку сунул наугад под самый низ кучи. Спрятал флакон, вместо него вытянул украшенный серебряной вязью ножичек.
— Иди сюда, — поманил он рабыню. — Давай голову.
Та сняла платок и преклонила колени. Монах срезал прядь у нее, у себя, скрутил их вместе. Сорвал с низкой тополиной ветки зеленый листок, положил прядь на него, опустил на землю.
— Руку!
Женщина вытянула левую руку вперед и отвернула голову. Ираклий слегка рассек кожу, дождался, пока на лист стечет несколько капель, потом резанул себя — по внешней стороне руки, покрытой множеством шрамов.
Тем временем из-под груды веток появился огонек, начал разрастаться, потрескивать, выбираться наружу огненными языками. Рабыня попятилась, прижалась спиной к теплому тополиному стволу.
— Хапи тмет андхари локас Уру, матхи калимаа, атту-атту нуб тонсу танхеан! — со смехом простер над огнем окровавленную руку монах. — Плоть от плоти нашей, кровь от крови. Камнем морским, словом святым, делом небесным. Да пребудет единым!
Он кинул в полыхающий костер лист, мгновенно съежившийся от прикосновения пламени, и сизый прозрачный дымок внезапно стал густым и черным, взлетая к сумеречному небу и собираясь там в тучу. Монах отступил и, с легкой улыбкой созерцая пламя, присел в траву, поджав под себя ноги. Валежник прогорел стремительно, и уже через полчаса вместо огня остался только овал из играющих красными искрами углей — однако даже от них вверх тянулся густой черный дым. И лишь когда, уже глубокой ночью, погас последний огонек, клубящаяся чернотой туча поползла на юг.
Ираклий откинулся на спину и закрыл глаза, прислушиваясь к дождю, что деловито застучал по листьям — но не над ним, а дальше, немного в стороне, постепенно удаляясь к Киеву. Время тянулось, как длинный, длинный невод, что он когда-то в детстве проверял вместе с отцом. Несколько локтей — выпутываешь рыбу, еще несколько локтей — опять выпутываешь… И так час за часом, с раннего, предрассветного утра и далеко за полдень. Тянешь, тянешь, и кажется, что сеть не кончится никогда, что она уходит куда-то в бесконечность, к самому горизонту…
Ираклий не заметил, как заснул. Пробудил его оглушительный удар грома.
— Один… — не открывая глаз, загнул он палец и сквозь веки ощутил близкую вспышку: — Два…
Запоздало докатился гром, и одновременно с ним гроза сверкнула еще раз.
— Три…
На несколько минут настало затишье, потом полыхнуло раз за разом, почти одновременно, а гром слился в единый продолжительный рык.
— Пять…
Монах зевнул и спрятал руки в рукава. Идти к городу смысла не имело: всё едино ночью никто ворот не отопрет.

Утром возле святилища царило необычайное оживление. Несмотря на будний день, немалое число горожан сочли нужным прийти сюда. И, не в пример обычному, солидная толпа сгрудилась возле стоящего на подогнутых медных ножках Перуна. Волхв едва успевал обмолвиться словом с каждым из просителей, то и дело унося дары обеспокоенных киевлян. Прямо к Будимиру Ираклий не пошел, а сперва покрутился на пустыре, отведенном для христиан. Но служитель бога грозы его заметил и сам подошел, едва в потоке молящихся наступил небольшой перерыв.
— Я слышал, твой бог покарал стоящего в городе Велеса — первым задал вопрос Ираклий. — Интересно, почему?
— Велес — любимый бог князя, — сокрушенно покачал головой волхв. — А еще был наказан княжеский тиун, его товарищ и купцы, что недавно носили Владимиру подарки. Я не знаю, что и думать, грек…
— Зачем думать? — удивился монах. — Бог дал тебе ясный знак. Теперь ты должен действовать!
— Как?! Не могу же я просить князя отдать свой стол другому! Владимир скорее посадит меня на кол, а потом откупится от Перуна богатой жертвой.
— Ты прогневишь своего бога, волхв. Разве можно не обратить внимания на его знак? Ты обязан сказать людям, почему Перун стал к ним суров. Или попытаться задобрить своего бога.
— Сегодня в полдень я принесу ему быка! — оживился Будимир. — Его приведут купцы. Они уже просили об искупительной жертве.
— Бык может спасти простых купцов, — недоверчиво повел бровями монах. — Но вряд ли он избавит от гнева небес великого князя. Власть завоевывают кровью, волхв. Человеческой кровью. А потому и жертвы за правителей тоже должны быть человеческими. Поверь мне, волхв, иного способа нет. Раз ваш князь не способен решать споры с небесами сам, то сделать это придется тебе.
— Что ты несешь, грек?! — даже попятился волхв. — Отродясь такого не случалось на Руси, чтобы на алтари богов наших кровь людей проливалась!
— Да, лучше обойтись без этого, — со вздохом кивнул Ираклий. — Но тогда на стол вместо князя нужно избрать кого-то из вас, волхвов. Только вы способны понимать волю богов, только вы достойны доводить ее до своего народа и править им.
— Нет, — мотнул головой Будимир. — Крамольные вещи сказываешь, грек. К чему призываешь?
— Я хочу добиться для Руси покоя и процветания, волхв, — как можно мягче ответил Ираклий. — Для того меня и базилевс направил, наказ дал такой в дорогу. Все мы желаем для вас добра. Пусть правит вами великий князь Владимир. Но только за царствие его жертвы понадобятся весомые, кои принесут покой и благополучие на землю русскую. Либо князя нового надобно вам избрать. Одного из вас, посвященных. Такова мудрость предков, волхв. Именно этому учат нас боги и опыт великих империй. Это не мое дело, волхв, не мне вмешиваться в ваши дела, но я и мой правитель хотим для вас добра. Хотим, чтобы вы быстрее сделали свой выбор. И привнесли покой в свои земли…

Когда, вернувшись домой, Ираклий затеял новый обряд призвания грозы, янтарь раскололся на десять кусочков. Монах разбросал их у стен домов вокруг детинца, чтобы дикари лучше поняли, на кого именно гневаются боги. Ночью гроза ударила в указанные места и вызвала несколько пожаров. Впрочем, дождь тут же загасил их, не дав перекинуться к соседям. Наутро маг не пошел в святилище, а сразу приступил к колдовству — прозрачный желтый камень одарил его восемью осколками, каждый из которых нашел себе дом, сарай или хлев неподалеку от детинца. А новым утром, забрав с собой Елену и Дмитрия, Ираклий направился в святилище.
То, что гнев Перуна воспринят дикарями всерьез, стало ясно с первого взгляда. Кривоногий божок, ютившийся ранее вдалеке у частокола, ныне занял место сразу за воротами, слева от входа. И алтарь его был щедро усыпан монетами. Горшки с тушеным мясом, моченые яблоки, цветы Будимир убирал почти сразу, а прибирать золото не спешил, дабы новые просители видели, какие дары наиболее приятны его богу. Впрочем, как он ни торопился, подношений было больше, нежели он успевал припрятать. А судя по темному пятну на земле — здесь уже успели принести жертву. И, быть может, не одну.
— Я обращаюсь к тебе, волхв! — громко произнес Ираклий, расталкивая киевлян. — Я, посланник Византии и базилевса Василия, по воле своего императора обязан сделать всё, от меня возможное, для благополучия Руси, столь милой нашему сердцу. Ведомо мне, что бог Перун гневается на великого князя вашего, Владимира. Дабы вернуть покой на земли русские, не лишая князя его власти, готовы мы пойти на жертвы любые. Именем базилевса для процветания Руси готов я принести жертву, которая сможет остановить гнев богов! Прими ее, волхв, и да пребудет счастье в домах наших союзников…
Монах положил руки на плечи рабов и подтолкнул их к алтарю.
Над святилищем повисла мертвая тишина.
— Нет, я не могу сделать этого, грек, — после тяжелого колебания возразил Будимир. — Отродясь не лилась кровь человеческая в святилищах русских.
— Ты же знаешь, волхв, — покачал головой Ираклий. — Нет у тебя выбора. Либо вы должны привести служителя богов на стол киевский, либо задобрить богов своих высшей из возможных жертв.
— Нет!
— А может, волхв, ты сам желаешь стать владетелем земель русских? — громко поинтересовался монах. — Отчего бога своего задобрить не желаешь? Может, мыслишь ты, во искупление гнева бога твоего честные люди тебя на стол киевский выберут?
— Что ты молвишь, грек? — вконец ошарашенно захлопал глазами Будимир. — Не рвусь я в князья, не нужно мне этого?
— А отчего тогда жертву, что власть Владимира сохранить сможет, приносить не желаешь?
Собравшиеся вокруг люди, постепенно приходя в себя, зашевелились, но пока еще не произнесли ни слова, растерявшись не меньше волхва. А монах опять подтолкнул вперед рабов. Будимир должен был выбрать: либо он приносит человеческую жертву, либо киевляне начнут говорить, что он зарится на княжеский титул. Ираклия вполне устраивали оба варианта.
— Остановись! — Расталкивая толпу, вперед вырвался старый советник князя, глава святилища. Он был в шароварах и шелковой рубахе, на бороде желтел длинный масляный потек — но в руке волхв держал посох, верх которого украшал алый камень. — Стоп!
Опершись на свою резную палку, старик тяжело дышал, приходя в себя. Просители расступились в стороны, образовав возле верховного служителя богов почтительный полукруг.
— Остановись! — наконец смог заговорить волхв. — Ибо никогда не проливалась кровь людская в святилищах наших, и не случится этого вовеки веков!
Старик двинулся вперед, оглядывая людей:
— Слушайте слова мои, люди русские! Божьим промыслом получил князь Владимир стол свой, под покровительством могучего Велеса и прапрадеда своего, Даждьбога. Нет супротив него гнева богов! И жертвы для сохранения власти его не нужны! — Пройдя до алтаря, старик повернулся, посмотрел прямо в глаза монаха: — Ты здесь, грек? Вот, стало быть, от кого мысли черные расползаются?
— Я всего лишь хотел помочь, волхв, — потихоньку двинулся в сторону Ираклий. — Базилевс приказал всячески помогать князю Владимиру и заботиться о благополучии Руси. Поэтому я решил расстаться со своими любимыми слугами, дабы принести жертву во благо страны вашей и ее правителя…
Он споткнулся и рухнул на землю, вскинув руки. Елена и Дмитрий испуганно вскрикнули, волхв укоризненно покачал головой, дикари вокруг довольно расхохотались. И никто не обратил внимания, как правая рука монаха сжалась в кулак, собирая серую пыль. И зря не обратили — потому как это была не пыль, это был след верховного служителя святилища.
— Ступай отсюда, грек, — снисходительно разрешил волхв. — Мы благодарны тебе за такие жертвы, но не нуждаемся в них. Боги любят нашего князя, и Киев может быть уверен в его милости.
— Да благословит Господь вас всех, — поднялся монах и поклонился киевлянам. — Елена, Дмитрий — домой.
Старательно прихрамывая и слушая за спиной разговоры вздохнувших с облегчением дикарей, Ираклий крепко сжимал кулак со следом старика и думая о том, что скажут все эти смертные завтра, когда услышат, что волхв, при всех запретивший пролитие на алтарь человеческой крови и поклявшийся в поддержке князя богами, ночью будет покаран смертоносной молнией — знаком гнева богов. Осмелятся ли они противоречить снова? Не вспомнят ли о сомнительной знатности своего правителя? К тому же слуге Перуна есть над чем размыслить. Днем он еще будет бояться княжеского титула, ночью отнесется к нему спокойно — а поутру захочет-таки примерить алую мантию. Безграничная власть — отличная приманка для неокрепших умов. Пока же следует навестить бояр полоцких. Посетовать, что не русские они вовсе, а сами по себе — древнее племя, под иго русское попавшее. Уверить, что свободу их каждый честный правитель поддержит не колеблясь, и уж тем более — известный своей справедливостью византийский базилевс.

Монах не знал, что в эти самые минуты базилевс Василий Второй в ярости колотил кулаком по подлокотнику своего трона:
— Ну, почему, почему каждый легионер, став хотя бы сотником, уже начинает мнить себя императором! — Красный от гнева, он откинулся на спинку и, глядя на пыльное после долгого пути лицо центуриона, потребовал: — Повтори еще раз, что ты сказал?!
— Командующий вашими азиатскими легионами Варда Склир, о могущественный, провозгласил себя императором и ныне быстрым маршем двигается на Константинополь.
— Молодец, — взяв себя в руки, милостиво кивнул правитель. — Я вижу, как ты спешил, чтобы донести до меня эту печальную новость. Ты получишь награду. Теперь ступай, поешь и отдохни.
Гонец поднялся с колена, развернулся и тяжелым шагом вышел из тронного зала. Под выложенным мозаикой потолком повисла тишина. Даже самые близкие из царедворцев не рисковали выдать свое существование: не ровен час, на тебя выльется весь гнев могущественного императора.
Внезапно Василий расхохотался — громко, нервно, заходясь в крик:
— Я остался без полководцев! Я совершенно остался без полководцев! Все, кто умеет водить полки, либо уже поднимали против меня бунт, либо делают это сейчас! Мне что, самому идти воевать с азиатскими легионами и этим гнусным Склиром? — Он опять застучал кулаком по подлокотнику: — Я остался один! Я остался совершенно один!
Он вскочил и прошел по залу, заглядывая в глаза своих приближенных:
— Может быть, ты готов повести мои полки, Юстиус? Или ты, Георгий? А тебе, Роман, не надоело считать золотые в темных подвалах? Не желаешь обнажить меч во славу своего повелителя?
Упитанные казначеи, ключники, летописцы, духовники, патриции и балканские князья вздрагивали, но произнести в ответ хоть слово не решались. Наконец Василий, изрядно напугавший всех своим щедрым предложением, вернулся к трону и тяжело уселся в кресло:
— К счастью для вас, глупцы, у меня хватило ума не вздергивать на виселицу Никифора Фоку, не сажать его детей на кол и не продавать в походные бордели его жену и дочерей. Будем надеяться, что несколько лет в тиши кельи сделали его более скромным и разумным. Юстиус, где ты прячешься? Отправь два десятка из моей гвардии, чтобы доставили Фоку из монастыря на Хиосе сюда. И прикажи, чтобы обращались с ним с почтительностью и уважением. Я проявлю к нему ласку и попытаюсь убедить в своей любви и милости. Отпиши указы в мою Италийскую, Балканскую и Сирийскую армии, чтобы прислали к столице по… — Считая, правитель начал загибать пальцы, но сбился и махнул рукой: — В общем, с каждого возьми по трети легионов. Это должно составить немногим более, нежели есть у Склира. Нет, Фоку вези не сюда, отправь домой. Пусть порадуется моему милосердию, а потом я вызову его указом. И торопись! Я не хочу, чтобы побоище случилось у стен столицы! Мы должны успеть отправить армию мятежникам навстречу.

Попутчики

Полоцк более всего напоминал огромную новостройку. На рубленых стенах в четыре человеческих роста высотой белели несколько пятен свежего дерева, а шестиугольная проездная башня с небольшой площадочкой для лучников на самом верху и десятком бойниц под самой кровлей из уложенных внахлест досок была перестроена полностью, от нижнего венца и до шарика на островерхой крыше. Сверкали свежеокоренными бревнами и стены посадов — многочисленных строений снаружи, за городскими стенами. Здесь, не ограниченные теснотой внутреннего безопасного пространства, широко раскинули свои частоколы несколько постоялых дворов. Возле одного из них Радул и придержал коня:
— Мы, пожалуй, тут остановимся, боярыня. Я коней заводных оставлю с ведуном, да тебя до ворот провожу, как обещался. Вот он, Полоцк. Дошли.
— А чего здесь-то? — удивился Олег. — Неужели ты к князю не зайдешь, привета от киевского родича не…
Ведун наткнулся на предупреждающий взгляд боярина и запнулся:
— Хотя… Только серебро лишнее за проезд отдавать. Проще тут заночевать, да поутру дальше тронуться.
— А я? То есть, — тут же поправилась Пребрана, — у меня тоже лошадей лишних хватает. Давайте я их с вами оставлю, дабы на воротах лишнего подорожного не платить.
— Рада! — оглянулась она на девку. — Отвяжи наших лошадок, да на конюшню сюда отведи. У хозяина комнату на нас запроси, и места в людской для холопов пусть на ночь отведет.
С момента выхода с Крупинского острова у путников никаких приключений более не случалось. После съезда с гати на наезженный тракт боярская дочка в первой же деревне купила трех упряжных лошадей, и ведун с боярином смогли снова подняться в седло. Израненных анчутками коней она тоже, естественно, не бросила, и бедолаги с поврежденными спинами шли за задней телегой.
— Слушаю, боярыня! — радостно откликнулась служанка, спрыгнула и принялась отпутывать длинные поводья.
— Я скоро! — предупредила Пребрана, приподняла было руку, собираясь сказать что-то еще, но потом передумала и просто хлопнула Вавилу по плечу: — Поехали.
Едва гости вошли в ворота, как к ним сразу подбежали пятеро мальчишек в черных картузах, белых полотняных косоворотках до колен и в нарядных сапогах из мягкой свиной кожи. Они споро ухватили коней за поводья, даже с некоторой грубоватостью отобрав их у девушки.
— Ты поснедать, дяденька, — поинтересовался один, — али ночевать останешься?
— Ночевать останусь, — спешился ведун. — Так что вьюки в комнату свободную тащи. Спросишь у хозяина, какую мне отведет. И место рядом с лошадьми оставь в конюшне. Я так мыслю, скоро еще четырех коней ко мне приведут.
Он двинулся к влажно пахнущему свежеструганным деревом крыльцу. Тут же навстречу ему выскочил жизнерадостный крепыш и низко поклонился, прижав руку к сердцу:
— В нашем дому гостям завсегда рады! Сбитеньку горячего с дороги отопьете, али пивка налить? Щец можно холодненьких, вчерашних, налить, али убоину запечь на вертеле. Коли не спешите, то и поросенка для дорогих гостей на заднем дворе заловим. Вы пока и отоспать маленько сможете. Приказать девкам перину взбить в светелке чистенькой?
— Две светелки, — поднял два пальца ведун. — И не поросенка ловите, а кабанчика. Нас скоро не двое, а десятеро будет.
— Почему десять? — не поняла девка. — Нас же семеро!
— Радула нужно за троих считать, — пояснил Олег, поднимаясь на крыльцо. — Рубится он за десятерых, но и ест, как работает. Да и я чего-то оголодал на походной каше с сушеным мясом. Хочу жаркого, с сальцем и румяной корочкой.
— Будет с корочкой! — немедля подтвердил хозяин, которого известие о большой компании только обрадовало. — А поместитесь в двух светелках-то?
— Холопы и в конюшне поспят на сене, — невозмутимо сообщил ведун.
— Мало пока сена, не запас еще, — посетовал хозяин, распахивая перед гостями дверь. — Но мы им лавки в людской составим. А мальчишки на кухне подремлют, али в амбар пущу. Светелки смотреть пойдете?
— А чего на них смотреть? — пожал плечами Олег. — Все они одинаковы. Да гляжу я, двор у тебя новый, только выстроен. Ты хоть окна затянуть чем успел, али токмо дыры прорубил.
— Полотном затянул промасленным, — поморщился хозяин. — Ох уж этот Владимир, отродье похотливое! Да отвернутся от него Услад с Ладой вместе, да не даст ему Дидилия потомства, да плюнет Велес ему на макушку…
— Владимир князь Киевский, что ли? — осторожно уточнил ведун.
— А кто же еще?! Не дает ему покоя окаянный отросток, а мы все токмо убытки считаем!
— Прости, хозяин, из дальних мест я приехал… — тщательно подбирая слова, начал Середин. — И чем его «окаянный отросток» навредил твоему двору, мил человек?
— Ужели не слышал? — изумился крепыш, выставляя на ближнюю лавку высокие глиняные кружки. — Прознал князь Владимир, тогда еще Новгородский, про красоту княжны нашей, Рогнети. Просватался к ней, стало быть. Дары прислал, бояр приближенных, всё честь по чести. Но княжна наша и дары, и бояр завернула. Не люб ей Владимир, дескать, и всё!
Хозяин налил полные кружки чего-то пенистого и янтарного, кивнул на Раду:
— Твоя красавица пиво пить станет?
— Ты будешь? — перевел Олег взгляд на девушку. Холопка отрицательно мотнула головой, и тогда крепыш взял вторую кружку сам:
— Давай, гость дорогой. Пусть дороги ложатся пред тобой скатертью, а в каждом селении у тебя найдется верный друг.
— Спасибо на добром слове, мил человек… — Середин отпил несколько глотков, пытаясь понять, чем же его угощают, отер с усов пену, а хозяин, пригубив кружку, сообщил:
— Белояром меня кличут. Так, молвил ты, кабанчика мне для вас заколоть? Счас, сделаем…
Крепыш направился к полотнищу у дальней двери, из-за которой пахло вареными овощами.
— Постой! — спохватился Олег. — Так про княжну ты не досказал, Белояр. Не вышла она, стало быть, за Владимира?
— Вышла, — ненадолго задержался у полога хозяин. — Заявился Владимир с ратью, посады все пожег, башню подъездную развалил, стену в трех местах проломил, город силой взял. Опосля на Киев ушел. И Рогнеть увез. Хоть не снасильничал, женой честно назвал, и то ладно. А мы вот… Строимся…
— Ага… — Теперь ведуну стало понятно, отчего Радул не рвется в гости к здешнему правителю. Он взял со стола кружку, допил до конца, поставил обратно. — Пожалуй, в здешних краях про киевского правителя лучше не упоминать.
— Я тебе очень благодарна, ведун, — тихо сообщила от стола Рада.
— За что? — не понял Олег, мысли которого были сейчас заняты совсем другим.
— За упырей на болоте. Ты мне живот тогда спас, от участи страшной уберег.
— Ничего, — пожал плечами Середин. — Это долг мой. Ты женщина, я мужчина. Значит, я должен тебя защищать.
— Да, боярин, — кивнула Рада. — Я тебе очень благодарна, ведун. Я для тебя на все готова.
— Спасибо, конечно, за благодарность. В общем, коли что, можешь и впредь на меня полагаться.
— Я совсем-совсем на все для тебя готова.
— Спасибо, я буду про это помнить.
— Надо бы перину проверить в светелках наших. А то вдруг боярыне Пребране не по нраву придутся?
— Так проверь. Надо только у хозяина или мальчишек его спросить, которые наши комнаты.
— Я для тебя на все готова, ведун, — повторила Рада. — Очень тебе благодарна.
— Хорошо, — согласился Середин. — Спасибо на добром слове.
Через комнату стремглав промчался Белояр и выскочил во входную дверь. Холопка же, угрюмо повесив голову, продолжала стоять на месте. И тут вдруг в мозгу у ведуна, раздумывающего о том, как это великий князь из-за одной женщины вдруг решился затеять целую войну, что-то перещелкнулось. Он повернул голову и окинул Раду совсем уже другим взглядом. Забавные конопушки, маленький вздернутый носик, карие глаза, тонкие, высоко изогнутые брови и пухлые выпяченные губки. Сарафан, перехваченный пояском чуть не под самыми плечами, многообещающе оттопыривается на груди. А чтобы узнать о прочих достоинствах, способ имеется только один.
— Какая ты сегодня красивая, Рада-Радуница… — прошептал он. Девушка мгновенно вскинула голову, и глаза ее сверкнули, как два крохотных зеркальца. — Давай-ка я тебя наверх провожу. А то мало ли что может в пустых комнатах случиться?
— Всякое… — многообещающе ответила Рада и, взяв его за руку, повела к лестнице.
Позади распахнулась дверь, внутрь шумно ввалились мужчины, сопровождаемые радостным голосом хозяина:
— В нашем дому гостям завсегда рады! Сбитеньку горячего с дороги отопьете, али пивка налить? Щец можно холодненьких, вчерашних, налить, али убоину запечь на вертеле…
Внезапно запястье левой руки ощутило теплое прикосновение. Ведун замер.
— Ты чего? — обернулась девушка.
— Подожди…
Олег оглянулся на новых гостей. Молодые, лет по двадцати-двадцати пяти. Обветренные загорелые лица, на всех войлочные и кожаные поддоспешники, мечи на боках. Кое у кого за пояс заткнуты кистени. Но не такие, как у Середина, а боевые — на коротких деревянных рукоятях. На него внимания никто не обращал. Да и не похожи были эти ребята на магов-знахарей. Скорее — на варягов, ищущих прибыльной службы, али ратников, вернувшихся после долгого похода.
— Всё тащи, что есть на печи! — громко рассмеялся один из гостей, звякнув о стол кожаным кошелем. — Настал твой счастливый час: мы так голодны, что готовы сожрать быка.
— И выпить бочку пива! — добавил второй.
— Подожди… — Ведун высвободил руку, пересек зал, вышел на крыльцо, огляделся. Нет, больше никого..
Он дошел до конюшни, опасаясь за коней, — но тут исходящая от креста теплота спала. Середин остановился, поймал за плечо пробегающего мимо мальчишку:
— Сумки мои где?
— Дядя Белояр в светелку наверх отнести повелел.
— Какую?
— А первая самая от лестницы, по левую руку.
Олег разжал пальцы, повернул к дому, опять пересек трапезную, поднялся по ступеням.
— Боярин… — широко улыбнулась ожидавшая его наверху Рада.
— Сейчас…
Середин толкнул первую слева дверь, ступил в комнатку метра три на четыре с одним топчаном и двумя лавками возле узкого стола, увидел свои сумки, провел над ними рукой. Нет, ничего. Никакой порчи, поклада, прочей магии не ощущалось.
— Боярин… — проникла следом девушка.
— Подожди…
Середин вышел из светелки, спустился вниз. Ощущая жар крестика, снова оглядел трапезную постоялого двора. Кроме ратных путников, более никого. Ведун прошел к отгораживающему кухню пологу, чуть приоткрыл. Две бабы, две простоволосые девицы лет по тринадцать.
Середин заколебался. Разумеется, присутствие колдовства еще не означало, что оно направлено именно против него. Но всё равно — если опознать источник магического воздействия, будет намного спокойнее.
«Может, кикимора или рохля местные? Или баечника кто занес? — подумал он и тут же поправил себя: — Не может такого быть. Дом новый, нежити тут обосноваться рановато. Старый двор киевский князь спалил, а нечисть огня не переносит, должна была разбежаться».
И тем не менее — ведь нашел же он на Себежской гати поклад в обозе! Если маг после обратной порчи отбился, то вполне мог предпринять новую попытку.
— Чего ищешь, гость дорогой? — спросил из-за спины хозяин.
Середин вздрогнул, оглянулся:
— Проголодался я чего-то. Как там насчет кабанчика?
— Освежевали уж, мил человек. Сейчас на вертел, да и в печечку. Может, грибков пока соленых принесть? Печень кабанью пожарить можно да почки на вертел насадить. Это быстро, оглянуться не успеешь.
— Печень? — переспросил ведун. — Ладно, давай печень. — Тут с грохотом распахнулась дверь, ударилась о стену, прыгнула вперед, сложилась пополам и рухнула на пол.
— Ты здесь, ведун? — пригнувшись под высокой притолокой, вошел в дом боярин Радул. — Всё, сполнили мы свое обещание! Теперича и дух перевести не грех. Хозяин, меду хмельного неси! Маковой росинки с утра во рту не было.
Богатырь перебросил ногу через ближнюю лавку, уселся за стол, оперся локтями. Что-то с легким потрескиванием заскрипело. Лавка прогнулась. Если бы у нее были глаза — то наверняка бы выпучились от натуги. Середин увидел, как уголки рта у хозяина поползли вниз, а лицо, быстро бледнея, заметно вытянулось. Олег вздохнул, полез в карман, вытащив золотой дирхем, оставшийся еще со времен поездки через Булгарию:
— Это задаток. Тащи мед. И это, девицу из светелки моей вели позвать. Пусть тоже поест.
Как и следовало ожидать, золото немедленно оказало яркое терапевтическое воздействие: на щеках хозяина появился румянец, лицо снова округлилось.
— Буривой! — закричал он в открывшийся во двор проем. — Сбегай в светелку гостя нашего, красавицу его позови. А потом к Рюрику беги, который плотник. Сказывай, пусть идет, дверь свою латает. Да на совесть! А то двух дней не простояла…
Олег прихватил со стола свою кружку, дошел до товарища, сел напротив:
— Сдал, что ли, князю на руки?
— Не, в воротах попрощался. Чего в городе стольном случиться может? Тем паче, с холопами она, с оружными. Хозяин! Мед где?! — Радул наклонился вперед. — У меня после гати той по сей час кошки по душе скребут. Одно дело, с сотней хазар одному рубиться, а другое — с такими тварями. Ей вжик голову, а она прыг на ноги и тикать. И голова хихикает. Али пополам развалишь, а они обе когтями шварк, шварк, и поползли. Мыслил, не дойдем. Никакое твое ведовство не поможет. Однако же видишь, — распрямился он, — в Полоцке мы ныне! На перинах мягких отоспимся, медку откушаем, да завтра дальше тронемся! Хозяин? Ты спишь?!
— Я здеся уже… — Крепыш поставил на стол бочонок со сбитым верхним кольцом, водрузил перед боярином не кружку, а толстостенный деревянный ковш размером с двухлитровую кастрюльку.
— Молодец, хозяин! — похвалил его предусмотрительность богатырь и хотел было хлопнуть хозяина по плечу, но Белояр от такой ласки благоразумно увернулся:
— Вкусно вам откушать. Сейчас вертела принесут.
— Вертела? — не понял боярин.
— Я кабанчика цельного заказал, — сообщил Середин. — А покуда жарится — потрошка нам для разжигания аппетита сделают.
— Разжигания чего?
— Открывай, — вместо ответа кивнул на бочонок Олег.
— Это мы запросто… — Богатырь встал, взялся двумя пальцами за затычку, потянул вверх. Бочонок на пару сантиметров оторвался от стола, потом грохнулся обратно, а из дырки в верхней доске ударила струя пены. — Ах, ты ж…
Боярин схватил бочонок за пухлые бока, перевернул над головой — в его распахнутый рот полилась струя в два пальца толщиной. В трапезной повисла тишина, в которой слышались громкие глотки. Примерно через полминуты киевский воин опустил бочку к губам, наклонился вперед, ставя на стол, и утер усы:
— Хороший мед, хозяин. Холодненький, но шипучий. Где там обещанные потроха?
За медом, почками на вертеле и пивом под печень в глиняном лотке время бежало легко и быстро. Трапезная постепенно наполнялась народом. Кто-то, поев, уходил, но на свободное место тут же усаживались новые желающие. Ратные посетители ушли, крест на руке успокоился, а потому Олег спокойно прикладывался к пиву и не особенно смотрел по сторонам.
Вскоре после того, как хозяин запалил масляные лампы, подвешенные над каждым столом на двойных пеньковых веревках, появилась Пребрана с холопами. Глядя на ее довольное лицо, ничего выспрашивать сотоварищи не стали, но боярская дочка и без вопросов похвасталась:
— Недоимку князь простил, за отвагу, что сама всё привезла, похвалил, здоровьем отца озаботился, дозволил в этом году в ополчение, буде понадобится, не выходить. — Она хихикнула: — Я пообещалась сама в броне и с мечом явиться, он и рассмеялся. Сказал, что в верность бояр рода Зародихинского верит и гнева своего держать на них долго не может. Коли не подрос старший в роду, сам пока землю нашу оборонит.
— Отлично. — Ведун хлопнул в ладоши: — Хозяин, неси нашего кабанчика!
— И меду не забудь, — спихнул богатырь со стола опустевший бочонок. — Пригубишь с нами зелья веселящего, красавица?
— Отчего теперь не пригубить? — чуть не в точности повторила слова боярина Пребрана. — Коли дело сделано, можно и погулять, за спину не оглядываясь.
При появлении оловянного блюда с цельным кабаном разговоры за столом надолго умолкли. Холопы, глотая слюни, дождались, пока хозяйка и двое ее знатных спутников утолят первый голод да отрежут себе на ломти хлеба по хорошему куску, после чего оттянули блюдо на край стола и дружно принялись истреблять остатки мяса. Девушка выпила кружку меда. Еще одну. Оглянулась на хозяина, приказав по доброте своей принести холопам пива, дабы не смотрели с такой завистью, осушила еще кружку и наклонилась вперед:
— Бояре, возьмите меня с собой.
— Да никак не можно! — испугался киевлянин. — Че люди подумают, че отец твой скажет?! Он мне тебя под честное слово доверил, под клятву на мече — а я тебя в Киев увезу? Не будет такого!
— Ты меня клялся до Полоцка довести, боярин Радул, — напомнила девушка. — Ныне мы здесь, ты от клятвы свободен. Так возьми меня с собой, именем Триглавы тебя прошу! Когда еще такая возможность у меня случится? Вы воины сильные и честные, с вами никакой беды бояться не надобно. Коли сейчас не поеду, никогда в жизни ужо Киева мне не видать, точно знаю… На усадьбе завсегда хлопот хватает. Летом одни, зимой другие. Мужи в поход уходят — кому с хозяйством разбираться? Мне, бабе старшей! А так хочется хоть разик в первопрестольный город зайти, хоть краем глаза на великого князя посмотреть. Сейчас не поеду — никогда ужо не поеду.
— И не думай, — легко подняв почти полный бочонок, налил в свой ковш меда богатырь. — Ладно, туда с нами пойдешь — а назад как же? Да и отец твой изведется весь в неведении.
— Я завтра в усадьбу Вавилу отправлю, — подставила ему свою кружку Пребрана. — Телеги отведет, товар кое-какой я тут на торгу прикупила. Заодно и письмецо батюшке передаст. И на словах — про решение мое.
— Нет-нет, — возмутился Радул. — Куда без отцовской воли, отцовского разрешения? То грех, боярыня… Нехорошо это.
— А я всё равно поеду! — дернула к себе кружку девушка. — За вами сзади и поеду. Дорога княжеская, кто мне запретит?
— Я твоему отцу клятву давал! — тихонько, чтобы не расплескать мед, стукнул кулаком по столу боярин.
— Кончилась твоя клятва, — с ехидством покрутила головой Пребрана. — Боле ты мне не указ. Куда хочу — туда и еду! Всё! Завтра в Киев отправляюсь. Поживу на любом постоялом дворе, к детинцу погуляю, на Днепр посмотрю, князю челом ударю, а по снегу назад уеду, дабы до посевной в усадьбе быть.
Середин расхохотался.
— Ты чего, ведун? — не понял богатырь.
— Ох, уж эти бабы, спорить с ними… соглашаешься, что-то доказываешь, отпираешься — а всё едино по-своему делают. Непонятно только, зачем тогда спрашивают? Ты хоть понял, чего тебе выбрать предлагают? Или ты ее с собой берешь — или она сама с тобой поедет. Тебе как больше нравится, боярин?
Радул посмотрел на девушку, тяжело вздохнул, взял ее кружку и наполнил медом.
— Вот и я примерно так же думаю, — усмехнулся ведун.
Стараниями семи человек и кабанчик, и мед с пивом закончились довольно быстро. Пошатываясь от сытости, люди поднялись из-за стола. Женщины и ведун с боярином пошли на второй этаж, а холопы остались обгладывать косточки и ждать, пока хозяин отведет им место для сна. А может, избавившись от хозяйских глаз — выпить чего-нибудь еще, коли кто-то из них успел поднакопить немного серебра.
Наверху стало ясно, что спать на перине повезло боярину Радулу. Когда он укладывался на постель — места для кого-то еще уже не оставалось. А на составленных рядом лавках он просто не помещался. Середин достал свою верную, мягкую и теплую медвежью шкуру, но расстелить ее не успел — привязанный к запястью крест начал быстро нагреваться. Ведун схватился за саблю, подступил к двери, прислушиваясь. В коридоре было тихо — а крест начал потихоньку остывать.
— Ква… — пробормотал ведун. — Боярин, пошли со мной…
Он резко распахнул дверь, выскочил, посмотрел по сторонам: никого. Удерживая наготове саблю, дошел до соседней двери, постучал:
— У вас все в порядке?
— Кто там? — узнал он голос Пребраны.
— Это мы, боярин Радул и я.
— Рада, открой…
Олег с Радулом вошли в комнату. Женщины были уже простоволосы, в одних рубашках. Боярышня даже успела забраться под одеяло.
— Ничего не слышали? — Ведун подошел к окну, потрогал раму. Деревяшка, конечно, прочная. Но промасленная тряпица — не стекло. И пробить легко, и шума при этом почти не будет.
— Случилось-то чего?
— Колдуна чувствую, — задумчиво погладил подбородок Олег. — Днем был. Сейчас вот приходил и ушел. Не иначе, выслеживает. Проверил тайно, здесь мы или нет. Вот только кого ищет, не знаю. Может, меня. У меня среди этой братии врагов хватает. А может, и вас. Помните, поклад я в вашей телеге нашел?
— Что же делать, боярин?
Хороший вопрос. Если оставить женщин одних — от мага им не отбиться. Ни знанием, ни силой. Забрать к себе? Не самая приличная идея. Впрочем, когда речь идет о жизни, всё остальное можно на время затереть…
— Вставай, красавица, дай перину скатаю. Переночуете у нас. Смею уверить, вам же спокойнее спать будет.
Споров, на удивление, не последовало. Женщины не медля перебежали в соседнюю светелку. Олег скатал перину, взял под мышку. Боярин прихватил лампу, чтобы масло зря не горело, прикрыл дверь.
— Так, — вернувшись, осмотрел комнату Олег. — Получается, на лавках придется лечь тебе, боярыня Пребрана. А мне судьба по полу валяться. Ничего, зато не упаду…
Ведун раскатил набитый перьями матрац, развернулся к двери и кисло поморщился, глядя на засов. Из-за дороговизны железа русский народ шел на массу разных хитростей. Двери, что полегче, вешали или на деревянные сучки, или на толстую воловью кожу, с успехом заменяющую рояльную петлю, и пришивали ее деревянными гвоздиками, а тяжелые ставили на «пятки» — в крайней доске оставлялось два шипа, сверху и снизу, которые вдевались в отверстия на бревнах под дверью и над ней. Вместо скоб засова к стене и двери были плотно примотаны три куска дерева с торчащими из них вверх обрезанными сучьями. Засов ложился на них плотно и дверь запирал надежно. Но оставался маленький пустяк. Сквозь щель косяка легко было просунуть тонкое лезвие и аккуратно поднять засов вверх. Быстро и почти бесшумно.
Назначить дежурство? После такого количества выпитого меда — не получится. Схватку выиграет хмель. К тому же, они остановились на постоялом дворе, чтобы выспаться. Дозор нести и в поле можно.
— Знаю! — Середин развязал мешок с кузнечным инструментом, нашел правильную пластину, аккуратно вставил ее в щель между дверью и притолокой. Потом не спеша наложил сверху зубила, клещи, оправочные стержни, шила и пробойники. — Теперь нашу дверь открыть быстро еще можно. Но вот тихо — вряд ли. Думаю, всем можно пожелать спокойной ночи. Надеюсь, я стараюсь зря.
Дождавшись, пока Пребрана заберется под одеяло, а Рада свернется на сумках, прикрывшись Радуловой епанчой, Олег потушил лампы, скинул косуху, сапоги, развязал веревку порток. Наконец, оставшись в одной шелковой рубахе, улегся на шкуру и, положив саблю на расстоянии вытянутой руки, привычно забросил на себя мохнатый край. Сомкнул глаза, плавно уплывая в дрему, — как вдруг рядом возникло шевеление, в самое ухо ударило тяжелое дыхание…
— Мне холодно, боярин, — услышал он горячий шепот Рады. — Согрей меня хоть немного, сделай милость.
Тонкая материя между двумя телами почти не ощущалась — Олег почувствовал прикосновение к груди мягких сосков. Ее колено заползло ему между ног. Мужская плоть, поняв, что для нее настает утро, встрепенулась и стала стремительно наливаться силой. Ведун опустил руку вниз, нащупал край ее рубашки, потянул вверх, освобождая бедра, коснулся пальцами курчавых волос внизу живота…
— Рада, это ты, что ли, шуршишь? — сонно пробормотала Пребрана. — Не спится что-то. Иди, пятки мне почеши.
Девушка замерла, жалобно застонала — но из-под шкуры выбралась. Олег перевернулся на живот, прижимая свое достоинство к твердому полу, и закрыл глаза. Напряжение ушло не скоро, но в конце концов он всё-таки расслабился и покатился в бездонную яму дремоты… Как вдруг край шкуры исчез. По телу скользнули горячие руки, решительно задирая подол рубахи; пальцы легко, словно пианист по клавишам фоно, пробежали по бедрам, животу, по отдыхающей плоти. Послышался легкий шелест — рядом кучкой упала ткань, и подле ведуна опустилось обжигающе-нагое тело:
— Она спит, боярин. Мой повелитель, спаситель мой… — Мягкие губы стали целовать лицо, уши, подбородок, нежные ладошки опять сообщили его обиженному достоинству, что пора совершить нечто таинственное, сладостное и прекрасное. Через считанные мгновения оно налилось силой так, что стало даже больно и…
Да-да-дадах!!!
Железо с оглушительным в ночной тиши грохотом посыпалось на пол. Ведун привычным движением рванулся к рукояти сабли — и со всего размаха врезался пальцами в женский живот. От боли взвыли оба. Олег на миг даже забыл, что нужно делать — но быстро спохватился, нащупал саблю, вскочил, кинулся к двери… Но услышал только удаляющиеся шаги, причем уже довольно далеко.
— Вот, электрическая сила… — Вернувшись, он бросил саблю на пол, зажал пальцы под мышкой. — Сбежали, колдовская сила. Однако, наведывались к нам гости, оказывается. Значит, не зря вместе собрались.
Радул у окна чиркал кресалом, выбрасывая на фитиль яркие искры. В коротких вспышках можно было различить сидящую на перине с прижатым к груди одеялом Пребрану и смущенно оправляющую рубашку холопку.
— Оставь, боярин, — попросил Олег. — Смотреть не на что. Больше сегодня не придут, пуганые. Давайте спать.
— А дверь запереть?
— Я и так закрою. Засов у меня под ногой.
— Как знаешь, ведун, — щелчки прекратились, — тебе виднее.
— Рада, с краю ко мне ложись, — потребовала Пребрана. — Зябко мне.
Середин положил засов на место, вернулся к шкуре и закатался в нее, как сосиска в тесто. Больше его никто не тревожил до самого рассвета.

Утро началось со скандала: хозяйка надавала Раде подзатыльников за то, что та слишком долго сворачивает перину, после чего женщины ушли к себе одеваться. Олег собрал в мешок раскиданный по полу инструмент.
— Как мыслишь, ведун, за кем тати ночные приходили? — поинтересовался боярин.
— Не знаю, — пожал плечами Середин. — Если бы мы девиц к себе не забрали, вот тогда было бы понятно. Коли утром нашли бы их мертвыми — значит, к ним…
— Тьфу, типун тебе на язык! — отмахнулся Радул.
— Ты же сам спросил!
— Я гадаю, стоит брать боярышню с собой али нет? — почесал в затылке богатырь. — Коли за нами охоту ведут, то ни к чему ее брать, а коли за ней — то без нас сгинет баба, дня не проживет.
Середин, затянув узел, промолчал. Можно подумать, от них с Радулом тут хоть что-нибудь зависит…
Спустя примерно полчаса все они встретились в трапезной. Середин запросил у Белояра карасей в сметане — в походе такого лакомства себе не сготовишь. Карасей у хозяина не оказалось, а потому сошлись на лещах — но таки в сметане. Пока гости, приняв на дорожку бочонок пива на всех, вылавливали из рыхлой рыбной плоти мелкие косточки, малолетняя прислуга перетаскала к конюшне тюки, узлы и чересседельные сумки, оседлала коней, запрягла все три телеги. Ведун, глядя, как стараются мальчишки, подозвал одного из них и сунул серебряную чешуйку,[20] предупредив, что это на всех. Дал второй золотой Белояру, попросив на сдачу уложить им с собой вяленого и сушеного мяса и насыпать в торбы ячменя для коней. Наконец Олег вышел во двор и, сладко потянувшись, подставил лицо теплому солнышку.
Вскоре подтянулись и спутники. Снова вырядившаяся степнячкой Пребрана, предусмотрительно встав перед дверьми, в которых возвышался богатырь, дала последний наказ Черному Вавиле:
— Отца упреди, по зиме вернусь. Токмо письмо сперва передай, не то осерчает. Сказывай, холопы при мечах отвагу ужо в сече показали, положиться можно. Ну, да пребудет с тобой милость Стрибога. Поезжай.
Мужик, деловито поправив за поясом кнут, зацепил поводья одной лошади за задние жерди телеги, а поводья запряженной в нее кобылы — за задок третьей повозки, уселся на облучок и тряхнул вожжами:
— Н-но-о, пошли родимые!
Впряженный в первую подводу сивый мерин, крутанув головой, стронулся с места и побрел к воротам. Натянулись поводья второй лошади, она двинулась следом. Так же повлеклась и третья. Пустые телеги катились подозрительно тяжело — но Середин разглядел под одной из рогож знакомые очертания наковальни и понимающе кивнул: коли весь груз такой, телеги особо и не разгонишь.
— По коням! — Девушка первая легко запрыгнула в седло трехлетней вороной кобылки, потрепала ее между ушами: — Ну, моя хорошая, мы подружимся, правда?
Лошади были незнакомые — видать, купленные накануне в Полоцке. Холопы тоже поднялись на спины коней. Вот только Раде в ее длинном сарафане пришлось помучиться, забираясь на вяло переступающего мерина, к тому же увешанного тюками. Девушка уселась боком, собрала в руку поводья.
Боярин Радул, окончательно примирившийся с судьбой, сошел с крыльца, обнял за шею своего першерона, оглянулся на девушку:
— Ты хоть о заводных озаботилась, боярыня? Не то медленно пойдем.
— У нас вещей мало, одной хватит, — ответила Пребрана. — Так мы едем или нет?
— Скачем, — решительно кивнул Олег, ставя ногу в стремя. — Только, чур, не отставать!
Он забросил поводья своего чалого на луку седла и решительно пнул гнедую пятками, пуская ее с места в тряскую рысь:
— Выноси, родимая!
Посады находились почти рядом с трактом, так что много времени для выезда на него у путников не ушло. За полчаса кавалькада промчалась верст десять, после чего ведун чуть подтянул поводья, переходя на широкий шаг, оглянулся на дорогу. Та продолжала жить своею мирной, спокойной жизнью: медленно ползли крестьянские и ремесленные возки, топал к городу, закинув за спину котомку, одинокий путник. Или, точнее, пешеход, раз уж оказался такой голытьбой, что не имел даже завалящей лошаденки. Преследовать небольшой отряд никто не пытался. Олег удовлетворенно кивнул и, заметив впереди отходящую в лес тропку, свернул на нее, пригибаясь перед низкими ветвями осин. Деревья стояли плотно, навстречу не попадалось ни единой полянки — как вдруг ветки раздались в стороны, и путники оказались на самом берегу раздольной реки.
— Двина сие, — подал голос Радул. — Никак, опять купаться потянуло, ведун?
— Спешиваемся… — Олег первым спрыгнул на землю, погладил гнедую по шее, оглядывая гриву, потом похлопал по крупу, приподнял хвост… — Ква! Как чувствовал…
Он указал на заплетенные с синей ниткой в тонкую косичку несколько волос на самом копчике хвоста.
— Чего там, ведун? — не понял боярин.
— Опять какой-то недобиток порчу напускает… — Олег оглянулся, сломал с ближней березы две палочки, зажал косицу между ними. — Боярин, чиркни ножом пальцев на пять выше палок. Да, здесь… Ага, спасибо…
Ведун отнес заговоренные волосы к самому берегу, кинул в траву, вернулся и стал внимательно оглядывать чалого мерина, одновременно предупреждая:
— Кто у себя такую пакость заметит — руками не трогать! Не то порча на руки перейдет. Аккуратно палочками зажимайте и режьте.
Впрочем, косичек обнаружилось только четыре — у походных коней Олега и боярина да у заводных.
— Ворожить станешь? — кивнул на побросанные в траву волосы боярин.
— Не-а, — мотнул головой Олег. — Колдун поймет, что мы нитки его нашли. Пусть думает, что порча действует. Глядишь, и проявится побыстрее — добычу собрать. Или наоборот, отвяжется, если просто напакостить слегка желает. Ладно, теперь моя душенька спокойна. По коням!

Путники выбрались обратно на проезжий тракт и пустили лошадей рысью. Отдохнувшие за время неспешного пути рядом с телегами скакуны двигались ходко. До полудня они промчались верст сорок вдоль Двины и выбрались к крепостице со странным названием Обал и высоким идолом Марцаны перед воротами частокола. Здесь дорога поворачивала на юг, а потому путники напоили коней, перекусили и снова поднялись в седло.
Верст через десять их путь сузился и перешел в гать, что тянулась через чавкающий влагой березняк и мелко подрагивала под копытами. У Середина неприятно засвербило на душе от предчувствия нового ночлега на болоте — однако верст через двадцать гать посветлела, стала сухо похрустывать и вскоре превратилась в широкую пыльную ленту, виляющую среди полей с жизнерадостной свекольной и реповой ботвой.
Затем тракт повернул в чистый сосновый лес, перекатился через холм, через другой, и путники увидели город, размерами не уступающий Полоцку. Дальше, за городом, катились волны по огромному, уходящему к самому горизонту, озеру.
— Луколом, — сообщил боярин, не раз ездивший по этим местам. — Невелико княжество здешнее, но город всё едино стольный. Белорыбица тут диво как хороша!
Дабы не искать приключений в темных лесах, путники опять остановились на постоялом дворе, сторговав у хозяина обширную горницу одну на всех — разве только боярышня со служанкой отделились в углу за наспех повешенной занавеской. Отведали расхваленной Радулом рыбы — вечером заливной, а утром запеченной, — после чего снова пустились в путь.
В версте от города дорога уткнулась в неглубокий, по брюхо лошадям, брод, а потом строго по прямой направилась на восток. За деревней Казенники они опять прошли несколько верст по гати, за которой остановились на короткую дневку. Затем тракт провел их мимо деревни Неклудово — полтораста дворов, окруженных тыном в два роста высотой. Боярин знал здесь практически каждый хутор, иногда он указывал куда-то за лесок и радостно сообщал:
— Дом там Митушинский. Десятника нашего, Гордея, родня. А коли тут за холмом повернуть, то к Веденикам доехать можно. Там с бересты такие туеса ладные плетут, в них аж воду носить можно, и не проливается…
Сзади послышался топот. Олег оглянулся. Десяток мчащихся во весь опор всадников. Может, по делам княжеским дозор торопится, а может, гонец с охраной. Мало ли кто и куда по длинным дорогам русским скачет? Однако странные неприятности последних дней заставили его перевесить щит с крупа гнедой на переднюю луку седла и положить ладонь на рукоять сабли.
— Геть! — Почти поравнявшись с Серединым, первый из всадников внезапно рванул из ножен меч.
Ведун дернул саблю всего на миг позже, а потому смог без труда отразить направленный в голову удар. Нежданный враг промчался дальше, даря Олегу драгоценное мгновение, которого хватило как раз на то, чтобы ухватить ручку щита. Поэтому клинок второго воина он смог принять на железную окантовку, одновременно резанув саблей понизу. Ворог охнул, покатился из седла. С третьим ведун столкнулся щитами — и они разминулись. Четвертый встал на стременах, намереваясь обрушить на голову противника тяжелую секиру, но Олег дотянулся до нее кончиком сабли, мягко — без удара, а плавным усилием — отвел от своей макушки в сторону и выбросил вперед не менее тяжелый щит, ломая его краем ничем не прикрытую грудину. Воин молча откинулся на спину и… И перед ведуном осталась открытая дорога — остальные всадники промчались мимо, подальше от него.
Середин обернулся: серая лошадь, вздымая пыль, волокла за собой его последнего противника, нога которого застряла в стремени. Боярин Радул, размахивая палицей, что-то орал уносящимся татям. Перед ним на дороге валялись двое мертвецов — с живых людей столько крови не натекает. С надсадным воем ползал возле лошади, на которой сидела с круглыми глазами Рада, какой-то человек в войлочном поддоспешнике и пытался собрать валяющиеся в грязи кровавые ошметки. Похоже, это был первый сбитый Олегом разбойник.
Ведун спешился, ударом ноги опрокинул его на спину, наступил ногой на горло:
— Кто вас послал? Чего вам нужно? Ну, говори! Кто?!
— Нехорошо так, ведун, — подошел боярин. — Видишь, мается человек.
Он взмахнул палицей, и голова пленника превратилась в ямку.
— Слушай ты… — вскинулся Середин, подбирая слова, но не подобрал и просто сплюнул в пыль. — Добрый ты человек, боярин Радул.
— Какой есть, — повесил богатырь палицу обратно па пояс. — А че им нужно было? Кто енто такие?
— Спросить надо было у татя!! — не выдержав, заорал Олег. — Спросить, а не киянкой своей по башке вколачивать!
— А чего же ты не упредил, ведун? — развел руками боярин.
Середин только сплюнул еще раз и принялся расстегивать на покойнике ремень. В этот момент послышалось легкое шуршание, а потом тяжелый удар о землю.
— Ой, мамочки… — охнула Рада. — Как же это он?
Третьяк лежал, раскинув руки, а на рубашке быстро темнел длинный порез — от плеча до нижних ребер.
— Кажись, рубанули холопа-то, — зачесал в затылке боярин.
— Понять ничего не успел, — вздохнул Олег, закидывая через спину чалого поясной набор с широким прямым мечом. Ведун подошел ближе, присел на корточки, взял руку, попытался нащупать пульс… Нет ничего… — Пусть будет Мара милостива к своему новому слуге.
— А ты как же цел, Базан? — поинтересовался у второго холопа боярин.
— Да я… — сглотнул холоп. — Я справа от него ехал.
— Видать, не достали, — распрямился Середин. — Давайте через седло его перекинем. Опять вечером придется поминальный костер жечь. Что скажешь, боярыня? Может, домой возвертаешься?
— Не, — мотнула головой Пребрана. — Я одна теперь никак не поеду. Токмо с вами. Куда вы, туда и я.
— Где остановиться лучше для дела сего, боярин? — повернул голову к Радулу Олег.
— Где скажешь, ведун. До Рши все едино засветло не успеем. Я так мыслю, с тракта нам до ночи надобно отвернуть. Как бы не вернулись во мраке душегубы.
— Это ты прав, — согласился Середин. — Против нежити мои заговоры помогают, а против живых не всегда. В тихом месте ночевать будет спокойней.
Трупы разбойников путники тоже прихватили с собой, но лишь для того, чтобы те не воняли на дороге — свернув в лес, их скинули в первую попавшуюся низину. Третьяк же ушел в лучший мир в красивом месте — жаворонки приняли и унесли его душу в слиянии двух речушек, на длинном песчаном мысу, куда мужчины не поленились принести высокую груду сухих сосновых хлыстов, нападавших в здешнем лесу после снежной переменчивой зимы.
Для себя путники развели отдельный костерок, помянув молодого холопа добрым словом и густым темным пивом. Разумеется, в этот день двигаться дальше они уже не собирались. Базан и Рада натянули веревку между двумя деревцами, накинули на нее большой кусок грубого холста, сшитого из пяти полотнищ, придавили по краям полешками — и получилось грубое подобие палатки, куда Пребрана отправила холопку готовить постель. Сама же присела рядом с задумчиво глядящим на огонь Олегом:
— А как ты понял, что они напасть сбираются, ведун?
— Ничего я не понял, — поморщился Середин. — Ничего. Просто успел привыкнуть, что в этом мире всегда нужно готовиться к самому худшему и радоваться, коли всё обходится мелкими неприятностями. Увидел воинов и приготовился на случай беды. Боярин, стало быть, тоже. А твои мальчишки к спокойной жизни привыкли. Не ждали… Зря ты поехала. Молоды они еще. Обучить их сперва надобно. Делу ратному да сторожке постоянной. Готовности меч завсегда под рукой держать. А коли мирно всё — то кистень в рукаве. Только так до старости и доживешь…
— Благодарствую тебе, ведун… — Она взяла Олега под локоть, чуть прижалась. — Кабы не ты, лежали бы вы ныне в земле сырой, а нас, мыслю, натешившись, гнали бы уж в земли греческие али хазарские продавать.
— Чего я? — удивился Середин. — Боярин, вон, зараз двоих палицей своей смахнул.
— Тык он за палицу схватился, как лязг железа услышал, — указала она на стоящего у погребального костра богатыря. — Кабы не ты, и понять бы ничего не успел… С тобой покойно, ведун. Хотела бы я, чтобы сыновья мои на тебя походили. Чтобы ты холопов молодых чему научил. Дабы тоже руку на мече держать умели. А, ведун? Как мне уговорить тебя в делах таких хоть маленько помочь?
Рука девушки, словно невзначай, легла ему на бедро.
— Есть один способ, — улыбнувшись, тихо ответил он.
— Рада! — громко распорядилась Пребрана. — Ну-ка, сходи в лес, мелкого хвороста собери охапку, дабы утром огонь быстрее занялся. И ты Базан, тоже ей подмогни. И присмотри, чужих бы кого не появилось.
— Слушаю, слушаю, боярыня, — нестройно ответили слуги и отправились в чащу.
— Боюсь я, — тихо сказала девушка, — как бы порчу на постель мою никто не навел. Не глянешь, ведун?
Молодой человек с сомнением посмотрел в сторону палатки. Останешься вот так наедине с девушкой, а потом разговоров не оберешься: было — не было, твой ребенок — не твой. И вообще, как честный человек…
— Отчего не глянуть? — Олег поднялся, расстегивая ремень, нырнул под полог и не столько во исполнение женской воли, сколько по привычке провел над толстой войлочной подстилкой левой рукой. — Вроде, чисто.
— А ты внимательно смотрел, ведун? — улеглась рядом Пребрана.
Она сладко потянулась, отчего короткая курточка отползла наверх, обнажая атласную полоску возле шаровар. Олег, не удержавшись от соблазна, скользнул ладонью по гладкой материи, и как-то сами собой пальцы ушли ниже, под завязки штанов. Девушка закрыла глаза, легко перебирая ему волосы, и ведун потихоньку повлек скользкую материю наверх, пока не ощутил обнаженное тело. Пребрана тихо охнула, словно он коснулся не просто кожи немного ниже талии, а чего-то куда более интимного. Середин сдвинул руку немного ниже…
— Ведун! Ведун, ты где?!
— Ква! — сел Олег, а девушка торопливо расправила сбившуюся в складки ткань.
Середин, подхватив пояс с оружием, выкатился наружу, рывком встал:
— Кого потерял, боярин?
— Ну, ты колдун! — вздрогнул богатырь. — Не было ж тебя здесь!
— Вот же он я.
— Смеркается, ведун. Мыслю я, стражу назначить надо. Ты пока ложись, а я холопа дождусь, первым его оставлю, да и сам рядом лягу. Ты полуночную, самую колдовскую, стражу нести станешь, а я — утреннюю. Под утро сонных завсегда легче брать. И видно всё, и ворог еще глаза не продрал. Я это к тому, что супротив простых татей я управлюсь. А ты, будь ласков, во мраке покарауль. Люди в такой час не приходят…
— Не беспокойся, — кивнул Олег. — Посторожу.
— Ну, так ложись, отдыхай. Я пока присмотрю.
Середин оглянулся на палатку, вздохнул: Радул не холоп, его так просто в лес погулять не пошлешь. К сожалению… Не то чтобы ему так нравилась эта костлявая девица-переросток, но Олег уже и забыл, когда последний раз слышал горячие женские стоны и ощущал на лице прерывистое дыхание, когда чувствовал биение взбунтовавшейся плоти…
— Еще немного, и мне начнут нравиться козы… — пробормотал ведун и решительно повернул к сумке за шкурой.
Рада, кстати, сейчас там, в лесу. А с девками подневольными в этом мире все проще…
— Рада, да где ты там! — послышался из палатки раздраженный крик. — Где одеяла все? Рада, где ты бродишь?! Сюда иди, холодно!
Служанка тут же прибежала из леса, свалила хворост неподалеку от огня, подхватила один из тюков и юркнула в палатку, даже не оглянувшись на своего «спасителя». Раскинув шкуру, Олег разделся, разогнался по песчаной косе и, к ужасу богатыря, с головой ушел под воду, скользя вдоль самого дна. Увы, в этот тяжелый час ему навстречу не попалось не только русалки, но даже болотницы. Прямо святое место — хоть идолов врывай.
Отдав реке часть своего жара, ведун выбрался на берег. Не одеваясь, закатался в шкуру и закрыл глаза. Он уже понял, что в эту ночь к нему не придет никто — ни берегини, ни женщины, ни даже колдуны, которым можно под настроение башку лысую отрубить. В общем, всё будет хорошо.

Предрассветный туман, пропитавший пологи, вьюки, одежду, постели, заставил путников подняться еще до рассвета. Разводить огонь никто даже не пытался — собрав лагерь и заседлав коней, люди тронулись дальше. К первым лучам солнца они выбрались на дорогу, а незадолго до полудня вышли к крупному стольному городу, раскинувшемуся не меньше, чем на версту по обе стороны от тракта. Центральная крепость стояла, скорее, не на холме, а поднимала рубленые стены над рукотворным земляным валом — за ними не выглядывали островерхие крыши теремов над княжескими и боярскими хоромами, башни детинца, как обычно бывает, когда крепость возводится на взгорке.
Впрочем, сам город начинался далеко за пределами крепости. Миновав ворота частокола со скучающей у костра поместной стражей, путники долго ехали мимо изгородей в три-четыре жерди, за которыми тянулись грядки с огурцами, капустой и неизменной на Руси репой. Классические избы-пятистенки стояли без фундаментов, просто на дубовых колодах, возле холодных овинов бродили куры, поросята вспахивали розовыми пятачками утоптанную землю. Больше всего это напоминало бы садоводство брежневских времен — если бы не обилие скота и не стоящие в стороне от жилья мастерские. В некоторых из них обнаженные по пояс, потные мастера стучали молотами по наковальням; в других вываривали шкуры, чеканили медь, лепили глину, строгали дерево, отбивали войлок — полуденная жара заставила ремесленников распахнуть двери, а то и вовсе перебраться с работой под навес.
— Надеюсь, тут и харчевни какие-нибудь имеются, — вслух заметил Олег. — Где это мы, боярин?
— Рша, — кратко ответил Радул, погоняя коня.
— Рша? — Середин удивленно почесал в затылке, пытаясь соотнести название с известными ему городами, пока не сообразил: — Елки, это же Орша!
Та самая знаменитая Орша, под которой цивилизованный мир впервые познакомился с установками залпового огня.
Он огляделся еще раз, удивленно покачал головой: странная штука — история. Города, которые поражали своими размерами мир, с течением веков становятся мелкими весями, а деревни — столицами. А некоторые селения не меняются на протяжении тысячелетий. Скорее всего, в двадцатом веке «стратегический железнодорожный узел Орша» размерами не сильно превышал Ршу нынешнюю.
Под стенами крепости шумел обширный торг — но на ближнем пересечении дорог богатырь повернул направо и Рысью промчался по узенькой улочке между плотными частоколами выше всадников высотой. Где-то через минуту улица пошла вниз, и перед путниками открылась широкая водная гладь, покрытая белыми бурунами пены. Боярин спешился неподалеку от берега, перелез через толстые, густо смазанные салом и жиром, дубовые рельсы, вошел в воду, зачерпнул полные горсти, омыл лицо, зачерпнул снова, напился и только после этого оглянулся на спутников:
— Днепр! Вот он, дошли.
Воспитанный совсем в другом времени, Олег пить сырую воду из реки не рисковал, а потому и с седла слезать не стал, свысока оглядывая одну из великих русских рек. Ниже по течению она словно кипела, вздымаясь стоящими на одном месте волнами, раскидывая пену, брызги, злобно ревя и выставляя наружу то тут, то там каменные клыки. Выше — неторопливо двигались спокойные воды, покачивались у причалов могучие новгородские ладьи с гордо поднятыми резными носами, каждая из которых могла взять по двести телег груза и, сверх того, по сотне воинов судовой рати.
Теперь стало понятно, что рельсы идут от крепости вниз по реке. Волок. Судовой волок мимо порогов. Интересно, ладьи так тащат или на тележки какие кладут? Пожалуй, все-таки на тележках — тонкие доски корабельного днища на такую дорогу не рассчитаны. Да и с колеей проще. Корабли бывают разные. Поди угадай ширину? А на тележку можно любое приспособить — и дальше только кати.
— А что, боярин, — окликнул Олег Радула. — Может, дальше на ладье поплыть? Заведем лошадей, да и будем на сене валяться, пока река сама к Киеву привезет.
— Коней не всякий купец возьмет, — перелез обратно через рельсы богатырь. — Морока. Корми их, убирай. Воняют, падают. Опять же, по тракту быстрей обернемся. Отсель к Рогачеву по прямой, там вдоль берега до Черниговского княжества, перед Припятью самолетом на Любек и через день в Киеве покажемся.
— Как? — Середину показалось, что он ослышался.
— Ну, через два, — поправился боярин. — Тут пятьсот верст всего осталось. Ден за семь-десять доберемся.
— Самолетом?
— А как иначе через Днепр-то? Тем паче — с лошадьми.
— Пожалуй, ты прав, — усмехнулся своим мыслям Середин. — С лошадьми без самолета никак…

Перекусив в какой-то корчме, не имеющей ни конюшни, ни комнат для постояльцев, путники неспешной походной рысью двинулись дальше, обгоняя величественно следующие по реке крутобортные красные ладьи, что несли громадные прямые паруса с вписанным в круг красным же крестом — символом солнца, — и тощие вытянутые ушкуи с кожаными бортами и многочисленными прорезями для весел.
Дорога петляла между холмами, то стелясь вдоль самой воды, то отворачивая в бескрайние поля, засеянные где хлебом, где высоченной, в полтора роста, коноплей, где всякого рода корнеплодами. Лесов попадалось мало, да и те скорее напоминали рощицы, зачастую просвечивая насквозь, несмотря на листву.
— Гляньте, Никита, похоже, сына женил! — вытянул руку вправо богатырь. — Никита, сотник наш, кожемякин сын.
— И почему ты так решил? — поинтересовался Олег, не увидевший ничего, кроме поросшего зеленой травой поля.
— Дык, рощи-то нет тополиной! — пояснил боярин. — Не ведаю, як у вас, новгородских, а мы, как сын рождается, рощу тополиную сажаем. Деревцев на полтораста, али более. Отрок растет — и тополя подымаются. Как годков двадцать исполнится, они уж сажен по десять-пятнадцать вымахивают. А жену себе выберет — мы тополя-то валим все и дом молодым рубим…
— Люди добрые, — неожиданно пересек дорогу какой-то старик, — сделайте дело доброе, подайте неимущему хлеба краюху. Внучек малых князь Перуну своему злобному на корм отдал, дети в Хазарин головушки сложили. Некому…
— Как это детей Перуну отдал? — не понял боярин. — Кто посмел? Что за князь, как волхв допустил такое?
— То киевский Владимир-князь своевольничает, кровушкой человеческой бога своего поит…
— Ты лжешь!!! — схватившись за палицу, дал шпоры коню богатырь, и Середин еле успел перегородить ему дорогу:
— Стой, боярин! Мало ли чего старику мерещится? Доживи до его годов — может, и сам птицу Сирин по вечерам крошками кормить станешь. Не гневись, боярин Радул, грешно на юродивого обижаться. А ты, — обернулся к нежданному попрошайке ведун, — ступай отсюда.
Крест на руке резко пульсировал огнем, давая знать, что со встречным прохожим, не всё так просто.
— Базан, дай старику полть петушиную, — распорядилась Пребрана. — А ты поешь да домой ступай, отец. Может, у тебя там дети от Перуна возвернулись, беспокоятся.
— Спасибо, спасибо тебе, боярыня, — повернулся к ней старик, схватился за стремя и поцеловал ногу. — Да будут милостивы к тебе боги, да продлит Сварог твои годы, да пошлет тебе Макошь серебро и злато, да пришлет тебе Дидилия мужа хорошего, а Лада сделает сладкой твою жизнь…
— Держи, старик, — вынул из чересседельной сумки угощение холоп и передал нищему.
— Благодарствую вам, люди добрые… — Схватив половину соленой курицы, старик отбежал от путников. — Спокойной вам дороги. А как мимо дуба обгорелого проедете, направо не поворачивайте. Там у ручья место для ночлега недоброе, там шаман лежит неведомый, из-за Булгарии нечестивой приехавший. Вы там костров не жгите, спать не ложитесь, жертвы не оставляйте.
— Спасибо на добром слове. — Потирая запястье, Олег направил гнедую к прохожему, внимательно оглядывая незнакомца. То ли колдун, то ли волхв, святой человек — поди разбери. Может, просто юродивый чьими-то магическими стараниями. Для освященного в Князь-Владимирском соборе крестика всякое колдовство, что не от церкви, враждебным кажется. Однако не рубить же его за это на дороге среди бела дня?
Середин повернул лошадь и пустился догонять спутников. Возле Пребраны натянул поводья, наклонился, осмотрев стремя и колено, которых касался странный нищий. Вроде, никаких покладов, ничего не добавлено. Правда, прикосновение старика крестик ощущал слабым теплом. Может, успел как-то наговорить, пометить?
Девушка нервно хихикнула, и ведун, выпрямившись, отъехал в сторону.
— Ты чего, боярин?
— Ничего, — покачал головой Середин. — Просто не понравился мне этот безумец. Надо бы вечером наговор от порчи сделать.
Пожалуй, это был лучший выход. Ведь ногу у девушки не отрежешь, это не конский хвост. И штаны снять тоже не потребуешь — надо же и приличия некие соблюдать!
— Мыслишь, колдун это черный был? — встрепенулся боярин. — То-то он хулу на великого князя нес! Надо было повязать его, да к князю для расспроса отвезть.
— Думаешь, охота князю со всяким нищим ругателем беседовать? — поинтересовался Середин.
— Некогда ему, батюшке, — со вздохом согласился богатырь. — Оттого и отпустил я безумца.
— Интересно, а что за племена за Булгарией живут? — спросила Пребрана. — Это ведь так далеко… Федосий, сказочник мамин, говаривал, псы там о двух головах бегают — одна мяукает и мышей ловит, другая по ночам дом сторожит. И змеи там на ногах ходят. А зубов у них нет, и они себе каменные вставляют, из самоцветов драгоценных. Коли кто такую змею убьет, враз богатым боярином становится.
Середин, не удержавшись, расхохотался.
— Ты чего? — повернул к нему голову богатырь.
— Слышал бы хан Ильтишу, какие страсти вы про его земли рассказываете, — покрутил головой Олег, — вот бы повеселился.
— А кто это такой?
— Правитель одного из племен, что за Булгарией живут. Я там в позапрошлую зиму путешествовал.
— Ужели? — едва ли не хором поразились богатырь и девушка. — И как там? Кто живет? Правда про зверей неведомых?
— Живут там зыряне, вотяки, остяки, вогулы, — пожал плечами Середин. — Богам поклоняются тем же, что и мы, однако правителей своих ханами называют. Разве только Велеса выше Сварога почитают, да святилища не за стенами, а в городах строят. Городов там много больших, народ руду копает, меха добывает, золото моет. Кузнецы в тех местах знатные, не хуже русских. Булгарские купцы брони, мечи в тех местах, на Урале, покупают, а после за Хазарию, арабам и персам продают. И спрос на них не менее, нежели на меха тамошние. Про прочие мастерства мало знаю. Ткани там, чеканку сильно не хвалят. Но для себя делают. Города у них, как и у нас, деревянные, стены вокруг земляные. Хлеба, каши мало едят, больше мяса. Булгары хитрые дружбу с ними ведут, воевать опасаются. Но в союзники часто берут на соседей ходить. На нас, то есть. На хазар, на половцев. Еще далее на восток самоеды живут, юраки, тунгусы. У них вера уже иная. Живут больше в юртах, но многие тамошние ханы дома деревянные рубят и амбары, на крепости похожие. Добро там держат и воинов. А собак или кошек двухголовых не встретил. Может, не повезло.
— А чего тебя в такие края далекие понесло, боярин? — спросила Пребрана.
— Слышал я, что Баба-Яга там живет, — признался Олег. — Вот и поехал. Надеялся найти.
— Нашел? — насторожились девушки при упоминании известной в народе покровительницы детей и хранительницы человеческого рода.
— Нашел, — кивнул Середин. — Из золота она, вдвое меня выше ростом.
— И как она?
— Да хорошо у нее все. Стоит себе и стоит. Я ей живот погладил и назад поехал.
— Ты погладил живот Бабе-Яге? — Пребрана подъехала ближе, пристально вглядываясь в его руки. — Какой ладонью?
— Отмахав ради нее почти две тысячи верст через сугробы и дикие места, я приложил к ней все руки, какие у меня только были.
Боярыня протянула руку, с видимым благоговением коснулась кончиками пальцев его запястья, потом отъехала в сторону. Ее нервозность можно было понять: прикосновение Бабы-Яги гарантировало здоровое потомство и сохранение рода на веки вечные. Правда, если женщина не могла посетить древнюю богиню сама, то тот, кто касался золотого идола, должен был погладить ее живот. И, разумеется, не через одежду.
— А дороги там какие? — поинтересовался Радул.
— Нет там дорог, боярин. Всё, как у нас, на Руси. Зимой на санях по рекам ездят, летом по ним же на лодках и ладьях. Племена тамошние многие по весне поля хлебом, овсом и ячменем засевают, да почти все со скотом на юг, в степи уходят. А в холода к полным амбарам на зиму возвращаются. Это те, что ближе к Булгарии расселились. А кто дальше, к горам — те в основном мастерством железным живут. Только сами мало торгуют, всё больше купцам продают, али соседям, что на торг приезжают…

За разговорами время бежало быстро. Солнце потихоньку катилось к закату, и когда возле россоха путникам встретился кряжистый вековой дуб с обгоревшей вершиной они уже подумывали о ночлеге.
— Помнится, нищий на дороге сказывал, что там стоянка удобная есть, — кивнула Пребрана на отходящую в небольшой лесок колею.
— Да, говорил, — согласился Олег. — И предупреждал, чтобы мы туда не сворачивали. Интересно, почему?
— Дык, нужно повернуть и посмотреть, — предложил Радул. — Чего нам бояться? От злых духов ведун защитит, с людьми тем паче управимся.
Он ехал первым и уже потянул правый повод коня. Небольшой отряд с полверсты проехал по узкой дорожке, еще саженей триста под кронами редко стоящих пирамидальных тополей, между которыми поднималась высокая трава, и оказался в чистом сосновом бору. Колея повернула влево, пересекла круглую полянку метров десяти в диаметре, ручеек шириной в два шага и на том берегу потерялась среди деревьев.
— Место вправду ладное, — спешился богатырь — Что скажешь, ведун?
— Удобное, — согласился Середин, недовольно оглядываясь по сторонам.
Сосновые лес, конечно, приятен и для здоровья полезен — но берегини больше любят места лиственные. Березки, кустарник низкий, особенно орешник и сирень. Жасмин любят — тот вообще, если берегинь нет поблизости, паршивеет мгновенно; паутина на нем нарастает, гусеницы листву жрут, жучки всякие в несметном количестве заводятся. А среди голых сосновых палок добрым существам, коли прийти захотят, и укрыться-то негде.
Зато — травы для лошадей в достатке, вода чистая, кострище старое, не раз путниками использованное. Грех такую стоянку бросать. Он вздохнул, спешился, подошел к Пребране:
— Дозволь помогу, красавица.
Девушка неожиданному предложению удивилась, но отказываться не стала и оперлась на предложенные руки, спрыгивая на траву. Середин вежливо улыбнулся, отошел. Крестик на левой руке, который он пронес над ногой боярышни, никак не отреагировал — магическое воздействие ушло. Это означало либо то, что в нем не было ничего особенного и оно просто развеялось, либо… Либо заклятие подействовало, выполнило свою роль и теперь его больше нет.
— Сосны, сосны… — Ведун вернулся к сумке, достал краюху хлеба, обломил краешек, добавил немного пшена, прихватил миску для воды. — Жалко, молока нет. Лесные жители молоко любят.
Не видя поблизости кустов, он выставил угощение в густую траву — там, где горькая полынь захватила себе несколько саженей светлого места, — поклонился:
— Сытости вам и радости, жители лесные, берегини и травники, лешие и лесавки и всякая душа, что возле нашего шалаша. Примите наше угощение, не сердитесь за вторжение. Вместе повечеряем, вместе переночуем, а поутру друзьями расстанемся.
Он отошел на несколько шагов и остановился, прислушиваясь… Нет, не шелохнулось ни единой травинки, не зашуршала листва. Не торопится никто за угощением. Или нет никого из маленьких лесных духов?
Когда такое случилось в последний раз, он напоролся на василиска. В предпоследний — на логово оборотня. Мелкая, дружелюбная к людям нежить обычно уходит из мест, где заводится нежить крупная и злая, — и теперь ведун начал жалеть, что не последовал совету странного нищего, но искать место для новой стоянки было уже поздно. Холоп с боярином Радулом ушли за хворостом, Рада снимала вьюки, расседлывала коней.
Середин отошел к своей паре, расстегнул на гнедой подпругу, снял седло, кинул на землю потник. Затем освободил от вьюков чалого. Сорвал пучок травы, тщательно отер спину и бока сперва кобыле, потом мерину и, лишь убедившись, что они уже остыли, пустил к ручью. Попьют, потом сами начнут траву щипать, разрешения не спросят.
Олег накинул на плечи косуху, несколько раз обошел поляну, с каждым разом всё больше и больше расширяя круг, однако ничего подозрительного не заметил, да и крестик оставался холодным. Не имелось тут никаких следов магического воздействия, и могилы, обещанной попрошайкой, тоже видно не было.
— Может, и обойдется… — пробормотал ведун, возвращаясь в лагерь.
Здесь уже разгорелся костер, грелась над огнем вода. Служанка приготовила миски, в одну из которых насыпала гречу, в другую — бурые кусочки вяленого мяса. Третья была пустой. Середин прихватил ее, сходил к ручью, зачерпнул воды, поставил возле берега, накрыл ладонями, забормотал наговор от порчи:
— В море-океане, на острове Буяне стоит бык железный, медны рога, оловянны глаза. Ты, бык железный, медны рога, оловяпны глаза, вынь из девы красной Пребраны порчу и верхову, слово колдовское, глаз черный, навет долгий. Брось в океан-море, а белый мелкий жемчуг-песок, в печатную сажень, чтобы она не могла ни выйти, ни выплыть, не подыматься бы отныне и до века…
Крестик заныл — значит, всё получилось правильно.
— Боярыня, глаза закрой… — Семь раз он брызнул с пальцев мелкие капельки наговоренной воды на Пребрану, избавляя ее от возможного сглаза, потом по разу тряхнул на каждого из спутников и прошел по поляне, осыпая ее влажной пылью. — Так спокойнее будет. Ну, и черту я на всякий случай вокруг проведу. Так что ночью не гуляйте.
Пока совсем не стемнело, Базан натянул тент, холопка полезла расправлять походное ложе. Боярышня присела ближе к ведуну:
— Ты и вправду Бабу-Ягу трогал?
— Правда.
— Побожись.
— Перуном клянусь, разрази меня гром.
— Ты чего! — хлопнула Пребрана его по колену. — Ты чего — князь, Перуном клясться?
— Как умею.
— Значит, правда трогал?
— Правда.
— Покажи руку.
Середин повернул левую ладонь вверх. Девушка с минуту просидела тихо, потом осторожно положила ему на ладонь свою. Вдруг резко отпрянула, поднялась:
— Ничего ночью не случится, ведун?
— Постараюсь, — неуверенно пожал плечами Олег. — Вроде, спокойно всё.
— На тебя надеюсь! — напомнила боярышня, словно была тут самой главной. — Что-то есть не хочется. Рада! Давай, снедай по-быстрому и ко мне приходи. Мерзну.
Ночные смены распределили, как и в прошлый раз: Базану — вечернюю, ведуну — ночную, боярину — предрассветную. Середин, спутав коням ноги, обсыпал лагерь тонкой линией толченого угля, завернулся в шкуру и провалился в глубокий сон.

Он в очередной просыпался, шел к холодильнику, высыпал сваренные накануне макароны на сковороду, заливал яйцом, торопливо ел, после чего сбегал вниз, садился на мотоцикл и мчался, вдыхая ароматные сизо-белые выхлопные газы. Потом открывал кузню, разогревал уголь. И всё было бы хорошо, кабы не струя вентилятора, что выбила из горна один уголек, и тот упал ему прямо на запястье…

Олег открыл глаза, потер левое запястье, к которому плотной тряпицей был привязан крестик. Больно, конечно, — но лучше не снимать. Пару раз он уже попадался, переложив амулет в карман, а потом забыв прикрепить его обратно. Спокойнее потерпеть, чем остаться без предупреждения, когда нежить какая-нибудь явится.
Ведун приподнял голову, оглядывая лагерь. Холоп сидел у еле тлеющего костра, экономя дрова. Судя по позе — не спал. Вокруг стояла тишина, через заговоренную черту никто не рвался. Хотя, конечно, тут не болото, нежить стаями не мечется. Может, кто темный и незаметный тихо прорваться пытается — но это не страшно. Пока человек линию не порвал — духам ее не одолеть.
Середин опять закрыл глаза, опустив голову на мех, и подумал о боярине Радуле. Ведь наверняка изборский князь ему не меньше серебра отвалил, чем самому Олегу. А меч у него — булат высшего класса. Такой один целой деревни стоит. И конь редкостный. И всё это здесь, рядом. Только руку протяни и возьми. Боярин сейчас спит. Подойти тихонько, резануть ножом по горлу — и никто не узнает, как разбогател вольный охотник…
Ведун услышал шевеление возле сумок, схватился за рукоять сабли, откинул край шкуры, рывком вскочил:
— Ах ты, гнусь!
Холоп, что пытался развязать его мешок, развернулся, выхватил меч и оскалился. В красном от углей свете зубы показались рядками кровавых клыков. Базан рубанул — неумело, из-за головы. Олег отступил, вскидывая саблю вверх и давая клинку воришки соскользнуть с нее в сторону. Тот ожидал весомого отпора, а потому по инерции пролетел вперед вслед за тяжелым клинком, оказавшись от ведуна на удалении полуметра, а потому рубануть его Середин не смог и просто ударил в лоб оголовьем рукояти.
Мальчишка молча рухнул на спину — но было уже поздно. На шум из-под полога выскочили обе девицы. Рада остановилась, раздумывая, а Пребрана рванула на себе рубашку, раздирая ворот до живота, кинулась вперед, чуть не сбив Олега с ног, и завопила в голос:
— Помогите, насилуют! Люди!!! Люди добрые! Смотрите! Смотрите на него! Он меня…
Промелькнуло что-то светлое, похожее на детский эмалированный горшок, и смахнуло девушку, как муху. Пребрана ватным кулем откатилась к своей служанке, которая, пользуясь моментом, уже лезла Олегу в суму. Причем не в суму с деньгами, а в ту, что с кузнечным инструментом.
— Боя… — указал было Радулу на нее ведун, но увидел его оскаленное лицо и шарахнулся в сторону. В тот же миг рядом прошелестело что-то массивное, со смачным шлепком врезалось в землю. — Ты чего, боярин?
— Щ-ща… — Тот замахнулся снова.
Середин вскинул было по привычке саблю, но вовремя сообразил, что против палицы эта тростинка не спасет, и резко пригнулся.
Ш-ш-ш-ш-р-р-р-р — прошелестело над головой. Середин отскочил, облизнул губы:
— Боярин, ты чего?
— Что, бродяжка безродный, разжился серебром из княжеской казны? — с ненавистью пробормотал богатырь. — Не бывать такому, чтобы смерд простой богаче боярина был. Мое всё будет! А тебя здесь закопаю!
Он снова взмахнул палицей. Олег отскочил, оказался рядом с Радой, уже вытряхивающей инструмент на землю, и коротко тюкнул саблей вниз — оголовьем по макушке. Дабы на чужое не зарилась. Холопка шлепнулась лицом на железяки, а ведун с кувырком ушел от очередного удара.
— Ты с ума сошел, придурок? — зло спросил он. — Смотри, игры кончились. Я тебя сейчас, как бабочку на булавку, наколю.
Но Радул швырнул палицу вперед, и Середину опять пришлось отскакивать. Под ноги попались какие-то узлы, грохотнул щит. Ведун радостно нащупал рукоять, рванул вверх:
— Всё, теперь ты покойник!
Правда, защитное оружие оказалось неожиданно тяжелым — похоже, он хватанул не свой, а Радулов щит. Но всё равно — теперь он мог не бояться за свои кости. Принять палицу на щит, укол снизу — и можно грузить добро боярина себе на коня.
— Получай! — Прошелестела палица, оглушительно грохотнула деревяшка…
Середин понял, что он летит. Порхает, как старый конверт на сквозняке. В этот момент он всем телом врезался во что-то твердое, и настала темнота. Потом перед глазами поползли розовые круги, и, наконец, ведун смог поднять веки.
— Где ты?! — кружил вокруг полыхающего, как овин, костра Радул. Видать, весь хворост в огонь засыпал. — Где ты, трус?! Иди сюда и сразись со мной!
Середин тряхнул головой, поднес к глазам правую руку — в ней была зажата сабля. Поднес левую — та сжимала рукоять от щита. На рукояти сиротливо болталась одинокая полукруглая дощечка. Ведун, сплюнув что-то вязкое и солоноватое, откинул мусор и крадучись двинулся вокруг лагеря, собираясь зайти громиле за спину. Крестик слегка отпустил — жар стал не так силен. И Олег остановился. Весь его опыт, многолетний навык, инстинкт охотника за нежитью кричали: «Ты идешь не туда! Сперва уничтожь колдовство!».
Ведун остановился, повернул обратно, шаря по телу левой рукой… Как назло, кистень остался возле шкуры, в кармане косухи. И его охраняла могучая фигура киевского богатыря. А сталь против магического существа может и не подействовать.
Крест с каждым шагом жег его всё сильнее, пока боль не перехлынула порог, за которым Середин перестал различать, теплее или холоднее становится серебро. Понятно было главное: нежить где-то здесь, совсем рядом! В пляшущем свете костра никаких существ разглядеть не удавалось. Только лес — сосны, мягкая подстилка, лиственница…
Стоп!!! Никаких лиственниц тут вечером не стояло…
Ведун замер, потом попятился на два шага и с размаху рубанул по странному стволу. Сабля впилась глубоко в плоть… И в тот же миг перед ним открылся глаз — огромный, с человеческую ладонь. Долгое, долгое мгновение они с нежитью созерцали друг друга в упор. Потом Олег снова взмахнул саблей — но нежить, видом и размерами похожая на дерево, скакнула, растворяясь во мраке, и на Середина обрушилась огромная, нестерпимая усталость. Он с трудом удержался, чтобы не сесть, не упасть прямо там, где стоит, на лесную подстилку и не уснуть.
У костра с шумным выдохом сел на бесчувственного холопа богатырь.
— Эй, боярин! — попытался крикнуть ведун, но из горла вырвался только слабый шепот: — Боярин, ты еще хочешь меня убить?
Вместо ответа Радул поднялся, с видимым усилием сделал два шага до своего ковра и рухнул на него. Олег, волоча саблю по земле, дошел до лагеря, обогнул костер. Подумал о том, что нужно восстановить линию вокруг лагеря, но тело его уже забиралось в мягкий мех, прикрываясь краем шкуры.

— Ведун…
Олег взвыл от боли, вскочил и шарахнулся в сторону от богатыря. Потом расстегнул ворот рубахи, сдвинул его к плечу… Весь бок и левая рука до самого локтя представляла собой один огромный кровоподтек.
— Электрическая сила!!! — Середин полуприкрыл глаза и застонал.
— Мне тут сон приснился недобрый, ведун, — виновато кашлянул Радул. — Я тебе пересказать хотел, да токмо вижу… Это… Щит мой расколотый у дерева валяется. И сумки твои раскрытые… Ну, и сабля тут, палица…
— Еще один такой сон, — с чувством ответил Середин, — и для поминального костра ты сможешь свернуть нас в трубочку.
— Прям не знаю, что на меня нашло, ведун, — виновато потупился могучий воин. — Ты, это… Ты не держи… Наговорил я тебе ночью… Не знаю… Не от души это… Ты это… Прости меня, что ли?
— Это не ты, — искреннее раскаяние боярина заставило Олега воздержаться от дальнейших подколов. — Это абас.
— Какой абас? — оглянулся по сторонам Радул.
— Тварь такая, нежить. Одна нога, одна рука, один глаз. Неуклюжая, на дерево похожа. Сама толком пакостить не умеет, но зато людей на преступления способна направлять. Что есть у кого гнусного глубоко в душе, то она всё наружу и вывернет. Кто красть начинает, кто людей резать, кто еще чего. Абас, одним словом. — Прикусив губу, Олег поправил рубашку. — Одного понять не могу: как он здесь оказался? Ворон сказывал, они только в Сибири живут. Или, как попрошайка говорил, «за Булгарией».
— Значит, честно он нас упреждал?
— Не уверен, — сморщился ведун. — Может, предупреждал, а может — завораживал. Иначе чего мы тут все оказались? Чего нас сюда понесло? В общем, либо знал колдун наш, что еще у Себежа отметился, про абаса, либо специально его сюда вызывал. В любом случае, враг это опасный, ухо нужно держать востро. Одного не пойму — чего он к нам так привязался?
Олег наклонился было свернуть шкуру — и опять взвыл от боли.
— Дай, я, — попросил боярин. — Ты отдохни.
Единственное, что могло утешить Середина в этой ситуации, так то, что прочие его попутчики, прячущие друг от друга глаза, выглядели не лучше. У Базана на лбу выросла такая шишка, словно вот-вот должен открыться третий глаз. Раде железки, в которые она рухнула, посекли все лицо. Пребрана имела распухшее ухо и синяк во всю левую щеку, куда пришлась оплеуха богатыря. Показываться в таком виде на людях не хотелось никому — но еще меньше хотелось остаться у ручья еще на одну ночевку. Разумеется, в отличие от Олега, они могли спокойно шевелиться — ни руки, ни бока при каждом движении не болели. Зато ведун имел куда более важный плюс: поддавшись влиянию абаса, он всё-таки не успел натворить ничего, за что сейчас пришлось бы краснеть. Однако… Однако, глубоко в душе он, оказывается, жаден, как скупой рыцарь. Чуть не зарезал Радула ради полкило серебра и меча с лошадью… Неужели правда?
Завтракать не стали — навьючили лошадей, поднялись в седла и широким шагом выехали обратно на тракт. Но не успели одолеть и двух верст, как крест на запястье начал плавно наливаться теплом. Середин придержал гнедую, поднялся на стременах, оглядываясь по сторонам. Справа тянулся лужок с несколькими кустами вербы, слева пологий гладкий склон уходил к воде.
— Где-то здесь он… — пробормотал Олег. — Проверяет, кто после ночевки выжил. — И он громко, в голос, пообещал: — Зря прячешься, черная душонка! Всё равно я тебя найду и наизнанку выверну! Беги, колдун, беги! Не то будет поздно.
В ответ луг внезапно зашелся утробным зловещим хохотом. От неожиданности кони захрапели и понесли, отказываясь слушаться поводьев. В первую минуту Середин, вырвавшийся вперед, попытался управиться с кобылой, но потом махнул рукой и только пригнулся к гриве. Лошадь не мотоцикл — в стену не врежется, на таран не пойдет. Выдохнется — сама на шаг перейдет.
Так и получилось. Бешеной скачки хватило от силы на полчаса, после чего гнедая, устало хрипя и мотая головой, затрусила мелким шагом. С губ, из-под ремней упряжи падали крупные хлопья пены. Немного погодя подтянулись и остальные путники. Кони у всех дышали тяжело, прядали ушами, кивали головами в такт каждому шагу. Однако останавливаться маленький отряд не стал — лошади после такой нагрузки выходиться нужно, остыть, дыхание успокоить. Потом уже, спокойную, поить можно. И в самую последнюю очередь — кормить. Не то не будет лошади — запарится, отечет, заболеет. Какой тогда с нее толк?
Дорога тем временем отвернула от реки куда-то в поля.
— Петлю тут Днепр делает, — пояснил богатырь. — Верст десять. А тракт прямо идет. Как Тумановку минуем, вскоре опять к воде выйдем.
— Святилище есть у Тумановки? — переспросила Пребрана.
— Как же без него? Люди, чай, живут.
— Зарям обеим дары хочу принести, на исцеление. — Девушка осторожно коснулась черной шеки подушечками пальцев и с надеждой спросила: — Остановимся?
— И мази хорошо бы купить на барсучьем жире, — добавил от себя Олег. — И хорошо бы, чтоб в состав входили мед, свинец и маковое молочко.
— Ты умеешь изготавливать снадобья? — удивился богатырь.
— А куда я денусь? — Ведун попытался пожать плечами и тут же застонал. — Против нежити и злых духов мало мечом махать. Их и травануть нужно уметь, и испугать, и отгородиться. Жаль, хлопот много с приготовлением. Травы многие только в определенный день и час собирать можно. Хвосты мышиные да змеиную кожу по полтора года сушить надобно в тени, в тепле, где-нибудь на чердаке. Мыло варить тоже никто не даст — вонь от этого процесса месяца три выветриваться будет. Где мне этим заниматься? Оттого своих снадобий и не имею совсем. Не с руки.

Тумановка — деревенька на пять дворов — частокол имела чисто символический, годный разве против диких зверей. Похоже, в случае военной беды жители рассчитывали больше не на меч и отвагу, а на темнеющий за оврагом густой лиственный лес, к которому от ворот тянулись сразу три дорожки, не считая тропинок. Постоялого двора тут почему-то не было, но боярин договорился с хозяевами крайней избы, что путников пустят на сеновал, на чердак над длинным хлевом. Крестьяне были бы не против уложить гостей и в доме — но ведун напомнил Радулу про мстительного колдуна и посоветовал ночевать всем вместе, чтобы поодиночке не попасться. Причем отдельно от ни в чем не повинных людей.
Сложив вещи и оставив лошадей на хозяйской конюшне, все вместе они пошли к местному святилищу, что поднималось над деревней, чуть в стороне, на вершине взгорка правильной полукруглой формы. Олег даже подумал, что это — древний могильный курган. Хотя вряд ли люди стали бы ставить идолы богов на таком месте.
Внутри святилище выглядело весьма скромно — как, впрочем, большинство маленьких деревенских капищ. Три неизменных центральных идола — Сварога, Даждьбога и Велеса, — несколько второстепенных. В здешнем храме не оказалось Перуна и Похвиста, столь почитаемых в новгородском крае, не нашлось места для Макоши. Зато Триглава возвышалась почти рядом с главными богами, а Заря-Заряница, к радости Пребраны, была даже в двух ипостасях — Утренняя и Вечерняя. Разумеется, никаких алтарей тут не имелось, и свои подарки путники положили прямо на землю: два венка из собранных по дороге полевых цветов, крынку с тушеной свининой да четырех связанных за лапы цыплят, взятых на хозяйском дворе.
— Помоги нам, Заря-Заряница, — торопливо забормотала девушка, — помоги нам в исцелении, от ран кровавых в избавлении. Одари нас своею ласкою, избави от страданий и горестей.
Ей вторили холоп и служанка. Боярин положил две монеты к ногам Сварога. Впрочем, ему никакого исцеления не требовалось.
— Ответили ли вам боги, добрые люди? — вошел в ворота загорелый рябой мужик с ярко-рыжей окладистой бородой и взлохмаченными волосами. Если бы не неизменный для всех волхвов серый балахон с капюшоном, опоясанный пеньковой веревкой с узелками на конце, его можно было бы принять за обычного пахаря, возвращающегося с утреннего покоса.
— Дары мы Заре принесли, отец, — поклонилась ему Пребрана. — Просим в исцелении помочь. Кому кровушку остановить, кому кожу выбелить.
— Ого-о… — охнул волхв при виде лица девушки. — Да, вижу, и вправду дело у вас к богине важное.
— А коли так, — подал голос Середин, — не могла бы богиня в лице своего служителя сменять нам пару новгородских чешуек на хорошую барсучью мазь? Только не на жир простой, а с травами лечебными. Точнее, с ромашкой, маком и воском пчелиным. Или хотя бы с медом.
— Дерзок ты, человече, коли не милости у богов, а товара просишь, — покачал головой мужик, поглаживая бороду. — А ну, заместо барсучьей, они тебе медвежью пошлют? Тогда и брать не станешь, и дары обратно унесешь?
— Нету, значит, мази? — понял ведун.
— За две чешуйки? — Волхв перевел взгляд на девушку, прицокнул языком:
— Нехорошо… А мази за две монеты у меня нет. Боги не торгуют своей милостью. Они одаривают. Или отказывают в ней. Тебя тоже зашибло, грубиян?
— Зашибло, волхв, — признал Олег.
— Мало зашибло, — холодно ответил мужик. — Ждите здесь.
Он ушел за истуканов, открыл низкую дверцу в задней стене и вскоре вернулся с небольшим туеском.
— Грешно к богам грязными приходить, люди. Хоть и с дороги, а перед святилищем омыться надобно, а не нести сюда пыль четырех дорог. Вот, возьми, красавица… — Он протянул туесок Пребране. — Сейчас в баню идите. Мойтесь, парьтесь хорошо. Как невтерпеж станет, мазью этой место увечное намажьте. Вы двое, — указал он на холопов, — спать ложитесь, у вас и так всё зарастет. А вы перед вечерней зарей сюда возвращайтесь. Стану богов за вас просить, милость искать. И не опаздывайте, не то до утренней зари мазь силу свою потеряет.
— Благодарствую тебе, отец, — низко поклонилась девушка. — Непременно придем.
За воротами Олег потянулся было к туеску:
— Дай посмотреть, чего там волхв намешал. — Но Пребрана решительно отвела его руку:
— Не серчай, ведун, но мне мазь дана, и неча тебе ее глядеть. В бане велено мазаться, там и глянешь.
К чему Середин никак не мог привыкнуть на Руси, так это к банному целомудрию. Женщины могли стесняться мужиков и наоборот сколько угодно — но только не в бане. Здесь все сплошь и рядом мылись вместе — голые, довольные, распаренные, — не особо заботясь о приличиях. В большинстве случаев ведуну приходилось ложиться на полок на живот, прижимая к доскам возмущенную таким положением вещей плоть, и стараться не смотреть по сторонам. Однако в этот раз всё оказалось куда проще: зашибленный бок так болел при каждом движении, что плотские мысли обрывались резко, едва успевали возникнуть. И даже пугающий обычно горячий березовый веник на этот раз не казался столь ужасным.
— Первый раз для чистоты. — Жахнув воды на раскаленные камни, боярин прошелся резко пахнущим веником по спине и ногам Середина, плеснул воды. — Переворачивайся, теперь еще разик… Хорошо? Теперь омоем, и еще парку… Рада, да кто же так греет? Без замаха надо, а так, легонечко, с постукиванием…
Пребрана взвыла: «легонечко» у Радула получалось куда хлеще, нежели у служанки со всего размаха.
— Нравится? Вот еще разочек пройдем… — Веник побежал по костям девушки, туго обтянутым тонкой кожей. Даже грудь заменялась у нее всего лишь двумя маленькими кнопочками, провалившимися между ребер. — Теперь на живот поворачивайся.
— Про ведуна забыл, боярин, — с трудом выдохнула Пребрана. — Я уж так, с Радой…
— Я про всех помню… — На камни опять полетел большой ковш воды, и обжигающий паром воздух настойчиво полез в ноздри и рот. — Сейчас еще раз омоем, а потом, как согреетесь, опять маленько веничком пройдем.
Больше всего Середину хотелось из этого кошмара убежать — но сил уже не оставалось, и он безнадежно закрыл глаза, завидуя ракам, которые проходят похожую процедуру только раз в жизни. Тепло пробиралось в тело — под влажную от пота кожу, под размякшее мясо, к незнающим, что такое внешний мир, косточкам. Он почти не шелохнулся, когда по нему опять побежали тонкие березовые прутики.
— Вот, нутряную грязь сейчас выгоним, а теперь водичкой и смоем… — На Олега обрушилась бадья воды, потом еще одна. — Глянь, и не шевелится уже. Ты, ведун, часом не сомлел?
— Сам не знаю, — сел на полке Середин. — Ну, ты и парить, боярин!
— Хорошему человеку пара не жалко!
Пребрана уже натирала свою щеку и ухо мазью. Получилось это у нее довольно быстро, и она подошла к Олегу:
— Давай, руку чуть отодвинь…
Девушка стала плавными осторожными движениями размазывать ему по боку волховское зелье. Запахло мятой, бок ощутил холодок и легкое онемение, снимающее боль. Впервые за день в теле наступало облегчение. Пребрана прошлась по всему боку, потом начала натирать руку, наклонилась немного вперед, шепнула:
— Животик мне погладь, боярин…
Олег на миг удивился, потом улыбнулся и обеими ладонями провел ей от нижних ребер до влажных волос внизу, обратно, потом еще несколько раз справа налево.
— Благодарствую… — Она опять качнулась вперед и коснулась его губ своими.
Ведун совсем было ответил на ласку, но тут из памяти всплыл громкий крик: «Насилуют!», и любовное настроение мгновенно прошло.
— Интересно, который ныне час?
— До заката далеко.
— Еще дойти нужно…
Середин слез с полка. Покачиваясь, добрел до выхода, распахнул дверь в предбанник, вдохнул прохладный воздух, и в теле тут же возникла необычайная легкость. Он надел чистое исподнее, сунул ноги в сапоги, вышел на улицу и упал на лавку рядом с Радулом, откинувшись на стенку:
— Хорошо…
— От, и половина лечения прошла, — сделал вывод киевлянин. — Теперь кваску вам холодного испить надобно, да и в святилище идти. Там волхв над вами молитвы пошепчет — и вовсе исцелитесь.
— Не хочу никуда идти…
— Надо ведун. Куда ты с такой рукой?
— Солнце еще высоко.
— Дык, это оно пока высоко! А как сберетесь, пока дойдете — оно и сядет. Опять же, до зари волхв звал. Стало быть, не на закате туда прибыть надобно, а пока светло. Давай-ка, одевайся, ведун. Счас и Пребрану позову.
Взяв себя в руки, Середин поднялся и вернулся в предбанник — одеваться.

Радул оказался прав. После парилки, несмотря на легкость в членах, идти быстро не хотелось, а потому они с девушкой брели по дороге, еле переставляя ноги, и вошли в ворота святилища, когда до заката оставалось всего ничего.
Рыжебородый встретил их у идолов Зари, между которыми был расстелен ковер. Волхв деловито осмотрел лицо девушки, не обратив на Олега особого внимания, потом махнул рукой:
— Ложитесь.
Ведун с боярышней, переглянувшись, вытянулись на ковре, лицом к темнеющему небу.
— Тебя, Заря-Зарница, Рада-Радуница, общая сестрица, словом своим заклинаю, делом зазываю, именем выкликаю, — быстрым речитативом заговорил волхв, приседая на углах ковра, и Олег почувствовал легкий ароматный дымок. — Приди в храм свой, взгляни на детей своих, дыхание свое им подари, их забери на ночную смерть, на дневное воскресение… Дышите глубоко, постоянно глубоко, не прерываясь, — наклонившись, зашептал больным волхв. — Вдыхайте Зарю полной грудью, без роздыха, пока ночь не придет.
Пребрана глубоко и часто задышала, и ведун последовал ее примеру. Они дышали так минуту, другую. Голова начала побаливать, кружиться — но Середин продолжал лечебный ритуал, полагаясь на опыт здешнего волхва. Между тем мышцы рук и ног стало скрючивать судорогой, огонь охватил обручем всю грудь, голова закружилась сильнее — и ведун почувствовал, как, вращаясь вокруг своей оси, он проваливается куда-то вниз, сквозь ковер, сквозь землю. Наступила тьма — но не холодная, глянцевая, враждебная, а мягкая, бархатистая, уютная, словно мех черного соболя.
И Олег погружался в нее, закручивал на себя, ничего не чувствуя и не желая, в полном и блаженном небытии. Только темнота, темнота, темнота…
Когда он открыл глаза, небо уже розовело. Утренняя прохлада забралась под рубашку, заставив его встряхнуться и сесть. Рядом зашевелилась Пребрана:
— Где я? Что это было?
На лице ее не оставалось никаких следов кровоподтека, и Олег тут же крутанул в суставе левой рукой, пощупал бок. Не болит!
— Надо же, прошло!
— А у меня тоже? — схватилась за щеку девушка. — Да, ничего не чувствую!
— Просто чудо, — удивился ведун.
— А славную мы с тобой ночь наедине провели, боярин, — томно сообщила Пребрана.
Середин нервно дернулся и вскочил:
— Жалко, что ничего не было, — напомнил он.
— И правда, жалко, — согласилась девушка. Заскрипели, отворяясь, ворота, в святилище вошел волхв. Оценивающе посмотрел на одного, на второго.
— Благодарствуем тебе, отец, — поклонились молодые люди.
— То не меня, то Зарю благодарите. Ее милость.
— За такое чудо ничего не жалко, — полез в карман Середин. — Хочу подарок богине сделать.
— Богам серебро ни к чему, — хмуро ответил волхв. — А я от тебя ничего не приму.
— Это почему? — не понял ведун.
— Гордыни в тебе чрезмерно, смертный. За милостью в чужой дом приходишь, с просьбою — а уж себя выше всех мнишь. Совета не ждешь, своего завсегда требуешь. В свой дом я бы тебя и не пустил, да токмо это дом божий. Ты Заре поклонился, я ей слова твои донес. А знать тебя не хочу. Ступай.
Середин почувствовал, как у него горят уши. Однако он нашел в себе силу спокойно поклониться хранителю святилища и вежливо ответить:
— Всё равно, спасибо тебе, отец. Раз брать с меня ничего не желаешь, должник, стало быть, я твой остаюсь. Коли понадобится чего, ты об этом помни…
— Прощаю! — отмахнулся волхв.
— …и я помнить буду, — закончил Олег, поклонился еще раз и, развернувшись, покинул капище.

Киев

Поехать в тот же день дальше не получилось: снятую перед баней одежду Радул отдал постирать, а потому пришлось дожидаться, пока она высохнет. Зато люди и сами отдохнули, и дали роздых лошадям, так что на следующий день без труда одолели почти сто верст до ближайшего города.
Рогачев не произвел на Олега особого впечатления. Разве только размерами крепости. Земляные валы в два роста шли тремя кругами, сужаясь к центру, и на каждом стоял высокий тын, подпертый изнутри основательными, в полтора обхвата, подпорками, и с башнями через каждые пятьдесят-сто саженей. Детинца, как понял ведун, здесь не имелось. Да и откуда — город-то не стольный.
Заночевали на постоялом дворе. Так оно спокойнее. И нечисти в жилье человеческом не в пример меньше, нежели в лесах или, пуще того, в болотах, и от злого умысла проще защитить дверь и пару окон, нежели открытое пространство вокруг лагеря. Утром ведун тщательно проверил лошадей, но никаких следов колдовского воздействия не заметил, и отряд не спеша, на рысях, тронулся дальше.
Дорога вывернула к Днепру почти сразу за городом и теперь большей частью бежала вдоль реки. По правую руку лес стоял сплошной стеной, под копыта несколько раз ложилась скользкая гать, и Олег понял, что они опять заехали в болотистые места. Вязи тянулись едва ли не весь день, пока путники не выбрались к речушке, которую боярин назвал звучным именем Березина.
Здесь понадобилось остановиться на дневку и расседлать лошадей — брод доходил им почти до спины, и вьюки неминуемо бы намокли. Помочь вызвались двое лодочников, но Радул презрительно отказался от их услуг и самолично перенес все узлы в четыре приема. Коней пришлось вести в поводу. Река — не баня, а потому раздеваться полностью все застеснялись и намочили одежду. На берегу разбрелись по кустам переодеваться, после чего отжимали исподнее, укладывали по узлам, выбирая такое место, чтобы ничего не намокло. Но несмотря на такую заминку и еще один, хотя и мелкий, брод, до сумерек восемьдесят верст они таки одолели и ночевали опять на постоялом дворе в городе Речица, ничем не отличимом от Рогачева. И опять поутру никаких признаков внимания таинственного чародея Середин не нашел.
За Речицей дорога изменилась полностью. Теперь справа от путников тянулись раздольные луга, поросшие высокой, по пояс человеку, травой, изредка прорезаемые прямоугольными хлебными делянками, а слева, за рекой, виднелись темные, почти черные лиственные болотные леса. После полудня целеустремленно текщий на юг Днепр вдруг повернул на юго-запад, чем очень обрадовал боярина Радула.
— То он ужо к Киеву повернул! Теперича совсем немного осталось. Вечерять на порубежье княжества Черниговского станем! — Он дал шпоры коню, переходя на размашистую рысь, и остальные всадники вынужденно припустили следом. Однако много выиграть путникам не удалось. По всей видимости, города на Днепре стояли аккурат на расстоянии дневного перехода один от другого, а потому путники прискакали в селение Драники всего лишь немного раньше, чем добрались бы обычным аллюром.
Ночь прошла спокойно, и Олег начал надеяться, что неведомый колдун от них всё-таки отстал. Рано на рассвете торопящийся домой Радул уже поднял своих товарищей с постели и повел дальше. Накатанный тракт вывел их к высокому откосу, и киевский воин указал кнутом вниз:
— Сейчас самолетом на тот берег, и дальше помчимся, через Любеч к Киеву.
Середин взглянул на реку и с трудом сдержал смех: действительно, самолет как раз перевозил от берега к берегу обоз из пяти телег. Мог бы и сам догадаться — самолетом здешние жители называли самый обыкновенный паром![21]
Здесь, ни берегу, Олег впервые за годы пребывания в этом мире оказался в пробке — несмотря на ранний час, у сходней скопилось полтора десятка крестьянских телег. Боярин Радул почему-то проявил скромность, и путникам почти два часа пришлось ждать, пока паром четыре раза сплавает туда и обратно.
Пятеро всадников и четыре заводных лошади заняли весь самолет, так что путники переправились через реку только своей компанией. Они миновали скопившуюся на левом берегу череду повозок и на плотном, до каменной твердости, утоптанном тракте перешли на рысь. Сырости вокруг не чувствовалось, но по обе стороны тянулись густые леса, словно возросшие на влажной почве.
— В Любеч завернуть надобно, — погоняя коня, сообщил боярин. — Статься может, там князь ныне, в крепости.
— И большая петля? — спросил Олег.
— Не, на дороге прямо град стоит.
— Тогда о чем разговор?
— Упредил просто…
Они вытянулись по дороге в узкую цепочку: первым мчался богатырь с заводной лошадью, следом ведун, за ними обе женщины, а замыкал отряд Базан, державший в поводу сразу двух коней.
Дорога обогнула поросший соснами холм, нырнула в светлую от берез ложбинку, снова выбралась наверх, оказавшись среди могучих вязов, образующих редкий, но тенистый лес с густым подлеском из волчьего лыка и боярышника.
— Дяденьки, поможьте! — кинулся чуть не под копыта малец лет десяти. — Поможьте, батьку деревом придавило! Не оттащить!
— Далеко? Показывай! — Боярин без колебаний отвернул за мальчонкой на тропку, и Олегу стоило большого труда нагнать его еще до того, как богатырь скрылся под кронами, оттеснить в сторону и поймать мальчонку за шиворот, рванув вверх, к себе. Ноги мальца оторвались от земли — но тут ворот с громким треском оторвался, и бедолага шмякнулся на спину.
— Ой, мама… — только и смог простонать он от удара.
— Ты, никак, обезумел, ведун? — натянул поводья Радул.
— Это ты обезумел, боярин! Куда тебя несет — ни брони не надел, ни щита не приготовил?
— На что броня дерево подымать?
— Э-э, боярин, честный ты человек, — вздохнул Середин. — Не привык еще к подлостям. А я в дороге всякого насмотрелся. И, памятуя колдуна сгинувшего, в плохое верю быстрее, чем в хорошее… — Наклонился с седла и спросил: — Сколько их?
— Кого? — простонал малец. — Не понимаю, дяденька. Ой, больно! За что вы меня так? И рубашку по…
Ведун сцапал его за ворот спереди, накрутил полотно рубахи на кулак и выпрямился в седле, отрывая мальчишку от земли. Развернулся, выехал на дорогу, отпустил его возле холопа:
— Смотри за ним в оба глаза, Базан. Коли шум и лязг из леса услышишь, сразу голову ему пополам руби, да сам на помощь нам поспешай.
— Не надо, дяденька! — испугался малец. — За что? Не делал я ничего!
— А чего ты боишься? — усмехнулся ведун, выдергивая саблю. — Ну, вытащим отца твоего из-под бревна да вернемся.
— Я не сам, дяденька, не делал я ничего! — еще жалобнее взвыл мальчишка. — Меня заставили!
— И как?
— Две деньги серебряные дали…
— Страшная угроза, — согласился Олег и опустил саблю, упершись кончиком клинка ему в ключицу: — Сколько их?
— Десять, и еще два, — всхлипнул малец. — Нурманы все, варяги заезжие.
— Так бы сразу и сказал. — Середин убрал клинок и спрыгнул с гнедой, начал снимать чересседельные сумки и скрутку за седлом. Вес небольшой, а всё едино в бою лишний. Косуху, наоборот, надел и застегнул молнию до ворота. — Боярин, ты слышал?
— Дык, не глухой… — Богатырь тоже вернулся на дорогу, спешился, полез в сумку заводного коня, достал толстый кожаный поддоспешник, застегивающийся на правом боку, сверху накинул шелестящую кольчугу, а на нее еще и куяк — куртку из мягкой кожи, обшитую спереди крупными железными пластинами. Затянул пояс с мечом и палицей, раскрыл колчаны, проверил, насколько легко выходит лук.
— Вы чего, бояре? — широко раскрыла глаза Пребрана. — Сказал же малец, двенадцать норманнов там!
— Коли татей зараз не перебить, — сурово сообщил боярин, — всё едино потом накинутся. Но тогда уж могут и нежданно явиться. Заказано с душегубами речи вести — и бежать от них негоже. Разить надобно, где встретил.
— Раскрытая засада, — добавил Олег, — это западня уже для того, кто спрятался. Где они, кстати, проходимец? Гляди: обманешь, не вернемся мы — так ты тоже головы враз лишишься. Базан обманщиков не любит.
Холоп согласно кивнул и по-собачьи оскалился, полуобнажив меч.
— Два по сто сажен будет, — махнул в сторону тропы маленький предатель. — Поворот там крутой на тропе. На нем и ждут.
— Отлично… — кивнул ведун, напяливая на голову треух. От прямого удара шапка, может, и не спасет, но от скользящего, или от кистеня — выручит. — Едем?
— Да пребудет с нами милость Сварога, — кивнул богатырь. — Пошли.
Тропинка, уходящая в заросли, была узкой. Однако кони раздвигали грудью ветки кустов, и мужчины без особого труда ехали рядом, стремя к стремени.
— Норманны к лошадям непривычны, — негромко заметил Олег. — А пеший против конного боец слабый.
— Это да, — согласился богатырь.
— Значит, они попытаются как-то нас из седел сразу выбить. Либо сбросят что-нибудь, либо веревку поперек дороги натянут. Или сверху спрыгнут.
— Не спрыгнут, — мрачно пообещал Радул, достал из колчана лук и наложил на него стрелу.
По мере того, как они углублялись в лес, вокруг сгущался сумрак. Кустарник, которому не хватало света, стал заметно реже, а тропинка — шире. Теперь всадники ехали уже не вплотную друг к другу, но тем не менее внимательно вглядываясь в кроны деревьев и невысокий боярышник, надеясь заметить отблеск обнаженного клинка, брони или настороженный взгляд. Но первой в глаза попалась обычная веревка — она была привязана к вытянувшейся над тропой толстой ветке, как раз над поворотом за раскидистый куст ракиты. Путники натянули поводья, остановившись в трех десятках саженей от опасного места.
— За ракитой, что ли, выжидают? — негромко спросил Олег.
— Вон там кто-то есть!
Радул резко натянул лук и пустил стрелу в сторону шелестящего мелкими листочками волчьего лыка. В ответ послышался слабый вскрик. Богатырь выстрелил еще раз, еще, еще. После пятой стрелы нурманы поняли, что ждать бесполезно, и с громкими воплями, ломая кустарник, ринулись вперед.
— Ур-ра-а!!! — Кинув лук в колчан, боярин схватил в правую руку палицу, в левую, вместо разбитого щита, меч и дал шпоры коню. Олег, наклонившись вперед и выставив щит, тоже пустил гнедую в галоп.
Они одновременно врезались в нестройную толпу бородатых варягов. Щит содрогнулся от нескольких ударов, ведун наугад рубанул кого-то справа, двух или трех врагов лошадь сбила с ног грудью. Пробившись сквозь противников, Олег и Радул одновременно развернулись, спрыгнули на землю — разогнаться еще раз места не хватало, а медленно атаковать верхом смысла нет, только лошадей напрасно под клинки подставишь. Хватит и того, что уже трое ползают по земле, не в силах встать.
— Ар-ра! — оказавшийся напротив Олега нурман зло вцепился зубами в край щита, крутанул головой, оставляя на дереве глубокие белые борозды, и ринулся вперед, вскинув над собой меч.
Удерживая саблю внизу, ведун с силой ударил окантовкой в правый край его щита — левая сторона открылась вперед, и Олег тут же кольнул туда своим длинным клинком, отскочил. Скандинав удивленно приоткрыл рот и, как был, с поднятым мечом, свалился набок. Однако на его месте тут же возник другой, на голову выше, с полуторным мечом. Середина неприятно поразила надетая на того римская пластинчатая броня. Ведун попятился, почувствовал спиной горячий бок гнедой и поднял щит:
— Ну, иди сюда, несчастный!
— О-один!
Олег встретил его удар щитом, рубанул в ответ, тоже попав по щиту, снова встретил, уколол. Клинок звучно скрежетнул по пластинам. Нурман довольно расхохотался, попытался уколоть сам. Ведун отбил меч щитом, но при этом на миг открылся и увидел устремленный прямо в лицо край доски. Он попытался откинуться назад, ослабляя удар, тут же ощутил резкую боль в челюсти и, потеряв равновесие, повалился на спину, инстинктивно раскинув руки — теперь уже полностью раскрытый и беззащитный.
Скандинав стряхнул с руки щит, сделал шаг вперед, возвышаясь над Серединым, точно символ смерти, перехватил меч двумя руками, повернул острием вниз, вскинул руки, метясь в грудь:
— О-один!
И в этот миг гнедая, повернув голову, кусила его сзади в шею. Нурман опять взвыл, на этот раз от боли и неожиданности, а ведун, воспользовавшись подаренным мгновеньем, рубанул его по голым коленям. Вскочил, облегченно переводя дух:
— Ну, родимая, не знаю, что и сказать…
На богатыря наседали пятеро. Вид могучей палицы и зловещий посвист разрезающего воздух булата заставлял их осторожничать, однако и боярину пока не удалось достать никого из многочисленных противников. Середин попытался тихо зайти варягам за спину, но его заметили — крайний нурман в рогатом хазарском шлеме и войлочном поддоспешнике, с коротким акинаком и щитом из нескольких сшитых вплотную досок повернул навстречу. Олег попытался достать его саблей сверху, сбоку — но седобородый северянин защищался ловко и даже попытался рубануть его по руке своим коротким клинком.
Ведун отступил, окинул противника оценивающим взглядом, а когда тот ринулся в атаку, принялся, отбивая окантовкой акинак, быстрыми несильными ударами рубить мурманский щит. Тонкие ремешки, скрепляющие доски, лопались один за другим, и вскоре вражеский щит начал походить на взъерошенную кошку. Середин качнулся вправо, со всей силы ударил окантовкой по крайним доскам — они посыпались одна за другой, как листья с увядшего клена, и через мгновение враг оказался с одной рукоятью в руках. Олег сочувственно улыбнулся.
— Один!!!
Нурман перехватил акинак двумя руками, устремился вперед — ведун принял клинок на щит и с оттяжкой рубанул разбойника саблей в открытый бок, прорезав мясо почти до позвоночника. Отступил — и понял, что упятился до самого поворота. Теперь стало видно, что для всадников душегубы приготовили тяжелую колоду, привязанную к суку над тропой и оттянутую к соседнему вязу. Середин перевел взгляд на боярина — тот, рубя булатом направо и налево, обойти себя не давал и заставлял разбойников пятиться по тропе вслед за ведуном.
— Так тому и быть… — В несколько прыжков Олег добежал до веревки, резанул. Колода мелькнула над поворотом и легко смахнула двоих из четырех скандинавов. Третий, замешкавшись, тут же поймал горлом кончик меча.
Последний из нурманов отпрыгнул, врезавшись спиной в кусты, бросил меч и щит, рванул на груди серую поношенную рубаху и громко, отчаянно взвыл. Опять схватил оружие, вцепился зубами в край щита, дернул, вцепился снова. Завыл на одной ноте, крутя головой. На его губах появилась розоватая пенистая слюна.
— Чего это он? — хмыкнул боярин.
— Не знаю, — пожал плечами ведун. — Берсерк, наверное.
— Кто-кто? — не понял Радул.
— Ну, — пожал плечами Олег, — боевой скандинавский псих. Говорят, они не чувствуют боли, неуязвимы для оружия и способны сражаться за десятерых.
— А-а-а!!! — ринулся на богатыря нурман.
Киевлянин отмахнул его меч своим и метнул вперед палицу. Оружие весом не меньше пуда проломило северянину щит, вместе с обломками вошло глубоко в грудь и отшвырнуло берсерка на несколько шагов. Тот с хрустом зарылся с кустарник и повис на ветвях, широко раскинув руки.
— Боли, как я понимаю, он и впрямь не почувствовал, — сделал вывод Олег, вытирая саблю и загоняя ее в ножны.
Он прошел среди разбросанных тел, ища раненых, и остановился над нурманом в римской броне. Встал ему ногой на руку и вывернул из кисти меч.
— Нет! — взмолился тот. — Русский… Меч. Отдай мне меч.
— Кто вас послал?
— Меч!
— Говори, кто, и ты умрешь как воин, с мечом в руке. Иначе не бывать тебе в Валгалле.
— Нас нанял русский… В Речице… Мы шли рядиться к Владимиру. С новгородским купцом. Он поднялся на ладью, обещал дело короткое и прибыльное. Дал задаток, десять златников.[22] Обещал втрое за ваши головы. Мы решили задержаться… Дай мне меч…
— Однако, дорого колдун нас ценить начал, — взглянул на боярина Олег, затем подтолкнул клинок к нурману и вытянул саблю.
Скандинав схватил оружие двумя руками, облегченно перевел дух и поднял подбородок, подставляя горло под удар милосердия.

Сколько длилась схватка, Олег сказать не мог, но оружие и броню они собирали больше получаса. Не оставлять же, в самом деле, ржаветь клинки, за каждый из которых на торгу коня дать могут? А могут и не дать… Железо, добытое в набегах на Европу, своим качеством, естественно, заметно уступало булату и даже дамасской стали. Однако тяжелые широкие акинаки и иззубренные прямые полуторные клинки всегда можно перековать на серпы и косы, на лемехи и иголки — от которых жизнь не зависит. Хотя и цены большой за них никто не даст.
Навьючив лошадей, спутники пошли к дороге. Ведун не решился так, сразу, усесться на кобылку, только что спасшую ему жизнь, и вел ее в поводу, поглаживая по морде и говоря ласковые слова.
— Вы целы? — кинулись навстречу Пребрапа со служанкой. — Не ранены? Кровь на тебе, ведун!
— Мальчишка-то где? — отмахнулся Олег, сразу обратив внимание на уныло стоящего поодаль холопа.
— Убег.
— Как убег, Базан? — не понял Середин. — Ты же верхом, да еще с мечом! Почто не догнал, не срубил, коли не слушается?
— Да рука не поднялась на малого, — признался тот.
— А плашмя клинком по голове?
— Да не сообразил он, бестолочь, — махнула рукой Пребрана. — Малец через дорогу шмыгнул, и в кусты. Только и видели.
— Лопух… — беззлобно хмыкнул ведун, перекидывая добычу на заводного коня. Потом опять погладил гнедую по морде: — Ну что, хорошая моя? Поехали?
Олег поднялся в седло и отпустил поводья. Кобылка тряхнула головой и потрусила широким спокойным шагом.
— А почто колдун с варягами нас не дожидался, ведун? — спросил, нагнав Середина, боярин. — Чего магией своей не подмогнул им?
— Я так мыслю, — пожал плечами Олег. — Он нас у самолета дожидался. А как переплыли — знак дал, чтобы заманивали. Там полтора десятка северян против нас двоих было. Чего уж еще-то помогать? Мне интересно, что он теперь вытворит. Киев, сам говоришь, рядом. Нанять он никого за оставшиеся дни не успеет. В городе новых убийц особо не подошлешь: люди кругом, стража. Увидят, помогут, повяжут. Нежить тоже уже не напустишь. Все болота позади. В обычных лесах с этим куда как спокойнее. А уж тем паче в городе. Не иначе, самому ему пора появляться. В общем, с едой и питьем поосторожнее надо, их отравить легко. Посторонним о себе ничего не рассказывайте. Никакой плоти после себя не оставляйте. Коли волос выпадет, ноготь сострижете или сопли, извините за подробность, потекут — всё в огонь. Хотя… Чародей наш для этого слишком прямолинеен. Всё грубой силой норовил сделать. А сила в наше время отнюдь не самое главное.
— Любеч.
— Что? — не понял ведун.
— Любеч, — показал вперед боярин. — От Днепра до него всего десять верст. Кабы не тати, давно миновали бы княжеский город, именитый. Князья русские, коли нужда собраться подступит, завсегда здесь встречаются. Коли Владимир ныне здесь, то дале нам и ехать ни к чему.

Размерами знаменитый Любеч похвастаться не мог, и мало превосходил те же Рогачев или Речицу, но что в нем сразу бросалось в глаза — так это крепость. Скорее даже, ее можно было назвать замком — убежищем не для окрестного люда, а для могучего короля, графа или барона. Цитадель занимала плоскую вершину возвышающегося в центре города высокого холма. Рубленые стены высотой метров десяти шли вдоль самого откоса, прикрытые поверху навесом для стрелков. Оборону усиливали шесть прямоугольных башен, что были вдвое выше соединявшей их стены, и еще одна башня уже внутри крепости, поднимающаяся чуть с краю. Вся эта военная мощь строилась ради защиты одного-единственного трехэтажного дома, терем которого, крытый позолотой, сверкал над башнями подобно второму солнцу. Но что больше всего удивило Олега — так это подвесной мост. Никакого рва вокруг холма, естественно, не шло, а мост опускался с высоты в половину холма к специальной пристройке, которая поднималась навстречу со стороны тракта. Неведомый архитектор сделал всё так ловко, что при поднятом пролете вход в город оказывался запертым на высоте метров двадцати от земли. Такие двери и не сломать, и не подрыть. И не забраться в них, даже если почему-то вдруг открыты окажутся. А в том случае, если враг проберется-таки через них — от ворот до крепости ему придется прорываться еще метров триста под непрерывным обстрелом с четырех башенок, прикрывающих этот коридор, а потом еще ломать вторые, внутренние ворота.
— Нет здесь великого князя, — придержал коней боярин, едва подъехав к повороту на холм. — Стража малая стоит. Стало быть, ни Владимира, ни князей каких в Любече не гостит.
— Тогда дальше скачем?
— Перекусить бы надобно. Да тебя отмыть, ведун. Весь в крови, будто горло перерезано. Люди, он, оглядываются. Нехорошо.
— Откуда кровь-то? — Середин поднес руку к шее и понял, что действительно ранен. Из ссадины на подбородке, оставленной нурманским щитом, продолжала медленно сочиться кровь. Не так много, чтобы беспокоиться за здоровье, но вполне достаточно, чтобы оставить на шее бурые потеки.
— Ква! — сплюнул Олег. — А я ему еще меч дал. Ладно, порошком из ноготков присыплем, сразу корка образуется.
— Токмо сперва отмыть нужно, — напомнила Пребрана. — Не то не пустят тебя к князю.
Минутное, как думал Середин, дело оказалось неожиданно долгим. Кровь намочила рубаху, и Рада побежала ее застирывать, пока пятно не въелось в шелк. Отмывшись, Олег был вынужден почти полчаса лежать, свесив голову с подушки вниз, чтобы кровь не смыла лечебный порошок, и прижимать лист подорожника. И еще столько же он ждал, пока корка запечется — накрепко, чтобы не открылась, когда челюстями за едой работать начнет. А когда он с девушками собрался, наконец-то, обедать — Базан сообщил, что заскучавший боярин отправился в кузню продавать общую добычу. Потом они отметили победу бочонком меда, и стало окончательно ясно, что никуда они сегодня не поедут.
Для ночлега Радул, как они уже привыкли, потребовал от хозяина обширную горницу, одну на всех. Такая, к счастью, была, и достаточно удобная — две постели с перинами, лавки, стол. В Любеч нередко заезжали вслед за князьями знатные бояре, а потому для них держали настоящие покои, а не просто светелку, где купец мог после долгого перехода прикорнуть. Одна постель досталась, естественно, Пребране. Вторую боярин решил пожертвовать раненому ведуну.
Олег спорить не стал: раненый так раненый. Чего от перины отказываться? Но прежде, чем они начали собираться ко сну, в дверь постучали.
— Кто тут еще? — распахнул дверь богатырь.
В коридоре переминался служка, с трудом удерживающий тяжелый бочонок:
— Хозяин велел пиво принести. Повечерять, мол, заказывали. — Олег почувствовал, как крест кусил запястье теплом, и моментально метнулся к двери:
— Не было такого!
— Отчего не взять, коли всё едино принесли? — не согласился богатырь, подхватил бочонок и закрыл перед мальчишкой дверь. — Давай понемногу отпробуем здешнего пива. Дабы крепче спалось.
— Стой! — вскинул руку ведун. — Забыл, что я говорил? Может, пиво отравлено — откуда ты знаешь?
— Отравлено? — засомневался боярин, оглядывая бочонок, по облегченно усмехнулся: — Да ты глянь, оно всё в пыли! Видать, даже протереть поленился хозяин. Эй, Базан, где там кружки? Давай. Доставай на всех!
— Подожди… — Середин, запястье которого продолжал разогревать серебряный крест, отошел к двери, рывком ее распахнул: никого! Не прячется никто в коридоре у стены. Но тогда откуда крест ощущает колдовство?
Олег закрыл дверь, снова и снова оценивая события прошедших минут. Служка с пивом. Пришел, ушел. Пива никто не просил, ощущение колдовства есть. Но пиво, вроде, нетронутое, из погреба. Тогда… Тогда чего хотел добиться колдун?
И снова: Радул открыл дверь, забрал бочонок, закрыл…
Ведун ощутил меж лопаток неприятный холодок, как можно спокойнее прошел к лавке у постели… Рванул саблю и развернулся к комнате:
— Все на пол! Всем на пол лечь, быстро! — Он пошел по горнице, рисуя широкую двойную мельницу — так, как учил в свое время Ворон. Чтобы никто подкрасться не мог — ни видимый, ни невидимый. Девушки и холоп низко пригнулись, с опаской поглядывая на сверкающие сталью круги. Боярин же, наоборот, встал:
— Ты чего, ведун?
— Он здесь! Этот гаденыш здесь! Это он служку прислал, чтобы дверь открыли. Глаза отвел и внутрь невидимый заскочил. Чтобы сонными зарезать. Или просто поколоть — так, чтобы поссорились и передрались. Тихо все! Не шевелиться, не дышать! Ему придется уворачиваться от сабли — и мы его услышим.
— Слушай… — послышался внезапно довольный шепот, и Олег ощутил боль в ноге. Он тут же взмахнул саблей в том направлении, но промахнулся — а невидимый враг кольнул его в ягодицу и тихо рассмеялся: — Ты слышишь? Я здес-с-сь…
Ведун рубанул на голос — и вновь не попал. Закрутил мельницу — но его укололи в спину. Развернулся — опять укололи сзади. Отскочив в сторону, Олег попятился, прижимаясь спиной к стене. Внезапно сабля со звоном врезалась во что-то, на миг остановив вращение — и тут же на груди Середина закровоточила длинная резаная рана. Опять звяканье, короткая остановка — и накрест с первой раной появилась вторая.
— Ты меня слышишь? — прошелестел довольный голос. — Слушай…
Ведун почувствовал, как его резанули по горлу — но не сильно, предупреждающе. Колдун не убивал. Он забавлялся.
— Ты слышишь? — Невидимое железо опять остановило вращение его сабли, и на животе появился кровавый полукруг. Мгновением спустя багровый круг замкнулся. — Я здесь… Я рядом…
И тут Радул, наклонившись, подхватил лавку и взмахнул ею, пропоров чуть не половину горницы. Послышался глухой удар, потом удар о стенку, накренилась и упала лавка, что стояла у двери. Мужчины одновременно кинулись туда, ощупывая пол. Нашли спину, руки — немедленно завели их за спину, скрутили веревкой от одного из вьюков. Перевернули невидимого пленника. Олег содрал с себя изрезанную, а потому безнадежно испорченную рубаху, старательно запихал колдуну в рот, сколько влезло. Затем чародею связали ноги.
— Вот… Электрическая сила… — Ведун осмотрел на себе новые кровавые потеки. — Надеюсь, порошка хватит.
— Я сейчас! — спохватилась Пробрана, кинулась к нему, уложила на спину. Принесла откуда-то тряпицу, начала обтирать кровь, одновременно присыпая порезы из кисета со снадобьем.
— Если не хватит, паутину с окон обдери, — посоветовал ведун. — Она тоже бактерицидная. То есть раны хорошо заживляет.
— Смотри, появляется! — Олег повернул голову к пленнику, где висела в воздухе забитая в рот тряпка, но, оказывается, боярин говорил про оброненный на пол меч. — Расспросить бы его, а, ведун? Кто такой, откель взялся?
— Не надо, — покачал головой Середин. — Вытащишь кляп — заклинание скажет. Развяжешь руки — может знак ритуальный сотворить. Ноги распутать… Кто его знает, какому чародейству он обучен? Лучше не рисковать. Голову отрезать — и то не к добру может оказаться. Будет потом дух его за нами бродить и пакости строить. Ну его, лучше ничего не делать. Хватит нам приключений от этого деятеля.
— Дык, интересно же, — не согласился боярин. — Чего он привязался?
— А я, кажется, догадался, — прислушиваясь к прикосновениям холодных пальцев Пребраны, сказал Олег. — Как сегодня он нам глаза отвел, так и догадался. Помнишь, когда у нас неприятности начались? После того, как Опочку проехали. Заметь, мы там тоже кое с кем столкнулись, кто глаза умел отводить. Ты там побил многих, да не всех. Я думаю, что как раз колдун и уцелел. С болота своего выбрался и решил отомстить.
— А ведь верно! — вскинулся боярин. — Мы опосля в усадьбе застряли. Так он и догнать нас смог, и обогнать. И на дороге, верно, его сотоварищи уцелевшие посечь нас пытались. Вот оно, стало быть, как… Однако же, что нам теперича делать? Посаднику сдать — заворожит, убежит, опять месть свою затеет. Развязать нельзя, зарезать тоже. Че делать-то станем, ведун?
— Ничего, — закрыв глаза, вздохнул Середин. — Вообще ничего. Оставим, как есть.

Следующим днем, на полдороги в Чернигов, путники свернули в лес и на одном из холмов, в плотной глинистой земле, вырыли яму в полтора человеческих роста глубиной. Осторожно опустили туда все еще невидимого пленника, сверху яму закрыли жердями из растущих в низине тонких березок, присыпали всё землей и аккуратно прикрыли дерном.
— Живи, колдун, — сказал над получившейся усыпальницей прощальное слово Олег, после чего путники снова выехали на проезжую дорогу.
— Нехорошо как-то, — покачала головой Пребрана. — Не по-людски. Получается, живьем замуровали человека.
— То не человек, — поправил ее боярин Радул. — Люди путников невинных не губят, чужое добро не отнимают. Не ведут себя так люди. А коли он не человек, то и душу смущать нечего. Как жил, так и упокоился. Забудь.
Заехать в Чернигов боярин не дал, свернул на объездную дорогу, махнув в сторону стольного города рукой:
— Чего там не видели? Завтра в Киеве будем! Вот это град, всем городам город. В одном святилище больше людей, нежели в Чернигове. Гимны богам поют, благовония жгут, подарки приносят. Что ни день, а у кого-то праздник. Оттого на улицах завсегда веселье. На перекрестьях идолы богов главных стоят, удачу и радость приносят. Стража, что у ворот караул держит, богаче иных князей одета. Любой боярин за честь в том карауле встать считает. В детинце великокняжеском пиры шумят, на них каженный день все бояре и князья окрестные сбираются. Сами пьют-едят, князю здравицы кричат. И мы на том пиру будем, то я вам, други, точно обещаю! На Днепре у города стольного, как зимой от парусов ладей русских и греческих, бело, причалы на две версты вдоль берега вытянуты. Дороги все в Киеве дубом мореным вымощены, стены белокаменны, башни иной усадьбы в ширину больше будут. Ворот одних в Киеве аж двенадцать штук, по четыре на каждую сторону света…
— Если на каждую, то шестнадцать должно быть, — скромно отметил Середин.
— Как шестнадцать? — сбился боярин, начал загибать пальцы. Потом раздраженно махнул рукой: — Что ты мне голову морочишь? На что к реке ворота делать? Обрыв там, сажен двести будет!
— Ты же сам говорил, что на все стороны света.
— Дык, на все и есть… Куда идтить можно…
Тракт за Черниговом и вправду стал заметно шире и оживленнее, нежели тот, что шел от Пскова, однако особого впечатления на Олега не произвел. Ну, встречались в час по пять-десять телег — ну и что? Быть может, осенью, когда люди урожай собирают, да бояре повоз князю доставляют, когда ополчение к столице собирается, тут и вправду тесно становится. Но в обычное время… Да и кому нужна дорога, если рядом катит свои волны полноводная Десна, на которой то и дело встречаются целые караваны из могучих вместительных ладей?
Вечером они промчались через Соколовку, однако боярину так не терпелось попасть в Киев, что останавливаться на постоялом дворе он не стал и повел спутников дальше. На шаг они перешли уже в сумерках, а на ночлег устраивались в полной темноте. Правда, надо отдать Радулу должное, здешние дороги он знал отлично и стоянку для ночевки выбрал удобную — под прикрытием кустов, в ветвях которых застревал прохладный ночной ветер, возле самой реки с удобным спуском к водопою и широким наволоком, где лошади могли вдосталь пощипать травы.
На рассвете, без завтрака, двинулись дальше, но уже спустя час смогли подкрепить силы в харчевне в никак не укрепленном селении Острожек, что, судя по названию, просто обязан был иметь хоть какой-то острог![23] Возле Острожка имелась паромная переправа сразу из двух плотов, а потому путники самолетом перемахнули на левый берег и помчались во весь опор среди некошеных лугов и полей. Два часа стремительного галопа, лишь иногда прерываемого рысью для отдыха скакунов — и земля вокруг начала оживать. Всё больше попадалось съездов к невидимым за перелесками хуторам, солидных постоялых дворов, что огораживали земли, достаточные для средней деревни; стали встречаться и отдельные избы, поднявшиеся возле огородов со старательно вскопанными грядками.
Означать всё это могло лишь одно: совсем рядом находится крупный город, за стены которого можно быстро убежать в случае военной опасности. Очень скоро впереди показались паруса, величаво передвигающиеся над ровными просторами на фоне поросшего лесом холма, высунулись приземистые башни с колышущимися на ветру разноцветными флажками. Боярин перешёл на широкий шаг, давая коням восстановить перед отдыхом дыхание, и, наконец, перед путниками открылась река. Еще немного, и тракт растекся в обширную, плотно утоптанную площадку перед городом.
Ничего, кроме разочарования от вида русской столицы, Середин не испытал. Да, конечно, стольный град был могуч: окруженное рвом метров двадцати шириной, квадратное укрепление с несокрушимыми кирпичными башнями по углам и с башенками попроще на стенах, длина каждой из которых превышала полкилометра. Двойная воротная башня с подъемным мостом имела длинный свес, на котором держалось рубленое укрепление с бойницами для стрельбы вдоль стен, вперед и сквозь пол. Десяток бородачей варяжского вида, в кольчугах и с короткими, чуть выше человека, сулицами в руках, деловито взымали плату с остановившегося перед съездом обоза в четыре телеги.
Да и Днепр показался ведуну изрядно сузившимся и обмелевшим — метров сто от берега до берега, течения почти нет. Возле причалов покачивалось полста ладей, и застить парусами всю реку им было явно не по силам. Насчет порта в «две версты» Радул, мягко выражаясь, чуток преувеличил. В общем, Великий Новгород превосходил столицу по всем статьям и многократно. Да, пожалуй, и Псков тоже.
— Детинца чего-то не видно, — чиркнул взглядом над стенами Олег.
— Отсюда, знамо, не видать, — согласился, спешиваясь, боярин и, ведя коня за собой, направился к причалам.
Середин тоже спешился, отпустил гнедой подпругу. Коней было бы неплохо напоить, но удобного спуска ко рву, естественно, не имелось. У берега реки тоже всё пространство занимали причалы.
— Сюда, други! — позвал от одной из ладей богатырь. — Чуток еще потерпите, ныне на месте будем.
— На каком месте? — не понял Олег, но на причал всё же пошел. Провел лошадей по сходне на палубу ладьи, намотал поводья на коновязь рядом с богатырским скакуном.
Ладейщики забегали, отвязывая свое судно, споро сели на весла, отгребая от берега, повернули против течения, навалились. Судно неспешно двинулось вперед.
— И куда мы теперь? — не понял Середин.
— В Киев, — пожал плечами боярин. — Куда же еще?
— А это тогда что? — указал за спину ведун.
— А, то Княжье городище, — небрежно отмахнулся богатырь. — Левобережная крепостица, на всякий случай. Киев, знамо, там…
Ладья повернула, через протоку выруливая мимо поросшего вербой острова на основное русло, и Олег наконец увидел настоящий Днепр — реку непомерной ширины и величавости. Вниз по течению катились корабли самых разных типов и размеров — вверх почему-то не шел никто, — противоположный берег был коричневым от множества стоящих у причалов кораблей. Дальше, за ними, дымили трубами сотни печей. А крыш было и того больше — не одна тысяча.
— Вот теперь я понимаю, что такое Киев, — изумленно покачал головой Середин. — Махина.
— Да какой это Киев, ведун? — хмыкнул боярин. — То Подол. Кожемяки тут ремесленничают, гончары, дегтяри всякие. Торг еще здесь, на Красной площади. А Киев — вон он, наверху.
Олег поднял голову в указанном направлении и увидел за густыми кронами деревьев длиннющую белую ленту со множеством зубцов. То тут, то там поблескивали позолоченные кровли богатых хором, трепетали над шатрами башен разноцветные флаги — не в виде символа страны, а просто красоты ради. Ползали вдоль берега сотни телег, отвозя с причалов грузы, либо доставляя на корабли купленный товар. Кто-то недовольно кричал, кто-то смеялся, кто-то пел. Это действительно был город с большой буквы. Столица.
Ладья приткнулась чуть ли не к единственному свободному причалу. Путники сошли на берег и следом за боярином поднялись наверх, на нахоженную дорогу, повернули к обширному святилищу и…
Радул удивленно остановился в воротах, настороженно посмотрел направо, потом налево. В храме богов царил покой. Лишь кое-где, у отдельных идолов, были видны просители — но их вместе набиралось едва ли не меньше, нежели самих богов. Вдобавок слева, сразу за воротами, воин обнаружил Перуна, на кривых медных ножках. Перед богом грозы стоял обширный каменный алтарь, приличествующий разве что Сварогу, вокруг на песке темнело обширное темное пятно. Мало того, под самым идолом белели молодыми крепкими зубами четыре человеческих черепа.
От неожиданности и ужаса богатырь попятился, огляделся снова, будто надеялся, что он ошибся местом, вытащил из-за пазухи амулетку, поцеловал ее, что-то тихо бормоча, снова заглянул внутрь и тряхнул головой:
— Не… Не понимаю…
Намотав на руку поводья коня, он повернул по дороге в город, в воротах на миг остановился, обнаружив вместо дружинников кое-как вооруженных подольских ополченцев, шагнул внутрь. Глядя на его булат и воинское снаряжение, плату за вход с Радула спросить не рискнули, и с его спутников — тоже. Поминутно оглядываясь, останавливаясь у различных ворот, боярин медленно двигался по городу, как бы не узнавая знакомых стен. Обещанных им песен и веселья здесь слышно не было, пиров никто не закатывал.
Дойдя до перекрестка, воин замер, глядя на низкий обгорелый пенек, вокруг которого лежали завядшие цветы, что-то буркнул себе под нос. Рука его потянулась к голове, словно Радул собирался снять шапку — но нащупал только пыльные кудри, а потому спустил ладонь чуть ниже, и снова достал амулетку, которую теперь крепко зажал в кулаке. Оглянулся на Середина:
— Что здесь случилось, ведун?
— Пока я еще сам ничего не понимаю, — пожал плечами Олег. Знать хотя бы, что было тут раньше! А так — поди угадай, что изменилось, что пропало, что появилось.
— К детинцу надобно скакать! — неожиданно решил боярин, быстро поднялся в седло, дал шпоры, не дожидаясь спутников, и загрохотал подковами по деревянной мостовой.
Догнать его удалось только на площади, полукругом раскинувшейся перед прямоугольной каменной крепостью, что вздымалась на высоту пятиэтажного дома. Окованные железными полосами ворота были заперты, никакой стражи снаружи не стояло.
— Что же это здесь? — Спрыгнув на землю, богатырь застучал рукоятью плети в ворота: — Эй, есть кто, али вымерли все?
— Чего надобно, кто таков? — почти сразу открылось оконце.
— Передай, боярин Радул вернулся, княжье поручение с честью сполнив! Здесь ли Владимир, великий князь?
— Узнаю… — Окошко закрылось.
Богатырь нервно застучал плетью по сапогу, стараясь не глядеть на своих спутников. Время тянулось медленно. Наконец закрывающая окошко доска опять сдвинулась, наружу выглянул лысый мужчина с отекшей хмурой физиономией. Однако, признав гостя, он мгновенно повеселел, лицо его расползлось в широкой улыбке:
— Ты ли это, боярин?
— Я, Синеус, я, — кивнул богатырь. — Чего это у вас такое творится?
— А чего тебе надобно? — спросила радостная голова.
— К князю я вернулся, тиун! Ужели не понятно? С поручением он меня отсылал.
— А это кто таковые?
— Про то князь спрашивать может, но никак не ты, дворня пьяная! — начал злиться боярин. — Отчего стражи ни у города, ни у детинца нет? Отчего бояре службы не несут? А ну, отворяй!
Голова пропала, на некоторое время повисла тишина. Богатырь опять было занес плеть — но тут внутри загрохотало, одна из створок поползла наружу, и путникам наконец удалось войти.
Двор детинца особыми неожиданностями не удивил: вдоль стен шли навесы для сена и скота, слышалось фырканье лошадей из конюшни, у дальней стены возвышался на двухэтажной подклети рубленый терем в три жилья с позолоченной крышей. Русский обычай не дозволял людям жить в камне, но жить в золоте никому не возбранялось. Дворня в вышитых косоворотках приняла лошадей.
— Людскую холопам покажите, — распорядился боярин и повернулся к тиуну: — Что-то тихо у вас тут. Ну, чего стоишь? Веди!
Они поднялись по резному крыльцу с красными наличниками, прошли через арочную дверь в гулкий неосвещенный зал, потом в другой, куда более крупный и уже со стрельчатыми окнами, забранными слюдой. Тут Синеус повернул направо, откинул один из ковров, украшающих стены, и они оказались на лестнице, что вела в толще стены куда-то наверх. Слева, к удивлению ведуна, то и дело попадались бойницы — а ведь снаружи он никаких отверстий не заметил. Поднявшись метров на пять, они развернулись на тесной площадке, опять двинулись наверх. Перед толстой кованой дверцей, запертой и на внутренний, и на наружный замки, развернулись снова, и только четвертый пролет вывел их наконец в нижний зал терема.
Здесь, под расписными потолками, похожими на крышки палехских шкатулок, вдоль увешанных гобеленами стен стоял собранный буквой «П» и застеленный белой скатертью с расшитым краем огромный стол, способный вместить не меньше ста человек — если особо не тесниться. Однако перед угощением сидел на высоком кресле один-единственный человек: остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой. Голову его украшала отделанная самоцветами и опушенная горностаем тюбетейка, рубаха была ярко-красная, атласная, с широкой, шитой серебром полосой на груди, вкруг ворота и вдоль рукавов. В одной руке обедающий держал золотой кубок, в другой — вертел с блестящим от соуса мясом, в столе торчал тонкой работы кинжал.
— Здрав будь, великий князь, — приложив руку к груди, низко поклонился боярин.
Середин, удивленно приподняв брови, тоже поклонился, а рядом чуть не коснулась пола опущенной рукой Пребрана.
— Ты ли это, боярин Радул? — отложил вертел Владимир. — Ты как, зарезать меня пришел али слово ласковое сказать?
От такого приветствия боярин заметно вздрогнул, однако внешне никак не изменился ни лицом, ни голосом:
— А пришел я, великий князь, доложиться, что исполнил я поручение твое, хотя и не без помощи сотоварища моего, ведуна Олега. Возвернули мы княжича отцу, помогли изборскому князю. За помощь тебе от него поклон.
Боярин снова склонил свою буйную голову.
— А это, князь, боярыня Пребрана, дочь боярина Зародихина из Полоцкого княжества. На тебя спросилась посмотреть, себя показать.
— Ну, так пусть смотрит, пока есть на кого, — разрешил Владимир. — Садитесь, коли не шутите, откушайте с дороги. Места на всех хватит. И ты, тиун, садись. Кубок твой где? И гостям, смотри, наполни! Вина налей сладкого, греческого. Пусть отпробуют.
Гости, проголодавшиеся с дороги, дважды себя упрашивать не заставили и быстро расселись за столом с дорогими яствами. Откушать великий князь собрался с размахом: скатерть плотно уставляли блюда, ковшы, вазы с печенными целиком лебедями, тетеревами да рябчиками, с птичьими потрошками, с почками заячьими на вертеле, с жаворонками жаренными в толстой обсыпке из сухарей, с бараньим сандриком, бараниной в полотках, свининой, карасями, солеными сморчками, кундумом, зайчатиной печеной с утками, зайчатиной заливной со спинками белорыбицы на пару, осетриной шехонской с шафраном, осетриной косячной, щучиной свежепросоленной, с ухой холодной из пескарей… Получив из рук Синеуса кусок хлеба размером с тарелку, ведун растерянно замер, не зная, за что хвататься. С одной стороны, попробовать, хоть немного, хотелось всего. С другой — он понимал, что на всё его сил не хватит. Поэтому требовалось сделать выбор.
Между тем из медного, покрытого тонкой чеканкой и финифтью, кувшина ему в кубок налили густое и темное, похожее на деготь, но пахнущее виноградом вино.
— Здрав будь на многие годы, великий князь! — провозгласил, поднявшись, богатырь. — Царствуй на благо наше, во крепость земли русской, на страх врагам нашим! За тебя, Владимир Святославович!
Услышав такой тост, Олег из вежливости тоже выпрямился, выпил стоя, сел и, решительно обнажив нож, переложил себе на хлеб пару крохотных жаворонков в хрустящей корочке, немного печеной зайчатины, капающей соусом, заливной осетрины и запеченного в сметане карася. Начал неторопливо разделывать, пальцами перекидывая небольшие ломтики в рот. Увы, вилок здесь пока еще не изобрели, а есть с ножа — признак злобности.
— Спасибо тебе, боярин, — откинулся на спинку кресла правитель. — Давно таких добрых слов не слышал.
— Да, князь, — согласно кивнул Радул. — Чтой-то пустовато у тебя на пиру.
— Тиун, налей им еще! — зевнул великий князь. — Да ты, я вижу, вовсе ничего про дела последние не знаешь, боярин?
— А какие дела? — буркнул богатырь и впился зубами в свиной окорок.
— И вправду, стало быть, не знаешь, — повторил, пригубив кубок с вином, Владимир. — Неладно ныне у нас во Киеве, боярин Радул. Ой, как неладно. По весне Перун-Громобой вдруг на мать мою окрысился. Дескать, нет во мне крови княжеской, недостоин я на столе великокняжеском сидеть. Родом якобы не вышел. И случилось так, что во гневе своем крови он затребовал человеческой — дабы за грех этот меня не карать.
— Не может быть такого! — вскинулся богатырь. — Не случалось такого на Руси, чтобы жертвы людьми приносили.
— Ты так громко истины сей не провозглашай, боярин, — предупредил князь, — ибо до тебя о том же многие волхвы вещали. И каждого тем же вечером убило громом на месте, да и дома их погорели. Бус, Белояр, Боян — нет никого боле. Часто горят ныне дома в Киеве и окрест. Ох, часто. Что ни гроза — обязательно несколько полыхнет. Помост с колоколом вечевым сгорел. Огневался Перун сильно. Велеса, покровителя моего, все идолы в городе истребил, токмо в святилище один остался. Тогда лишь грохотать перестал, как двух невольников греческих ему над алтарем жизнь отдали.
— Как ты мог, князь? — замер с недоеденным окороком богатырь.
— Да не я это, Радул, не я!!! — в ярости грохнул кубком о стол правитель. — То волхв Перунов, Будимир, во имя моего избавления сделал! Проклятье!
Он вскочил, пробежался вдоль стола; на дальнем конце мимоходом схватил деревянную палочку с нанизанным на нее мясом, кусил, нервно заходил на свободном пространстве:
— Не знаю я, что творится, Радул! Не ведаю! Перун огневался, кровь пьет человеческую бадьями. Уж дважды людей ему приносили, насилу утихомирили. Народ русский, киевляне, на меня волками глядят: дескать я за стол свой такую цену велел платить. А что не ведал я о том — не верят. Волнения ужо в землях кривичей и вятичей случались — насилу утихомирили. А Перун новой крови требует! На землях иных, в святилищах Гребовских и Рязанских, Переяславских и Угличских. Стало быть, и там бунты случатся. Не примут русские кровавых служб, не привычны к тому. Я, грешен, на волхва зуб заимел, его в хитрости заподозрил. Однако же, старейшины святилища уверили, не способен он на такое. В чарах, обрядах волховских слаб безмерно, своей волей беды сии учинить не способен… — Князь махнул рукой. — И где ныне волхвы эти? Всех Мара ледяная за Калинов мост увела. Ныне уж и не помыслишь, что малым волхвом неопытным Будимир еще зимой почитался. Ныне уж на стол великокняжеский пророчат его. И не подступиться к волхву, как вознесся! Еще бы, волю Перунову вещает, город от гнева на меня бережет. Дак ведь мало того, Радул, — в измене меня вдруг винить начали! Дескать, семя во мне иудейское, ибо они родство свое не по отцу, а по матери чтут. И что ныне я волю не русскую, а иудейскую на земли отчие насадить пытаюсь, что власть тайно иудеям отдаю, своих бояр и купцов ради них разоряя. От в чем меня обвиняют. Меня!!! — Он подскочил к столу и с грохотом опустил на него кулак. — Меня! Который каганату Хазарскому в два похода хребет переломил и данью обложил на веки вечные! Да кто помнит сие? Что же мне — по улице бегать и каждому в ухо о походах минувших кричать? Сами не помнят? У-у-у-у…
Великий князь вернулся к трону, налил себе полный кубок вина и нервно осушил — тонкие кровавые струйки потекли по подбородку, впитываясь в бороду.
— И это не всё еще, Радул. Бояре полочановские речи вдруг повели, что Русь Киевская притесняет их, под пяту свою зажала, захватила, поработила, в черном теле держит. Откуда бред сей взялся, и вовсе помыслить не могу. Полочане, корень земли русской, Киева основатели, народ исконно русский — вдруг себя же за чужаков держат, прочих русских того и гляди резать начнут. Супротив иудеев тоже разговоры нехорошие пошли, что резать их надобно, дабы на меня властью кровной своей не давили. Купцы греческие разбегаться начали. Иудеев в Киев-граде, считай, и нет совсем. Купцы иноземные опасаются, что за неимением жидов их грабить станут. На Подоле тотчас гомон пошел, что товары продавать некому. И опять я во всем виноват! Народ мой ныне, Радул, не поет, не веселится, ходит хмурый, ножи точит, а на кого — и понять непосильно. Бояре от меня отвернулись, волхвы детинец стороной обходят, горожане стражу камнями закидывать начали, пришлось внутрь увести. Поверишь, в стольном городе своем на улицы выйти опасаюсь! Я так мыслю, уж давно погнало бы меня вече, да крови боится. Я по зиме с нурманами и эстами рядную грамоту написал на восемьдесят сотен ратных. Тридцать десятков здесь, в детинце, еще двадцать — в городище Княжьем. Коли я попытаюсь зачинщиков найти, то город ополчение поднимет, побьют варягов. Но сами бучу начинать киевляне не решаются. Пять тысяч варягов — сила немалая. Крови прольют много. Потому и сижу я здесь пока в звании великокняжеском. Сколько безумие сие твориться станет, не ведаю. Може, и образумятся боги. А може — волхв Будимир скинуть меня бояр уговорит. Покамест они, крови в святилищах не принимая, по весям разъехались. Но могут и слово веское сказать. Я уж Гориславу[24] в Лыбедь от беды отправил, с девками, детьми малыми и челядью. Тут токмо малое число оставил. Да сам сижу. Не бежать же со стола своего?! Веришь, Радул, во всем граде Киеве один искренний друг остался, да и тот монах-византиец!
— Монах? — чуть не подавился карасем Олег. — Как же монах-византиец другом стать может? Они же из-за веры нашей русской, истинной, врагами нам навеки быть зареклись!
— То верно, гость дорогой, — согласился князь, переведя взгляд на ведуна. — Да токмо не с руки им ныне нас ненавидеть. Сказывали купцы наши, что в Царьград плавали, с двух сторон вороги на базилевса наседают. Из земель египетских угрожают арабы веры булгарской, с севера с болгарами у Василия спор вот-вот сечей кончится. Боятся ныне византийцы с нами ссориться. Монах сей приезжий, вроде, и бога своего распятого грозился рядом с нашими в святилище поставить и слуг своих в жертву ради покоя моего отдал, дабы дети земли русской не пострадали, и слова ласковые говорит, и вино греческое носит, сколько пожелаю, и от имени базилевса в дружбе и любви клянется…
— Врет! — твердо ответил Олег. — Коли византиец — то обязательно врет! Распятие в святилище поставил?
— Нет, — покачал головой князь.
— Я же говорил! Они только на словах други верные. А как до дела дойдет, так зараз любые клятвы забывают. Только под себя все сгрести норовят, а на всё остальное — плевать.
— Что же ты, гость дорогой, — грозно поднялся князь, — в моем доме моих же друзей хулишь? Да грек этот единственный, кто ныне порог дома этого переступает да помочь пытается! На первую жертву рабов своих отдал, дабы народ киевский не злить. На вторую — у персов заезжих невольников чужих купил…
— Да только кровь их русские алтари позорит, — спокойно отметил Середин. — Или, может, смерть невинных радость и покой тебе принесла? Народ ободрила? Может, бояре здравицу тебе на пиру кричать начали? — Он приложил руку к уху. — Не слышу.
— Ах ты, поганец! — выдернул из стола кинжал Владимир. — Мой хлеб ешь — и меня же поносишь?! Стража! Знаю я ныне, кто следующий к алтарю Перунову пойдет.
— Прости его, великий князь! — не жуя, проглотил кусок свинины Радул. — Не со зла он, без умысла слова такие молвит! Вино твое горячее, а он с дороги устамши. Прости, родича своего ради. Ведь то не я, то он из лап колдуна княжича вырывал! А ты, ведун, чего людей честных позоришь? Нешто грек добра Руси пожелать не может? Среди византийцев, слышал, тоже люди совестливые встречаются. Присоветовал бы лучше, как Перуна-Громобоя успокоить. Слышал, крови человеческой тот внезапно возжелал?
— Вранье, — небрежно отмахнулся Середин и пододвинул к краю хлебного ломтя кусок заливного.
— Что вранье? — зловеще переспросил князь.
— Про требования Перуна всё вранье. — Ведун откусил заливное вместе с краешком хлеба. — Не мог он никаких жертв себе требовать. Я наших богов, особенно после последнего похода, отлично знаю. Как нечто действительно опасное, важное для них случилось — в момент лично появились, никаких знамений и пророчеств насылать не стали. А когда всё спокойно — им до жизни человеческой вообще никакого дела нет. Разумеется, хвалу в свой адрес и жертвы получать они любят. Но ради этого лично стараться им ни к чему. Они часть своей силы волхвам доверяют. Те чудеса творят их именем. Исцеляют, дожди вызывают, урожай помогают собрать. Им за то — благодарность и покой, волхвам — жизнь сытная, людям тоже хорошо. Не верю я, что Перун вдруг начнет чудить неведомо почему, на пустом месте. Жертвы требовать, что не прославят его, а только озлят всех вокруг. Коли он вдруг захотел бы тебя скинуть, князь, то пришел бы и прогнал. Или убил на месте — молний у него, я слышал, хватает. Зачем цирк весь этот с пуганием, слухами дурными, публичными убийствами? Нет, княже, боги так себя не ведут. Так одни люди другим умы смущают, когда открыто выступить сил нет. Божьим именем заместо своего прикрываются.
— Были и у меня такие мысли, — нормальным голосом согласился князь и вогнал нож обратно в стол. — Да токмо кто Перуновы громовые стрелы метать может?
— Помимо божьего промысла, еще и колдовство на этом свете существует, — пожал плечами Олег. — Облака разгонять, камни головой колоть любой смертный способен. Коли не знать, как делать, — то и это за чудо сойдет. Умелый электрик громоотвод за пару часов сделать способен — но это еще не значит, что он Перуну брат. Дождь вызвать способов есть немало. Про грозу не ведаю, но способ тоже быть должен. Ни один бог за всем сразу уследить не сможет. Да и не захочет. За любимчиками, бывает, еще и приглядывает, но сразу за всем… Я так мыслю, некий умелец грозовые камни в Киеве сделал. Это вроде громоотвода, оберега от молнии, но наоборот.
— Кто такой «электрик»? — заинтересовался богатырь.
— А как колдуна сего найти можно? — почти одновременно спросил князь.
— Как найти? — задумчиво почесал в затылке Олег. — Ну, хорошо бы что-то из вещей его в руках подержать. Да только молнию ведь в погребе на потом не положишь. Смотреть нужно — кому выгодно?
— Выгоду кто с сего дела получил… — откинул голову на спинку кресла князь. — Бояре токмо разъехались по поместьям, им проку большого нет. На Подоле разор с разговорами иудейскими. Волхвов старших перебило всех — какой тут прибыток? Грек двух рабов и серебра изрядно лишился. Опять же, он и христиан моих уговаривает меня признавать. И к киевлянам с тем же словом не раз обращался, хотя и бит бывал, взгляды нехорошие на себя накликает, ко мне являясь. Нет, грек и базилевс византийский на моей стороне. Значит… Окромя волхва молодого, никому выгоды от свары нет. Был он никем до весны этой — а ныне вече на стол его пророчит. Дабы Перуна уважением таким ублажить. Вот, стало быть, из чьего сердца змея приползла. За жертвы кровавые Будимира, стало быть, ругают. Однако же больше на меня пальцем показывают. Ведь ради моего спасения он грех на душу берет, собой жертвует. И ропот не против него — супротив меня растет…
Владимир сжал кулак с такой силой, что побелели суставы.
— Убить его надобно, — любезно подсказал богатырь. — Зарезать, и вся недолга.
— Кому резать? — скривился князь. — Разбежались от меня все слуги до единого. Токмо подворники, что в закупе, остались. Да ярыг несколько. Их не пошлешь.
— Я зарублю предателя! — поднялся во весь свой немалый рост Радул.
— Сторонников округ него ныне много, боярин, — покачал головой Владимир. — Один не ходит.
Богатырь презрительно хмыкнул и положил ладонь на рукоять меча, размером не уступающую всей великокняжеской руке.
— Верю… — сглотнул князь. — Тебе одному верю, Радул. Один ты поверил мне, один ты не отвернулся. — Правитель быстрым шагом устремился к богатырю и крепко его обнял, прижавшись головой к солнечному сплетению. — Не забуду, боярин. Тиун! Налей нам чашу добрую. За верность, за честь воинскую!
— Зарезать предателя, боярин, дело простое и приятное, — вздохнул Середин. — Да только чего ты этим добиться сможешь? Сейчас киевляне князя недолюбливают. А коли ты кумира их у всех на глазах в капусту пошинкуешь, так они хозяина нашего и вовсе возненавидят.
— Это да, — согласился Владимир. — Покой прежний деянием таким не восстановишь. За топоры киевляне взяться могут. Но всё едино, за верность твою выпить хочу. За тебя, боярин!
— Дык, — одним глотком осушив кубок, сказал богатырь, — ведун ведь верно про Перуна и богов молвил. Надобно людям всё это рассказать.
— Как? — раздраженно рыкнул правитель. — На площади такие грамоты не зачитывают. Слушают их все в половину уха. А в другую и не внимают вовсе. Про богов и деяния их волхвы на ушко в святилищах сказывают. И не раз, и не два, а пока все до единого каждое слово не запомнят! А волхвы ныне иное молвят. Молвят, что власть княжеская от бога, а потому правителей русских вече должно избирать. И не само, а кого волхвы предложат. Из людей, богами отмеченных.
— Надо вывернуть всё так, чтобы их старания стали бессмысленны. — Отодвинув опустевший ломоть хлеба, Середин зевнул и погладил себя по животу. — Благодарю тебя, княже, давно меня так вкусно не потчевали.
— Постой, ведун! — спохватился вдруг богатырь. — Ты ведь, вроде, Перуном отмечен был. Молнии метал, шары всякие. Я сам видел! Может, ты к Перуну обратишься? Послушает он тебя, ведун! Как есть послушает! Пущай урезонивает служителей своих, пока я их всех не порубил к мавкам болотным.
— Ой, тяжело, — еще раз искрение похвалил угощение Середин. — А что до Перуна, то я с самого начала сказывал: нет богам особой печали до дел наших, пока что-то их лично не коснется. Что молниями истуканы Велеса пожжены — то еще могли они за обиду меж собой воспринять. А могли и не заметить. Помнишь, как я из гор Аспида вернулся? Пока я Ключ защищал, возле меня и Мара, и Перун на страже стояли. А как улеглось всё — так сгинули оба в тот же миг. Причем миг весьма неподходящий. Забыл ты, как нас с княжичем от татей спасал? Так и здесь. Дары Перуну приносить не вредно. Но рассчитывать нужно на себя.
— А ну, тиун, налей еще вина моему гостю, — присел на лавку князь. — Ты, я слышал, про старания вражьи сказывать начал. Так ты продолжай…
— Обломать волхвов нужно с их идеями, — с поклоном принял тяжелый золотой кубок Олег. — Я так понимаю, что наследники древних родов, много поколений правящие в разных странах, богами отмечены? Иначе как же они так долго власть удерживают? Значит, тебе, князь, надобно жениться на какой-нибудь царевне, царице, али еще ком-то, кто косвенно подтвердит твое княжеское величие, а заодно лишит смысла спихивать тебя с трона или убивать. Ведь жену царского рода так просто в сторонку не отодвинешь, правильно? Она первым кандидатом на власть становится. Волхва вместо нее вряд ли изберут, если совсем глупо себя не вести. Жена будет человеком от прежних слухов отделенным. Может подарки дарить, обещания раздавать, улыбаться всем с ласкою… Да и по совести, ей — первое слово. А коли сын родится, так и вовсе на много поколений вперед святоши задвинуты окажутся. Он-то точно родовитым считаться станет. А кого бояре и вече на стол выбирать станут, ежели между наследником и неведомо кем решать?
— Как тебя зовут, хитрый человеке? — внезапно спросил князь.
— То ведун Олег, княже! — громогласно объявил богатырь. — И слухов про него по Руси немало бродит, принять его у себя и тебе не грех.
— Вижу, не зря принял, — согласился Владимир, возвращаясь на трон. — И теперь имени твоего не забуду, ведун. Слова твои, вижу, дорогого стоят.
Он немного помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом кивнул Синеусу:
— Налей гостям еще вина, тиун. Неча его беречь. Пока не для кого. — Он выдернул из стола кинжал, вернул в ножны. Кивнул: — Пожалуй, прав ты, ведун. Коли кость от глаз волховских спрятать, то и город мутить они перестанут. На меня яду вылили — но на жену знатну, на сына не смогут. Известное дело, по жене, равно как и по мужу, кровь родовитая равно считается. Чай, когда прапрадед мой, Рюрик,[25] стол новгородский из рук деда своего, Гостомысла, принимал, возразить супротив прав его никто не посмел. Супротив сына от знатной княжны возражать волхвы не посмеют. Однако же, на всё это время надобно. И с выбором не ошибиться, и сватовство честь по чести провести, и сына, опять же, еще родить надобно. Удержусь ли так долго на одних варяжских мечах?
— Простите, мужи мудрые, что разговор ваш прерываю, — впервые за день подала голос Пребрана, — но заморилась я с дороги долгой. За угощение знатное спасибо, да токмо после него глаза слипаются. Дозволят ли мне крышу сию покинуть и ночлега себе поискать? А то покамест голову некуда склонить…
— Не дозволяю, — покачал головой великий князь. — Гости вы мои. Посему под крышей моей останетесь. Тиун, отведи, покажи светелки, что под теремом детским. Ныне все пустые стоят. Пусть выбирают гости, кто какую пожелает.
Комнаты для гостей располагались аккурат над пиршественным залом. Сколько — Олег не считал. Просто тиун указал на ближайшую, ведун толкнул дверь и понял, что путешествовал не зря. Пол обширной, примерно шесть на шесть, горницы был выстелен пушистыми персидскими коврами. Стены украшались шкурами, висящими поверх опять же ковров, но теперь арабских — гладких, войлочных. По потолку шла роспись в виде трех драконов, крадущихся к алому цветку. Цветок находился над окном с двойными, забранными слюдой, рамами. В углу у внутренней стены над толстой, как откормленный хряк, периной стоял балдахин из легчайшего, похожего на кисею льна. Рядом в стене виднелись несколько медных пластин.
Олег снял сапоги, размотал портянки, протопал к пластинам, аккуратно толкнул одну пальцем. Она повернулась, открывая черное отверстие, из которого повеяло легким теплом. Все ясно — отопление. Зимой где-то снизу топится печь, и по множеству подобных тепловых каналов жар распределяется по дому. Еще в комнате имелись две покрытые лаком и обитые сверху войлоком скамьи, два стула, стол с резными ножками, размерами похожий на обычный обеденный и — ну, надо же! — бюро. Точнее, высокая одноногая стойка с наклоненной столешницей, на которой сверху торчали два оловянных стилоса и чернильница.
— Да, пожалуй, здесь можно немного и задержаться…
Середин снял косуху, подзабытым движением повесив ее на спинку стула, расстегнул ворот рубахи, прошелся туда-сюда по высокому густому ворсу, приятно щекочущему ноги, потом остановился спиной к постели, раскинул в стороны руки и плавно рухнул назад, провалившись в мягкую, как облако, перину. Плотно набитый разными вкусностями животик навевал сладкие мысли, по голове бродило терпкое греческое вино. В светелке было тепло, уютно и спокойно.
— Хорошо!
У двери тихонько поскреблись.
— Да? — повернул Олег голову.
Плотно всаженная на пятки и щедро смазанная дверь бесшумно отворилась, внутрь вошла Пребрана, в легком сатиновом сарафане, расшитом сверху донизу зеленым катурлином, простоволосая и босая.
— Ты здесь, ведун? А я за стенкой… — Она оглядела горницу. — Да, и у меня, почитай, такая же. Токмо медвежьих шкур менее, лисьи вместо них висят.
— Так это же лучше… — с сожалением перешел из лежачего в сидячее положение Олег.
— А нам ныне не опасно поодиночке-то ночевать?
— Чего волноваться? — пожал плечами Олег. — Колдун в покойном месте, мы тоже за тремя воротами, тремя дверьми, да еще и стража внизу.
— Как это хорошо, когда спокойно и опасаться нечего! — Девушка присела рядом, развела широко руки и откинулась на перину. — У нас дома не такая. Вот уж, воистину княжеская.
— Угу… — кивнул ведун, поднимаясь и отходя к бюро. Хотя плоть его и успела сделать вполне недвусмысленную стойку, а хмель гонял по голове разумные мысли, однако он всё еще не мог забыть крик «насилуют!» на полянке возле абаса. Коли тут, в княжьих покоях, такой клич услышат — точно от женитьбы не отвертишься.
— Как твоя рана, ведун? — встала следом Пребрана, подошла ближе, провела кончиками пальцев ему по подбородку. — Здесь уж и следов не осталось. А на горле полоса есть. А на груди? Не беспокоит?
Осматривая раны на груди, она полностью расстегнула ему рубаху, потом вытащила ее из штанов и опустилась на колени, провела прохладной ладонью по животу:
— Не болит? Бедный ты мой… — Ее мягкие губы коснулись живота, вслед за шрамом пошли по кругу, опускаясь все ниже и ниже, пока Середин не почувствовал, что плоть всегда будет сильнее разума.
Он наклонился, подхватил на руки хрупкое тело девушки, отнес на постель и принялся целовать ее лицо, глаза, губы, в то время как ладони скользили вверх по ее ногам, проникали к запретным вратам наслаждения — доверчиво открытым навстречу мужским ласкам. Он приподнял Пребрану, быстрым движением снял с нее через голову сарафан, снова начал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи, грудь, не забывая как можно осторожнее, чтобы не спугнуть, ласкать руками. Спохватился, рванул узел на своих штанах.
В дверь четко и требовательно постучали. Середин согнулся почти пополам, стиснув зубы и пытаясь взять себя в руки, потом откинул край одеяла, накрывая им девушку, сел, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, повернул голову к двери:
— Что?!
— Боярин Олег? — чуть приоткрыв створку, заглянул внутрь тиун. — Князь кличет. Он в трапезной, с боярином Радулом пировать продолжает.
— Да, сейчас, — немного посидел Середин, приходя в себя. Потом встал. — Да, хочешь не хочешь, а от княжьего приглашения отказываться нехорошо. Придется идти. Ты подождешь?
Край одеяла пару раз приподнялся и опустился, что, по всей видимости, означало «да».

Князь Владимир и боярин Радул трапезничали вдвоем, сдвинув возле одного из крыльев стола скамьи и превратив их в широкую, до самой стены, тахту. К себе поближе они собрали кувшины со всего стола, поставили рядом блюдо с заливной рыбой и солеными лисичками.
— Сюда, сюда давай, — замахал рукой боярин, едва Олег вошел в дверь. — Давай, присаживайся. Князь, вот, сумневается, что ты шары огненные метал.
— Метал, — пожал плечами ведун. — Пока не оказалось, что дело свое исполнил. В тот же миг боги про меня забыли, и пришлось саблей да кистенем прочие дела доделывать.
— А еще боярин сказывал, — обнял богатыря, прижавшись и дотянувшись рукой до его лопатки, князь. — Что ты один супротив двадцати рубился и почти всех побил.
— Не всех, — отрицательно покачал головой Середин, — от силы половину. Остальных он спугнул.
— Токмо половину! — довольно расхохотался князь. — Ай, молодец, ведун. Из двадцати — токмо половину. Садись, ведун. Вот, вина с нами выпей. Бо люб ты мне.
— То не всё еще, княже, — оттяпал себе кинжалом кусок заливного боярин, закинул в рот и продолжил: — В беспамятстве его Юрьевский князь повязал с сотоварищи. Так он поперва един из города, прямо с судилища ушел, а потом вернулся, освободил всех, а князя смерти предал.
Владимир перевел взгляд на Середина. Тот повел бровями:
— Повезло.
— И часто тебе так везет, ведун?
— Бывает.
— Давай, давай выпьем за везение твое, гость дорогой. И чтобы всем нам так же везло.
Они дружно опрокинули кубки, после чего боярин продолжил свое повествование о том, как выполнял великокняжеское поручение. Олег с удивлением слушал, как им малой ратью довелось биться с армиями разбойников, с бродячими домами, светящимися чудовищами, с огромными княжескими дружинами, исцеляться мертвыми в святилищах или выслушивать советы у лесных ведьм, возникающих из ничего, а потом так же внезапно исчезающих. Время от времени князь недоверчиво косился на Середина, и ведун, вздохнув, поддакивал, заливая совесть вином. Потому что нехорошо было бы выставлять боярина лжецом. А еще потому, что комментарии типа «это была не ведьма, а всего лишь богиня Мара» или «то не дом, а сотня голодных мертвых гиен» вряд ли могли сделать рассказ более понятным.
Наконец, Радул дошел до места, когда на накатанном тракте бесследно сгинул целый россох, и настала очередь ведуна продолжать историю. Врать Середин умел плохо, рассказывать как было — выходило слишком хвастливо и неправдоподобно, поэтому он больше прикладывался к кубку, чем говорил. К концу второго кувшина, впрочем, скромности у него поубавилось, так что к моменту нападения тамошних бандитов он говорил горячо и цветисто, пусть и заплетающимся языком. Обложил нехорошими словами Перуна и компанию, благо у князя в доме это отнюдь не возбранялось, низко поклонился Радулу за помощь. Дальше опять заговорил богатырь. Слушая о своей великой душевности и бескорыстности, Олег почувствовал, как у него начинают гореть уши, и один за другим выпил еще два кубка. В результате ответное повествование князя про схватку с чудищем болотным в вятских топях он смог прослушать лишь до середины…

Послы

Проснулся Олег от дружелюбного похлопывания по плечу, от которого рука едва не вылетела из сустава:
— Ты как, отдохнул, ведун?
— Сколько времени? — не дожидаясь повторных хлопков, открыл глаза Середин.
Он лежал на лавке у стола, среди лебединых перьев, аккурат под кувшином с вином. Или, точнее — без вина, поскольку тот валялся на боку. Чуть в стороне слышались деловитые постукивания. Видимо, дворня убирала со стола. За слюдяными стеклами голубело небо, играло яркими лучиками солнце, так что вопрос со временем снимался автоматически — ночь осталась далеко позади.
Олег сел, повел головой из стороны в сторону. Вроде, не болит. Хорошее, стало быть, вино поставляют греки киевскому князю. Интересно, сколько они вчера выпили?
— А князь где? — вслух спросил он.
— Княже крепок оказался, — крякнул богатырь. — Пока себя помню, рядом сидел. Как проснулся, ужо не было его. Видать, к себе в опочивальню отдыхать отправился.
— Давай тогда и мы пойдем.
— Синеус передать велел, баню для нас стопили. Вчера-то не успели помыться с дороги.
— Это он прав, — согласился Олег. — Помыться надобно. А то пахнет от меня, как от шампиньона на грядке.
Великокняжеская баня мало чем отличалась от обычной, деревенской. Те же деревянные лавки и набухшие от влаги бадьи, та же печь с котлом для воды и обязательной каменкой. Разве только размерами в избу-пятистенок, да топилась она по-белому, и потолки были ровные, дощатые, расписные, с рыбами и русалками.
Первым делом ведун припал к ковшу с квасом — гостям приготовили целую кадку шипучего напитка; вторым — плеснул квасом на раскаленные камни; третьим — опять выпил целый корец и довольный полез на полок, с холодным животом под горячий пар.
— Кто же так парит? — укоризненно покачал головой Радул и вылил на камни сразу несколько ковшей.
В комнатке сразу стало сумеречно от горячего, с ароматом свежего хлеба, тумана.
— А искупаться тут есть где? — с надеждой поинтересовался Олег.
— Днепр внизу, — сообщил богатырь. — Однако же, пока до него добежишь, и так остынешь.
— Жалко. — Ведун закрыл глаза, предоставляя греческому алкоголю самому вылезать из пор быстро розовеющей кожи.
Боярину тоже, видно, досталось немало, поскольку махать березовым веником он особо не рвался, а прилег на полок у противоположной стены и прикрыл глаза.
Пар постепенно развеивался, тепло приятно пробиралось всё глубже и глубже в тело, и Олег незаметно для себя снова задремал — пока вдруг тело снова не содрогнулось от жара:
— Эх, родимая, ни духам, ни нежитям, ни морам, а токмо банщику тута жить да нас жечь.
— Гляди, накликаешь, — предупредил Середин. — Подкрадется банщик в пару, да и кусит куда, али за ногу дернет. Нрав у него недобрый, сам знаешь.
— Да ты не спишь, ведун! — И Олег взвыл от ударившего по спине веника. — Дык, банщика в первую очередь не накликать, я ученый. От в третью он сам явится. Али напарит, али напугает обязательно, без этого никак.
И в завершение на Середина обрушился ушат с холодной водой.
— Так, — не выдержал ведун. — А ну, ложись. Теперь я тебя попарю.
— Добро, — только обрадовался богатырь, разваливаясь на полке.
Стукнула дверь. Дуя перед собой и разгоняя руками пар, внутрь вошел тиун:
— Легкого вам пара, бояре. Однако же, князь вас кличет. Жиды до него просятся. Без вас говорить не хочет. Я тут по его воле одежу знатную в предбаннике кинул. Вы облачайтесь, да зараз в каменные палаты идите. Ждет Владимир Святославович.
Насчет сменной одежды великий князь был прав — напяливать после бани грязные портки и рубахи не хотелось, а чистой у путников не имелось. Во всяком случае, у Олега. Стараниями себежского колдуна, все были теперь или изрезаны, или замызганы кровью. Однако то, что принесли ведуну, большого восторга у него не вызвало. Широченные шаровары из плотного желтого атласа — такие, что в каждую из штанин он мог скрыться целиком, низкие сапожки, расшитые серебряной нитью, да еще с золотыми пряжками впереди, украшенными самоцветами. Шелковая алая косоворотка с жемчужными пуговицами, суконная ферязь, шитая золотом от плеча к плечу, украшенная каменьями до самого подола, да еще широкий ремень с золотыми накладками.
— Ой, е… — только и выдохнул Олег. — А моя одежа где?
— В стирку холопы унесли. Облачайтесь скорее, князь ждет.
После минутного сомнения Середин начал одеваться. Заправил шаровары в сапоги, подвязал поясную веревку, шелковую рубаху выпустил поверх штанов, накинул ферязь без рукавов, перепоясался ремнем. Одежда, вроде, пришлась впору.
— Ква. Эх, жалко, зеркала нет. Ну как, боярин, похож я на швейцара ресторанного? Или на пугало больше?
— На князя швейцарского похож, — восхищенно кивнул богатырь. — От теперь зараз видно: боярин знатный, не варяг какой проезжий.
— Вот ведь, электрическая сила… — Олег подошел к окну, стер испарину со слюды. Увы, солнце било снаружи, а потому ни о каком отражении речи не шло. — Ладно, поверю на слово.
Для богатыря, при его размерах, столь же богатых одеяний не выискалось, а потому ему пришлось ограничиться малиновыми штанами, коричневыми сапогами с тиснением, клепанными поверху серебряными гвоздиками, простой шелковой рубахой и опушенной соболем, крытой шелком душегрейкой. Посему ведун даже примерно не мог понять, как сам он выглядит со стороны.
Они пересекли двор от задней, каменной стены крепости до княжеских хором, вошли в узкую, стрельчатую заднюю дверь, кованную из толстого, в палец, железа, прошагали полукругом по темному коридору и оказались в обширном зале, где нетерпеливо прохаживался Владимир.
— Наконец-то, други мои, — кивнул он, усаживаясь на трон, и, вкратце, пояснил происходящее: — Уж не первый день иудеи хазарские мне челом бьют, на прием просятся. С подарками, сказывали, богатыми. Однако негоже гостей принимать, советниками, заместо русичей, варягов безродных имея. Помыслят люди, совсем меня никто знать не хочет. Посему ты, Радул, ныне за воеводу моего главного, пока Чернец в нетях, а ты, ведун, по делу своему, глас богов для меня вещать станешь. А дело у жидов хазарских, мыслю, такое. Намерены они мне подарки богатые принесть, да скидку с дани погодной выпросить. Хотят зараз много дать, да потом за несколько лет экономией простой всё возвернуть с прибытком изрядным. Хитрые они людишки, иудеи хазарские, в делах торговых дюже ушлые. Сказывали мне, до похода отца моего, Святослава, — пока каганат их в силе еще был — на одних постоялых дворах и развлечениях, для людей торговых специально удуманных, они более золота получали, нежели каган на всех сборах портовых и подорожных. Так вы, други, ухо востро держите. Коли ловушку какую почуете, зараз мне шепчите. Тиун, запускай.
Синеус пошел не к дверям, покрытым разноцветными солнечными зайчиками, а назад, в тайный ход за троном, однако уже минуты через две дубовые створки поползли в стороны.
По виду своему просители больше всего напоминали самаркандских халифов или старика Хоттабыча из старого советского фильма: узенькие бородки до груди, чалмы на головах, разноцветные шелковые халаты, туфли, расшитые золотом и серебром, с высоко загнутыми носками. Сложив руки перед грудью и непрерывно кланяясь, они вошли в зал и упали на колени шагах в десяти от князя, упершись лбами в пол.
— Чего вам надобно, племя хазарское? — неожиданно сурово вопросил Владимир. — Почто покой мой тревожите, от мыслей государевых отвлекаете.
— Не гневайся, великий князь, — на поднимая головы, заговорил один из просителей. — Не с просьбами или жалобами пришли мы в твой дом, а с подарками дорогими и вестью радостной.
— Вот как? — искренне удивился Владимир. — Что же, добрым вестям я всегда рад. Сказывайте, с чем пришли?
Один из посетителей пополз на коленях к дверям — князь вздохнул и взмахнул рукой:
— Встаньте, ибо видеть желаю, с кем речь веду.
Гости поднялись, благодарно кланяясь. Тот, что полз к дверям, получил возможность пойти нормальным шагом и вскоре вернулся в сопровождении полуобнаженных плечистых слуг, в чалмах и коротких, до колен, шароварах. Слуги поклонились, поставили на пол сундуки, отправились прочь. Иудей открыл одну крышку, затем вторую. Заблестели драгоценные каменья на шапках и чашах, на рукояти круто изогнутой сабли с отделанными серебром и слоновой костью ножнами. Под кубками и кувшинами проглядывали тюки с шелками и парчой.
— Что же, это хорошая весть, дети мои, — еле заметно, одними уголками губ, улыбнулся князь. — Перед каждым закатом, умываясь из этой чаши, я стану вспоминать вас и ваши просьбы. Так чего вы хотите, дети Итиля?
— Принесли мы тебе благую весть, великий князь, — склонил голову первый из просителей. — Ведомо нам стало, что по недомыслию своему, али из корысти непонятной, волхвы святилища твоего народ смущать начали божьим именем от власти твоей отречься, криками черни безродной нового правителя избрать…
Владимир поджал губы, пока еще не зная, гневаться на такие слова или с ними соглашаться.
— Богопротивны мысли сии, что основы мира, Господом нашим сотворенного, подрывают. И в преданности нашей желаем мы спасти землю русскую от греха сего страшного и тебя, великий князь, и детей твоих на будущее от беды накрепко избавить.
— Как же вы собираетесь делать это, гости дорогие? — вкрадчиво вопросил правитель.
— Несчастья твои и страны твоей, великий князь, от неправильной веры происходят, — с уважением приложил руку к груди иудей. — Боги языческие мысли неверные у черни безродной порождают, вредные надежды вселяют в умы жалкие. Будто каждый из них от бога первого рожден и каждый смертный любому иному смертному равен. Не ведают они, что рабов своих бог создал разными. Кому властвовать отвел, кому — землю пахать, кому — в храмах служить и знания древние беречь. И изменять порядок этот никому от века не дано. Вера наша истинная, словами пророков мудрейших принесена и в книги до слова записана. Наша вера столь велика, что боги иные для нас мелкими бродягами числятся. Бога Иисуса, в коего христиане веруют, отцы наши на кресте распяли, тем себя выше прочих пред небом поставив. Коли ты, великий князь, в веру нашу ныне перейдешь, то бог наш, высший над прочими, власть твою укрепит твердо. С часа того, как ты его покровительство примешь, никто из черни глаз на тебя поднять не посмеет, слова супротив тебя не скажет. Стол твой закреплен за тобой окажется волей божией. За тобой и потомками твоими безо всякого сомнения.
— На чем же вера ваша стоит? — поинтересовался Владимир.
— Мы исповедуем и чтим единого бога, творца всего мира, великий князь. Обрезываемся в знак нашей веры и в субботы постимся по данному нам от бога закону чрез угодника его Моисея.
— Обрезаться обязательно? — нервно передернул плечами правитель.
— Таков завет нам от пророка, — почтительно склонился иудей.
— Коли бог ваш так могуч, мудростью древней велик и пророками обилен, то, должно быть, сильны и богаты страны, что закон ваш приняли, — задумчиво произнес Владимир. — Благоденствуют они и возвеличиваются над соседями своими безмерно. Хотел бы я узреть места сии. Где же страны эти, ответьте? Есть страна, что веру вашу приняла? И не Хазария ли это? — ехидно ухмыльнулся князь.
— Хазария для нас земля не родная, — поспешили откреститься просители.
— Где отечество ваше, иудеи?
— В Иерусалиме наша родина, великий князь. Оттуда племя и вера наши пошли.
— Так там ли вы живете? — не удержался от вопроса Олег. — В Иерусалиме?
Проситель, смутившись, оглянулся на своих товарищей.
— Да вы говорите, говорите, — приободрил их ведун. — Или мне рассказать?
— Господь, грехами праотцев наших раздраженный, рассеял и расточил нас по лицу вселенныя, а землю нашу предал чужим народам, — недовольно признал иудей.
— Да ежели так?! — возмущенно вскочил Владимир. — С чем же вы тогда пришли пред мои очи?!
— Мы принесли тебе слово божие, — с некоторой даже решительностью ответил первый из гостей.
— Когда вы отвержены от бога и по чужим землям рассыпаны, то, понятно, и закон ваш ему противен, — спокойно, но твердо сказал Владимир. — Не для того ли вы нас к тому привлечь желаете, чтобы и мы подобным вашему злоключением от него были наказаны?
— Мы желали покоя для тебя, великий князь, и для твоего княжества.
— Покой мой и земли русской на воле людей русских держится и богов древнейших, что жизнь нам дали и силу свою для покорения злодеев, кои грабят племена славянские и на земли наши зарятся! — Владимир опустился обратно в кресло. — Меч русский с мечом хазарским спор сей уже решил. Ступайте, дети Итиля, и не учите более тех, кому волей богов до века дань платить обязаны.
— Какая наглость! — возмущенно выдохнул боярин. — Нашей милостью живут — и нас же учить желают!
— Странные ребята хазаряне, — согласился Олег. — Покоряются, но не сдаются.
— Их сила не в мече, ведун, — задумчиво покачал головой князь. — Не в мече… Однако же, мысль сия интересна, хоть и неосуществима.
— Принять иудаизм? — возмутился Середин.
— Нет. Просто отказаться от богов, коли их волхвы поперек воли княжеской идут. Новые боги, новые жрецы. И коли мне они своим появлением обязаны будут, то и служить станут тоже мне.
— А как же вера отцовская? — громогласно возмутился боярин.
— Оттого и молвлю, что неосуществима, — спокойно ответил ему Владимир. — И так стараниями служителя Перунова на меня все смотрят искоса да ножи точат. Коли вовсе веру истинную отрину, тогда могут и открыто возмущение свое показать. Да и как я веру новую насажу? Словом? Нет у меня слова. Тем паче, что слова одного человека тут мало, тут сотни сотен слова новые должны нести. Силой? Нет у меня силы. Потому как варягов, буде они на богов покусятся, зарежут не слушая, а соратники, дети земли русской, коих не отринут без сомнения, от меня ныне отвернулись. Да и путь, ведуном подсказанный, мне по сердцу более. — Князь повернулся к Середину. — Ладно ты иудеям язык укоротил. Откель про землю их отчую знаешь?
— Качественное среднее образование.
— Угу… — Правитель явно ничего не понял, однако признавать этого не захотел. — То добре. Ныне мне хлопотами заняться надобно земельными, ну а вы, как проголодаетесь, тиуна зовите. В трапезную и я к вам подойду.
Владимир вышел.
— Скажи мне, боярин, — поинтересовался Олег. — А торг тут далеко? Рубахи себе хочу купить, взамен порченых.
— Дык, под горой, на Подоле. Сейчас пойдешь?
— Нет, переоденусь.
— Тогда меня обожди, я тоже упряжь новую хотел посмотреть.
Поднявшись в свою светелку, Олег обратил внимание, что окна его уже смотрят в тень, остановился перед одним из них, и содрогнулся от ужаса. Хотя, разбитая рамой на множество небольших кусочков, неровная слюда не давала ясной картинки, но и без того было понятно, что походит он на расфуфыренную до полной безвкусицы новогоднюю елку с тремя гирляндами. Середин торопливо содрал с себя ферязь, сапоги, золотистые штаны, переоделся в свои. Прихватил кошель, что всегда лежал в кармане косухи, и спустился вниз.
Когда ведун с боярином вышли из детинца, то заметившие это горожане стали поглядывать на них искоса, но следить никто не стал, а потому, свернув за первым же поворотом, друзья стали никому не интересны. Олег смотрел по сторонам, поражаясь не столько высоким, богатым домам — они в точности копировали хоромы, что строят себе в усадьбах зажиточные бояре, — сколько широким дворам и чистой мостовой. Похоже, в Киеве не испытывали той страшной тесноты, что царила во всех без исключения крепостях и городах, и даже содержали немалый штат уборщиков. Лошади — это ведь не автомобили. Их отходы не улетучиваются в атмосферу, а шлепаются вниз обильными, едко пахнущими кучами.
Они шли и шли, перекресток за перекрестком, а город всё не кончался и не кончался. Ведун уже перестал мысленно оценивать его населенность — всё равно получалось никак не менее сотни тысяч людей. Но когда друзья, наконец, вышли из ворот и по желтой грунтовке начали спускаться вниз, Середин понял, что эту примерную цифру надо умножать надвое — потому что Подол Киеву не то что не уступал, но, похоже, заметно столицу превосходил. Один торг здесь раскинулся на площади, равной размерами Изборску — а Изборск город стольный, не маленький.
Как обычно, базар затягивал, словно омут. Ведь рубашку в первой же лавке не купишь — нужно пройти, прицениться в разных местах, посмотреть, какие продают в одном месте, в другом. Поискать купца персидского или самаркандского — у них цена всегда пониже получается. Опять же, подождать, пока богатырь упряжь у шорника пощупает да нужный размер найдет. Самому то одно, то другое на глаза попадается. Бурдюк козий — хорошо бы купить, а то старый совсем протерся, вот-вот потечет. И флягу небольшую, глиняную — для меда стояночного, али вина хорошего захочется прихватить. Нагрудник конский из желтой меди — для гнедой, что уже не раз с того света вытаскивала. Наконечники для стрел — не для себя, боярин Радул в походе весь припас расстрелял. В итоге проходили они по Подолу половину дня и растрясли свои мошны до самого донышка.
Богатырь, вроде, держался хорошо, но у ведуна ноги болели, словно он опять с Себежской гати сошел. Поэтому за ужином он заморил червячка половиной зайца, двумя жареными перепелками и одной стерлядкой на пару, выпил из вежливости за здоровье Владимира Святославовича пару кубков, а после третьего, за силу богатырскую, вежливо распрощался, поднялся к себе, скинул сапоги и с наслаждением развалился на перине, подняв ноги высоко на столб балдахина.
— Стало быть, молвишь, подождать маленько?
От неожиданности Середин чуть не свалился на пол — ноги со столба соскочили.
— А ты от… — И остановился на половине слова. Понятно, откуда. Зачем они подпятники так мажут, что двери вообще никакого скрипа не издают? Надо же и меру знать.
Пребрана, олицетворяя собой живой укор совести, прошлась до бюро, развернулась перед ним:
— Подождать маленько! Знаешь, каково мне было, когда дворня постель стелить пришла? Что люди теперь подумают?
— А чего они могут подумать, если ты спала одна? — сел на постели Олег и развел руками. — Подумали, что устала очень.
— Устала?! — резко подошла к нему боярышня, толкнула в плечи, опрокинув обратно на спину. — В чужой постели устала?
Середин, словно собираясь подняться, наклонился вперед, подсунул руки под подол платья, повел ладони по ногам наверх, добрался до талин. Никакого нижнего белья на Пребране не было — не придумали еще таких хитростей, — а потому девушка мгновенно оказалась полностью в его власти.
— Я знаю, что ты важнее всех дел государственных и великокняжеских, прекрасная Пребрана, но мне было трудно объяснить это Владимиру. Однако я все-таки вернулся…
Он поднял юбку еще выше и начал целовать пахнущий ромашками впалый живот — похоже, боярская дочка тоже успела посетить баню. Пребрана обняла его за голову, прижала к себе, закрыв глаза и откинув голову. Ведун, не убирая рук, встал — и ситцевое платье оказалось у нее почти на груди. Девушка подняла руки — и одним движением Олег оставил ее обнаженной. В дверь постучали.
— Электрическая сила! — Середин схватил девушку, опрокинул на постель, накрыл краем одеяла и подошел к двери: — Кто там?
— Князь Владимир Святославович тебя, боярин, к себе кличет! — послышался незнакомый ломкий голос.
Олег приоткрыл дверь, окинул взглядом мальчишку лет десяти, одетого так же, как и прочая дворня.
— А что случилось?
— То мне неведомо, боярин. Князь тебя привесть повелел.
— Ладно… — Ведун присел на край скамьи, взял чистую фланелевую портянку, быстро намотал на ногу, натянул сапог. Потом подошел к постели, наклонился, поцеловал девушку, тихо шепнул:
— Подожди, я быстро, — и вышел вслед за посланником.

Светелка князя оказалась на удивление тесной: метра два в ширину, четыре в длину, одинокое бюро у окна, большой, окованный железными полосами сундук за ним. Одна стена была полностью закрыта ковром, по второй, бревенчатой, рядком шли четыре отопительных продыха.
Владимир сидел на скамье под медными пластинами продыхов, с золотым кубком в руках и изящным медным кувшином с длинным тонким горлышком под ногами. Увидев ведуна, он приглашающе хлопнул ладонью по скамье рядом с собой, махнул рукой на мальчишку:
— Ступай! Смотри, никому ни слова!
Олег подождал, пока холоп закроет дверь, подошел к князю, сел рядом, откинувшись спиной на стенку.
— Тебя не обидит, ведун, коли я тебе в серебряный корец налью?
— Мы люди простые, — пожал плечами Середин. — И из деревянных пить привычны.
— Тогда давай. — Правитель откуда-то сбоку выудил серебряную чашу, наполнил ее из кувшина, протянул гостю. — Давай выпьем, чтобы на Руси завсегда порядок и покой держались.
— За землю русскую, — согласился Олег и не спеша выпил. В чашу, предназначенную скорее для меда, нежели для вина, входило не меньше бутылки, так что в голове зашумело почти сразу.
Князь между тем молчал, тревожно покусывая губу. Потом неожиданно снова взялся за кувшин:
— За родителей наших, ведун, поднимем чашу. Чтобы гордились нами, со счастливых земель за нами наблюдая.
— За родителей нужно… — согласился Олег и осушил чашу досуха еще раз. Поставил ее рядом на скамью, ожидая, когда правитель наконец скажет, зачем позвал гостя на этот раз.
Князь же надолго замолк, глядя в окно. Потом снова взялся за кувшин.
— О чем тревожишься, княже? — не выдержал Середин. — О чем думу думаешь?
— Об изменниках земли русской, ведун, — вздохнул Владимир. — О тех, кого ты и сам в обмане обвинил.
— Не нужно такими тварями голову забивать, княже. Только язву от подобных мыслей нажить можно.
— Я бы и рад, ведун, да куда денешься, коли, словно заноза, в теле земли нашей они сидят! — сжал кулак великий князь. — И как ни повернешься, все колют и жить мешают.
— Коли мешают, выдернуть надобно, князь.
— Вот и я про то, ведун, — кивнул Владимир. — Выдернуть. Однако, ежели послать боярина Радула выдергивать, то ничего, кроме новых бед, сие не принесет. Хорошо бы, чтоб твари эти сами тихо сдохли, подозрений особых не вызвав.
— Это было бы хорошо, — согласился Середин, поняв, к чему ведет свои разговоры князь. — Это, стало быть, волхв по имени Будимир?
— Он, — кивнул правитель.
Ведун, в голове у которого после нескольких кубков за обедом и еще двух прямо сейчас изрядно шумело, растер уши, чтобы лучше соображать:
— Значит, волхву, что бунт затеял, пора бы и меру знать в жизни своей. С отчетом пора за Калинов мост отправляться. Как же его на это уговорить?
— Я так мыслю, — наполнил кубки князь, — ты знаешь такие способы, ведун.
Теперь предпочел промолчать Середин, попивая из кубка терпкое вино.
— Ты пойми, ведун, — тихо заговорил правитель, — нет у нас сейчас ни мира, ни войны, ни страны нету. Когда никто никого не слушает и все друг друга ненавидят — то не государство, то тесто рыхлое. Ладно, ножа на нас пока никто не наточил — а коли наточит? Чем Русь защищаться станет? Кто станет защищать? Волхв этот, коли его вместо меня посадят? Предатель хитрый? Так не умеют предатели живот свой в чистом поле под копья вражьи подставлять! А исподтишка силу ратную не сломать. Ладно бы, в честной схватке меня иной князь скинул. Я бы тогда хоть знал, что заместо моей силы на Руси иная сила явилась, которую чужеземец не сломит. А волхв? Сморчок трусливый и безродный, вечем из-за страха пред громом Перуновым избранный. Толпой из толпы. Что будет после того с землей нашей, ведун? Да будет ли она?
— Так ты, стало быть, не о себе и столе своем, а о земле нашей печешься?
— А хоть бы и о себе! — неожиданно признался Владимир, вскочил и прошелся по светелке. — Я что, ведун, о себе мыслить не должен? Я что, для того права своего на княжение мечом и златом добивался, чтобы теперь при первом шорохе бросать? Не будет такого! Я здесь великий князь всея Руси, и им останусь! Буде кто на отчину мою покусится — тех грызть и рвать стану, ибо сие есть моя земля! Буде кто на стол мой глаз положит — стало быть, и тех порву! Али не прав я, ведун? — сжал свой кулак князь.
— Ну, так рви.
— А я это и делаю, — остановившись перед Олегом, наклонился над гостем князь. — Не станется такого, чтобы меня в холопы скинули. Не позволю. И мыслю я, волхв Будимир для сего дела умереть должен.
— Разве я защищаю этого деятеля? — удивился Середин и как можно спокойнее отпил еще вина. — Тип этот, как я понял, немало людей ради целей своих обманывает. Ну, так туда ему и дорога.
— Коли придет к волхву человек мой, али отряд варяжский, да кишки ему на уши намотает — средь народа недовольство пойдет. Кто смирится, а кто и взбунтуется. Кто клятве верен останется, а кто волю богов отстоять пожелает. Усобица начнется, ведун. Я, мыслю, стол свой удержу. Рати из земель северных и восточных призову, до которых наветы Перуновы не дошли еще. Вятичей позову, кои по недоброй памяти с охотой киевлян усмирять явятся. Усижу. Но станет ли после усобицы той Русь моя крепче? Ответь мне, ведун, добро ли кровь свою проливать, брату на брата подымаючись, коли округ недругов не счесть? Не лучше ли для Руси, ежели сила наша общая супротив общего врага встанет? Для моей Руси, ведун. Но и для твоей — тоже.
Середин, пряча глаза, допил вино. Однако никакого опьянения он почему-то больше не ощущал. Голова была ясной и холодной, как никогда.
— Оттого, — схватился за свой кубок правитель, — не спешу я силу свою выказывать и гнев свой. Не желаю открыто дело свое вести. Желаю волхва погубить тайно. Дабы гнева среди люда киевского супротив меня не возникло, а ропот супротив судьбы горькой пошел. Пусть от болезни скрючится да издохнет в скором времени.
— Пусть, — согласился ведун.
— Да что ты всё поддакиваешь! — разозлился князь. — Говори прямо, изведешь волхва проклятого али нет? Ну, ведун! Я знаю, снадобья колдовские да слова черные тебе известны. Наведи на него порчу, черную немочь, подошли к нему нежить холодную. Пусть вынет из него душу, унесет в дальние болота, в бездонные топи, пусть спрячет под тяжелый камень и не выпускает до века.
— Есть такой закон, князь. Коли порчу черную на кого наведешь, она к тебе втрое возвернется.
— Ты справишься, — усмехнулся правитель. — Я про тебя ныне наслышан, успел поспрошать у людей знающих да верных. Ты в странствиях своих не покоя, а боя ищешь. Вернется к тебе порча — сразишься и с ней. Тебе не привыкать, ведун.
Он поднял с пола кубок, качнул, проверяя, сколько в нем осталось благородного напитка, и опять до краев наполнил кубки.
— То, что волхва извести надобно, ты, вроде, и сам согласился, — напомнил Владимир. — А что до тягот твоих… Тяготы твои я понимаю. Посему серебра отсыплю, сколько пожелаешь. Любую плату назначай.
— Сколько пожелаю… — взглянул в кубок Олег. И внезапно увидел на бордовой поверхности вина, как перерезает горло спящему боярину Радулу, перерезает ради булатного меча дорогого, коня богатырского да казны серебряной. Неужели абас прав, и он готов на всё решиться ради денег? Неужели это и есть его главное, спрятанное глубоко даже от него самого, подспудное желание, основная страсть?
Ведун решительно выпил вино и стукнул чашей о скамью:
— Не стану я с тебя никакой платы брать, княже.
— Ты отказываешься? — замер Владимир.
— Нет. Волхва твоего я уберу. Не должно быть усобицы на Руси. Но сделаю это не для тебя, и не за золото. Для Родины и совести своей это сделаю. И всё!
Он поднялся и вышел из княжеской светелки, громко хлопнув дверью.
Остановить его никто не пытался. Хотя — чего ради? Ведь они с Владимиром обо всем договорились. Широко зевнув, ведун поднялся на свой этаж. Теперь, когда решение было принято и он мог расслабиться, вино внезапно показало, что оно есть, и показало довольно крепко. Ноги стали подгибаться при каждом шаге, в голове шумело, стены покачивались. И чем дальше, тем сильнее нарастало это состояние. Чтобы добраться до нужной комнаты, Олегу пришлось собрать всю свою волю, а то, что он смог снять сапоги, и вовсе стало подвигом.
— Где ты был? — села в постели Пребрана, прикрыв краем одеяла обнаженную грудь. — Что вы делали?
— Мы занимались госуда… государственными делами… — пробормотал Олег, уже упав на постель.
Глаза его закрылись, и ведун покатился в радужную, мягкую и бездонную пропасть беспробудного сна.

Определить среди волхвов святилища Будимира труда не составило. Немногочисленные прихожане, что по неотложным нуждам заходили в святилище, издалека косились, а то и показывали пальцами на единственного волхва в бархатной мантии, с золотой цепью на плечах и резным посохом в руке. Причем излишне помпезное одеяние никак не вязалось с весьма молодым видом верховного жреца. И почему-то ничуть не удивился Середин, обнаружив, что разговаривает взбунтовавшийся служитель бога грозы не с кем-нибудь, а с византийским священником в скромной черной рясе.
Ведун прошел мимо, остановился перед Сречей, склонил голову и молитвенно забормотал:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят. Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…
Глаза резануло слишком ярким светом, и Олег поспешно их закрыл. Зато обострившийся слух тут же распознал слова в речи далеко стоящих людей:
— …понимаю я тревогу твою, великий волхв, — настойчиво уговаривал грек, — и право понимаю донести до людей волю божию. Скажу более, базилевс Василий, искренне любя народы ближние и дальние, всегда готов поддержать их стремление к свободе, их желание сбросить тиранию правителей безбожных. Однако же кровь человеческую проливать без крайней нужды никому негоже. Восемь тысяч наемников этой зимой князю клятву принесли! Нурманы, эсты, свеи, бриты. Разве пожалеют они животы народа русского, коли князь в сечу их пошлет? Кровь по улицам киевским рекою течь станет, вдовы завоют в каждом доме, дети-сироты от голода пухнуть начнут. Разве ж можно попустить такое, даже во имя святого дела? Нет, Будимир, не согласен я с намерением твоим и поддержки византийской обещать не стану. Базилевс любит Русь, народ русский и желает ему токмо добра, а никак не крови. Остуди гордыню свою, измысли пути иные, бескровные, дабы волю высшую на землю свести.
— Народ русский устал от жертв кровавых, что нужны для удержания власти Владимировой! — горячо отмахнулся волхв. — Оглянись округ! Разве это святилище наше? Оно пустынно, как зимнее поле. Люди стали чураться древних богов, погрязая в неверии и невежестве. Ныне многие киевляне детей своих к волхвам на учение не отпускают, опасаясь для них исхода страшного. Подношения не несут, боясь обряд увидеть кровавый… Нет, грек, несчастье русское с князем решать надобно ныне, немедленно! Не то утратят люди корень свой, веру и имя свое!
— Кровь, на алтарь проливаемая, мала и от большой крови вас спасает. К тому же, не русская она, я сам далеких невольников для Перуна покупаю. Зачем же животы свои прихожанам класть?..
Олег не поверил своим ушам — византийский святоша и вправду стремился удержать изменника от прямого кровавого переворота! Греки оберегают Русь от напрасного смертоубийства?! Воистину, проще поверить, что небо поменялось с землей местами, реки потекли вспять, а на снежных вершинах распустились розы. Середин, стряхнув заговор на кошачий глаз, даже обернулся, чтобы еще раз убедиться — да, действительно, он слышал разговор именно монаха и изменника.
— Ква… — покачал головой Середин. — Клянусь семенем Даждьбоговым, коли встречу еще одного честного византийца, тем же днем пойду в ближайшую церковь и перекрещусь.
А пока он низко поклонился ночной богине, развернулся и целенаправленно двинулся к Чуру, что стоял слева от цели. Проходя за спиной Будимира, Олег повернул голову, окинул его быстрым взглядом: волосы мытые, но нечесаные. На плечах несколько волосин. Во время разговора волхв несколько раз переступил с места на место, и в пыли остались четкие следы.
— Ой! — Ведун быстро сунул руку в карман, выдернул кончиками пальцев монетку, уронил ее на землю и тут же наклонился: — Ну, куда же ты…
Пытаясь подобрать денежку, он сдвинул ее к следу волхва, а потом заграбастал вместе с горстью пыли. Выпрямляясь, сильно задел жреца по спине, но тут же испуганно коснулся его плеча пальцами другой руки, старательно извиняясь:
— Прости ради Сварога, отче! Златник Чуру нес, да обронил.
— Пусть пребудет с тобой милость Перуна, дитя мое, — через плечо ответил Будимир.
— Прости, отче… — кланяясь, попятился ведун, на ходу высыпая в поясную сумку пыль и кидая туда же зажатый между пальцами волос. Убедившись, что предатель не обратил на его неловкость никакого внимания, Середин облегченно перевел дух, развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу.

Ираклий через плечо собеседника проводил странного дикаря долгим взглядом. В отличие от самодовольного волхва, он прекрасно знал, зачем могут понадобиться волос и след человека. Но вот стоит ли вмешиваться? Будимир оказался слишком слаб перед соблазном власти и теперь, почуяв за собой реальную силу, всячески рвался на стол, торопился низложить волей богов и силой народной Владимира, чтобы самому сесть в его детинце. Монах ни на миг не сомневался, что нечестивых варягов киевское ополчение сметет, как половодье сухую листву. Но что от этого приобретет Византия? Вместо сильного князя Владимира, который покамест смотрит на восток, добивая Хазарский каганат, и пытается оттеснить с Итиля Булгарию, она получит возле границ не менее сильного единоличного правителя Будимира — и еще неизвестно, какие идеи появятся у бывшего волхва в отношении православных земель. Нет, Византии не нужна власть ни того, ни другого. Ей нужна борьба за власть. Пусть русские ругаются, выбирают, не доверяют друг другу и своему великому князю. Пусть никогда не смогут собраться в единое целое и до скончания веков делятся на полян и вятичей, ижору и дреговичей, уличей и полян. Пусть выбирают, интригуют, заключают союзы одних супротив других. И коли так, то слишком популярный волхв становится лишним. Пусть оставшиеся попытаются выбрать кого-то другого, пусть убедят народ идти за ним. И не просто идти — а на смерть, на варяжские мечи. Великий князь уже потерял на Руси всякую власть. Пусть теперь точно так же ее потеряют и волхвы. Народ будет сам но себе, жрецы сами по себе, князья сами по себе… И кому они тогда будут страшны?
— А может, ты и прав, Будимир, — неожиданно для собеседника согласился Ираклий. — Не нам перечить воле богов. Сбирай завтра совет волхвов и решайте, кто достоин взойти на стол, кто должен остаться при идолах. Поднимайте людей своих. Я также приду и именем базилевса поддержу вас словом, а коли понадобится — и делом. И упрежу киевских христиан, что деяние свое вы вершите по воле божией. Но токмо помни, путь ты избрал опасный и кровавый. Ныне же поведай всем верным тебе людям, что, коли настигнет тебя внезапная кончина, то вину в этом пусть ищут не в воле богов али в случае, а в деяниях князя Владимира, явных и тайных.

Самым трудным для ведуна оказалось то, что обычно получалось проще всего — найти глину. При попытках копнуть землю ниже города на склонах или в ложбине меж холмами, он неизбежно натыкался на что-то вроде песчаника. В лучшем случае попадался суглинок, который для акта творения никак не подходил. Угробив на поиски почти два часа, в конечном итоге Середин пошел на Подол искать гончарные мастерские, где в длинных ямах вымачиваются по месяцу в воде пласты плотной однородной глины. Здесь ему наконец повезло: по дороге встретилась телега, на которой как раз везли груду этой липкой грязи, и Олег без особых хлопот подхватил с краю изрядный ком.
Вторым элементом, согласно древним книгам, являлся человеческий жир — но в свое время Ворон предупреждал учеников, что при использовании свиного сала эффект получается почти тот же самый, а риска меньше. Поэтому ведун просто купил там же, на торгу, уже топленое сало, несколько пряженцев и пошел вверх но течению вдоль впадающей неподалеку в Днепр реки Глубочицы. Ибо еще тремя требованиями к ритуалу были огонь, проточная вода и полночь — а попытка совместить все это рядом с городом, на виду у ночного дозора и случайных путников, припозднившихся к вечерней страже, могла закончиться самым непредсказуемым образом.
До сумерек Олег добрел до какого-то лесочка. Тропинок и домов в обозримом пространстве видно не было, и ведун начал собирать хворост к небольшому песчаному мыску, образовавшемуся на повороте русла. В сгустившейся тьме он высек искру, от затлевшего мха зажег бересту. Подсунул под сложенный шалашиком сухой валежник, взялся за пирожки.
Ночь сгущалась. Прикончив последний пряженец с вязигой, ведун взялся за глину. Сперва он долго разминал добытый кусок, а когда тот приобрел равномерную вязкость и пластичность, всыпал в него пыль — след волхва — и тщательно перемешал, приговаривая:
— Плоть от плоти, прах от праха, всё едино было, есть и будет вовеки.
Затем начал неспешно лепить человечка — тут требовалось добиться предельно возможного сходства. Увы, хорошим скульптором ведун не был, а фотографии, чтобы прилепить вместо лица, не имел. Пришлось ограничиться скупо нарисованными волосами и бровями, точками глаз, кнопочкой носа и разрезом вместо рта. Зато у Олега имелось главное — плоть жертвы!
Он сделал аккуратный разрез на груди, поместил волос внутрь, тщательно затер шрам, затем обмазал фигурку салом, не прекращая бормотания. Взял кривую ветку, прилепил на нее скульптурку так, чтобы она стояла вертикально, поднял глаза к небу. Там с пронзительной яркостью, доступной только южным землям, сияли звезды.
— Полночь не полночь, — вздохнул ведун, — а время бесовское. Начнем.
Он поставил ветку с фигуркой на угли, подложил вокруг еще несколько веточек. Дождался, пока чадящим красным пламенем загорится жир, вскинул руки над костром:
— Ты, огонь, прародитель всего сущего, пропусти в этот мир сына земного, именем Будимировым, плотью мужской, обличьем человеческим. Прими его дитем живым, душою чужим, телом единым с волхвом киевским Будимиром, слугой Перуновым…
Тут следовало рассказать про жертву как можно больше, но, увы — Олег ничего больше просто не знал.
— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким, — продолжил он ритуал, зачерпывая воду из реки и поливая ею скульптурку, — Под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла. Ты луга поливала, деревья омывала, на ведуна Будимира текла, да в реку уносила. Унеси вода, злое-чужое, оставь его, Будимирово, сладкое да белое. Оставляю здесь его голову, его жизнь, его судьбу.
Крестик начал недовольно теплеть — значит, фигурка приобретала ясные колдовские качества.
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, со двора ие воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, — запел, раскачиваясь, ведун. — Выйду на широку улицу, спущусь под круту гору, выйду в чисто поле, в широко раздолье. В чистом поле, в широком раздолье лежит белый камень Алатырь. Под тем белым камнем лежит убогий Лазарь. Спрошу я у того Лазаря: не болят ли у тебя зубы, не щиплют ли щеки, ни ломит ли кости? Встань, Лазарь убогий, прими с себя болезни и беды. Сними слово змеиное, сними глаз дурной, сними мор черный. Возьми свои беды, отнеси их во Киев-град, отдай ведуну Будимиру, слуге Перунову. Отдай ему слово змеиное… — выхватив нож, Середин проколол кукле рот, — отдай глаз дурной, — он проколол глаза, — отдай мор черный, — нож вонзился в низ живота и в сердце. — Пусть живет волхв Будимир, слуга Перунов, с твоими подарками во всякий день, и во всякий час, и до последнего мига.
Ведун облегченно перевел дух — обряд был закончен. Подождав, пока ветка прогорит и кукла упадет на угли, Олег залил из реки огонь, забрал магического двойника Будимира и поднялся — ночевать на сыром берегу ему ничуть не улыбалось. Проще прогуляться по прохладе, а поспать в постели.
Почти так у него и получилось: в столицу он вернулся к восходу. Сонная стража как раз отворяла ворота. В детинце он прошел на кухню, выгнал из нее не менее сонных стряпух, после чего открыл топку печи и аккуратно поставил внутрь, слева от дверцы, к самой стене, чтобы не задели забрасываемыми дровами уже успевшую покрыться твердой коркой куклу. Затем поднялся наверх, разделся и с наслаждением погрузился в теплоту перины.

Середину показалось, что он только-только закрыл глаза, как плеча уже коснулась вежливая рука:
— Боярин… Боярин… Боярин…
— Чего тебе?! — зло рыкнул на мальчишку Олег.
— Боярин, князь тебя кличет, Владимир Святославович…
— Если обедать, то я не хочу.
— По нужде важной кличет.
— А ты откуда знаешь?
— Время ныне не обеденное, боярин.
— Маньяки вы все и садисты, — с чувством произнес ведун, благо снов этих никто вокруг всё равно не знал, но сел-таки в постели, потряс головой и начал одеваться.
В каменных палатах Середина уже ожидали великий князь и богатырь. Своего недовольства его опозданием правитель никак не высказал, только указал место слева от трона, и сел в кресло. Распахнулись двери, в зал вошел монах, низко поклонился:
— Смиренный слуга Господа и базилевса Ираклий тебе, великий князь русский, челом бьет.
— Рад видеть тебя, грек, — милостиво кивнул Владимир. — Крепко ли здоровье твое, нет ли известий каких от базилевса Василия?
— Благодарствую за заботу, великий князь, здоровье мое в руках Господа, а потому роптать грех. Из Византии писем не приходило. Однако же, был я сегодня в святилище киевском, ибо место для молитв христианских найти еще не могу. Узнал я там… — Грек неожиданно перевел взгляд на Олега. — Ведомо мне стало, что волхв Будимир, умы прихожан своих смущавший, ночью внезапно недужен стал сильно. А поутру, после восхода, его в такой жар бросило, что прийти к молитвам он так и не смог доныне.
Ведун понял, что грек знает всё. Знает, откуда у предателя взялась болезнь и что Середин делал вчера в святилище. Знает. Но предпочитает молчать. И опять душу кольнуло удивление: неужели византиец и вправду желает помогать Руси?
— Известие, которое я принес тебе, княже, не только радостно, но и тревожно. В недуге волхва многие обвинить тебя пытаются, хотя ничем слова свои подкрепить не могут. Однако же народ тревожат, и даже кличи уж раздавались к детинцу идти и менять правителя — тебя, великий князь, на иного.
— И что? — вскинул подбородок Владимир.
— Волнение среди люда киевского бродит, однако же имени нового властителя избрать они не могут. Кто своих любимцев кричит, кто Будимира вспоминает и исцеления его дождаться требует… — Грек опять перевел взгляд на Олега.
— Не дождутся, — кратко ответил ведун.
— То послужит покою в земле русской к радости Руси, друзей ее… — понимающе улыбнулся грек. — Но я надеюсь, болезнь волхва продлится долго и не даст бунтарям повода избрать себе нового предводителя?
— Она продлится долго, — пообещал Олег, окончательно уверившись, что монах и вправду догадался о причинах неведомого недуга. — Насколько я знаю, самые опытные из волхвов здешнего святилища почему-то умерли один за другим. Теперь исцелить Будимира просто некому.
— Да, — согласно кивнул монах и снова поклонился. — А теперь, великий князь, дозволь мне уйти к себе домой и предаться молитвам, от коих меня отвлекли столь печальные события.
— Не дозволяю, — отрицательно покачал головой Владимир. — Поелику есть у меня к правителю византийскому, базилевсу Василию, важное дело.
— Я внимаю, великий князь, — сложил ладони на груди монах.
— Устами твоими, грек, — начал киевский правитель, — базилевс Василий, сын базилевса Романа, не раз мне в дружбе и любви своей братской клялся.
Монах согласно поклонился.
— Ведомо мне, грек, что у базилевса Василия есть сестра, прекрасная Анна. Посему предлагаю я брату своему Василию союз наш дружественный, союз Византии и Руси узами семейными скрепить. Пусть в знак дружбы и любви базилевс отдаст мне в жены сестру свою, порфирородную Анну!
«Пять баллов! — мысленно захлопал в ладоши ведун. — Жена из царского рода византийских правителей — это абсолютное подтверждение величия русского князя и гарантированная родовитость всех его потомков. После такого союза ни одна собака на Владимира тявкнуть не посмеет».
— Но, княже, — громко сглотнул Ираклий. — Не пристало христианам выдавать жен за язычников…
— Ты отказываешь мне именем базилевса, грек? — жестким холодным тоном поинтересовался Владимир.
— Прости, великий князь, — спохватившись, низко склонился монах, — не по силам мне давать ответ на столь важный вопрос. Ныне же я отпишу письмо Василию и до вечера отошлю его с посыльным. Мудрость базилевса превосходит мои скромные способности, а потому не могу я предположить, каким будет его решение.
— Отпиши, грек, — так же холодно согласился князь. — Надеюсь, мой друг и брат Василий не сильно задержит с ответом?
— На все воля божия, — низко склонился монах и с облегчением услышал разрешение дикарского правителя:
— Ступай.

— Я вижу, ты выполнил мою просьбу, ведун, — отметил князь, когда за греком закрылись тяжелые створки. — Чем я могу отплатить тебе за это?
— Прикажи пока не чистить топку на кухне.
— При чем тут она? — непонимающе повернулся к Олегу правитель.
— Я спрятал туда амулет жизни Будимира, — спокойно сообщил Середин. — Когда на кухне станут топить печь, его будет бросать в жар. Когда сделают перерыв — он испытает облегчение. Со стороны это будет напоминать обычную болезнь с регулярными приступами. Когда у амулета выгорит сердце, волхв умрет. Вряд ли это случится раньше, чем через неделю. Но наверняка не позднее, чем через два месяца.
— Ты сделал великое дело, ведун, — кивнул Владимир, — и я хочу наградить тебя за это.
— Я не возьму с тебя платы, княже, — покачал головой Олег. — Служа тебе, я служу Руси, и мне достаточно осознания этой великой чести.
— Ведун… — прикусил губу Владимир. — Ведун, я бы сам принес на алтарь Сварога свое сердце, коли каждый из моих слуг честно повторил бы твои слова.
Он немного помолчал, рывком поднялся:
— Но я надеюсь, други, вы не откажетесь от хорошей парилки, сытного обеда и кубка доброго вина? Пойдемте, сегодняшний день стоит того, чтобы сделать его радостным!
После бани с густым паром, вениками и стоячим медом Олег немного взбодрился, но бессонная ночь и хмельной мед сделали свое дело, и задолго до вечера он почувствовал, что начинает засыпать прямо за столом, рискуя ткнуться носом в соленые сморчки и моченые яблоки. А потому взял себя в руки, извинился, поднялся к себе, разделся и рухнул на перину.
Пожалуй, это была первая ночь, когда ведун смог спать, сколько хотелось — за все прошедшие и будущие тревожные ночлеги. Правда, проснулся он всё-таки не сам — а от осторожного прикосновения к щеке. Середин поднял веки и увидел сидящую на краю постели Пребрану:
— Эк тебя умучили, витязь, — улыбнулась она. — Полдень давно на дворе, а ты всё глаз не кажешь. Где же ты скрывался все эти дни и ночи?
— Ты не поверишь, красавица, но я в поте лица вершил дела государевы.
— Ну и как, оборонил Русь-матушку?
— Еще как оборонил… — Он вытянул руку, скользнул по ее плечу, груди. — Тебе не кажется, что мне за всё это положена награда?
— Может быть, — кивнула девушка. — Но чудится мне, едва я попытаюсь тебя поцеловать, сюда обязательно постучат, и тебя опять покличет князь Владимир.
— А ты попробуй.
— Ладно, — усмехнулась Пребрана, наклонилась к нему, замерла, покосилась в сторону двери. — Странно…
— Ну, не всё же князю меня тревожить. Должно и кому другому это сделать… — Середин привлек девушку к себе, поцеловал. Потом еще и еще. — Вот видишь, никого. Или, может быть, это потому, что ты в сарафане?
— Хорошо, ведун, давай проверим, — многозначительно улыбнулась она, встала и одним движением, скинув через голову, избавилась сразу от всей одежды. Замерла, повернув голову к двери. — Не то что-то сегодня…
— Иди сюда, замерзнешь… — Олег притянул ее к себе, накрыл одеялом, начал целовать шею и крохотные соски, заменяющие Пребране груди.
— Перестань, — слабо простонала она, — сейчас войдут. — В дверь действительно постучали.
— Ква! — щелкнул зубами от ненависти Олег. — Кого там несет?!
— Князь тебя, боярин, кличет.
Девушка нервно расхохоталась.
— Электрическая сила!
— Сейчас ты скажешь, что скоро вернешься, — продолжала смеяться Пребрана.
Олег сплюнул, выбрался из-под одеяла и начал одеваться, пока в комнату никто не вошел — когда великий князь кого-то зовет, дворня обычно старается довести это до понимания гостя. Накинув на плечи свою старую добрую косуху, Середин опоясался саблей и привычной дорогой сбежал в посольские покои, громко топая по ступеням каблуками.
Владимир, одетый в парчу и злато, опершись на подлокотник, разговаривал о чем-то с богатырем. Услышав шаги, он повернулся к Олегу, недоуменно окинул его взглядом с ног до головы:
— Почто ты так одет, ведун? А где платье, что я тебе посылал? Ужель тиун в казну утащил?
— В светелке лежит, — отмахнулся Олег. — Не нравится мне, словно попугаю, разряжаться. Что я, скоморох, что ли?
— Такого платья скоморохам и во сне не узреть, — сухо отозвался Владимир. — Так отчего не надел?
— Неудобно мне в нем, — отрезал Середин. — Я человек простой, мне эти украшательства ни к чему.
— Думаешь, ведун, мне нравится сию тяжесть таскать? Однако ношу. И тебе, советнику моему нынешнему, надобно согласно званию глядеться.
— Я что, напрашивался? — пожал плечами Олег.
Но тут великий князь вскинул руку:
— Молчи, ведун. Молчи, пока не молвил того, чего воротить не сможешь. Ведаю я, каковые слова из тебя рвутся. Молвить хочешь, что и так ты хорош, а коли не нравишься — то и уйти можешь. Однако же не хочу я, чтобы ты уходил, ибо советы твои к месту приходятся. Желаю при себе тебя оставить.
— Я здесь, — развел руками Середин.
— Хорошо, — вздохнул правитель, — иначе попробую. — Он встал, подошел к Олегу, склонил свою курчавую голову:
— Мил человек, великий князь Киевский челом тебе бьет. Не позорь меня и царствие мое пред гостями иноземными. Ибо не ведомы им ни ум твой, ни скромность, а видят они лишь наряды людские. И сказывать потом начнут в землях иных, что ни до слез правитель киевский и оскудела земля русская, ибо даже советники высшие ходят там в вервии простецком, а народ, стало быть, и вовсе чресла свои прикрыть ничем не может…
— Всё, всё, я понял, — Олег почувствовал, как у него от стыда загорелись уши. Скромность скромностью, но рядом с Владимиром он представлял не себя, а всю страну. И по тому, насколько богато выглядят сановники, каждый гость будет судить о том, сколь изобильна и сильна вся держава. — Прости, княже. Я сейчас переоденусь.
Пребрана как раз выходила из светелки и, увидев молодого человека, немало удивилась:
— Ужели впрямь вернулся?
— Нет, не получается… — Он чуть помедлил и спросил: — Вечером зайдешь?
— А получится?
— Должно.
— Ладно, — многозначительно улыбнулась девушка. — Зайду.
Только в полном парадном наряде Середин понял, отчего торжественные приемы киевские князья проводят именно в каменных палатах, холодных в любую погоду и пожирающих солнечные лучи, как губка — дождевую воду. Даже здесь, в тени и прохладе, гнет тяжелого наряда заставлял его изрядно попотеть. А Владимир, помимо украшений, имел на плечах еще и накидку из драгоценных, но излишне теплых соболей. Пожалуй, на улице в такую жару они все уже давно бы сварились заживо. А здесь ничего — держались.
Утешало только одно: послы из богатой Булгарии были разодеты не менее пышно, чем хозяева: кафтаны сплошь из золота, сверху — шубы, подбитые бобром и горностаем, крытые атласом и разукрашенные самоцветами. Шапки на визитерах, опушенные коротким кротовьим мехом, не дали бы замерзнуть даже в лютые морозы — а на улице припекало так, что до забытого на солнце седла голой рукой и не коснуться. Тем не менее, посланники говорили долго и велеречиво — не чета иудеям, изложившим свои соображения за несколько минут.
— …велик ты князь, и могуч, и мудр, и смыслен. Сила твоя распахнула крылья от моря и до моря, нивы твои тучны хлебом, а стада не считаны. Народ великой земли русской восхваляет тебя денно и нощно, благодаря за милости, коими ты его осыплешь, и за указы, коими благословляется покой и порядок во всех местах. Твоими повелениями примиряются спорящие и затихают непокорные, под твоей дланью богатеют купцы и полнятся амбары пахарей. Отвага твоя заставила утихнуть ворогов по всем сторонам от порубежий русских и мирный труд подданных твоих не тревожить. В страхе трепещут они, боясь твоего гнева и твоего могучего меча. Велик ты, князь, деяниями своими, а закона истинного не знаешь.
Олег облегченно перевел дух, понимая, что булгары наконец-то перешли к цели своего визита.
— Какой закон поминаете вы, гости из милой нашему сердцу Булгарий? — степенно вопросил Владимир.
— А закон этот принесен в наш мир пророком Магометом, великий князь, — дружно склонили головы послы. — Но изречен он не устами пророка, а его сердцем, ибо уста его принадлежали богу, и слово изрекали богово. По закону сему живут ныне самые могучие, богатые и обширные страны. Знания мудрецов наших всем иноземцам кажутся великими чудесами, медики наши возвращают здоровье тем, кого в иных местах считают уже мертвыми. Звездочеты наши видят будущее на века вперед, а также предвидят за много месяцев чудеса небесные, исчезновения луны, а то и самого небесного светила. Ратям нашим несть числа, и с честью они несут знамя ислама во всё новые и новые земли, и нет силы, что смогла бы их остановить. Величие и славу, богатство и процветание приносит закон Магомета на те земли, народы и правители коих принимают сердцем заветы бога, единого, всемилостивейшего и всемогущего.
— Ужели так силен ваш закон? — удивленно приподнял брови Владимир. — Ведомо мне, по закону сему Булгария много лет живет. Однако же Хазарский каганат пал от меча отца моего, великого князя Святослава. Вы же ему от века дань покорно платили.
— Меч отца твоего вельми силен был, великий князь, — немедленно согласились послы. — Но крепость его князь Святослав не токмо на хазарах, но и на Булгарий опробовал, и отцы наши удар сей отразили с честью. Да и сам ты, великий князь, к нам с мечом ходил, но победы великой не добился. Чтут слово пророка в землях персидских и египетских, в хорезмских и ливийских.
— Однако же земли русские размерами и могуществом своим всем вашим не уступают, — нахмурился правитель. — Отчего решили вы рассказать мне о вере своей? Уж не напугать ли желаете витязей русских своею силой?
— Сила земли русской ведома нам более других, великий князь, — поспешили склонить головы послы. — Посему пугать мы тебя не желаем, и лишь восхищение свое выказываем. Однако же ведомо нам и то, что вызывал ты служителей иудейских, спрашивал о вере и законе их бога, и мыслил от язычества старого отречься и веру в бога единого принять. Посему повелел нам каган булгарский пред очи твои направиться и слово истинное к стопам твоим положить. Знай же, великий князь, что не было на земле страны, что заветы иудейские в себе бы приняла и чрез них обрела счастие в душах и деяниях своих. Гибнут страны сии непременно, служителей пророков ложных под собою погребая. Те же страны, что последовали заветам пророка Магомета, сильны и изобильны, люди в них живут в достатке от черни и до халифов, любовь в них царит и единение.
— Какова же вера ваша? — спросил Владимир после некоторого раздумья.
— Веруем богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина. Чтить иных последователен пророка, яко братьев своих. Для каждого, слово пророка принявшего, не будет более ни булгар, ни русских, ни персиян, ни мавров, а все мы братьями станем. И наша сила станет твоею силой, а твоя сила — нашей. И не найдется под солнцем силы, что волю свою нам навязать сможет. Бог наш устами пророка дозволяет иметь многих жен и богатства бессчетные. А по смерти каждый, кто заветам сим следовал, попадет в прекрасный мир, красотами своими взоры услаждающий. Бог даст каждому по семидесяти красивых жен, и изберет одну из них красивейшую, и возложит на нее красоту всех; та и будет ему женой.
Великий князь склонил голову в тягостных раздумьях, потом недовольно поморщился:
— Руси веселье есть вина хмельные пить. Не можем мы быть без того. Не люба нам вера без вина.
— Насколько я помню, пророк сказывал, что иблису от вина достается первая капля, — негромко отметил Середин. — Если вылить ее на землю, то остальное пить уже можно. К тому же, пророк ничего не говорил про пиво и мед.
— Истину речет твой мудрый советник, — закивали послы. — Прими закон Магомета, и радости от просветления души твоей затмят в тебе горечь от исполнения запретов.
— Ты согласен с сегодня не есть ни ветчины, ни сала, ни окороков, ни поросеночка печеного, ведун? — повернувшись влево, поинтересовался Владимир.
Олег испуганно почесал во лбу и отрицательно замотал головой.
— А ты, боярин Радул?
— Что же тогда вкушать на столах останется? — громогласно возмутился тот.
— Вот и я так мыслю за народ русский, — подвел итог великий князь. — Не люба нам вера ваша, послы булгарские, о том кагану вашему и передайте. И о дружбе и любви моей к кагану булгарскому тоже сказывайте. Да продлятся века для нас в мире и покое вечном.
— Зело всеведущ ты, ведун, — тихо отметил Владимир, когда булгары покинули посольские палаты. — За то и люб. Однако же советы надобно давать тихо. И мне, а не посланникам чужим. Боги, коим булгары поклоняются, велики есть и немало радости народам принесли. Зато сама Булгария на путях торговых через Итиль сидит, и мыто с товаров, что на Русь идут, немалое взимает. Серебро, что люди русские в поте лица добывают, через мыто то в казну булгарскую течет. Посему надобно нам Итиль от чужаков сих очистить навечно. Хазарский каганат мы ныне истребили, а столицу его на Итиле развеяли и жить там степнякам запретили. И Булгарию за пути водные так же подвинуть должны. Мечом, ведун, мечом. Иначе дела великие не деются. А как я, скажи, дружину свою на полки булгарские поведу, коли верой мы породнимся и братьями станем? Да и не гоже, чтобы соседи враждебные учителями нашими становились. Ибо так не мы Итиль получим, а они на Днепре и Ильмене осядут.

После приема послов опять отправились в баню — смывать выступивший под дорогими нарядами пот. В предбаннике наскоро перекусили, запив пивом копченую рыбу и баранину. Оно и правильно — после такой еды все руки оказались в жире, насилу отмылись. После парилки Владимир куда-то отправился, а боярин и ведун разошлись по светелкам.
Олегу даже удалось немного вздремнуть, прежде чем дверь приоткрылась и внутрь, заговорщицки улыбаясь, проникла Пребрана:
— Ну что, ведун, справил заботы государственные?
— Надеюсь, что да, — моментально вскочил Олег.
— Чем же ты занят так все дни и ночи? — Девушка прошлась по комнате, остановилась перед бюро, заглянула в чернильницу, хмыкнула.
— Что там? — подошел ближе Середин.
— Там ничего. Высохли давно чернила. Видать, некогда боярам пером да пергаментом пользоваться, — съехидничала она, — все заботами великими заняты.
— А ты писать умеешь?
— Кто же не умеет? — удивилась Пребрана. — Волхвы всех учат. Правда, мы люди не балованные, мы больше на бересте записки черкаем.
— А коли не записку, а грамоту надолго составить надобно? Или, там, записи на будущее сохранить?
— Нам же летописи вести ни к чему, — пожала плечами боярышня. — На время малое и береста сгодится. А коли важное что: родство там уяснить, али прошение к князю составить, — то пергамент покупать приходится.
— Дорого?
— Дорого. А коли нужда пришла, куда денешься?
— Это да… — Олег остановился от нее на расстоянии вытянутой руки. Оглянулся на дверь.
Девушка засмеялась:
— Я сегодня Ладе в святилище местное петушка снесла. Глядишь, и смилуется, перестанет шутки свои с нами шутить. Уж не знаю, чем мы ей не угодили. Может, ты, ведун, колдовством своим прогневал? Ну, признавайся, зелье приворотное варил?
— Как же иначе? — улыбнулся Середин. — Чародей я или нет? Да только зелье приворотное Ладе в радость. С него ведь молодые друг к другу тянутся.
— Коли так, то и мой подарок впору придется. — Она развернулась спиной к бюро, положила локти на столешницу: — Ну, трогай.
Середин, усмехнувшись, протянул руку и коснулся ее плеча. Оглянулся на дверь. Тихо. Тогда он положил ладонь девушке на грудь, слегка сжал. И тут же раздался стук:
— Боярин, тебя князь к себе кличет. В светелку.
— Пожалуй, завтра я куплю для Лады корову, — вздохнул Олег. — Может, хоть тогда она отвяжется со своими шутками? Ты подождешь?
— А ты появишься?
— Да должен…
— Боярин! Никак спишь?
Дверь приоткрылась, и ведун громко крикнул:
— Иду! Подожди маленько! И ты, пожалуйста, потерпи чуток. Я постараюсь вернуться побыстрее.
Великий князь сидел на лавке в простой полотняной рубахе, с кубком в руке, наматывая на палец свою бородку, и не было в нем в этот миг ничего величественного. Обычный мужичок, гадающий, как сподручнее распорядиться урожаем и прибыток поиметь. Увидев Олега, он привычным жестом кивнул на место рядом с собой, налил в чашу вина.
— Держи, ведун. Чай, не разбудил я тебя? Вроде как солнце еще не село.
— Нет, княже, не разбудил, — примостился рядом Середин и отхлебнул из предложенной чаши. — Можно даже сказать, наоборот.
— То ладно, — кивнул Владимир. — Вижу я, немало мудрости накопил ты за время странствий своих, хотя видом юн. Посему попытать я тебя желаю. Ответь, какие ведомы тебе веры: так, чтобы богу там одному поклонялись, но немалые народы вера сия в себе соединяла?
— Хороший вопрос… — зачесал в затылке Олег. — Хотя, таких религий, чтобы многие народы соединяли, на самом деле немного. Про одну из них тебе сегодня булгары сказывали. Та, что от пророка Мухаммеда идет. Другая — это буддизм. Ее в землях за Персией исповедуют. Индия, Китай и дальше. Хорошая религия, мирная, к труду призывает, к ненасилию. Боюсь только, у нас она появиться не сможет. У нас тут жизнь, как на псарне — чуть зазевайся, соседи сразу в загривок вцепятся. Где уж тут о покое и созерцании толковать? Еще есть христианство, ты про него наслышан. Ну и… И всё, княже. Нет больше религий таких. Еще язычество наше, русское. Но оно не совсем единое. Здесь у нас, в Новгороде, в Подобии больше Сварогу, прародителю нашему поклоняются. На запад если пойти — то висляне, пруссы, тюринцы, лютичи, руги, лужичане больше Велеса чтут, а Сварога только уважают. Восточные племена — зыряне, вятичи — Перуна первейшим из богов почитают. Так что боги, вроде, и одни у всех, а вера как бы и разная.
— Скажи, ведун, коли столько народов слова одного пророка чтут, то у них и правитель, вестимо, один должен быть?
— Как ни странно, княже, но тут всё наоборот. Мусульмане друг друга уважают, едиными себя чувствуют, но живут как бы сами по себе. А вот христиане, поверив в распятого бога, изречения которого двенадцать свидетелей записывали, а отец и вовсе небесной сущностью считается, ухитрились слова, богом их в мир брошенные, в одну кучку собрать и святой престол организовать в Риме. Он как бы самый главный, и с богом у него прямая связь. Поэтому все прочие местные священники его слушаться должны и указания выполнять. Пусть страны разные, иногда даже воюют между собой, но христиане, что в тех странах живут, обязаны Риму подчиняться. Правда, Византии эта система не понравилась, и она себе собственного митрополита организовала, которого и слушается. Получилась вера как бы и общая, христианская. Но немножко сама по себе, православная.
— Постой, ведун. Ты сказываешь, страны разные, а слушать все Рим должны, пусть и враждуют даже. А если князь местный подданным своим одно сказывает, а из Рима другое говорят?
— Ну, — усмехнулся Середин и отхлебнул изрядно из кубка. — Тогда у князя, мягко выражаясь, начнутся длительные неприятности.
— Стало быть, все святилища под одной рукой?
— Да.
— И слушать главного общего волхва обязаны.
— Да, — кивнул Олег. — Отсебятины, как у нас, где каждый волхв при своей деревне, там нет. Священники вообще назначаются, а не на месте из общины при святилище растут. Получают общее образование, а потом, одинаковые, как монетки чеканные, в разные концы рассылаются.
— Но церкви Византии Рим не слушают?
— Нет, базилевс их на своего митрополита завязан.
— Это добре…
Великий князь очень долго и подробно расспрашивал Середина про устройство и иерархию различных церквей, потом про ислам, про буддизм. Олег, куда больше интересовавшийся в своей жизни магией и язычеством, отвечал как мог, исходя из курса школы и отрывочных знаний, нахватанных случайно из популярной литературы. Иногда он начинал путаться, иногда просто разводил руками — но Владимир расспрашивал и расспрашивал, пока не выдавил всё без остатка. И пока не кончился кувшин с вином.
К тому времени, когда правитель отпустил его из своей светелки, за окнами окончательно стемнело. Лампы князь не зажигал — слушать можно и в темноте, — а потому масляные светильники в коридоре показались Олегу ослепительно яркими.
— Просто электрическая сила! — удивленно покачал он головой, поднимаясь по лестнице. В голове сильно шумело, но чувствовал он себя достаточно бодрым и готовым на подвиги. — Рада, ты?
Служанка, что несла сложенные стопкой простыни, обернулась, радостно вскрикнула:
— Боярин Олег? Ты здесь?
— Куда же я денусь? — подошел ближе ведун. — Это ты запропастилась, и не видно совсем.
— Нас, вестимо, с боярами не селят. Внизу я, в людской со всеми обитаю.
— Похорошела-то как, щеки вон розовые. В пути бледная совсем была.
— Ужели помнишь меня, боярин? — тихо ответила девушка и опустила стопку на пол. — И я тебя забыть не могу.
— Чего забыть?
— Как ты за меня на чудищ кидался…
Олегу внезапно показалось, что конопушки на ее лице побежали в разные стороны, быстро перемещаясь вокруг вздернутого носика. Он зажмурился, тряхнул головой.
— Э-э, как тебе тут хмельно живется, — принюхалась Рада, приблизилась еще на шажок, закинула руки ему на шею, и Олег ощутил прикосновение мягких горячих губ.
— Вот, стало быть, каковы его дела княжьи!
Он неожиданности Олег вздрогнул, шарахнулся назад.
— Мне, понятно, басни сказывает, а сам по углам блазится?! Холопки слаще, да? Слаще?
Только теперь Середин сообразил, что слабое, мимолетное прикосновение к нему служанки Пребрана наблюдала во всей красе, выйдя на голоса из его комнаты.
— А ты, мерзавка… — Бедная Рада схлопотала звонкую оплеуху. — Куда пялишься?!
— Боярыня! Боярыня! — подхватив с пола белье, ринулась за хозяйкой служанка.
Из-за закрытой двери послышались новые шлепки, жалобный вой.
— Ква… — подвел итог оставшийся в одиночестве ведун. Задумчиво потер крест, способный спасти от колдовской опасности, но совершенно бесполезный в обычной жизни. — Похоже, я действительно наступил где-то Ладе на любимую мозоль…
Он вздохнул и побрел к себе.

* * *

Латиняне прибыли только на четвертый день. Четверо монахов в черных рясах и один — в красной суконной мантии, небольшой шапочке, с внушительным крестом на груди и четками в руках. Даже не склонившись перед киевским правителем, глава посольства, перебирая четки, торжественно произнес:
— Дошло до святейшего престола, великий князь, что посылал ты доверенных людей в разные страны, дабы о вере истинной узнать, коей следовать стране твоей надлежит. Посему посланы мы к тебе по воле наместника истинного бога на земле. Так говорит тебе папа: «Земля твоя такая же, как и наша, а вера ваша не похожа на веру нашу, так как наша вера — свет; кланяемся мы богу, сотворившему небо и землю, звезды и месяц, и всё, что дышит, а ваши боги — просто дерево». Нет истины ни в вере иудейской, великий князь, ни в вере магометанской, а единственная вера божия — так это наша, Спасителем людям принесенная…
— Не вам, латиняне дикие, о богах наших судить! — перебил католика Владимир, в гневе хлопнув ладонью по подлокотнику. — Не вам, символу смерти и муки дары приносящим, богов наших хаять, ибо древнее любой из стран ваших наши идолы! Повидали купцы наши города латинянские и донесли, что самые великие из них мельче усадьбы боярской, и что закона в них нет никакого, а люд — дик и грязен. Что короли ваши не пределами, а угодиями малыми правят. Не страны — норы лисьи. Голытьба! Гонор и спесь престола вашего, власти над сильными и свободными жаждущего, на деле уха мышиного не стоит. Это вам, в дикости и грязи растущим, надлежит у соседей мудрости искать, а не о своей вере столь гордо сказывать. Ступайте, увозите кресты ваши из пределов земли русской. Не любы вы мне, и народу вольному не любы!
— Коротко и доходчиво, — подвел итог Середин, глядя, как убегают покрасневшие от злости католики. — Ты даже не спросил, в чем их закон, Владимир Святославович.
— А о чем спрашивать? — пожал плечами великий князь. — Ты же сам мне про их законы поведал. Желают они мимо правителей земных народами чужими управлять. А разве пристало людям русским иноземцам спесивым кланяться? Не будет такого вовеки! Опять же, любви чужой ищуще, негоже богов иных поносить. Не пристало.
— Я преклоняюсь перед твоей мудростью, княже, — улыбнулся Середин, — но должен признаться, что рассказал тебе почти всё, что знаю. Пожалуй, не будет более к тебе делегаций с подобными предложениями. Увы, но некому больше своей верой хвастаться. Так что не нужен я тебе более, князь. Загостился. Дозволь дальше ехать.
— Не дозволяю, — качнул головой Владимир. — Ужели плохо тебя здесь привечают, голодом морят, непоеным спать кладут?
— Привечают хорошо, благодарю, — поклонился Олег. — Да только не привык я на одном месте долго сидеть. Дорога манит.
— Посиди, сделай милость, — поднялся князь. — Привык я, чтобы по левую руку от меня завсегда волхв мудрый стоял, а по правую — воевода верный. Боярин Радул для меня опора, а ты, ведун, хоть и странен, но слова зачастую мудрые глаголешь. Посему, пока смута средь волхвов не осела, погостюй у меня, ведун, еще маленько. Очень тебя прошу.
Середин, подавив разочарование, склонил голову. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: просьбы сильных мира сего ничем не отличаются от приказов. И если не хочешь нажить сильные неприятности, лучше эти просьбы исполнять. Ссориться с князем ведун пока что не собирался. А раз так — приходилось подчиняться.

Креститель

Невольница, переступая под звуки кифары, мелко-мелко потряхивала бедрами, отчего кисточки на ее повязке весело раскачивались, а небольшие колокольчики, прицепленные к некоторым из шнурков, ритмично позвякивали. Пышнотелая, смуглая, с огромными миндалевидными глазами, она закинула руки вверх, соединив их над головой и, несмотря на танец, ни на миг не отрывала своего взгляда от лица базилевса.
Василий с каждой минутой испытывал всё большее желание покинуть малую залу и уединиться с ней в одной из комнат, но пока поддаваться зову плоти не спешил, полулежа на широком римском кресле из черного дерева. Перед ним на низком столике стояли вазы с изюмом, инжиром, нугой, курагой, черносливом и халвой. В бледно-розовом кубке из матового стекла темнело разбавленное сицилийское вино.
Танцовщица, продолжая играть бедрами, закрутилась вокруг своей оси, при этом продолжая непрерывно смотреть на повелителя. Плавный оборот тела, потом стремительное движение головы — и она опять преданно созерцает императора. Вновь плавный поворот тела, стремительное движение головы…
Внезапно в соседней комнате послышался стук, громкие голоса. Базилевс насторожился, рука его скользнула к отдыхающему возле подлокотника мечу. Мгновение спустя занавеска отдернулась, в малую залу вошел розовощекий Юстиус в скромном лавровом венке, прикрывающем обширную лысину, и в безупречно белой тоге. Ключник поклонился, а следом в залу ворвался тяжело дышащий, запыленный центурион в царапанном нагруднике, короткой латной юбке, с алым плащом за плечами. Воин сделал несколько шагов и упал на колено, почтительно склонив голову.
— Что там? — отпустил рукоять меча император.
— Никифор Фока наголову разгромил Барду Склира в решительной битве у Трапезунда, базилевс. Половина бунтовщиков пала на поле брани, прочие сдались на милость. Варда Склир найден мертвым.
— Ха! — восторженно воскликнул император, вскочив с кресла. — Наконец и ко мне поспешили радостные вести! Да здравствует Фока и моя мудрость!
Он схватил кубок, осушил его наполовину, затем сдернул с одного из пальцев перстень с большим изумрудом, протянул гонцу:
— Вот, возьми за благую весть и порадуйся вместе со мной!
Однако легионер продолжал стоять на колене, не поднимая головы.
— Что? — с подозрением поинтересовался император.
— Никифор Фока, разгромив Варду Склира и приняв покорность от остатков его войск, объявил себя базилевсом Византии и ныне идет северным берегом Хазарского моря на Константинополь. Мыслит он до осени соединиться с ратями кагана болгарского и прийти сюда, дабы на трон имперский сесть.
— Проклятье! — Василий швырнул в зажатый в руке перстень легионеру в голову, но промахнулся. Драгоценная безделушка ударилась в панцирь, отлетела и с жалобным звяканьем укатилась под кресло. — Ну, почему, почему каждый… Пошла вон отсюда!
Базилевс схватил кубок и швырнул им в танцовщицу. На этот раз удар пришелся точно в лоб — невольница вскрикнула, кинулась прочь, а стекло вдребезги разлетелось об пол. Вино растеклось в стороны липкой кровавой лужей.
— Проклятье! Фока одной третью моих легионов разгромил другую треть моих же легионов, а теперь шагает сюда. Проклятье! Я не могу снять войска с юга: проклятые арабы тут же отберут Сирию. На севере армия сдерживает болгар, в Италии… Там уже никого нет, в Италии. Ты слышишь, Юстиус? Я остался без войск! Совсем без войск! Мне некого поставить против нового самозванца! Проклятье! Да и кому доверить командование? Стоит дать легион даже самому преданному из слуг — и он тут же объявляет себя базилевсом! Не хватит ли с Византии новых базилевсов?
Император пробежал по зале, на ходу подхватил вазу с черносливом, швырнул о стену. Сухие плоды мягко застучали по полу, серебряная ваза звякнула и отлетела под ноги кифаристам. Музыканты испуганно втянули головы. Василий остановился у окна, с силой потер пальцами виски.
— Войска, войска… Где взять еще хотя бы пять легионов. И командира, который не станет воевать моими же силами за мой трон? Ну, Юстиус, скажи хоть что-нибудь? Для чего я тебя держу, проклятый бездельник?!
— Нужно нанять варваров, — вздрогнул ключник.
— У меня в казне есть золото?
— Нет, базилевс. Но если ввести новые налоги…
— Меня скинут в море еще до тою, как я успею их собрать!
— Нужно обвинить кого-нибудь из богатых патрициев в измене, конфисковать и продать их земли, а все их серебро и золото переплавить в монеты.
— Варвары, варвары, — опять потер виски Василий. — Варвары. Я посылал в Киев Ираклия с приказом войти в доверие к дикарскому правителю и организовать там хаос и распри. Коли монах выполнил свое дело хоть наполовину, тамошний князь должен уже любить меня и доверять Ираклию. Отпиши ему, пусть убедит русских вывести свои войска против Фоки. Пусть наплетет что-нибудь о высших ценностях, любви, взаимопомощи и доверии, пусть чего-нибудь пообещает. Пора бы русским пролить свою кровь во имя великой Византии, нечего отсиживаться по лесам и углам медвежьим.
— Прости, мудрейший, но в последней грамоте Ираклий отписал, что князь Владимир запросил себе в жены твою сестру Анну. Ему будет трудно уговаривать русских после нашего отказа.
— Так пусть пообещает ему Анну!
— Но… Прости, великий, но ведь твоя сестра — порфирородная, самая знатная из женщин мира! О прошлом годе ты отказал в ее руке самому Оттону Великому, христианину, императору Священной империи, сочтя его недостойным! А теперь готов отдать ее русскому варвару?!
— Это же дикари, Юстиус! — поморщился базилевс. — Какая разница, что мы им обещаем? Пусть они истребят Фоку, а потом мы скажем, что передумали! Скажем, что христианкам нельзя выходить замуж за язычников, или что она уже замужем, или еще чего изобретем. Сейчас надобно, чтобы русские остановили самозванца, — а там посмотрим, как от них отделаться. Пусть Ираклий обещает что угодно от моего имени, пусть клянется, изворачивается, хитрит — но не позже, чем через месяц выведет русские рати к Хазарскому морю! Раньше Фоке туда всё равно не поспеть.

— Проклятье! — не выдержал Ираклий, прочитав грамоту, и торопливо перекрестился, повернувшись к красному углу. — Прости, Господи, язык мой поганый и помилуй мя за мысли грешные.
Он тяжело вздохнул, подошел к сундуку, кинул грамоту в него, опустил крышку и уселся сверху. Столько сил! И все вдруг приходится бросать и начинать по-новому. Если русских надобно выводить на битву — то варвары киевские не злиться на князя своего должны, а в преданности ему клясться. Разве уйдет правитель из столицы, коли в тыле твердом уверен не будет? Значит, смерть Будимира не должна стать поводом для бунта, во время которого русские перережут князю горло, а потом погрязнут в сварах и междоусобицах, выбирая нового. Хотя, конечно, глупого волхва все равно придется ныне же отправлять в ад. Но теперь не как несчастную жертву злобного властителя, а как предателя, вызвавшего гнев верховных богов. По как? Если он сам же предупредил, что в любой, самой странной смерти Будимира должно винить великого князя?
— Господи, вразуми грешного раба твоего, проведи чрез испытание, дай силы и волю во славу твою…
Монах поднялся, снова открыл сундук, вынул ларец с колдовскими снадобьями, осмотрел мешочки, флакончики и коробки с зельями. Внезапно его осенило: он схватил глиняную фляжечку размером с ладонь, вскинул, словно хотел посмотреть ее на просвет.
— Знаю! Спасибо тебе, Господи, не оставил мудростью своей. Вразумил, дал силы. Агафен! Где ты, несчастный бездельник? Хозяина ко мне призови, пусть собирает общину христианскую. Ныне придется нам потрудиться во славу Господа. На закате с наветренной от Киева стороны надобно запалить полсотни костров. Да, полсотни хватит.
В светелку влетел сонный невольник, низко поклонился монаху.
— Спишь, раб?
— Я всё слышал, отче. Ныне же исполню.
— Ну, так ступай, — взмахом руки разрешил Ираклий. — И поспешай! Время позднее, а дело надлежит сотворить сегодня же.
Он вздохнул, отложил фляжку и потянулся к золотистым катышкам янтаря: грозовые камни надлежало сотворить тоже сегодня.
— Одно обидно, — пробормотал монах, зажигая свечу. — Как с Фокой Владимир покончит, базилевс опять потребует смуту средь варваров организовать. И как мне тогда заваривать всё снова, коли лучших сторонников ныне под нож пускаю?

В детинец пришел вечер. Подворники шли по сумеречным коридорам, зажигая от свечей масляные лампадки, снизу доносилась перекличка меняющихся стражников.

Мы в такие шагали дали,
Что не очень-то и дойдешь,
Мы в засаде годами ждали,
Невзирая на снег и дождь.

Мы в воде ледяной не плачем
И в огне почти не горим,
Мы охотники за удачей,
Птицей цвета у-у-ультрамари-ин!

Протяжно вывел последнюю ноту Середин, вошел в свою светелку и рухнул на постель.
— Интересно, а Андрюше Макаревичу такая жизнь понравилась бы или нет? — зевнул Олег, вспоминая оставшегося в дали веков музыканта. — Удача это — или только цыпленок ощипанный?
В растительной жизни, которую вынужденно вел ведун, были, конечно, и свои преимущества. Еда от пуза — причем вкуснейшие яства, а не сушеное мясо каждый день. Вина самые редкостные, причем натуральные все, как на подбор. Баня — сколько хочешь. Мед-пиво — сколько выпьешь. Пиры каждый день, приемов торжественных — раз-два и обчелся. И всех хлопот у Олега — так это, что ни день, отвечать на вопросы про церковь и иерархов, кто за что отвечает. Словно Середин был епископом, а не чародеем.
— Сбегу, — сделал для себя неожиданный вывод ведун. — Сбегу, надоело. Пусть ловит, да кляузы местным князьям пишет. Из них половина мне в помощи клялась, не сдадут.
Он снял один сапог, другой, швырнул в стену:
— Спокойной ночи!
Пребрана больше не приходила. Наверное, и вправду обиделась, когда с девкой в коридоре застукала. Рада тоже не появлялась. Или хозяйки испугалась, или еще что. Не бегать же за ней по всему детинцу?
— На свободу хочу, — опять зевнул он, закрывая глаза. — Будет там и пиво, и девки, и веселье не казенное. Глядишь, и сливяночку где-нибудь крестьяне делать научились, или сидр яблочный. Не греческое вино, само собой, но и мы люди не гордые.
И тут Середин ощутил на запястье уже почти забытое ощущение — крестик плавно теплел.
— Ква… — Ведун тряхнул головой, сел в постели. Потер запястье. — Это еще откуда?
Тепло было слабенькое — не такое, как от приближения нежити или колдуна, а как будто кто-то пытался напустить на него порчу.
— Зря я сегодня столько выпил, — негромко укорил себя Олег.
Поднялся, выглянул за дверь — никого. На всякий случай он прижал створку тяжелой лавкой, прошел по комнате. Температура креста не менялась, словно порча была наложена равномерно сразу на всё вокруг. Ведун даже засомневался: уж не мерещится ли? Подошел к окну, толкнул створку, собираясь для сравнения высунуть руку наружу — и увидел вдалеке, за городскими стенами, череду костров.
— Это еще что за электрическая сила?
Над городом расползался слабенький запах дыма — в избе с печью, даже нетопленой, его и не заметишь. Середин взялся было за саблю, но спохватился: ворота всё равно давно закрыты, никто его на улицу не выпустит. Ясно было одно: магическое воздействие велось не на него — на весь город. И было оно не настолько сильным, чтобы представлять для людей смертельную опасность.
— Мелкая пакость какая-то готовится. Но для всех. Ладно, утро вечера мудренее. Подождем.
Правда, скамейку от двери отодвигать он всё-таки не стал. И долго не мог заснуть, ворочаясь в глубокой перине с боку на бок.

А потом вдруг увидел опушенный далекой дубравой луг, на краю которого начиналась свежеподнятая пашня. Чуть дальше стояла изба, огороженный плетнем двор, играли дети в нарядных рубашках. Потом вдруг горизонт на юге начал стремительно чернеть, и с той стороны на землю поползли толстые, чешуйчатые, как карпы, темные змеи. След от них оставался черный, расползающийся в стороны, как губительная парша. Гады проползли мимо, и всё стало мертвым: вместо дубрав торчали голые ветви, в избе провалилась крыша, плетень упал, дети лежали мертвыми — только голые оскаленные черепа да потемневшая одежда. Пашня и луг слились в единое пепелище. И вдруг за спиной грянул гром! Промелькнула над опустошенными просторами зеркальная молния, вдыхая в землю новую жизнь — возродились луг и пашня, заново отстроилась изба, запели веселые песни дети. Мимо, грозно размахивая мечом, прошел витязь огромного роста — и Середин понял, что это князь Владимир собственной персоной! Князь миновал ожившую землю и двинулся дальше, раскидывая клинком, как игрушечных, черных змей…

Попавшие налицо капли заставили ведуна открыть глаза. За распахнутым окном хлестал ливень, грозно гудел ветер, сверкали молнии. Сверкали где-то совсем недалеко, в стороне святилища.
— Кажется, утром без сюрпризов не обойдется…
Олег встал, затворил окно, вернулся под одеяло — и снова увидел опушенный далекой дубравой луг, на краю которого начиналась свежеподнятая пашня…
Утро началось с ударившего в слюду окна яркого света. Середин не поленился, открыл створки — и увидел идеально чистое, неестественно голубое небо. Словно и не было ночного ливня с грозой, словно и не метался над мостовыми русской столицы стремительный ветер. Крест на руке молчал — был еле теплым, как обычно, когда не ощущал никакого колдовства.
— Порча уже кончилась, что ли? — В памяти всплыл навязчивый ночной сон — и Олег понял всё! — Вот это ква… Как я сам не догадался? Нынче ночью кто-то очень славно отработал на нашего князя. Если хотя бы половина города видела то же, что и я. Недовольным волхвам наверняка уже сворачивают шеи, а перед детинцем стоят добровольцы поклясться Владимиру в верности.
Эти размышления побудили Середина надеть не обычную свою одежду, а казенную, парадную — и он оказался прав. Когда ведун спустился в посольские палаты, здесь уже толпилось человек пятнадцать бояр — в нарядных кафтанах с меховой опушкой, стянутых широкими ремнями с накладками, в шапках из дорогих шкур. Владимир спокойно возвышался над ними на троне. Увидев Олега, молча кивнул и стрельнул глазами влево, указывая, куда тому нужно встать.
В залу вошел еще один плечистый воин в коротком войлочном поддоспешнике, однако расшитом золотой нитью и с бархатными вошвами на боках. Боярин остановился в пяти шагах от трона, низко поклонился, приложив руку к груди:
— Прошу прощения, коли долго в нетях был, великий князь. Однако же, спор у нас с соседом из-за урочища березового. Пока решали, никак уехать не мог.
— Стало быть, это не тебя я на торгу у Подола видел, — милостиво кивнул Владимир. — Что же, боярин Трубор, рад снова узреть тебя. Надеюсь, не откажешься сегодня ко мне на пир заглянуть?
— Почту за честь, великий князь! — снова поклонился воин и отошел в сторону.
— А правда он на торгу был? — наклонившись к правителю, тихонько поинтересовался Олег.
— Вестимо, он, — так же шепотом ответил Владимир. — Но к чему корить, коли всё едино вернулся? Кстати, ты слышал, ведун, ночью опять гроза пришла?
— Еще бы.
— Как мыслишь, кого стрела громовая покарала?
Середин задумчиво потер кончик носа. Сон был за князя. Значит, ночью какой-то чародей стремился для него добро сотворить. Значит, гроза…
— Неужели волхва беспокойного, Будимира?
— Его самого.
— Ква… — выпрямился Олег. — Интересно, кто это так быстро и четко чародействует?
— Великий князь, посланник базилевса византийского, монах Ираклий челом тебе бьет и дозволения просит пред очи твои предстать, — громко доложил вошедший в покои тиун.
— Коли просит, вестимо, выслушать его надобно, — кивнул правитель. — Проси.
Бояре, тихо переговариваясь, разошлись по стенам, повернулись лицом к центру зала. Туда не спеша вышел монах, с достоинством поклонился:
— Здрав будь, великий князь.
— И тебе здоровья, грек. Как брат мой, базилевс Василий? Здоров ли он, спокойны ли границы его державы? Не было ли от него вестей?
— Были вести, великий князь, — склонил голову Ираклий. — И вести недобрые. Помутился рассудок у одного из военачальников его, Никифора Фоки. Поднял тот бунт супротив воли базилевса и ныне из Азии на север с ратью идет, с шестью легионами к рубежам русским.
Тихие переговоры бояр мгновенно оборвались. Настала мертвая тишина.
— К рубежам русским? Странно, — пожал плечами Владимир. — Обычно бунтари византийские легионы свои на Константинополь обращают.
— У Фоки помутился рассудок, великий князь, — еще раз повторил Ираклий. — А еще я намедни грамоту из Константинополя получил. Базилевс пишет, что, коли вас родственные узы вот-вот свяжут, то родичи помогать друг другу должны в бедах тяжких.
— Что же, — подумав с минуту, отвечал Владимир, — коли базилевс меня по-родственному упредить желает, на том ему от меня поклон. Выйдем все, как один, на защиту земли русской. Выйдем, бояре?
— Выйдем, великий князь! Веди! Не посрамим земли отчей! Выйдем, отец родной! — вразнобой, но весьма воодушевленно закричали бояре, а многие даже рванули из ножен мечи. — Побьем греков безмозглых.
В это время различные кусочки головоломки в голове Середина наконец-то сложились в единую картинку, и он наклонился к Владимиру:
— Это подстава, княже. Грек, похоже, сон навеял, который многие за вещий приняли. Что идет на Русь воинство, а ты защитить должен. Византийцы хотят нашими мечами и нашей кровью своих бунтовщиков осадить.
— Ты уверен, ведун? — едва слышно спросил князь.
— Сейчас проверим… — И Олег громко обратился к Ираклию: — А скажи, грек, чего это люди твои вчера ночью костры возле Киева жгли?
— Праздник вчера был христианский, — не моргнув глазом, соврал Ираклий.
— Это какой, Ивана Купала, что ли? Вы там всю ночь через костры прыгали и венки плели?
— Рождество Иоанна Крестителя, дитя мое, — поклонился монах. — Мы молились.
— Вот видишь, княже, это они, — опять тихо сообщил Олег. — Нет в христианстве праздников с кострами. Грек врет.
— Однако он только что намекнул на согласие базилевса отдать мне в жены свою сестру.
— Но ты же не бросишь своих людей в кровавую баню ради каких-то намеков? Византийцы лживы, как весенний лед. Их слово только внешне надежно. А ступишь — враз утонешь, никто не спасет.
— Но ведь я не могу при всех требовать гарантий и признавать, что хочу воевать за невесту, а не за Русь. Не все бояре в тонкостях дипломатии хитры, не поймут. Потом с монахом встречусь, письменной клятвы потребую, а заодно про войско узнаю — где стоит али куда идет.
— Византийцы — дети лжи, княже, — покачал головой Середин. — Им что на словах врать, что на бумаге — всё едино. Не станут они держать клятвы, коли выгоды никакой не увидят. Как ты Фоку разгромишь, так сразу и обманут. Одно слово — христиане.
— Не обманут, ведун, — рассмеялся Владимир. — Я тебе слово даю, не обманут.
— Доверчив ты, княже…
— Я не доверчив, — внезапно посерьезнел он. — Я — великий князь. Нет лучше способа разбредшихся людей округ себя соединить, нежели как врага общего им показать. И нет на Руси иного воеводы силам ратным, кроме меня. Ополчение созову — моя власть во всем настанет, никто супротив и шепнуть не посмеет. А там посмотрим, как обернется.
Владимир встал и громко объявил:
— Видите, други, тяжкий час настает для земли русской! Опять полчища иноземные на нас зарятся, опять хотят земли отнять и кровушки русской испить. Так не посрамим же отцов и дедов наших!!!
— Ур-р-ра-а-а!!! — дружно откликнулись бояре.
— Ныне же объявляю сбор общий с земель Черниговской, Переяславльской, Смоленской, Муромской и по Верховским княжествам![26] Тиун, ты где? Сегодня же помост на вечевой площади отстрой и колокол повесь. Завтра вече созывать станет, Киев исполчать!

Ираклий, внутренне усмехаясь боярскому восторгу, тихонько вышел из посольских покоев. «До чего всё-таки глупы и наивны русские! — с презрением размышлял он. — Немного громового камня — и они готовы разорвать своего правителя в куски. Чуток сонного дыма — и они готовы отдать за него свой живот. Поманили князя косточкой — и он мчится грызть, на кого хозяин показывает. Ничего, дикари. Как вас с цепи спустили — так и обратно в конуру загоним. И не будет вам ни косточки, ни славы. Будете послушно на задних лапках стоять и слюну пускать, сколько хозяева захотят. Как же они глупы! Глупы и послушны».
За дверью монах отошел в сторону и приготовился ждать. Ведь князь наверняка захочет услышать множество клятв на разных предметах в том, что порфирородную Анну отдадут в его поганые руки. И еще ему нужно указать, куда вести свои рати, чтобы перехватить Фоку и не допустить его в Константинополь. Вот только успеют ли русские? Ведь у них остается всего двадцать дней. Пока ополчение созовут, пока те съедутся, пока до моря Хазарского дойдут. Правда, киевский князь не всех решил исполчать, а только ближние земли, в нескольких днях пути. Но всё равно — время…

Как вече сбирается, как дела решает, Олег так и не узнал. Ранним утром следующего дня его разбудил княжеский подворий и позвал к Владимиру, сразу упредив одеваться по-походиому. Когда ведун спустился, то обнаружил, что двор детинца заполнен бодрыми всадниками, повозками с хворостом и дровами, а гнедая с чалым стоят оседланные. Боярин Радул тоже был уже здесь, разговаривал с князем.
— Ну, други, — кивнув Олегу, Владимир положил руки обоим на плечо. — На вас, как на себя, полагаюсь. Тиуна моего берегите, следите за ним днем и ночью. Да пребудет с вами милость Сварога, да не осерчают на вас Похвист и Стрибог. Оправляйтесь.
Обоз уже выползал из ворот киевской цитадели. Друзья разошлись к своим скакунам, поднялись в седла. Великий князь, дождавшись этого, помахал им рукой. Еще порядком сонный и ничего не понимающий Середин в ответ просто кивнул, Радул низко поклонился, огрел своего першерона плетью. Ведун помчался за ним. В воротах всадники проскочили рядом с телегой, нагнали вторую повозку, в которой перед высокой кучей крупно поколотых березовых дров покачивался скромно одетый Синеус, поехали рядом.
— Кому подарок такой везете? — кивнул на телегу Олег. — Хреново ведь горит береза. Копоти много, жара мало.
— А кто-нибудь да возьмет, — небрежно отмахнулся тиун.
Через полчаса обоз дотрясся до городских ворот и дальше, по грунтовке, покатился уже почти мягко. Из примерно полутора сотен оружных всадников, что отправились с повозками, примерно полсотни ушли вперед, остальные скакали следом, приглядывая за грузом. С ведуном и боярином Радулом никто и словом не перемолвился.
— Вот так, — поравнявшись с богатырем, посетовал Олег. — Пока отвернувшись все были от князя, мы в лучших друзьях ходили. А как бояре знатные сбираться стали, так нам сразу пинок. Поезжайте, дескать, дрова от татей охранять, и чтобы около трона не околачивались.
— Да ты что, ведун?! — испуганно закрутил головой воин. — Нам такое доверие, а ты…
— Какое еще доверие?
— Князь мне сказывал втайне, что бескорыстен ты на удивление. От награды за дело, что тебе поручали, отказался полностью. Земле служить желаешь, а не серебру. Оттого тебе Владимир Святославович и доверился. Ну, и мне, потому как не предал. А то ведь дело сие такое. Иной за Русь живот отдаст без сомнений. Ан соблазну простого не вынесет, скрадет, что доверено.
— Дрова, что ли?
— Тс-с… — опять закрутил головой богатырь. — Казну мы княжескую везем. С тиуном. А такое, сам понимаешь, каждому не доверяют.
Середин странным словам Радула особо не поверил и больше ни о чем не спрашивал.
Ночевали они по-походному. Составляли на ночь телеги кругом, лошадей пускали пастись под присмотром десятка воинов, сами спали посередине. Питались казенным припасом — гречей с соленым мясом, — а по утрам разговлялись слегка хмельным медом, чтобы дорога такой скучной не казалась. На третье утро обоз миновал Богуслав — одинокую крепость размером не больше, чем сто на сто метров, с восемью башнями. А вскоре после полудня навстречу попался дозор из двух десятков степняков в кожаных штанах да в рубахах — у кого из тонкой замши, у кого полотняных, а у кого-то и из тонкого китайского шелка. Некоторое время всадники скакали рядом с обозом, потом один громко спросил:
— Куда идете, русские?
— Не видишь — дрова на торг везем, — отозвался богатырь. — У вас до моря, сказывают, леса совсем нет. С вождями печенежскими у нас ныне мир, отчего и не поторговать по-соседски? Не ограбит никто, ссоры не затеет. И мы обид никому чинить не собираемся.
— Наши старейшины в Крыму лес покупают. Его там, в горах, много.
— А это как сторгуемся. Может, у нас дешевле выйдет.
— И сколько за возок просите?
— Здесь не продадим. Рубежи киевские близко, хорошей цены тут не дадут.
Степняки проехали рядом еще с версту, приглядываясь к грузу. То ли им что-то не нравилось, то ли чего-то хотели. Но против полутора сотен хорошо вооруженных охранников малой силой не поспоришь — и вскоре печенеги отправились своим путем. Обоз продолжал катиться по прямой дороге. И хотя двигался он не быстро, пейзаж по сторонам менялся заметно. Рощицы деревьев, что перед Богуславом сливались в обширные леса, здесь, наоборот, рвались на всё более мелкие клочки, зачастую превращаясь в кустики из трех-четырех небольших деревьев, и лишь изредка, где-то далеко, удавалось различить темную полоску деревьев — на глазок, с полкилометра. Поэтому, когда справа прорисовалась, а потом стала приближаться к дороге непрерывная череда деревьев с пышными кронами, ведун немало удивился. Как оказалось — зря. Они вышли к мелкой реке с песчаным дном, вдоль берегов которой саженей на полста в каждую сторону и росла этакая «лесополоса».
Хотя до темноты еще оставалось немало времени, обоз свернулся в кольцо, половина всадников разъехалась в разные стороны. Что на самом деле происходит, Середин начал понимать только тогда, когда один из дозоров привез к стоянке седоволосого аксакала с вытянутым морщинистым лицом и двух степняков помоложе, чем-то похожих на старика. Возможно, это были его сыновья.
Все вместе они присели к костру, возле которого пил вскипяченную и подслащенную медом водичку Синеус. Туда же боярин Радул потянул и Олега.
— Мир вам, добрые люди, — первым заговорил богатырь, выставляя на траву деревянные ковши. — Меду вареного отпробовать не желаете? От него и сон слаще, и на душе веселее.
Старик покачал головой, но его молодые спутники с готовностью потянулись к корцам.
— И вам мирной дороги, русские, — промолвил старик. — Куда путь держите, чего ищете?
— По делам торговым едем, — ответил тиун. — Что продаем, что покупаем. Как сторгуемся, так и выходит. Ваше кочевье скота нам продать не откажется? Честную цену заплатим. Нам слава обманщиков не нужна.
— Чего купить хотите?
— Баранов хотим. Овец тоже возьмем, коли на мясо дадите.
— Много надобно?
— Да сотен пятнадцать хватит.
Олег от такого числа невольно вздрогнул, однако старик, похоже, ничуть не удивился:
— Пригоним пятнадцать сотен, отчего не продать добрым людям? Но степь нынче сухая, отары далеко разошлись. Оттого баранина ныне в цене. Пятнадцать сотен за тридцать гривен пойдут.
— Да что ты, отец, — рассмеялся Синеус, — по златнику на овцу берешь? За пятнадцать сотен тебе никто больше четырех гривен не даст.
И начался долгий, обстоятельный торг. С сетованиями на плохую траву, с похвальбой насчет хорошей шерсти и намеками на то, что отар поблизости больше ни у кого нет. И с ответными насмешками о шерсти недавно стриженных баранов, намеками на то, что путники никуда не спешат, а вместо баранов могут у кого и просто коней больных на мясо взять. В итоге примерно к полуночи сошлись на одиннадцати гривнах.
— Три гривны в задаток дам, — сказал тиун после того, как в знак общего согласия все присутствующие сделали по глотку из ковша с медом. — Отару пригоняй сюда через четырнадцать дней. Это тебе басма моя. Скажешь, что на восемь гривен уговор. Как пригонишь — тут тебе всё и заплатят.
Синеус передал степняку мешочек с монетами и продолговатую серебряную пластину. Печенеги поднялись, ушли в темноту к своим коням, и вскоре послышался удаляющийся стук копыт.
— А не обманут? — поинтересовался Олег.
— Как обманут? — не понял тиун. — Слово свое нарушить — позор для всего кочевья. Опять же, где остатки серебра получат, коли отару к указанному дню не пригонят?
— А не предупредят никого про поход киевской рати?
— Зачем? — опять удивился Синеус. — У нас с печенегами ныне мир. Мы их не забижаем, не отнимаем ничего. Мы им честно серебром за всё платим. Так чего им супротив нас хитрить? Опять же, ныне схитрят — в иной раз с ними никто дела иметь не станет. Нет, боярин. Мы здесь не в первый и не в последний раз идем. Посему и ссор искать ни им, ни нам при этом деле ни к чему.
Поутру с телег на землю, в общую кучу, возчики сбросили по несколько охапок дров, при которых остались два десятка ратников, и обоз двинулся дальше. Олег собрался было спросить Радула, не опасно ли оставлять в степи людей, но не стал. И так понятно, что затевать с ними ссору из-за кучи сухих деревяшек никто не станет. Не такая это ценная добыча, чтобы нарушать из-за нее мир с сильными соседями. Посмотрев, как разваливаются у реки, предвкушая долгий отдых, княжеские холопы, ведун с завистью вздохнул и помчался вслед за повозками.

Опять три дня подряд обоз от зари до зари тащился через душную степь, а на четвертый, около полудня, остановился возле ручья в три метра шириной. Опять дозорные умчались в стороны в поисках ближайших кочевий, и опять тиун до полуночи торговался о доставке к указанному дню полутора тысяч овец. Поутру телеги избавились от изрядного количества дров, оставив его под присмотром двух десятков ратников, и покатились дальше. Три дня пути, на четвертый — снова удобная стоянка возле широкого ручья. В то, что всё это случайное совпадение, Олег больше не верил. Верил в то, что практика стремительных бросков через степь отработана за века до мелочей. Места отдыха выбраны давно и используются поколение за поколением, отношения с печенегами налажены к общей взаимной выгоде. Наверное, накладки изредка и случаются — но про походы русских ратей за Черное море Середин слышал намного больше, нежели про стычки с печенегами. Да и те случались разве тогда, когда степняки пытались на долю в русской добыче претендовать. А с армией на марше рубиться… Крови много, прибытка никакого. Проще плату за помощь взять.
Скинув половину оставшихся дров, обоз налегке загрохотал дальше, пыля через степь и ночуя у редких родников или возле вырытых в низинах между длинными пологими холмами колодцев. Но к вечеру четвертого дня впереди заблестела широкая водная гладь — и телеги выкатились к полноводному Днепру. Это был первый случай, когда путники заночевали, не найдя местного кочевья и его старейшин. И тем не менее, поутру возчики принялись разгружать дрова, а затем — выкатывать телеги к самой воде, сбивать с них колеса, складывать деревянные остовы в высокую пачку. После полудня на реке показались многочисленные ладьи под парусами со вписанным в круг крестом.
— Наши, — уверенно кивнул боярин.
Однако ладьи приткнулись к противоположному берегу, с них начали высаживаться судовые рати. Судя по грубо сшитым щитам с неровными краями — варяги-нурманы. Ладей насчитывалось всего около полусотни, но трюмы их наверняка были загружены от силы наполовину, а потому каждая вмещала не сорок-пятьдесят бойцов, как обычный торговый корабль, а больше ста со всем вооружением и припасами.
Разгрузившись, суда одно за другим стали переплывать к правому берегу, утыкаясь носом в отмель и сбрасывая веревки. Возничие ловили концы, тянули за них, поворачивая тяжелые суда боком, принимали опущенные прямо в воду сходни. Каждый знал свое дело, работали быстро, споро: по двое заносили на палубы каркасы телег, пачками затаскивали колеса, заводили лошадей. Четыре ладьи за раз переправили весь обоз с лошадьми и полусотню охраны, которая сразу рассыпалась на десятки и дозорами умчалась в степь.
С западной стороны тем временем степь побелела, зашевелилась — словно зимние сугробы накатывались на сухой днепровский берег. Послышалось жалобное блеянье, гортанные выкрики пастухов. Несчастную отару степняки прижали к самому берегу, после чего развернулись и, довольные, с веселой перекличкой, унеслись прочь. Похоже, это печенежское кочевье плату получило уже полностью.
Между тем корабельщики, спустившись на берег, из своих дров запалили костры, оприходовали часть отары. Над степью потянулись соблазнительные запахи жареного мяса.
— Надо бы и нам побаловаться, — сладко потянувшись, предложил тиун. — Всё, бояре, казна княжеская, почитай, вся кончилась, отвечать ныне не за что. Можно и медку всласть попить, и поспать без оглядки.
Княжеские холопы, не дожидаясь лишних уговоров, сложили часть березовых поленьев решеточкой, подсунули снизу пук сухой травы, запалили. Пока огонь разгорался, выбрали барашка покрупнее, вспороли ему горло, споро освежевали и разделали, и вскоре над углями уже отекали жиром крупные куски мяса. Два бурдюка с вареным медом пустили по кругу, не очень разбираясь, кто знатный воин, а кто — простой служака. Стреле или мечу ведь всё равно, на пустых полатях ты родился, али в богатых покоях — чаша Ледяной богини для всех одна. Потому и в походе все равны — все воины.
К тому времени, когда путники добили мед и мясо, начало смеркаться. И тут все ощутили, как земля тихо и зловеще загудела. Словно закипело что-то внутри нее и рвется наружу, грозя в любой миг разорвать в клочья. Над горизонтом появилась широкая серая туча, постепенно разрастающаяся в высоту и в стороны и, наконец, под ней стала проявляться темная масса, в которой то и дело, словно искорки в дыму костра, поблескивали надетые воинами доспехи.
Русская кованая рать шла на рысях не по дороге, где ей всё равно не хватило бы место, а тремя лавами чуть не по километру в ширину каждая, протаптывая себе путь прямо через желтоватую, подсохшую под жарким южным солнцем, степь. Несколько минут — и на берегу вдруг стало безумно тесно от людей, лошадей, переругивающихся холопов и негромко, но гулко переговаривающихся плечистых богатырей. Заготовленные дрова быстро растаскивали на сотни костров, жалобно блеющих овец уводили в разные концы обширного становища, где без особых церемоний приговаривали к смерти.
К костру, возле которого продолжали свой неспешный пир ведун, боярин Радул, тиун и два десятка княжьих холопов, внезапно вышел Владимир Святославович — в поблескивающей широкими кольцами байдане, украшенной жемчугами тюбетейке и добротных юфтовых сапогах.
— Вы здесь, други мои? Молодцы, молодцы, ладно справились!
Воины вскочили, и великий князь по очереди обнял каждого, немного подержал в объятиях, похлопывая по спине:
— Молодцы, молодцы… — Присел к костру, поворошил рукоятью плети угли. — Мне ничего не оставили? Ладно, ладно, шучу. Дело сие доброе за вами не забуду, подсобили знатно.
— Много людей привел, княже? — не удержал любопытства Середин.
— Кованой рати сотен триста, да варягов шестьдесят сотен, — легко признался великий князь. — У Фоки, грек сказывал, легионов десять, должны управиться. Да, ведун, мыслил я, пока ополчение ожидал, чем тебя за службу наградить. Тяжко это, коли человек от серебра отказывается. Но честную службу не оценить князь права не имеет, не по чести сие князю. Заметил я, не по нраву тебе богатством хвалиться, достаток свой и умение выставлять. А посему… — Владимир закрутил головой. — Харитон, ты где? Никак отстал… Харитон! Слышишь меня? Неси доспех, что на торгу у индусов куплен. Ну-ка, ведун Олег, примеряй подарок.
От ближнего костра появился пожилой хмурый бородач в войлочном поддоспешнике, протянул жилетку из мягкой, по виду, кожи, однако подозрительно позвякивающую и жестко держащую форму. Середин принял странное одеяние, поднял перед собой. Добротно выделанная замша, три застежки на ремнях на левом боку, несколько рядов блестящих желтизной заклепок на груди и на спине. Скорее всего — тщательно отполированная медь. Не золотые же они? Плечи ровно расходятся в стороны, оторочены лисьим мехом. Но почему тонкая замша такая жесткая? Середин заглянул внутрь, на подкладку, и пораженно присвистнул: это была бриганта! С внутренней стороны курточки к коже были приклепаны, наползая друг на друга рыбьей чешуей, овальные стальные пластины.
— Давай, давай, надевай, — поторопил Олега князь.
Середин просунул голову и правую руку в вырезы, затянул слева ремешки, опоясался поверх саблей. Плечи сразу ощутили заметную тяжесть, холод пластин через ткань рубахи коснулся тела. Олег повел плечами, качнулся вправо-влево, наклонился вперед. Движения доспех, конечно, сильно сковывал — но полностью, как кираса, тела не зажимал.
— Не знаю, что и сказать, княже…
— Носи, воин, — одобрительно хлопнул его по плечу Владимир. — Заслужил ты ее честно. От такой награды не отвертишься. Глянь, по виду — как купец зажиточный с торга заглянул. А от стрелы али ножа выручит. Теперь отдыхайте, други. Дело наше еще не закончено. Токмо начинается оно.

С утра началась переправа. Бояре с оружными холопами и лошадьми поднимались на палубы, переплывали на другой берег, выгружались, и ладья тотчас возвращалась за следующим отрядом. Первыми уходили самые знатные воины, затем менее родовитые. Вразрез с тем, что говорили Середину на уроках по истории, русская армия делилась не на полки, сотни и десятки, а на бояр со своими холопами, на волости и земли. У кого-то из знатных воинов имелось с собой по несколько десятков человек, у кого-то — всего двое-трое, но смыкались в подразделения они всё равно не по численности, а по родству: братья родные, дядья прямые и троюродные, друзья и побратимы. Из-за старшинства иногда вспыхивали ссоры, но в большинстве они утихали сами собой — родичи всё-таки, и процесс шел равномерно и непрерывно. Иногда, правда, приходилось подъезжать и разводить спорщиков местным воеводам, а то и самому великому князю.
Олег особой знатности за собой не помнил, а потому вперед не рвался — и в результате пересекал Днепр на одной ладье вместе с великим князем вечером второго дня. Здесь же плыли тиун и знакомый монах, посланник правителя Византии. Заночевали в роскошной войлочной палатке — площадью метров шестьдесят, с двумя крыльями, в одном из которых размещались покои Владимира Святославовича, а в другом отдыхали самые приближенные из бояр. Возможно, второе крыло предназначалось для княжеской жены — но ныне ее с мужем не было. Оказывается, несколько таких походных домов привезли на ладьях и выгрузили на левый берег.
Поутру кованая рать поднялась в седла и тремя разошедшимися почти на десять верст в стороны полками двинулась вперед, вслед за отбывшими еще два дня назад варягами. Не потому, что у Владимира была какая-то цель. Просто за двое суток без малого сто тысяч лошадей — по две-три заводные у каждого воина — выели и вытоптали траву до самого горизонта, на сколько глаз хватало. А лошадь без травы или сена не может. Коли одним зерном кормить — на третий-четвертый день брюхом мучиться начнет. Как понял ведун, конная рать тысяч в десять человек еще встанет где-нибудь на отдых. В тридцать тысяч — больше двух дней задерживаться не может. В шестьдесят — вообще не способна притормаживать в пути. Ну, а рати больше семидесяти-восьмидесяти тысяч не могут существовать в принципе. Как ни выкручивайся, а передохнут лошади по дороге.
Варягов, бредущих по обе стороны от обоза, на который они свалили свои щиты и доспехи, конница настигла во второй половине дня, широким походным шагом обогнала, пошла вперед. Наперерез среднему полку внезапно метнулся небольшой конный отряд. Олег поразился было отчаянности печенегов, но тут князь дал шпоры коню. Ведун, тихо ругнувшись и схватившись за саблю, рванул следом, краем глаза видя, что еще несколько бояр последовало его примеру.
— Мы нашли их, княже! — издалека закричали всадники, придерживая коней и поворачивая их по ходу общей лавы. — За Гнилыми озерами они, к Визинскому колодцу идут!
— Молодец, Бронислав! — так же громко заорал Владимир Святославович, рванул из ножен меч, вскинул над головой, потом перешел на рысь и спрятал оружие. Конница, поняв, что это уже приказ, а не просто желание князя вырваться вперед, тоже ускорила ход.
Таким аллюром ополчение двигалось часа два, и многие бояре на слабых конях начали отставать, останавливаться, чтобы переседлаться на заводных скакунов. Однако Владимир, увидев впереди по правую руку широкое водное пространство, уже перешел на шаг, подъехал к озеру и остановился.
— Вот, други. Завтра быть здесь сече, злой и лютой. Всё, привал.
— Почему именно здесь? — выразил недоумение Олег. — Нет же еще византийцев!
— Подойдут, — уверенно ответил Владимир. — Визинский колодец у нас за спиной, в десяти верстах. Иной воды ближе пяти дней пути для пешего нет.
— А это озеро?
— Гнилое оно, ведун. Соленое. Видишь, ни камыша, ни травы окрест нет?
Потянувшаяся было к воде гнедая и вправду недовольно фыркнула, попятилась.
— Однако округ озера сего идти — лишних пятнадцать верст, почти день пути для пешего. Там, дальше, но уже по левую руку, — указал вперед князь, — еще одно Гнилое озеро, еще больше этого. А потому иного пути Фоке на запад нет. Куда он десять легионов без воды проведет? Мы-то счас боевых к колодцу отправим, напоим, потом сюда вернем. Заодно и ратникам привезем воду. Опосля заводных туда отпустим, и пусть пасутся. А Фоке либо опрокидывать нас надобно, либо копьями до самого колодца толкать. И немедля, пока жажда пешцов его не обессилила. Так что, ведун, греков тут еще нет, верстах в пятнадцати за озерами дозор их заметил, однако же сеча уже предрешена.
Тем временем войско продолжало жить, как один огромный хищник, в теле которого каждый орган, каждая клеточка имела свое значение и понимала свое дело. Холопы, расседлав лошадей, собрали их в несколько табунов, погнали назад по протоптанной дороге. В это время другие снимали с коней вьюки, раскатывали подстилки, ставили палатки самых богатых и родовитых из бояр. Быстро вырос и княжеский походный дом, в который уже заносили ковры, походные столики и складные табуреты. На лагерем повеяло кисловатым духом. За неимением дров ратники жевали вяленое мясо, запивая его хмельным питьем, резали на хлеб извечную палочку-выручалочку русского человека — хорошо просоленное и проперченное, толстое, с розовой прожилочкой, свиное сало.
Великому князю особых льгот тоже не досталось — на пиршественном столе родовитых гостей ждало то же сало, то же вяленое мясо. Разве только лук, репу и чеснок заменяли чернослив, курага да желтый текучий мед — не хмельной, а самый что ни на есть настоящий. Гости пили, закусывали, веселились. О грядущей битве ничего не говорилось и не задумывался никто. Во всяком случае — вслух.
На следующий день первыми к месту будущего сражения подошли варяги. Судовая рать ночевала возле колодца, а потому подтянулась к коннице почти сразу вслед за боевыми лошадьми. Заводных коней холопы повели в тыл, наемники же составили кругом обоз и развалились в траве по обе стороны от телег. Потом внезапно метнулись к коням несколько ратников, умчались вперед. Середин тоже встал, начал всматриваться на восток, прикрыв ладонью глаза от солнца. И лишь когда умчавшийся дозор придержал копей, начал описывать в степи странные маневры и пускать стрелы, он разглядел вдалеке полуголых людей, неохотно разбирающих с повозок огромные щиты. Похоже, подобно пешим варягам, легионеры тоже путешествовали рядом с обозом, не таская доспехи и оружие на себе, а передоверяя его старым добрым лошадкам.
— Чего дергаешься? — зевнув, посоветовал Радул. — Пусть греки запыхиваются, а ты отдыхай, силу копи. Время еще есть.
Олег, который все равно ничего не мог разглядеть, прилег обратно на расстеленную под солнцем шкуру и даже немного закемарил.
Разбудил его топот, шум железа. Битва еще не началась — это ратники надевали кольчуги, опоясывались ремнями, многие вешали на могучих коней чалдары из крупных железных пластин, нашитых на попону. Середин с удовлетворением вспомнил нагрудник, купленный в Киеве для гнедой. Не очень большой, размером в две обеденные тарелки, зато толщиной почти в полтора миллиметра — кобылку он хоть немного, но прикроет, от шальной стрелы или копья убережет.
В том, что участвовать в битве придется, ведун не сомневался — как потом людям объяснишь, что у них за спинами отсиживался? Посему Олег надел и застегнул до горла косуху, сверху напялил новенькую бриганту, тщательно затянул ремни на боку, застегнул пояс. До карманов куртки теперь было не добраться, поэтому кистень он сунул в поясную сумку, достал из узла и напялил на голову жаркий, но толстый и мягкий треух.
— Ведун! — Князь как раз натягивал поверх байданы обычную мелкую кольчугу. — Копья у тебя, помню, нет. В палатке моей возьми, там запас.
— Хорошо, княже, — кивнул Середин, скатал шкуру — чтобы не затоптали, кинул поверх своих сумок и не медля зашел в обширный походный дом.
Копья здесь и вправду имелись в достатке. Составленные в пирамиду, ждали своего часа пики, рогатины, совни, копья с прямыми и овальными, широкими обоюдоострыми и похожими на штыки, гранеными наконечниками. Как раз граненый Олег, немного пораздумав, и ухватил.
С улицы доносились вперемежку воинственные и радостные крики, стоны, время от времени звякало железо.
«Неужто уже началось?» — испугался Середин, кинулся на улицу и с разбегу запрыгнул в седло, пытаясь ухватить поводья. Копье, пользоваться которым ему пока не доводилось, ужасно мешало.
— Куда торопишься, ведун?
Олег повернулся на голос и вскрикнул от неожиданности: на него, снисходительно улыбаясь, смотрело железное с синеватым отливом лицо. Далеко не сразу он сообразил, что никакое это не лицо, а стальная личина — боевая маска на островерхом шлеме.
— Ты туда не лезь, все едино у тебя лука нет, — грудным голосом Радула пробасило другое чудище, у которого с закрывающей лицо до носа полумаски свисала плотная чешуйчатая бармица. — И уж не обессудь, ведун, но с твоей шапкой и доспехом место тебе в задних рядах — беглецов добивать.
Битва действительно началась, и первые павшие уже лежали на чахлой, выгоревшей траве. Это были сфендониты — бездоспешные стрелки из луков и пращники, которых греки выпускали впереди основного войска. Их было всего пара сотен — в то время как в кованой рати лучниками являлись практически все. Похоже, град стрел истребил их практически мгновенно, и теперь над мертвыми телами с восторженными криками проносились холопы в плотных длинных стеганках, больше похожих на халаты, или в легких куяках.
Легионы Фоки стояли в две линии, по двадцать рядов в каждой. Две прочные крепости, ощетинившиеся плотным ежиком копий. Высокие, почти в рост человека, щиты составляли прочную сомкнутую стену, над которой выглядывали только макушки шлемов и внимательные глаза. Непрерывный дождь из стрел, казалось, не наносит им никакого урона, и Олег не очень понимал, зачем русские витязи понапрасну тратят боеприпасы.
Хотя… Вон побежал в тыл один из легионеров с торчащей из руки стрелой. Вон внезапно исчез шлем, а край щита закачался и завалился назад. Однако, редкие попадания вряд ли могли ослабить оборону врага. Две линии, по двадцать рядов. В ширину они вытянулись фронтом почти на километр. На глазок, у византийского бунтовщика было около шестидесяти тысяч тяжелых пехотинцев. Потеря пары сотен легких стрелков и пары десятков легионеров вряд ли хоть как-то повлияет на соотношение сил. Одним краем фаланги упирались в озеро, надежно прикрывающее их левый фланг, на правом гарцевала кавалерия — что-то около тысячи воинов.
Напротив всадников недвижимо замер ровный прямоугольник варягов, готовый отразить наскок конницы, а всё остальное пространство со стороны киевской рати будто кипело, постоянно перемешиваясь. Тяжело закованные в кольчуги, зерцала, шлемы и куяки, бояре стреляли издалека, с большим возвышением, почти в небо, и эти стрелы падали на противника сверху, за щиты, выискивая открытые участки тела — руки, ноги. А между ними и греками носились на ничем не защищенных конях легкие и быстрые холопы. Подлетая к противнику на расстояние шагов в тридцать-сорок, они стреляли из луков почти в упор, пытаясь пробить шлем, попасть в глаз. Когда это удавалось — легионер падал вперед, а его место тотчас занимал товарищ из заднего ряда.
— Сейчас начнется, — прозвучал из-под личины голос великого князя.
Владимир перехватил поудобнее рогатину, двинулся в сверкающую железом боярскую массу.
— Не суйся вперед, ведун, — предупредил богатырь и поехал следом, добавив через плечо: — Зарубят без доспеха-то доброго.
Бояре отложили луки, стали сбиваться плотнее, плечо к плечу, стремя к стремени. В первом и втором ряду развернули плечи богатыри, одетые в два-три слоя кольчуг и куяков, украшенные зерцалами. Копья их видом напоминали молодые сосенки, на макушки которых нанизаны стальные острия, а кони все без исключения несли на себе чалдары. За богатырями заняли место закованные в железо ополченцы на неприкрытых защитой конях, с обычными рогатинами в руках. Дальше пристраивались тяжело дышащие холопы в тегиляях и толстых кожаных панцирях, в железных, а то и бумажных шапках, за ними — холопы просто в поддоспешниках. По всей видимости, это место отводилось и Середину, не имевшему практически никакой защиты для головы.
Между тем, легконогие стрелки сходились с легионами всё ближе, гвоздя пехоту бронебойными стрелами уже с двадцати-пятнадцати шагов. Смертоносные снаряды всё чаще и чаще находили цель — и греки не выдержали: над их головами взметнулись быстрыми черточками копья и пилумы, еще, еще…
Заржали жалобно кони, покатились на землю холопы — со столь близкого расстояния длинные, с метр, железные наконечники пробивали несчастных скакунов насквозь, да и людей тоже. Конечно, лошадям досталось куда больше — они были слишком крупными и хорошими целями. На миг показалось, будто греки снесли почти всех ратников, что подступили к ним ближе, чем на двадцать шагов. Но тут раздался залихватский свист — уцелевшие стрелки лихорадочно прыснули в стороны, изо всех сил унося ноги, и стало ясно, что на земле осталось несколько сотен лошадей и меньше сотни воинов — и убитых, и раненых, что пытались забиться под конские туши.
Русскую рать, собравшуюся примерно в тридцать-сорок рядов, отделяло от греков около трехсот саженей, и теперь конная лавина, опустив копья, начала разгоняться.
Всё быстрее и быстрее — под ударами тысяч копыт дрожит земля на десятки верст вокруг. Тысячи остро отточенных наконечников опущены, и каждый, кажется, смотрит в твое сердце, на каждый наваливается многопудовая сила, которую не способно остановить ничто.
Легионерам оставалось только стиснуть зубы и подпереть щиты — потому что свое оружие первого удара они уже использовали. По лучникам.
На скорости почти тридцать километров в час конница врезалась в стену византийской фаланги. Разумеется, никакие чалдары не спасали несчастных коней, если копье попадало точно в грудь — но даже в этом случае многопудовое тело не могло остановиться мгновенно и кувыркалось вперед, сметая ряды пехотинцев, а всадник, зашитый в несколько слоев железа, летел дальше, подобно выпущенному из баллисты камню, и тоже сбивал врагов с ног. Однако во многих случаях наконечники соскальзывали с конской брони в сторону, а если нет — на месте рухнувшего товарища оказывался богатырь из второго ряда. И длинное тяжелое копье всё равно било в щит, протыкая его вместе со стоящим позади воином, или опрокидывало, погребая пехотинца внизу, и скользило дальше, к следующему щиту. В первые минуты над полем битвы стоял только сухой треск — ломались под напором конских тел копья легионеров, ломались копья всадников, застрявшие в щитах, проламывались щиты от слишком мощных ударов. Из первых рядов фаланги погибли далеко не все пехотинцы — но сбиты на землю оказались все до единого, и по ним, вколачивая в щиты, в человеческие тела, в черепа подкованные копыта, шла вперед русская конница.
Побросав уже бесполезные или сломанные копья, богатыри взмахивали палицами, обрушивая их вправо и влево, проминая вражеские шлемы до подбородка, наплечники — до ребер, а надежные чешуйчатые доспехи вколачивая в самый позвоночник. Кто-то из них отставал, кто-то вырывался вперед — в образовавшиеся просветы тут же протискивались бояре, разя всех, кого удавалось достать, широкими наконечниками рогатин или просто упираясь в щиты и наваливаясь всем своим весом и массой коня, отталкивая, вжимая в задние ряды, опрокидывая. А когда копье всё-таки находило цель и застревало в человеческой плоти — ратники бросали его, выдергивали мечи и разили, разили всех, кто встречался на пути.
Пехотинцы вскидывали клинки, пытались отражать удары, укрываться щитами. Однако между напором сверху вниз и парированием снизу вверх есть существенная разница, а потому в большинстве случаев всадники побеждали. Конечно, порой излишне ловкий грек и ухитрялся распороть брюхо лошади, уколоть боярина под кольчужную юбку, сбить вниз — но тогда сзади неминуемо накатывался новый противник, уже с длинным копьем, от которого в плотной давке не так-то просто увернуться.
Кованая рать, легко опрокинув первые пять рядов фаланги, стоптала затем шестой и седьмой, прорубилась через восьмой, затем девятый ряд и застряла в десятом — завязла, как могучий вол в вязкой тине. Первый напор погас, инерции для сталкивания врага уже не было — а легионеры, подпирая спины друг друга, давили вперед, рубили мечами морды высунувшихся вперед коней, били их краем щита снизу по горлу или просто вскидывали щиты наверх, чтобы безнаказанно подрезать тонкие лошадиные ноги.
Очень быстро в седлах остались только богатыри, скакуны которых защищались чалдарами, а большинство бояр оказались спешены рядом с ними и рубились с вражеской пехотой на равных. Витязи, которые теперь не доставали палицами прячущихся за щитами греков, схватились за мечи. Бояре просто давили на вражеские ряды, пытаясь поразить легионеров над щитами или нанося уколы в щели между деревянными прямоугольниками, византийцы отвечали тем же самым. Схватка, очень медленно перемалывая воинов с обеих сторон, застряла на месте, а тысячи и тысячи холопов в легких бронях бесполезно толпились позади. Удерживая копье острием вверх, Олег пока мог лишь смотреть по сторонам. И он увидел, как, едва кованая рать завязла в передовом фокийском полку, задняя линия греков внезапно разделилась надвое, и не меньше пятнадцати тысяч воинов сомкнутым строем начали сдвигаться вправо, занимая позицию за своей конницей, напротив неподвижного прямоугольника варягов. Зазвучал горн — византийские всадники на рысях помчались в самоубийственную атаку. Когда до наемников им осталось с десяток шагов, пехотинцы метнули копья. Всадники закувыркались, словно киношная конница, попавшая под пулеметные очереди. Тех — же, кто доскакал-таки до врага, ожидал жестокий отпор: варяги рубили лошадей по носам, по шеям, одновременно отбивая своими легкими щитами уколы копий, били всадников по голым ногам, кололи под латные юбки. Атака оказалась отражена в считанные мгновения — потеряв половину людей и лошадей, византийцы отхлынули. Но вместо конницы теперь вперед пошла пехота.
— Левой, левой, ать два три. Левой, левой, ать два три, — невольно забормотал Середин, глядя, как синхронно, словно на параде по Красной площади, маршируют греки.
Легион был единым целым — шел в ногу, мерно покачиваясь всей многотысячной массой, нигде не выпирая ни вперед, ни в стороны и не отставая ни на йоту. Четкое равнение во всех рядах, копья рядов с третьего по шестой выпирают вперед, лежат на плечах впереди идущих, первые два ряда держат руки свободными, чтобы работать мечами. Тридцать шагов, двадцать, пятнадцать — передние, не снижая шага, метнули пилумы, вторые, третьи…
Среди варягов попадали несколько человек — большинство копий застряли в щитах, которые наемники тут же побросали, принимая из рук стоящих сзади другие. Щиты у нурманов поганые — но зато у этих воинов есть обычай идти в бой с двумя-тремя щитами.
Есть! Полки сошлись. Опытные наемники приняли острия копий на щиты, вскинули их вверх — но при этом открылись, и греки тут же заработали мечами, просовывая их в щели между своими прямоугольными деревяшками. Кто-то из варягов упал, кто-то отбил бесхитростные тычки, кто-то попытался уколоть в щель сам. Пара секунд, и полки уже не сошлись, а столкнулись, сдавились в тупом напоре — кто кого пересилит. И тут варяги — рубаки и мореходы — противопоставить натасканным, даже выдрессированным легионерам не могли почти ничего.
Стена сомкнутых щитов напирала, не давая возможности добраться до врага мечом, заставляла пятиться, терять равновесие. А иногда она чуть расходилась, и понизу, под круглыми щитами, начинали скользить, как ножи мясорубки, обоюдоострые акинаки, подрезая жилы на ногах, вспарывая вены, глубоко располосовывая кожу и мясо, разрезая пах. Варяги падали в лужи, в целые реки льющейся со страшных ран крови, а легион совершал еще шаг вперед, смыкая щиты с новыми противниками, всё еще упирающимися, наклонявшимися вперед — а потому пока недоступными клинкам мясорубки. Но это пока — потому что напор был неодолим, северян прижимали к стоящим позади товарищам, вынуждали выпрямиться — и подставить свои ноги под резню.
— Ква… — Видя, как медленно, но неуклонно сдвигается вперед византийский легион, Середин понял, что сейчас случится: греки смолотят варягов — если те раньше не сломаются и не бросятся бежать, — зайдут кованой рати в тыл и ударят. Точно так же: неспешно, но равномерно и неодолимо, вырезая бездоспешных, стоящих на месте холопов, перемалывая в кровавую кашу людей и коней, прижимая завязших впереди ополченцев к своим товарищам и убивая врагов в спины — пока не погибнет всё попавшее в окружение войско.
— Эй! — крикнул Олег, крутя головой в поисках великого князя. — Владимир Святославович!
Куда там — правитель Киевской Руси рубился где-то далеко впереди, в самой гуще сечи.
— Смотрите! Эй, вы все!
Ближние холопы, слыша его возглас, действительно смотрели на варягов, пожимали плечами. Ну и что? Да, действительно, там тоже идет сеча. На то и битва.
А легион уже наполовину зашел за полосу русской конницы, выдавливая варягов к пустому воинскому лагерю.
— Туда, туда бить надо! — бесполезно надрывался Середин, пока не понял, что посылать людей на смерть бесполезно. Их нужно вести.
Отъехав чуть назад и набрав как можно больше воздуха, он громко завопил:
— Что застыли, трусливые бездельники?! Не посрамим земли русской! Не пожалеем живота своего за Отечество! В атаку! За мной, за мной! В атаку, в атаку! Ура-а-а! На-аших бьют!!! В атаку! Ур-ра-а-а! За мной! Вперед, паршивцы!
Он поскакал вдоль задних рядов, пока еще не очень быстро. Отчаянные воинственные вопли привлекали к себе внимание, ратники оборачивались, видели, что кто-то куда-то атакует, и отворачивали следом. За спиной у Середина стал слышаться все более плотный топот, и ведун уже увереннее послал гнедую в галоп, продолжая кричать и опустив копье.
«Ну, Свароги и Даждьбоги, отцы русские, не отвернитесь…»
— Ур-ра-а-а!
Крайние левые ряды легиона начали поворачивать головы. Глаза греков мгновенно округлялись от ужаса, они останавливались, пытались выставить щиты навстречу новому врагу, и уже от одного этого в плотном до того строю начали образовываться пустоты и неровности. Да еще дальние ряды продолжали давить вперед, да еще мечи у всех были в правой руке — а ведун нападал на них слева.
— Ур-ра-а-а!!!
Ближних легионеров Олег колоть не стал — гнедая врезалась нагрудником в щит, опрокинув его вместе с пехотинцем на второго, в следующем ряду. Меч третьего ведун принял на щит и распластался на шее кобылки, выбрасывая копье как можно дальше, до пятого или шестого врага, пока еще даже не подозревающего об опасности. Наконечник вошел тому под ухо, в шею, легко ее пробил и заскользил дальше, вонзаясь в бок идущего в еще более дальнем ряду. Олег понял, что выдернуть копье всё равно уже не удастся, бросил его, рванул саблю, с оттягом рубанул над щитом растерявшегося справа бедолагу.
Впереди падали люди, и ведун продолжал скакать по освободившемуся пространству, выбивая окантовкой щита шейные позвонки грекам слева, стоящим к нему спиной, и отмахиваясь саблей от клинков тех легионеров, что пытались достать его справа. Между тем, там тоже пробивались сквозь вражеский строй воины, которые вспарывали легион, как потертые паруса по швам.
Удар пришелся во фланг и в тыл с левой стороны — и легион начал рассыпаться на крупинки, таять, как попавший в кипяток кусочек рафинада. Первые ряды греков, уже не имея сильного подпора сзади, выдавливать варягов дальше уже не могли. Они перестали быть единым целым, и тот, у кого противник оказывался чуть слабее, выступал вперед, тот, у кого сильнее — пятился назад. В ровной стене щитов зазияли огромные прорехи, давление ослабло.
Бой легиона против толпы стремительно превращался в тысячи отдельных схваток — и тут огромный и тяжелый, неповоротливый византийский щит из надежной защиты превращался в обузу. Легионеры не успевали поворачиваться с ним, когда быстрые нурманы, рубанув слева, внезапно атаковали с правой стороны, придерживая вражеские щиты своими — круглыми, быстрыми и легкими, — заходя вперед и нанося смертельные удары. Впрочем те, что бросали щиты, жили еще меньше. При первом же выпаде их клинок принимали на деревянный диск, а потом безжалостно рубили беззащитное тело.
Правый фланг легиона, до которого еще не дошли варяги и не прорвались всадники, не выдержал наступления смерти — и побежал, в панике бросая щиты, мечи и шлемы. Холопы помчались следом, на всем скаку азартно рубя открытые спины, но Середин придержал коня:
— Куда! Назад! Ко мне, русские!!! Ко мне!
Часть ратников отозвались на зов, опустив мечи и разворачиваясь, но большинство ничего не слышали, уносясь в степь. Между тем, Фока уже выводил остатки второй линии на ту же позицию, с какой начинала атаку первая, — и имел неплохой шанс окружить-таки русскую конницу. Ведь варяжский отряд довольно сильно поредел и отступил на сотню саженей назад, чтобы не стоять среди трупов и крови, а конный отряд рассыпался сам собой, опьяненный успехом — возле ведуна осталось от силы сотни полторы всадников.
— Скачите к своим, сюда ведите! — гаркнул Олег на холопов. — Всё одно в тылу от них проку нет. А здесь мы греков сейчас опять разлохматим. И быстрее, быстрее, пока они нашим за спину попасть не успели!
Византийцы остановились, повернули. Некоторое время топтались на месте, ровняя ряды, потом все одновременно опустили копья и тронулись на варягов. К счастью, как и положено пехоте, двигались они медленно, а потому, не успели греки дойти до первой линии своих легионов, а вокруг Середина уже начали собираться холопы. Олег оглянулся, тихо выругался: людей наскребалось не больше полутора тысяч. Атаковать такой силой пятнадцатитысячный, выстроенный в плотную фалангу, легион — даже не безрассудство, а бесполезная дурь.
— Луки есть?! — во всю глотку спросил Олег.
Разумеется, они были почти у всех — ратники потянулись к колчанам, и вскоре защелкали тетивы, воздух наполнился шелестом стрел. Увы, с таким же успехом стая комаров могла бы атаковать черепаху. Ведун, лихорадочно ища выход, оглядывал наступающий легион, ровный прямоугольник варягов, поле битвы.
— Отставить! — поднялся в стременах Середин, высоко вскинув руку. — Задние ряды и те, кто еще подходит, — луки готовьте, сейчас цели появятся! Ближе к грекам держитесь! Остальные — делай, как я!
Он дал шпоры гнедой, направляя ее к кровавому месиву, перегораживающему поле, широким шагом проехал через него, вглядываясь в землю, заметил воткнувшийся глубоко в почву пилум, наклонился, подхватил, проскакал дальше, подобрал еще один, подсунул под ногу, прижимая к седлу, подцепил третий. На длинном и тонком, с мизинец, острие болтался нурманский щит. Достав нож, Олег несколькими ударами доломал деревяшку, освобождая оружие, перекинул его в правую руку, оглянулся. За ведуном пошли около тысячи холопов. По пилуму нашли почти все, а некоторые — и по два. Судя по тому, как они перехватывали оружие — не под мышку, словно рогатину, а над головой, — мысль невольного предводителя была понятна всем.
— Пошли! — Олег натянул левый повод, поворачивая влево и описывая широкий круг.
Так было нужно: атаковать сподручнее слева, под правую руку. Его отряд промчался перед варягами, потом перед держащими луки с наложенными стрелами ратниками. Ведун хорошенько пнул гнедую пятками, посылая в галоп:
— Ур-ра-а!!!
Строй легиона вытянулся всего метров на триста. Поэтому первый пилум Середин метнул, едва поравнявшись с углом греческого отряда. Копье на удивление удачно чиркнуло над краем щита во втором ряду и впилось пехотинцу в грудь. Второй пилум попал в щит переднего ряда, третий, который ведун едва успел метнуть, чуть не проскочив строй, улетел мимо.
Олег опять потянул левый повод, уходя от врага, бросил взгляд через плечо. Как он и ожидал, цели достигло только одно из каждых пяти брошенных копий. Но это означало, что в половине греческих щитов первого ряда торчало по пилуму, а во многих — по два, а то и по три. Тяжелые древки оттягивали щиты вперед и банально упирались в землю, не давая легионерам двигаться. Некоторые попытались бросить щиты и отойти, уступив место товарищам — но стрелы сотен лучников превратили их в дикобразов прежде, чем они попытались спрятаться.
Фаланга остановилась. Более разумные из пехотинцев силились ударами меча перерубить железо наконечников, просто выбить пилумы из щитов. Разумеется, взявшись за копье двумя руками и хорошенько дернув, освободить щит не так уж трудно — но как это сделать под непрерывным обстрелом лучников? Вот и старались греки обойтись только мечом, высовывая руку в щель между деревянными прямоугольниками и молотя клинком по железу.
Середин тем временем опять вел доверившихся ему холопов через поле недавней сечи, надеясь отыскать свое копье. Свое не нашел, подобрал чужое и отъехал к строю наемников, дожидаясь остальных. Копья нашлись всем — кому повезло подхватить рогатину, кто выдернул из земли короткую нурманскую сулицу, кто рискнул обойтись тяжелой и длинной греческой сарисой.
— Ну, други, не пожалеем живота своего за землю русскую! — вскинул крепко сжатый кулак Олег. — Последний удар! За мной! Бей греков! Ур-ра-а!!!
Перехватив копье поудобнее и поставив его комлем на ногу, у самого стремени, ведун пустил кобылу вскачь, выводя свой небольшой, но быстрый и отважный отряд для решающей атаки. Увидев конную лаву, греки мгновенно подравняли строй, подперли щиты, в которых уже почти не осталось злосчастных пилумов — но Олег понимал, что атаковать фалангу в лоб может только законченный идиот. Или законченный танк — а он не был ни тем и ни другим. Поэтому тысяча легко вооруженных холопов на рысях начали огибать легион слева, стремительно заходя им…
— Проклятье!!! — Из-за легиона навстречу русским вылетала византийская конница.
Времени что-либо менять уже не осталось. Олег успел только пригнуться и опустить копье.
— А-а-а-а!!! — Грек в желтом шлеме с прорезью в виде буквы «Т», из которой блестели глаза и выглядывая кончик носа, метился своим длинным копьем Олегу точно в грудь.
Ведун качнулся вправо, выбрасывая вперед щит, по которому вражеский наконечник скользнул в сторону. Правда, его собственное копье при этом клюнуло вниз и впилось несчастной византийской лошади в спину перед самым седлом. Середин отпустил копье, не дожидаясь, пока его вырвет из рук, выхватил саблю.
Новый враг, налетая, метился в лицо. Он проскакивал с правой стороны, поэтому Олег вскинул щит двумя руками, отводя удар так же, как и предыдущий, — но на этот раз рубанул клинком сжимающую древко руку по локтю, промчался дальше, столкнулся с проносящимся слева византийцем щитами, попытался достать его саблей в затылок, однако не успел. Зато проморгал противника справа — тот с торжествующим воплем чиркнул ведуна мечом по ребрам. На этот раз, стремительно перекинув клинок на другую сторону, Середин смог достать радостного грека кончиком сабли чуть ниже затылка, потом выбросил клинок вперед. Скачущий во весь опор враг прикрылся щитом — ведун вскинул свой, метясь окантовкой в верхний край деревянной «капельки». От столкновения вражеский щит резко отклонился назад — окантовка скользнула над ним и врезалась византийцу в лоб, сдирая шлем с головы. От страшного рывка тот опрокинулся назад, роняя оружие и распластав руки.
Всё! Впереди лежала открытая степь.
Продолжая идти на рысях, с саблей наголо, Олег оглянулся — сквозь вражеские ряды удалось прорваться от силы половине холопов. Правда, и византийская конница, считай, прекратила свое существование. Легион же, за спину которого он зашел, довольно бодро развернулся. Во всяком случае, два задних ряда выставили щиты против них. Но ведун не собирался кидаться на этих несчастных. У него было слишком мало сил, чтобы повлиять на судьбу этого свежего легиона. А потому бить имело смысл только туда, где этот слабый укол сможет решить судьбу сражения.
— Копий нет, люди уже потрепаны, — пробормотал Олег. — Но уж придется обходиться тем, что есть.
Он вскинул саблю вверх, давая понять, что предлагает всем поступать так же, как и он, перешел в галоп, погоняя и без того измотанную лошадь. Три сотни метров, отделяющие их от фланга первой линии, уже больше часа ведущей бой на истощение, он преодолел за полминуты. А потому уже никто и ничего предпринять не успел. Оставив свежий легион далеко позади, Середин вместе с пятью сотнями холопов с ходу врезались в спину старого, ударом конской груди помяв и оглушив сразу двоих греков, рубанув саблей в основание шеи третьего, потом четверного, снеся горизонтальным взмахом голову пятого. Легионеры, которые еще не успели понять, что случилось, понять, что их убивают, молча прорубались навстречу боярам, а в месте удара холопы растоптали и вырезали уже пять рядов, шесть, семь…
Напор ослаб, и стало происходить то, что и должно в подобном случае: могучие боевые лошади, а с ними и пешие бояре двинулись вперед, заставляя пятиться, спотыкаться и опрокидываться своих врагов. Тонкая стена фаланги лопнула и стала стремительно заворачиваться влево и вправо, расползаться, терять ровный строй. Щиты разомкнулись, напор задних рядов на передние исчез — и византийцы, бросая слишком тяжелое для бегства вооружение, покатились назад.
Битва окончилась — и то, что немного в стороне еще стоял в неприступном строю пятнадцатитысячный греческий легион, ничего не меняло. Вокруг уже кружили закованные в железо бояре, готовые в любой момент сомкнуться в не менее непобедимую лаву и атаковать пехотинцев с любой стороны — а то и со всех четырех одновременно. Греки не могли разойтись для отдыха, они не могли разбить лагерь, не могли прорваться дальше, к колодцу, и утолить жажду. Византийцы были обречены — и понимали это не хуже русских. Спустя полчаса, испросив себе обещание жизни, они сдались.
Олег не испытывал никакого желания еще за кем-то гнаться, добивать, носиться туда-сюда по полю, выискивая вражеских военачальников. Поняв, что сабля его больше никому не нужна, он отер оружие о забрызганный кровью рукав рубахи, спрятал в ножны, спешился, отпустил гнедой подпруги, давая ей отдых, и не спеша пошел по полю, ведя ее в поводу. Наткнулся на один из византийских щитов, поднял. Шириной немного уже метра, а высотой примерно по грудь, он имел толщину сантиметров семь, а весил все двадцать килограммов, если не больше. Таким в бою особо не подвигаешь, не помашешь. И хотя собственный щит Середина тоже легкостью не отличался — этот был натуральной штангой. Ведун попытался вскинуть его вперед, для удара верхним краем, и взвыл от боли справа в нижних ребрах. Покосился, увидел длинный прорез в замше бриганты.
— Вот, электрическая сила! Похоже, меня зацепило… — Он бросил щит, поковылял в лагерь. Чем больше отпускала горячка схватки — тем сильнее ныл его бок.
Между тем, на поле брани выезжали телеги. Ополченцы поднимали своих раненых, укладывали их на тонкий слой сена, увозили куда-то на запад — наверное, к колодцу. Среди волхвов и воинов, хлопочущих возле увечных друзей, Середин с удивлением заметил и женщин. Их было не очень много, но всё же были — извечные сестры милосердия. Неизвестно, что их повлекло в поход: страсть к любимому, нежелание расстаться с мужем, жалость к раненым — но сейчас именно последнее чувство вышло на первое место.
Середин, стараясь ни с кем не сталкиваться, медленно шел среди окровавленных тел, когда вдруг увидел знакомую фигуру:
— Рада? Ты?
— Я, боярин, — выпрямилась девушка, отерла о подол кровавые руки. — От, помогаю.
— Откуда ты здесь?
— С боярыней Пребраной… Она, как рати собрались, вместе пошла. Князю припомнила, что с вами она. А Базана записала, как исполченного от рода Зародихиных. Он в сече ныне рубился. Не нашли его токмо пока…
— Вернется, наверно, раз не нашли. Много ратников за византийцами погнались… — Ведун поморщился от очередного приступа боли. — Ну, ладно… Помогай.
Найдя свои узлы, Середин, громко ругаясь, скинул бриганту, расстегнул косуху, стряхнул на землю. Вытащил из штанов рубаху и, то квакая, то поминая электричество, стянул ее через голову. Скосил глаза вниз: от грудины через ребра шел толстый розовый рубец. Похоже, прорезать себя чешуйки доспеха не дали — но вот тяжесть удара досталась всё-таки телу.
— Это ты, что ли, ругаешься, ведун? — весело спросили его сзади. — Я чуть не оглох от твоих воплей!
— Я, великий князь, — обернулся на знакомый голос Олег.
Владимир Святославович уже успел скинуть свою нечеловеческую личину, но плечи и тело его по-прежнему закрывала, подобно драконьей коже, густо смазанная жиром, текучая кольчуга. Глаза блестели молодо и жизнерадостно. Впрочем, увидев рубец у Середина на боку, князь тут же нахмурился:
— Знахаря ко мне! Где боярин Радул? Передайте, друг его страдает.
— Я сам знахарь, — попытался отмахнуться ведун, но только снова взвыл от боли.
— Никак, попортили тебе броню новую? — покачал головой Владимир. — Ништо, не заморачивайся. Кожевенники у меня в Киеве знатные, залатают лучше нового. А хочешь, новый подарю? Ты, ведун, сегодня изрядно отличился, то мне ведомо. Уж и варяги понасказывали, и холопы многие хвастались. Теперь бы и от тебя про то услышать…
Тут появился темноволосый мужик с русой бородой, без предисловий наклонился к ребрам Олега.
— То не беда, — сделал вывод он. — Опосля подойду. Пока увечных много, их поперва посмотрю. Ты ложись да жди. И не шевелись понапрасну. От, испей.
Мужик достал из-за пазухи теплый бурдючок, выдернул пробку, протянул открытое горлышко к Олегу.
— Сделай пару глотков, мука и отпустит.
Ведун послушался, отпил странного настоя, пахнущего мятой и можжевельником, и подумал о том, что зелье явно отдает дурман-травой. После чего глаза начали слипаться. Пока не упал, Середин сам опустился рядом с сумками, вытянулся во весь рост и увидел перед собой белые вспышки, мелкие звездочки и яркие красные круги…

Проснулся он от громких голосов, раздающихся почти над самым ухом:
— Куда ты направляешь свои рати, великий князь? Ныне долг свой ты сполнил, бунтовщика Фоку разгромил. Возвертаться тебе в Киев ныне надобно, послов византийских ждать…
— А ты кто тогда, грек? Коли ты именем базилевса клятвы давал — так кто же ты, коли не посланник?
— Однако же, вестимо, великое деяние твое похвалы великой достойно и говорить о нем не простой монах надобен, а патриции знатные.
— Это которые с невестой моей, Анной, сестрой базилевса Василия, прибудут?
— Но… — явно замялся грек. — До прибытия порфирородной надобно поперва многие условия обсудить…
— Обсудим, грек, — весело ответил князь, — обсудим.
— Прости, великий князь, но с какой мыслью возле меня постоянно десять ратников твоих ходят? Ни днем, ни ночью ни на миг не отлучаются?
— Ты же посланник великого базилевса, грек! — вроде как даже удивился Владимир. — Кабы не случилось с тобой чего. Вовек себе не прощу! И правитель византийский Василий обидится. Нет, грек, пока мы в походе без охраны сильной, я тебя ни на миг не оставлю. Не обессудь.
Ведун мысленно усмехнулся — стало быть, не забыл князь его предупреждений. Каким бы хорошим колдуном монах ни был, но под пристальным приглядом сразу десяти человек много не начародействуешь. Особенно, если воины получили правильные инструкции — мешать всему странному и немедленно докладывать начальству.

Олег простонал и открыл глаза. Сверху над ним колыхался войлочный полог палатки, под руками ощущался привычный медвежий мех. Вокруг было тепло и тихо, только очень хотелось есть. Грудь сдавливала плотная матерчатая повязка, из-под которой пахло чабрецом и мятой. Что же, при трещинах на ребрах или переломе оных действие совершенно правильное. Правда, Середин очень рассчитывал на то, что переломов всё-таки нет — но рентгены тут отсутствуют, не проверишь. Боли не ощущалось — видать, мазь у киевского знахаря и вправду хорошая. Олег попытался вздохнуть — но вместо вздоха получился новый стон. Тем не менее, он встал и из крыла палатки вышел в центральный шатер.
— А-а, поднялся, ведун? — приветливо кивнул ему Владимир, просматривающий какую-то грамоту. — А я уж опасался, везти тебя придется. А телег нет ни одной, все к ладьям с ранеными и добычей ушли. Ныне я все в Киев под варяжской охраной отправил. А сам поутру далее идти намерен.
— Сколько же я спал?
— Два дня и две ночи, ведун, — усмехнулся правитель. — Правда, знахарь о том упреждал. Да, сказывал, голодный ты проснешься. Так что, убоины возьми он там, у стены на столике. Мяса у нас ныне в избытке.
— Спасибо…
На слабых ногах Середин пересек палатку, остановился возле заставленного сластями, блюдами и кувшинами стола, выдернул ножик, наколол крупный кусок вареного мяса, неторопливо съел, наколол еще, съел. В животе стало разливаться приятная слабость.
— Эк тебя качает, ведун, — отметил Владимир. — Поди, ляг. До утра время есть, за лошадьми твоими я приглядеть повелел. Да и Радул тоже беспокоится. Поспи спокойно. Я тебе, кстати, рубаху велел новую принесть, из своего сундука. Старую ты на моей службе попортил, вот долг свой и возвертаю.
— Спасибо, князь… — Середин внезапно осознал, что понимает он от силы половину слов из речи Владимира, а глаза снова слипаются, и решил, что полежать еще денек ему действительно не помешает.

Зато новым утром он чувствовал себя бодрым и хорошо отдохнувшим. Ребра никакого беспокойства не доставляли. Тугая повязка, правда, мешала дышать — но ведун решил пока ее не снимать. Кто его знает, что там с ребрами? Лучше подстраховаться.
В изголовье у шкуры лежала аккуратно сложенная синяя атласная рубаха. Олег развернул ее, надел через голову. В плечах рубаха оказалась изрядно велика, в длину коротковата. А в целом — в нынешние времена любая одежда, кроме поддоспешников, шилась с изрядным запасом. Так что рубаха выглядела так же, как у всех.
— И ведь не заценит никто, что с княжьего плеча, — вздохнул Середин, скатывая шкуру.
Снаружи весь огромный лагерь уже собирался в дорогу — холопы навьючивали на коней сумки, затягивали подпруги. Многие бояре уже поднялись в седла и собирались в полки.
— Здоров ли ты, ведун? — сладко зевнул остановившийся у входа в палатку боярин Радул.
— Спасибо на добром слове, грех жаловаться.
— Да уж, грех, — согласился боярин. — Про твое воеводство в сече вся рать наслышана. Бояре черниговские, коим ты встреч пробивался, даже воеводой своим тебя избрать замыслили. Токмо вот про род твой, про предков не слышал никто, а посему под руку твою идти побоялись. А ну, предки бояр черниговских знатнее твоих окажутся? Опосля князь предлагал под тебя холопов сотен пятьдесят собрать. Однако же, понятно, никто своих людишек не дал. Не для того, вестимо, закупали,[27] снаряжали, чтобы другим отдавать.
— Оказывается, без меня тут кипели страсти? — усмехнулся Олег.
— Так и не сговорились ни до чего, — закончил богатырь.
— Вот он, звериный оскал феодализма, — рассмеялся Середин. — Без знатных предков никакой карьеры не сделаешь. Ну, да я и один как-нибудь с делами управлюсь, не впервой.
Подошел княжеский холоп, ведя в поводу чалого, принялся его навьючивать. Олег увидел дальше, у другого ратника, оседланную гнедую, пошел навстречу, забрал поводья, обнял лошадь за морду, погладил ее по носу, по гриве:
— Как ты тут без меня, хорошая? Не соскучилась? Ну как, дальше двинемся?
Чуть дальше он неожиданно увидел Пребрану с Базаном и Радой, помахал рукой:
— Что, нашелся?
— Я с тобой ходил, ведун! — тут же радостно заорал холоп. — Как мы их всех долбанули?!
Пребрана тут же отвесила ему подзатыльник и принялась что-то негромко выговаривать. Олег отвернулся к лошади, прошел к ее спине, проверил, насколько аккуратно оседлали. А то ведь это дело такое — одна маленькая складка на потнике, а за день спину до мяса прогрет.
Очень скоро кованая рать, собрав немудреные пожитки на спины заводных коней и поднявшись в седло, тремя полками развернулась в степи и размашистой рысью пошла дальше через степь — на юг, на юг, на юг… Через два часа Олег уже знал, в какую сторону обратил свой меч великий князь — для человека, хоть раз ездившего на юг отдыхать или в командировку, не узнать Перекопский перешеек было невозможно.
До самого полудня полки продвигались по полоске земли между двумя морями, после чего степь опять раздалась далеко в стороны. Еще час неспешной скачки спокойным шагом — и войско вышло к какой-то узенькой речушке. Встало на короткую дневку, чтобы напоить коней, вытравить ими растительность в радиусе около километра и слегка перекусить людям.
Дальше кованая рать направилась вверх по реке, легко перескакивая узкие притоки. Река постепенно мелела, становилась всё уже, и, может быть, именно поэтому князь Владимир приказал вставать на ночь еще задолго до сумерек — но зато рядом с водой.
И действительно, новым утром конные полки отвернули от реки, двигаясь уже на юго-запад. Слева медленно поднимались горы, покрытые густыми девственными лесами, но близко к ним рати не приближались, предпочитая идти степью, с ходу перемахивая вброд немногочисленные мелкие речушки. Потянуло свежестью, и Середин понял, что темный простор справа — это не далекие, темные от зелени луга, а самое настоящее море, разленившееся от жары, а потому лежащее совершенно ровным, без всяких волн, зеркалом.
Полки перешли на шаг, что означало близкую дневку. И действительно, вскоре войска вышли к очередной мелководной речке, могущей напоить тысячи людей и коней — но не способной хоть как-то задержать их движение. Доставая из котомки вяленое мясо, Олег обратил внимание, что многие бояре надевают броню. Немного поразмыслил — и начал пробиваться к княжеской свите, благо узнавали его ныне почти все и он по-прежнему считался одним из ближних советников Владимира.
Великий князь демонстративно потчевался тем же, чем и остальные — салом, холодным мясом, сырой водой. И делал это тоже как все — сидя на кинутой на землю попоне и разложив немудреную закуску на ней же. Здесь особого беспокойства не наблюдалось, а потому Олег решил лишней тяжести на больной бок не навешивать и бриганту пока не надевать.
Чуть больше часа отдыха — и кованая рать снова пошла на рысях. Пять километров, десять — не замедляя хода, конница влетела в очередную речушку, взметнув ввысь радужное облако прохладных брызг, повернула на запад, и в полках начались странные изменения. Многие ратники продолжали идти как есть — в легких рубахах, ведя в поводу заводных коней, а другие, в тегиляях, куяках, кольчугах, разбиваясь на сотни и полусотни, во весь опор торопились вперед.
Привстав на стременах, ведун нашел глазами великого князя со свитой. Нет, они никуда не спешили.
— Боярин! Боярин ведун! — окликнули его.
Олег поморщился: можно подумать, имени у него нет. Только ведун да ведун.
— И тебе здоровья, боярыня Пребрана, — поклонился девушке Середин, кивнул ее холопу и служанке. — Как настроение?
— Ты не знаешь, отчего тут все разъезжаются? Нам как поступить — остаться али за ними гнаться?
Середин пожал плечами, пнул пятками гнедую и, нагнав свиту, начал протискиваться между боярами к великому князю. Но тут его слух различил далекий колокольный звон.
— А вот и Корсунь! — громко сказал Владимир. — Как лагерь разобьем, приведите ко мне грека.
Олег начал понимать, в чем дело, и придержал гнедую, скача в общем темпе. Впереди постепенно прорисовывался город — обширное поселение на морском мысу, отрезанное от степи высокой каменной стеной. Перед стеной раскинулись палисады — пригород из деревянных домиков с легкими загородками и небольшими возделанными участками. Было видно, как по улицам между этими постройками носятся всадники, бегают люди. Кое-где островерхие шлемы мелькали во дворах, возле распахнутых дверей. Сам город уже успел закрыть ворота, на стенах и башнях стояли лучники и время от времени стреляли вниз.
Великий князь остановился, не доезжая до палисадов, замер, оглядывая чужой город, его укрепления, башни, стены, ворота…
— Ворота греки хитро поставили, — неожиданно произнес вслух Владимир. — Боком выстроили, издалека в них ничем не попасть. А коли пороком бить, так вдоль стены ставить придется. Совсем не подойти будет.
— Что ты делаешь, великий князь! — издалека возмутился монах, подъезжая к свите. — То ведь Корсунь, град союзника и, может, скоро родича твоего, базилевса Василия. Что же ты урон чинишь, людей хватаешь?
— Это хорошо, что ты появился, грек, — спокойно кивнул Владимир. — Ступай, передай горожанам, что своим визитом почтил их великий князь Киевский Владимир, жених сестры властителя их, базилевса Василия. Желаю я здесь, в стенах их города, приезда невесты своей дождаться. Посему — пусть откроют ворота.
— Как… Как… — пару раз заикнулся Ираклий. — Как же, ничто не оговорив, сразу о приезде договариваться?
— Разве мы не договорились, грек? — повернул голову к византийскому посланнику великий князь. — Ты от имени базилевса мне руку его сестры Анны пообещал. Разве же не торопится она уже к своему супругу, ко мне то есть? Раньше встретимся — короче для нее путь станет.
— Но… Но не сказывали ничто о сроках! — вскинул руки монах. — И о Корсуне не сказывали!
— Ужели не откроют? — удивился Владимир. — То неуважение, неуважение явное к гостям честным, к родичам базилевса и ему самому. Грех спускать сие оскорбление мово родича. Боярин Борислав! Как лошадей расседлаем — забирайте их всех и отводите от города на день пути. Не то ведь всю траву округ вытравят. Забирай дружину черниговскую, да идите с табунами, от татей чужих скакунов наших берегите. Боярин Радул, место для моего шатра выбери. А тебе, боярин Колян, первый штурм сего града доверяю. Поутру и начнем.

Ведун думал, что воины русской рати расположатся в домах захваченного пригорода, но боярин Радул предпочел поставить лагерь примерно в километре от города, на берегу моря. А палисады в первый же день начали разбирать: бревна затачивали и вкапывали вокруг стоянки, солому с кровли, жерди забора и прочие деревяшки размером поменьше сваливали в кучу. Селение на глазах превращалось в пустыню, и только по натоптанным пятнам дворов, рыхлым черным прямоугольникам подполов и прямым дорожкам можно было угадать, что недавно здесь были улицы, дома, мастерские. Тела греков никто не убирал — кто-то из не успевших скрыться за стенами города решил оказать сопротивление бронированным воинам, кто-то попал под горячую руку, кого-то зарезали рабы, когда поняли, что к ним пришла свобода, а одного, как услышал Олег, запороли насмерть холопы, узнав, что у того было сразу четыре русских невольника и столько же невольниц. И, может, обошлось бы — но грек сдуру удивился, что на него ругаются из-за каких-то тупых варваров. Похоже, византиец не обладал особым интеллектом, коли завел такие разговоры в кругу приличных людей.
Удравшие в Корсунь жители не успели увезти с собой ни скотины, ни большинства припасов — а потому вечером в русском лагере вдосталь полакомились ароматной жареной убоиной, вдосталь запивая угощение вином и какой-то местной брагой.
Лестниц, веревок с кошками никто не готовил, а потому Середин подумал было, что на ближайшие дни штурм отменяется — но поутру бояре с луками и холопы со щитами стали собираться в двух местах, напротив стен, почему-то показавшихся боярину Коляну наиболее удобными для атаки. На стенах, почувствовав опасность, тоже начали скапливаться люди. Наконец все разом начали стрелять: ратники, пытаясь попасть в защитников города, что прятались за каменными зубцами. Почти одновременно вперед по трое побежали холопы, левой рукой прикрываясь щитами, а в правых удерживая по бревнышку из разобранных домов. Добегая до стены, они бросали бревна, перекидывали щиты за спину и со всех ног мчались обратно. Следом спешили новые бездоспешные холопы, но уже с вязанками хвороста, потом опять с бревнами. Сверху начали плескать воду. Снизу — кидать на дровяную кучу сыромятные шкуры забитого вчера скота, поверх них — небольшие куски бревен, каждое из которых мог унести один человек, потом опять шкуры. Сверху — снова заплескали водой.
Воздух казался исчеркан сотнями ищущих добычу стрел, а земля перед стеной словно густо поросла белой оперенной травой. Однако, несмотря на непрерывный смертоносный дождь, потерь практически не было — щиты надежно защищали нападающих, а зубцы — обороняющихся. Время от времени кто-то из холопов, болезненно вскрикнув, катился с ног, а потом, прихрамывая, отбегал назад, к своим, с торчащей из голени или ступни стрелой. Со стены тоже изредка доносились стоны, свидетельствуя о метком попадании, и только один раз греку, далеко высунувшемуся с кожаным ведром, стрела вошла четко в грудь, опрокинув куда-то назад.
Через два часа стараний у стены Корсуня выросли две груды древесины в полтора человеческих роста высотой. Последние из ратников подбежали с факелами, сунули их под низ, в хворост, и очень скоро обе груды полыхнули высоченным огнем. Греки поначалу пытались залить костры водой, но когда языки пламени начали лизать верх стены — отступились.
— Это зачем? — кивнув вперед, спросил Олег одного из тяжело дышащих холопов.
— Стену прокалить, — устало ответил тот. — Иначе ломать трудно.
Огонь горел, с завыванием закручиваясь в вихрь, а в палисадах не прекращалась напряженная работа: веселые полуголые мужички, в которых невозможно было узнать храбрых беспощадных ратников, раскатывали еще целые срубы, обтесывали бревна, сбивали в навес, подпертый на углах толстыми столбами. Несколько холопов помоложе непрерывно бегали к морю за водой, выливали ее на бревна и торопились назад, чтобы вернуться с новой порцией воды.
Пламя опало только к вечеру. Стена пыхала жаром так, что это ощущалось даже на удалении в перестрел — расстоянии полета стрелы. Грубо сработанный, пахнущий водорослями навес к этому времени обшили сверху все теми же сырыми шкурами, которые вдобавок щедро залили все той же морской водой.
Утром навесы выдвинули к стенам: три десятка холопов, забравшись внутрь, поднатужились и поволокли вперед. Греки стреляли с яростью обреченных, но стрелы бесполезно застревали в толстой крыше. Несколько человек тут же принялись долбить стену кирками и ломами, остальные принялись укреплять навес — сооружать более прочные стены из подносимых бревен, делать снизу второй накат.
Горожане дважды вылили сверху по бочонку горящей смолы — да мокрые шкуры не занялись. Потом на навесы стали скидывать камни — но удары средних валунов навесы выдержали, а более тяжелые византийцам, по всей видимости, затащить на стену не удалось.
Собственно, в этом на долгие дни и стала заключаться война. Русские построили еще два навеса и поставили их вплотную рядом с первыми и терпеливо расковыривали прокаленную кладку, время от времени с помощью длинной кривой ложки поливая крыши водой. Греки тоже регулярно поливали навесы — но горящей смолой; скидывали сверху камни и горящие вязанки хвороста и жердей, стреляли по бегающим холопам.
Ратники неспешно сколотили из бревен десяток толстых щитов и ступеньками выставили их, подперев жердями от крайней избы до самых навесов. Теперь перемещаться к месту работ и обратно можно было короткими перескоками — греки просто не успевали выстрелить. Еще напротив ворот города, на безопасном удалении, постоянно дежурили сотен двадцать бояр — на случай, если корсунцы решатся на вылазку, чтобы разрушить осадные навесы. Но греки не рисковали, а потому общие потери за первые десять дней составили всего пять человек — и то легко раненных. На четвертый день из горных лесов холопы привезли длинные хлысты пирамидальных тополей. За пару дней ратники связали похожие на козлы для пилки дров станины, закинули на них хлысты комлями вперед, привязали к поперечной балке, положенной в верхнюю Y-образную выемку. На сам комель примотали корзину, в которую до краев набросали камни с побережья, на длинный конец хлыста прибили большую кожаную петлю. На третий день хлыст оттянули назад, в петлю положили гранитный валун. Один из мастеровых кувалдой выбил клинышек, на котором крепилась оттягивающая петля — тяжелый из-за камней комель стремительно пошел вниз, длинный отрезок ствола с петлей — вверх. Ш-ш-ш-ших — и под радостные вопли ратников пудовый валун, промелькнув в воздухе, ухнулся куда-то за крепостную стену.[28] К вечеру были готовы еще семь камнеметов, которые принялись забрасывать валунами ближние к навесам башни. Получалось плохо: из десяти камней семь улетали в город, пара попадали по стенам, и только один врезался в башню — но каждый раз в другое место, поэтому видимых повреждений не проявлялось.

Так и тянулись дни войны — бояре, постояв в сторожевом отряде, от нечего делать ходили к городу пострелять из луков, ездили с холопами в степь на охоту или вовсе отправлялись в горы, в лес. Олег, от которого не просили даже подобной простенькой службы, на вторую неделю снял повязку и купался, загорал, а вечерами отправлялся на княжий пир — пить вино, заедать мясом и сухофруктами, слушать разные сказки и небылицы, которыми со скуки развлекали друг друга и великого князя бояре, а потом вместе с Радулом и еще несколькими отправлялся спать в правое крыло княжеского шатра.
В конце третьей недели подошли ладьи, что отвозили в Киев пленников и добычу. С ними прибыли четыре тысячи варягов и припасы. Олег понял, что теперь Владимир сможет сидеть у стен Корсуня хоть до самой зимы.

Первое событие, что внесло хоть какое-то разнообразие в жизнь лагеря, случилось на тридцатый день осады. Уже после пира, отправившись спать, Олег внезапно почувствовал слабый нагрев креста. Встрепенувшись, он повел рукой в стороны и ощутил, что колдовское воздействие идет снаружи, от стены палатки.
— Сейчас сцапаем чародея… — Пытаясь ступать как можно тише, ведун вышел из правого крыла, бегом промчался до входного полога, развернулся. Услышав шум, кинулась от парусиновой стены какая-то темная фигура, но Олег в два прыжка нагнал лазутчика и, сбив с ног, уселся сверху. Выдернул нож и прижал к его горлу. Противник жалобно пискнул знакомым голосом, и Середин наклонился вперед, пытаясь разглядеть его лицо в слабом свете звезд.
— Рада, ты?
— Я, боярин.
— А чего ты тут делаешь?
— Что за шум? Что тут случилось? — заворочались отдыхающие неподалеку ратники.
— Ничего, споткнулся я! — громко ответил Середин и убрал нож. — Ты чего тут делаешь? Только не ври! Я колдовство за версту чувствую.
— Я… Я приворотного порошка принесла…
— Чего?!
— П-порошка привор-ротного, — внезапно начала заикаться девушка. — З-знах-харь сказывал, б-ближе к т-тебе насыпать надоб-бно. Иначе п-подействует с-слаб-бо.
— Кого привораживаешь-то? — Олег спохватился и встал с девушки, помог ей подняться и слегка отряхнул. — Извини, что так. Не разобрал спросонок.
— Т-тебя, б-боярин…
— Меня? — осекся Середин. — Зачем?
— Т-ты и не смот-тришь совсем, — всхлипнула Рада. — Мимо ходишь, не замечаешь. Сколько раз рядом был, а ни слова не сказал. Я п-понимаю, чт-то холопка… Я н-не прошу ничего. Но хоть с-слово ласковое с-сказать…
Ее речь быстро превращалась в надрывный плач, и ведун закрутил головой: в палатку вести нельзя, там куча народу. Здесь тоже всё людьми завалено, головы уже поднимают.
— Не реви… — Он схватил Раду за руку и потащил к морю. — Не реви…
Просьба оказалась воспринята как намек, и девка завыла в голос:
— Лю-ю-юб ты мне-е… Лелио отрави-и-ил… Не смо-от-ришь.
— Да тише же ты, — остановившись, Олег обернулся, взял ее лицо в ладони, наклонился вперед, ткнулся кончиком носа в ее нос. — Ты видишь, я же здесь, рядом. Ну, так что?
Он коснулся губами ее соленых губ, и Рада наконец-то перестала скулить, вернувшись к тихим всхлипываниям. Ведун снова повлек ее за собой, подальше от отдыхающих воинов, на теплый после долгого дня прибрежный песок.
— Ну, и чего ты на меня наколдовала? — спросил он, когда они, миновав стражу, выбрались за частокол и их голоса уже никого не могли потревожить.
— Чтобы ты стремился ко мне, как голубь к голубке, как птенчик в гнездышко, как нитка к иголочке. Чтобы день и ночь видел пред собой губы мои сахарные, чтобы желал тела моего белого…
— Странно, — пробормотал Олег. — Я и вправду вижу перед собой твои сахарные губы.
Он наклонился к ней и снова поцеловал. Потом снова и снова, пока Рада наконец не перестала всхлипывать.
— Ну, ты как? Теперь всё хорошо? — отстранился он.
— Порошок-то как сильно действует, — в ответ пробормотала девушка и, потянув его за руку, опустилась на песок, откинулась па спину. — Губы сахарные и тело белое.
Чувствуя, как пульс с силой колотит в виски, а плоть напрягается до каменной твердости, Середин поддался и лег рядом. Сжал ладонью мягкую грудь, потом скользнул рукой вниз, нашел обнаженную ногу, потянул край платья наверх, одновременно целуя лицо и шею девушки. Рада тяжело дышала, закрыв глаза и закинув голову. Казалось, она не осознавала вокруг себя больше ничего, кроме его губ и пальцев, медленно продвигающихся по бедру вверх, уже ощущающих жесткие кудрявые волосы, горячую влагу. Олег понял, что если сейчас, немедленно не развяжет штаны — на них появится лишняя дыра. Он отдернул руку, быстро расстегнул ремень, откинул, схватился за кончик веревки, распустил узел, наполовину стащил порты.
— Ну… Где же ты… Где… — прикусив губу, тихо простонала девушка.
Молодой человек снова прильнул к ней, целуя, перекатился сверху, раздвинул ее ноги своими и… Ощутил на горле холодное острое лезвие.
— Ты просто оглох от удовольствия, русский… — Нажатие клинка вынудило его подняться. — Ну, теперь тя ждет много удовольствия.
Рада, почувствовав неладное, открыла глаза и замерла от ужаса — с поднятым подолом и распахнутым ртом.
— Бабу взять?
— Морока…
Промелькнул меч, опускаясь рукоятью ей на голову, и холопка упала обратно на песок.
— А ты — руки вытяни вперед…
Клинок опять сильно прижался к горлу, и Середин, стиснув от ненависти зубы, поднял руки, сведя их перед собой. Наконец-то перед ним показался один из нападавших — гладко выбритый, в безрукавке из толстой кожи с нашитым на солнечное сплетение медным диском, в плотно облегающих штанах и небольших сандалиях. С толстого ремня свисали короткий меч и кинжал почти такой же длины. Грек старательно смотал запястья ведуна веревкой, затянул узел, дернул за длинный свободный конец.
— Давай, штаны поднимай. Я, что ли, их за тебя понесу?
Покраснев от унижения, ведун наклонился, тут же получил пинок сзади и упал на песок. Сзади радостно засмеялись.
— Перестань, Анастас, — попросил первый. — А то мы его до утра не доведем. А ты вставай, — дернул он за веревку. — Подтягивай штаны и пошли.
Помогая себе связанными руками, Олег встал, наклонился, ухватился за край порток, подтянул их до пояса. Первый грек опять рванул веревку, и Середин, старательно удерживая свою одежду от падения, пошел за ним, время от времени подгоняемый пинками в спину.
Вели, его естественно, к Корсуню — откуда еще могли взяться охотники за пленниками, которые не берут женщин? Им не невольник, им язык нужен. Будут теперь пытать, пока не вытянут всё, что Олег знает о русском войске и княжеских планах.
Берег начал постепенно подниматься — тайный ход из крепости выходил, само собой, не вперед, на всеобщее обозрение, а к морю и где-то дальше, чтобы осаждающие не замечали. Гору, на которой стоял Корсунь, за века изрядно подточило волнами, и край ее превратился в широкий пляж.
Поэтому откос, ведущий к городу, был довольно крут. И высок. Поначалу всего в сажень, он скоро превысил рост человека, а потом стал еще выше.
— Ой… — оступился ведун, упал на колени, потерял равновесие и покатился вниз.
На миг натянулась веревка, но грек пленника не удержал, и она упала следом, ведуну на голову. Середин забился под берег и затаился.
— Тихо! — прошептал грек наверху. — Тихо… Нет, не убегает. Разбился, что ли? Проклятье, аколуф две гривны за пленника обещал. Или живой? Ну-ка, погоди.
Ведун слабенько, жалобно застонал.
— Анастас, здесь погоди. Сейчас я его…
Осторожно нащупывая на склоне опору и поминутно оглядываясь, грек полез вниз. Олег не высовывался, пока горожанин, убедившись, что песок совсем близко, не спрыгнул. В тот же миг Середин выступил вперед и вытянутым указательным пальцем ткнул еще не сориентировавшегося врага в глаз. Тот взвыл, схватился за лицо — ведун обеими руками вцепился в рукоять его кинжала, рванул вверх, вынимая из ножен, и тут же толкнул вперед, всаживая в грудь по самую рукоять. Лазутчик дернулся, издав звук, будто икнул, и отвалился назад.
— Ты где? — настороженно спросили сверху. — Нашел русского?
Середин тем временем чуть подвыдернул меч, прижал руки к лезвию, заелозил по нему веревками. Те стали расползаться, но медленно — слишком много было их намотано. А сверху уже посыпались мелкие камушки — спускался второй грек.
— Ну же, ну… — удвоил ведун усилия.
Совсем рядом ткнулись на песок сандалии, Анастас облегченно вздохнул. В этот миг последние путы наконец-то сползли у ведуна с запястий — Середин рванул меч до конца и взмахнул им, нанося удар плашмя по лбу повернувшемуся врагу.
Бац! Тот аж подскочил в воздух и рухнул на спину. Олег наклонился, расстегнул на нем ремень с оружием, рванул к себе и отшвырнул в сторону. Грек попытался встать. Бац! — и опять полетел на песок. Середин подцепил длинный обрывок веревки, за который его тянули в плен. Мотая головой, Анастас начал подниматься. Бац! Середин пнул его в бок, заставляя перевернуться на живот, прижал острием клинка:
— Руки за спину! Обе!
Пленник выполнил команду. Опустившись на колено, Олег туго стянул ему руки вместе, потом приподнял за загривок, поворачивая и прижимая к откосу:
— Доволен, да? Взяли, да? Ты хоть знаешь, с-сука, что в такие моменты даже змея человека не жалит? Ты это понимаешь? Нет? Ну, я тебе сейчас объясню…
Середин приподнял ему безрукавку, завел меч в штаны, резко рванул вниз, распарывая ткать почти до колена. Завел клинок под болтающееся хозяйство, которым тоже иногда полезно думать, приготовился резать.
— Не надо! Не… не… Я всё… Я отдам… Я заплачу… Я всё скажу.
— Ничего мне от тебя не нужно, — утешил грека ведун и уже начал вспарывать ему кожу, когда пленник жалобно взвыл:
— Я скажу, как город взять!!!
Этот крик души заставил-таки Олега удержаться от последнего движения.
— Ладно, говори, — предложил он. — А я подумаю.
— Колодцы… — сдавленным голосом простонал Анастас. — На восток от города. По ним вода в город течет. Перекопай и перейми воду… Корсунь сдастся…
— Ладно, — отступил от него Середин. — Поверим.
Он прошел по пляжу, отыскал пояс пленника, снял оружие с грека, забрал у него и перепоясался своей саблей. Потом пихнул горожанина в спину:
— Пошли. Дорогу знаешь.
И они потопали вдоль прибоя. Олег всё время посматривал в правую сторону, но Рады так и не заметил. Скорее всего, она уже давно очнулась и ушла.
— Кто идет?! А ну, стой!
— Я это, советник княжеский, Олег! — подал голос Середин. — Лазутчика поймал.
— К тыну подь поближе. Дай, погляжу. А-а, ведун, — узнал его стражник. — А это кто без штанов-то?
— Он не без штанов, он без совести, — ответил Олег и толкнул пленника: — Давай, топай.
Середин довел его до шатра, пропустил внутрь и громко позвал:
— Не спишь, великий князь? Эй, княже!
— Кто там беспокоить меня в такой час смеет… — Дрогнул полог, закрывающий вход в левое крыло, и в длинной рубахе с красным шитьем понизу появился Владимир. — Ну, коли без повода почивать мешаете, тревожа…
Он замер, увидев незнакомого воина без штанов, перевел вопрошающий взгляд на ведуна.
— Говори, — дал пленнику оголовьем меча промеж лопаток Олег.
— Колодцы от города с восточной стороны копаны, — понурил голову пленник. — Коли трубы перенять, град наш без воды останется.
Великий князь поднял голову к матерчатому потолку и довольно захохотал.

Поиски труб начали при большом стечении скучающих ополченцев и получивших свободу греческих невольников. Пришел даже обычно нелюдимый монах. Анастас, которому выдали атласные, но сильно потертые портки и развязали руки, бродил неуверенно вдоль берега, крутил головой:
— Не знаю, где-то здесь…
То ли и вправду точно не знал, то ли за ночь успокоился от первого страха и родной город предавать передумал.
Внезапно Владимир, быстро уставший наблюдать за этой маетой, оглянулся на воинов и громко провозгласил:
— Слышал я, бог христианский по силе всех иных превосходит! Так вот слушайте! Коли бог этот Корсунь мне ныне же отдаст… Я крещусь!
Все дружно обратили взгляды на город. Там на стенах столпилась изрядная толпа, с тревогой наблюдающая за поисками ратников, но сдаваться никто пока не спешил. Некоторые из бояр со смехом повторили зарок своего правителя — однако даже это ничего не изменило. Середин вздохнул и пошел к береговому откосу — искать ивовую лозу.
Лозоходством специально он никогда не занимался, но несколько раз по нужде методикой этой пользовался — и получалось. Но не всегда. Поэтому, выбравшись наверх с рогатиной из тонких веток, Олег никому ничего говорить не стал, а просто зажал ее в руках и мелкими шажками двинулся на север, пересекая все возможные линии, ведущие к городу с восточной стороны. Однако ратники, только что наблюдавшие за растерянным греком, почему-то все дружно повернулись к ведуну, тем самым жутко его нервируя.
Он прошел от откоса метров десять, когда кончик развилки вдруг полез вверх, словно зацепившись за невидимую нить. Еще два шага — лоза опустилась. Олег остановился, отступил назад — поднялась.
— Здесь… — тихо сказал он. — Здесь копайте.
— Ну! — послышался зычный голос великого князя. — Не слышали, что ведун мой молвил? Копайте, копайте!
Двое холопов с заступами немедленно взялись за работу, а Середин двинулся дальше, и метров через двадцать лоза опять потянулась кончиком вверх.
— И здесь… — топнул он ногой.
Олег отправился дальше, уйдя еще метров на триста, когда позади раздался радостный крик:
— Вода-а!!!
Ведун облегченно перевел дух, откинул ветку в сторону и пошел обратно.
— Вода! — послышался крик от второй ямы.

* * *

— …Когда русские перекрыли тайные водоводы к Херсонесу, базилевс, — склонив перед императором голову, докладывал Ираклий, — горожане размышляли всего час. А потом, не доводя себя до напрасных мук, они сдались…
— Дальше, — сохраняя внешнее спокойствие, кивнул Василий.
— Войдя в город, великий князь тут же призвал меня к себе и вежливо сообщил, что с нетерпением ждет свою невесту и никак не понимает, почему ее еще нет. Он сказал, что ждет ее в Корсуне… Прости, в Херсонесе… еще две недели — четырнадцать дней. Если она не приплывет, Владимир пойдет за ней прямо сюда. И сделает с Константинополем то же, что и с Корсунем.
— Как мыслишь, монах, — поджал губы правитель Византии, — он не лжет? Может, пугает попусту?
— Немало лет назад полоцкий князь отказал ему в руке своей дочери. Владимир пришел к Полоцку, город взял, отца и братьев Рогнети казнил, ее увел и женился, как хотел.
— Похоже, этот варвар умеет держать обещания, — потер шею базилевс. — У него много сил?
— Он привел под Херсонес сорок тысяч бронированной конницы, несколько тысяч варягов и сто ладей. Еще у него есть пятнадцать тысяч пленных легионеров, которые уже не раз бунтовали против империи и легко согласятся взять Константинополь в обмен на свободу. Но должен упредить, величайший, что киевский князь способен поднять в седло втрое более бояр, ибо на перехват Фоки он созывал ополчение токмо из южных княжеств.
— Ты не мог бы, Ираклий, сообщить мне хоть что-нибудь приятное? — попросил Василий.
— Да, могу, — тут же согласился монах. — Перед отъездом князь обмолвился, что ради брака с порфирородной Анной он готов принять крещение и даже просил прислать с ней поболее волхвов, как русские называют священников.
— Так это же все меняет! — с огромным облегчением вскинул руки базилевс. — Стало быть, мы отдадим свою любимую сестру не диким язычникам, а в любящие руки истинных христиан.
— Но прости, величайший! — вскинулся ключник. — Ведь ты отказал в ее руке даже Оттону Великому, императору Священной Римской империи, как недостаточно родовитому…
— Заткнись, Юстиус, — взвыл базилевс. — Оттон не мог привести под стены Константинополя стотысячную армию, а Владимир способен сделать это уже через месяц. Если в обмен на сестру мы получим покой и союзника, это будет уже немалой победой. А коли русского удастся уговорить вернуть Херсонес, то я стану месяц еженощно молиться снизошедшему к нам провидению.

* * *

Ни одно из зданий тесного Корсуня Владимир Святославович не счел удобным для проживания, а потому поставил княжеский шатер посреди торговой площади, заняв ее целиком. Подступы со всех сторон охраняли ратные дозоры — по пять оружных холопов. Бояр в охрану не ставили — хотя сдавшийся город и считался враждебным, опасаться тут, по большому счету, было некого. Когда есть воля к сопротивлению — горожане сопротивляются на стенах, а не распахивают ворота.
Олега на площадь пропустили без вопросов, но стража у входа в шатер ведуна задержала, после чего один из холопов заглянул внутрь и громко объявил:
— Боярин Олег к великому князю!
Не дожидаясь разрешения, Середин шагнул за полог. Он здесь всё-таки не только гостем, но и жильцом числился.
Владимир полулежал на широком римском пиршественном ложе, прикрыв глаза влажной повязкой.
— Ты ли это, ведун? — слабым голосом сказал он.
— Я, великий князь, — кивнул Олег. — Ужели все глазами мучаешься? Может, дозволишь помочь?
— Много округ меня знахарей, ведун, — сняв повязку, покосился на вход Владимир, после чего взял со стола грамоту и принялся ее просматривать, время от времени что-то отчеркивая небольшим угольком. — Самые мудрые — и те ничего сотворить не смогли. Видать, до могилы слепым совсем останусь.
— А до свадьбы не заживет? — не вытерпел от подколки Середин.
Владимир поднял взгляд на него, потом перевел на полог, за которым почти наверняка слышали каждое слово холопы, сжал кулак:
— Смеешься над увечным?
— Нет. Просто невеста приплывает.
— А ты откель знаешь?
— Сам подумай, великий князь. А кто еще по нашему морю под пурпурным парусом может плыть? Все епископы и попы корсуньские уже на улице перед портом собрались.
— Вот греки! — вздохнул киевский правитель, скручивая грамоту. — А мне ничего не сказали. Хоть в мелочи, а всё едино пакость сотворить норовят. Надобно идти встречать невестушку. Вели в колокол набатный бухнуть, пусть бояре тоже сбираются княгиню будущую вниманием почтить.
Между тем, три греческих корабля, похожих на гигантские куриные яйца, положенные набок и покрашенные в коричневый цвет, медленно продвигались к городу, разбивая тупыми носами мелкие волны. На корме каждого судна между двумя рулевыми, каждый из которых управлял своим веслом, стоял кормчий, пытаясь сквозь парус и толпу пассажиров разглядеть верное направление.
На носу того из них, что гордо реял драгоценным пурпурным парусом, на небольшой площадке с обтянутыми кожей перилами из толстых жердей стояла в окружении нескольких священников и двух служанок порфирородная Анна, не без тревоги ожидая своего нового будущего, которое должно начаться на причале пышного Херсонеса.
— Как же ты жить станешь среди варваров и язычников, дитя мое, — совсем не к месту вздохнул ее духовник Никифор. — Сказывают, обитают они в земляных ямах, едят сырое мясо, а дочерей своих приносят на алтари идолов в лесных капищах.
— Если они приносят своих дочерей на алтари, святой отец, — не выдержала невеста, — то христианнейшие греки приносят своих дочерей в жертву на постели варваров.
— Оставь, отец Никифор, — вмешался монах. — Русские дики, но не нищи. Посему кушать княгиня будет с серебра, пить из золота, а ходить в бархате. Не нужно пугать понапрасну высокочтимую Анну.
— Вы еще скажите, отец Ираклий, — съязвил духовник, — что они все одеваются в шелка и атласы.
— Больше в шелка, — невозмутимо кивнул монах. — Дикие степняки и русские убеждены, что насекомые разные не переносят сей заморской ткани. Так что каждый из них, как ни нищ, а завсегда имеет шелковое одеяние, меч и серебряную ложку.
Духовник стыдливо притих, но вместо него к монаху наклонился епископ Измирский Иннокентий:
— А зачем им ложки, отец Ираклий?
— Они считают обязательным есть токмо своей посудой. Посему русские завсегда носят с собой серебряные ложки, всячески их украшая, а степняки — серебряные чаши для молока и разного варева.
— Отчего же ты не сказал о том ранее? Коли нам придется жить в этом варварском мире, надобно было запастись всем нужным.
— Не беспокойтесь, отец Иннокентий, — поморщился монах. — Голодным не останетесь. Русские едят ложками и ножами, и постоянно то и другое носят на поясе. Что скажут христиане, коли увидят своих пастырей в таком виде?
— Спустить парус! — громко приказал кормчий, и это означало, что путь кораблей подходит к концу.
Анна невольно пробежала руками по телу: темно-вишневая епанча из верблюжьей шерсти полностью прятала от нескромных глаз шелковую камису гордого красного цвета. Из-под низкого подола выглядывали только кончики туфель из мягкой, плотно облегающей ногу замши. Волосы собраны на голове в высокую кичку и сколоты длинной, украшенной рубинами булавкой, которая удерживала и газовую вуаль.
Когда она сойдет в Херсонесе, нужно будет обязательно ополоснуться после долгой поездки по морю. Мелкие брызги, проникающие везде и всюду, просолили всё тело, сделав кожу сухой и шершавой. Быть может, это будет последним омовением в ее жизни. Кто знает, умеют умываться в этой странной далекой Руси?
Рулевые навалились на весла, заставляя судно повернуться боком, с борта на причал полетели канаты, портовые служащие навалились на веревки, подтягивая корабль к причалу. Моряки споро разобрали часть жердяной надставки, загрохотали сходни. Все расступились — кто же посмеет забегать вперед порфирородной?!
Анна степенно прошла вдоль борта, спустилась на выложенный известняковыми плитами причал. Остановилась, глядя на встречающих и давая время свите спуститься следом. То, что ее встречали не местные греки, было понятно сразу. И всё-таки это были не те варвары, которых она ожидала увидеть: грубых дикарей с дубинами и топорами, грязных и злобных, что наваливались толпами на непобедимые византийские легионы, задавливая умелых воинов своим числом. На причале стояли голубоглазые и кареглазые бородачи в кольчугах и пластинчатых доспехах, с перетянутыми ремешками волосами, либо бритые налысо и прячущие головы под маленькими округлыми шапочками. Кто же из них великий князь Владимир?
— Ираклий, — тихо спросила она. — Мне говорили, что все русские дикари всегда ходят в шкурах. А эти…
— Тебе говорили чистую правду, порфирородная, — так же тихо ответил монах. — Русские действительно ходят в шкурах. Шкуры сии купцы называют мехами, и ценятся они везде куда выше пурпура. Ныне дружина княжеская в походе, оттого и одета попроще.
— Велик бог христианский! — неожиданно громко воскликнул один из встречающих, остроносый, с курчавыми русыми волосами и небольшой клинообразной бородкой, одетый не в доспех, а в длинную облегающую куртку, расшитую золотыми нитями. — Я вижу невесту свою христианскую! Чудо! Случилось чудо!
Стоящий рядом с ним высокий парень в синей атласной рубахе болезненно поморщился и отвернулся, а остроносый двинулся вперед:
— Велик бог христианский! Он наградил меня новыми глазами и прекрасной невестой!
— Это он, — шепнул в самое ухо Ираклий, и Анна замерла, разглядывая будущего мужа.
Тот оглянулся, взял какой-то сверток у подбежавшего слуги, повернулся к ней, тихо сказал:
— А ты и правда, оказывается, красива, — после чего громко воскликнул: — Вижу, озябла ты на ветру, невестушка, — и набросил ей на плечи легчайшую горлатную накидку из горностая.
«Ну вот, — подумала Анна, — я уже тоже хожу в шкурах». И ее пробил нервный, с трудом сдерживаемый смех. Однако русские восприняли улыбку на губах невесты своего правителя совершенно иначе, и город содрогнулся от приветственных криков.

Венчались они в храме Корсуня тем же вечером. Похоже, она взаправду понравилась великому князю, и ему не терпелось осуществить свое право освященного богом мужа.
А утром вместо прежнего, греческого платья ей принесли новое: расшитую разноцветными нитями длинную рубашку, отличимую от камисы только воротом, широкую жемчужную понизь для волос, шушун — странное свободное платье из плотной ткани с бархатной грудью, сверкающей десятком нашитых самоцветов и атласными вставками на юбке, коты — низкие сапожки с войлочным, украшенным перламутровыми накладками, верхом. Отныне Анна становилась русской.

Тем же утром они отплыли из Херсонеса. Огромный флот из ладей — каждая размером с два жилых дома — тронулся на север прямо через морской простор. Ничего не боясь, варвары неслись под полными парусами даже в ночном мраке, а потому утром уже входили в устье Борисфена. Здесь, против течения, корабли шли намного медленнее, поднимаясь в день всего верст пятьдесят и ночуя на берегу — а потому двигавшаяся посуху конница нагнала их уже на четвертый день и дальше постоянно скакала рядом, вдоль берега, вселяя спокойствие своей железной мощью. Поэтому, когда еще через два дня ладьи остановились у порогов, мимо которых командам пришлось тащить суда волоком, на дубовых катках, Анна без всякой опаски наблюдала за дозорами печенегов, издалека следящими за переправой. Тем, видать, и хотелось бы подорожное с путников спросить — да как бы с самих последние штаны не стряхнули.
За порогами неожиданно подул свежий попутный ветер, разогнав ладьи, и остаток пути они проскочили всего за два дня.

О том, что русская столица заметила возвращение своих защитников издалека, возвестил звон колоколов. Передовая ладья приткнулась к берегу версты за три от города — там, где многотысячное войско могло спуститься навстречу своему правителю. Моряки бросили на берег сходни, великий князь, подав руку Анне, спустился к подведенным коням, украшенным шитыми серебром попонами, подождал, пока в седло поднимется жена, затем легко запрыгнул сам и встал на стременах:
— Слушайте меня, други! Славным походом оказался для нас путь на Корсунь и обратно. Не посрамили мы Отчизны своей, не опозорили земли русской. И добычу привезли неплохую. Однако же для меня высшей наградой стала жена моя, княгиня ваша Анна византийская. Посему не стану я доли своей из добычи брать. Ваша она, бояре, до последнего златника!
— Слава!!! — восторженно завопили воины. — Слава князю Владимиру!!! Слава княгине Анне!
Женщина почувствовала, как у нее загорелись уши. Не от стыда, как бывало иногда в далеком детстве, а от гордости. Ведь это ее ныне славит огромная армия, ради нее отказывается от добычи ее законный муж.
Ряды кованой рати разошлись, открывая проход для правителя с супругой — и они первыми въехали в ворота Киева, ведя за собой победоносные войска. Анна, величественно кланялась восторженно кричащим смердам, иногда улыбалась кому-то, чтобы счастливчик мог потом до старости рассказывать об этом своим друзьям и знакомым, кое у кого принимала цветы. Воспитанная в Византии, она знала, что мнением тупой толпы пренебрегать нельзя — именно ее настроения станут решающими во время очередного переворота или бунта. В черни нужно воспитывать любовь, если не хочешь, чтобы тебя повесили на перекладине при первой возможности. Бывают случаи, когда только толпа становится единственной защитой и опорой высокородной особы.
Она исполняла свою привычную обязанность — и в то же время с изумлением смотрела по сторонам, на каменные башни и стены, на многоэтажные срубы вдоль улиц, на мощеные дороги, золоченые крыши, слюдяные окна, яркие флаги на островерхих шатрах. На стены далекой цитадели, до которой было еще ехать и ехать. Господь всемогущий! Если этот город считать варварской берлогой — тогда что такое Никея, Смирна или Андрианополь? Куриный насест?
Наконец улица оборвалась, влившись в широкую площадь перед детинцем, плотно забитую многотысячной толпой. Великий князь, зачем-то придерживая жену за руку, доехал до распахнутых ворот внутренней крепости, развернул коней и вскинул ладонь, призывая к тишине.
— Смотрите! Сие Анна византийская, жена моя пред богами и людьми, княгиня ваша!
Толпа дико и неразборчиво, но восторженно взревела. Люди махали руками, подбрасывали шапки. Но князь опять вскинул руку, и площадь быстро затихла.
— Слушайте меня, други! Слушайте, люди русские, слушайте, дети мои! Жена моя Анна вере христианской предана всей душой. Посему, из любви к жене своей, из благодарности за исцеление свое от недуга страшного и из-за чудес, богом греческим явленных, порешил я отныне веру христианскую принять, и вас к тому всех призываю!
«Неужели? — чувствуя, как в груди нарождается горячий ком, подумала женщина. — Неужели это всё ради меня? Неужели он и вправду полюбил меня с такой силой? Господи, Господь мой милостивый… Какая я счастливая!»
— Слушайте меня, други! Слушайте, люди русские, слушайте, дети мои! Слушайте сами и передайте другим: ежели не придет кто завтра к полудню на реку — будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, — будет мне до века врагом!
Краткая, но доходчивая проповедь христианства была окончена. Великий князь, прихватив повод лошадки своей супруги, поворотил скакуна и въехал в детинец.
— Здрав будь, княже, — с поклоном принял у него коня Синеус. — Баня ныне топлена, стол в палате верхней накрыт, перина на кровати в опочивальне поменена, а пол я мятной водой повелел помыть.
— Я знаю, что ты молодец, тиун, — перевел дух Владимир. — Посему тебе самое важное и поручаю. Два дела сполни. Ныне холопов к реке пошли. Как волхвы и служители греческие с ладей сходить станут, пусть всех упреждают, чтобы завтра к полудню на реку шли народ киевский крестить. А то грек опять их у себя поселит, спрячет от глаз людских. И не узнают про долг свой. Не самому же мне обряд сей творить? И еще. Завтра преданных самых холопов в полдень в святилище пошли. Как народ в реку полезет — пусть в Днепр Перуна кривоногого скатят, да плетьми гонят куда подальше, пока с глаз не уплывет. А остальных идолов пусть рубят, да в поленницу складывают. Не нужны боле.

* * *

Новый день выдался, как на заказ — светлый, теплый, безветренный. Князь Владимир стоял у стены Киева, у северных ворот, а далеко внизу, под горой, выше причалов для торговых кораблей, толпилось людей русских без числа. Они вошли в воду и стояли там кто по шею, кто по грудь. Подростки сидели в воде у берега, некоторые женщины держали младенцев, многие взрослые киевляне бродили, словно не находя места, но везде, куда они ни шли, у воды стояли священники, совершая молитвы.
— Ты считаешь это обращением в новую веру, княже? Ты привел в город тысячи победителей, которые сейчас за тебя готовы порвать всех и каждого, ты отказался от своей доли, тем вдвое увеличив их добычу. Против тебя сейчас в Киеве даже собака тявкнуть побоится — враз желающие найдутся шею свернуть. Потому-то все в реку и полезли.
— А ты почему здесь, ведун? — не оборачиваясь, спросил Владимир. — Ты не желаешь принять от меня истинную веру?
— Наверное, приму, — кивнул Олег. — Но сперва ответь мне на один вопрос, князь Киевский. Ты клялся принять веру христовую, когда просил бога отдать тебе Корсунь. Потом — когда он вернет тебе зрение. Потом — когда собрался жениться на византийской принцессе. И, наконец, сегодня ты звал народ креститься вместе с собой. Так скажи, княже, — а когда ты намерен креститься сам?
— Я? — На этот раз Владимир соизволил повернуть голову к ведуну. — Никогда. Не собираюсь изменять вере отцов, что не первый век от победы к победе, от богатства к богатству нас ведет. Что родилась от земли русской и с молоком матери во мне выросла.
— Тогда зачем все это? — указал на реку Олег.
— А ты забыл, ведун, как всего три месяца назад какой-то жалкий волхв меня чуть со стола княжеского не сковырнул?
— Но ведь нет этого волхва более!
— Плохим князем я бы был, ведун, коли просто победой ограничился. Победить мало. Надобно всё так сотворить, чтобы опасность истребленная снова зародиться не смогла. Посему отныне в пределах русских не волхвы, а попы будут сидеть, что главному митрополиту подчиняются. Никто из них от себя, от своего бога лишнего сказать не посмеет — не то его самого тут же другие, верные попы изведут. Один бог, один хозяин. Так надежней, и в руках держать проще.
— А если через священников базилевс начнет тебе свою волю диктовать?
— Ужели ты не понял, ведун? Царьград — не Рим. Коли что не так — дружину на коней посажу и через месяц там буду. Поверь, кованые сотни смогут быстро показать, кто из нас с базилевсом действительно прав.
— Мечом ты можешь покорить тело, но не душу, княже, — вздохнул Олег. — Ты думаешь, хоть кто-то из тех, кто сидит сейчас в реке, действительно уверовал в нового бога?
— Какая разница, ведун? — пожал плечами великий князь. — Вера не от бога и не от людей идет. Она идет от земли русской, земли-матушки. Не святилища делают молитвенные места священными. Наоборот — на священных местах воздвигают идолов. Я велю сносить капища, а на их местах строить церкви. И люди станут приходить на те же места, где веками молились их предки. Они увидят в церкви тех же богов — но нарисованных на досках, а не вырезанных из дерева. Летом в церкви прохладнее, а зимой теплее. В них красиво, много золота и бронзы. Греки умеют красиво петь и одеваться. Людям понравится. Они привыкнут.
Они начнут молиться земле новым способом. Но теперь больше нигде не появятся волхвы, которые считают себя умнее других, которые становятся главными и незаменимыми в своих святилищах и на которых нет никакой управы. Власть должна быть одна! Княжеская! И никаких других.
— Может, ты и прав, княже, — молвил Середин. — Да токмо берегини наши для греков дьяволицами станут, травники — бесами, полевики — нечистью болотной. Даже из Бабы-Яги — и то пугало сотворят.
— Не может такого быть, — отмахнулся Владимир. — То ж от веков наши помощники!
Олег в ответ только вздохнул. Потом спросил:
— Скажи, княже, а сумки, с которыми я к тебе приехал, вещи и припасы мои где?
— У тиуна спроси, он куда-то убрал. Ты, никак, уезжать собрался?
— Я ведун, великий князь. Ведун, а не отшельник. Для меня в христианстве места нет.
— Смотри, не прогадай.
— Никогда не знаешь, чем обернутся сегодняшние благие намеренья, княже. В пути увижу.
— Ну, что же. Тогда прощай, ведун. Коли надумаешь вертаться, советчиком моим называйся. Пропустят.
— Спасибо на добром слове, княже. И тебе — прощай.

Эпилог

Анна встретила монаха в своей светелке, под самой крышей жилого дома в детинце, где из распахнутого окна открывался вид на полноводный Днепр и бескрайние поля за ним.
— Я хотела бы поблагодарить тебя, отче, — скромно начала она, — за помощь твою, за советы об обычаях русских, о нравах и привычках здешних.
— Всегда рад помочь, дитя мое, — с улыбкой поклонился Ираклий.
— А теперь ответь мне, отче. Кто я, по-твоему?
— Ты — порфирородная Анна византийская, сестра базилевса Василия, госпожа.
— Я так и знала, что ты ошибешься, грек, — вскинула подбородок женщина. — Имя мне — Анна, великая княгиня земель русских. Русских, а не византийских, Ираклий. Русские честны и наивны, но я выросла в другом мире и знаю, откуда берутся беды, о которых мне поведали мои новые служанки. И я не хочу, чтобы на моей, на моей, Ираклий, земле похожие пакости возродились снова. Поэтому слушай внимательно и запоминай, отче. Коли на Руси внезапно чудеса всяки начнут твориться: иконы плакать, знамения являться, пророчества возникать, что супротив князя или меня направлены, коли кто-то вдруг званием русским тяготиться начнет, иное имя племени своему придумывать и свободы искать, коли кто-то неведомый заместо нас бедами русскими озаботится — тебя, именно тебя, Ираклий, посадят на кол, обитель вашу развалят по камушкам, а братию всю вырежут до последнего. И я не пожалею всего своего приданого, чтобы нанять варягов для этого святого дела.
— А если это сделает кто-то иной, госпожа?
— Кто? На запад от Руси — язычники, на восток — магометане. Все они слишком чисты, чтобы придумывать подобные деяния. И только на юге есть Византия, которая считает себя самой умной. Поезжай туда, отче, и молись в своей обители богу о покое на моей земле. Я очень благодарна тебе за помощь, а потому дарую тебе два дня, дабы покинуть русские пределы. Если на рассвете третьего дня тебя заметит кто-то из моих подданных, тебя немедленно повесят. Да пребудет с тобою милость господа нашего, Иисуса Христа. Прощай.

Александр Прозоров
Тень воина

Дом у дороги

Длинные белые кудри были восхитительны. Шелковистые и блестящие, они развевались на ветру, переливаясь, словно речная рябь под яркими солнечными лучами. Ее волосы были просто великолепны — вот только украшали они две гиеньи головы на сером мохнатом теле размером с овцу, дополненном парой широких кожистых крыльев. Гаишник, над которым промчалась тварь, от изумления замер, глупо открыв рот, а нечисть описала крутой вираж вокруг стеклянной будки поста ДПС и ринулась в новую атаку.
— Ква… — выдохнул Олег, чувствуя, как наливается жаром примотанный к запястью серебряный крест, сигнализируя о приближении нечисти, и резко наклонил влево мотоцикл, выкручивая рукоять газа.
Заднее колесо сорвалось в пробуксовку, «Иж» стремительно развернулся вокруг своей оси. Середин отпустил акселератор, выпрямил своего двухколесного друга — и снова до предела открыл заслонку карбюратора, разгоняясь по вечернему, освещенному желтыми фонарями, шоссе.
Стрелка спидометра ушла вправо, едва не уткнувшись в ограничитель, однако тварь скользила по прохладному воздуху быстрее, намного быстрее. Поняв, что уйти не удастся, ведун воткнул нейтраль, со всей силы наступил на рычаг заднего тормоза, чуть наклоняясь в левую сторону. Мотоцикл с визгом развернуло еще раз — вокруг едко запахло паленой резиной. Середин коротко выдохнул, опустил рогатину, направив сверкающий наконечник чудовищу в плечи, как раз между основаниями голов, отпустил поводья и дал шпоры, ощущая в ступнях нестерпимую щекотку. Он фыркнул, брыкнулся и… и открыл глаза.
— Тебе привиделся дурной сон, ведун, — тихо сообщила обнаженная зеленоглазая курносая девушка. У нее были небольшие и аккуратные, словно выточенные ювелиром из лучшего янтаря, ушки с длинными мочками, бледные бесцветные губы, тонкие белесые брови и длинные ресницы.
— Берегиня… — пробормотал Олег, окончательно приходя в себя после ночного кошмара. — Спасибо, что разбудила, а то меня там чуть не съели.
Он зевнул. И тут же засучил ногами под медвежьей шкурой:
— Кто там еще?
— Травяной, — рассмеялась берегиня. — Добудиться я тебя не смогла, как неладное почуяла. Пришлось помощника звать.
Невидимое существо, что крутилось возле ступней, выскользнуло наружу — закачались растущие возле орешника колоски, вздрогнули нижние ветви. Девушка тоже поднялась, бесшумно двинулась к ближним березкам.
— Постой, берегиня! — окликнул ее Олег. — Скажи, куда я заехал?
— Белый луг это, ведун… — послышался голос хранительницы рощи из-за спины, в то время как сама она растворилась среди деревьев перед ним.
Тут же весело застрекотали какие-то пичуги, запрыгнул на волосы и тут же скакнул дальше упитанный зеленый кузнечик, возмущенно всхрапнули лошади. Это означало, что на землю приходит утро и кутаться дальше незачем.
Ведун снова зевнул, сел, отодвинув от себя саблю, откинул край шкуры, сладко потянулся, рывком встал, сбежал по траве к ручью. Войдя по колено, наклонился, ополоснул лицо и шею. На большее решимости не хватило — чай, не май месяц на улице, листопад на дворе. Чуть выждав, чтобы вода протекла, зачерпнул ладонями, напился. В этом мире, милостью Сварога, не нужно было бояться радиации, токсинов или смытых с полей пестицидов. Просто вода — пей не хочу. А есть в такую рань ему не хотелось.
Погладив стреноженных коней по мордам, Олег сказал им по паре ласковых слов, не спеша оседлал грозно фыркающую гнедую кобылку, потом навьючил на чалого мерина узлы с походным кузнечным инструментом, припасами в дорогу, теплым налатником и меховыми штанами — в общем, всем тем добром, что скопилось у ведуна за время скитаний по бескрайним русским просторам. Подумав, положил в чересседельную сумку подаренную князем Владимиром бриганту, оставшись в войлочном поддоспешнике поверх синей шелковой рубахи, в черных мягких шароварах из овечьей шерсти, заправленных в добротные яловые сапоги, и в неизменной косухе, изрядно потрепанной, но еще живой. В туманном рассветном сумраке в таком виде ему показалось зябко, но ведун знал, что через полчаса-час поднявшийся Ярило согреет землю, и, может быть, еще и косуху придется скинуть. Осень осенью, но до заморозков-то еще далеко.
Разметав еле тлеющие угли костра, Середин опоясался саблей, отошел к орешнику, с поклоном оставил у корней последнюю краюху белого хлеба:
— Спасибо тебе, хозяюшка лесная, за доброту да ласку, спасибо и вам, малый народец, что покой мой ночью охранили.
Олег оглядел напоследок окруженную березами зеленую прогалину, ставшую на эту ночь его домом, потом решительно поднялся в седло и выехал на дорогу, описывающую дугу аккурат по изгибу бодрого прозрачного ручейка, у которого он и отдыхал.
Утоптанный глиняный тракт трехметровой ширины уперся в груду валежника, круто отвернул вправо, нырнул во влажную низинку и выбрался уже не в березовую рощу, а в тенистый липовый лес, наполненный жужжанием мух, стрекотом кузнечиков и пением птиц.
— Белый луг, — тихо пробормотал Середин себе под нос, отъехав от березняка метров на триста, и насмешливо хмыкнул: — Белый луг! Да таких названий на каждом погосте[29] по два десятка. Пальцем в небо, что называется…
Милые, конечно, существа эти берегини, заботливые и ласковые, коли с уважением к ним отнесешься, — только вот в познаниях дальше своей рощицы, луга или опушки никогда не идут. А Олегу хотелось бы определиться как-нибудь поточнее. Ведь уже третий день, как он не встречал на своем пути ни единого селения — в то время как рассчитывал проехать если не Смоленск, то хотя бы Брянск. И ладно, стольные города на пути не попадаются — но где все те сотни деревень и хуторов, что должны быть раскиданы на землях густонаселенных среднерусских княжеств?
Собственно, направлялся ведун не в Смоленск, а в Новгород, надеясь отдохнуть несколько зимних недель у купеческого сына Любовода, с которым сдружился в самом начале своего пути, на Лугу завернуть, могилу Рюрика навестить. А то меж боярами слухи пошли, что какие-то чудеса вокруг нее теперь творятся. Ночью будто бы видения случаются, днем завывания какие-то изнутри слышны. Любопытно.
Боярин Радул советовал прямую дорогу — из Киева на Чернигов, а дальше не через Полоцк, а по Смоленскому тракту. Середин киевского богатыря послушался, и вот результат: ни одного города на пути не встретил, а последнюю деревеньку четвертый день как миновал. А дальше — ни встречного, ни поперечного не попадается. Хотя дорога наезженная, пользуются ею активно. Прямо как вымерла земля русская.
Неожиданно примотанный к запястью освященный крестик коснулся кожи теплом, предупреждая о присутствии нехристианской магии, и Середин тут же натянул поводья, оглядываясь по сторонам.
— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, — на всякий случай начал он наговаривать защитное заклинание, мысленно закручивая слетающие с губ слова вокруг своего тела, — доверюсь вам по всякий день и по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. Поставьте вкруг меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес. Оградите меня, сына вашего Олега, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернена и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого ворога по всякий час…
Кто его знает, что тут за колдовство творится? А ну как нежить лихая всех людей окрест извела? Так что лучше подстраховаться…
Ведун спешился, просунул правую ладонь в петлю серебряного кистеня, а левой повел в сторону, пытаясь определить, откуда идет воздействие. Крестик нагрелся чуть сильнее, и Олег решительно пересек пыльный тракт, медленно пошел через лужайку меж двух вязов, раздвигая высокую полынь. И вскоре увидел выпирающего из земли чуть выше колена деревянного бородача с кривой ухмылкой на черных губах. Середин облегченно перевел дух: Чур, хранитель границ. Есть, стало быть, жизнь в здешних местах, коли границы кто-то вымеряет. А вот полынь — это плохо. Не часто, видать, сюда хозяева наведываются.
Даров никаких Олег богу оставлять не стал, но траву вокруг из уважения вытоптал, открыв идола свету и всеобщему обозрению.
— Хотя, какое тут «всеобщее»? — поправился Середин, возвращаясь к гнедой. — Коли еще хоть кто проедет, пока трава опять не поднялась, и то хорошо. А то ведь, не зная, и не заметишь тут ничего.
Встрече с хранителем границы Олег предпочел бы простенький указатель типа «До поворота на Новгород осталось сто шестьдесят верст» или «Тула — сто двадцать километров». Но, увы, у каждого времени свои законы. Здешние стежки-дорожки служили скорее не путеводной нитью, а лабиринтом для чужаков. Оно и понятно: земляки дорогу знают, а посторонним в русских землях делать нечего.
Глинистая лента проезжего пути тем временем повела влево. Минут десять она тянулась в нескольких шагах от поросшего соснами и ежевикой глубокого оврага, потом отвернула вправо, перемахнула по склизким, покрытым плесенью, бревнам радостно журчащий ручеек, кинулась направо, некоторое время повторяла все изгибы русла, пока не уткнулась в завал из крупных валунов, резко повернула влево и устремилась вверх, по склону пологого холма. Вот и попробуй, угадай — на север, запад или восток ведет этакий извилистый тракт?
Между тем дорога выбралась на широкий, от горизонта до горизонта, зеленый луг, украшенный лишь несколькими полосками густого ивняка и отдельными колками молодых, лет пяти-шести, березок. Хотелось бы верить, что все это — отвоеванные у чащобы пахотные угодья, которые этим годом рачительный хозяин оставил под пар, однако ведун отлично понимал, что никаким кустам, а уж тем более деревцам на возделанных участках вырасти невозможно. Либо косцы первым же годом состригут, либо скот вытопчет. А значит, скорее всего, поля эти не рукотворные, а созданы несколько лет назад банальным пожаром, снесшим под корень несколько километров леса. Так что на близость жилья особо рассчитывать не стоит.
Тракт, не поджимаемый с боков могучими деревьями, расползся в стороны, вытянулся в прямую линию, и Середин перешел на широкую походную рысь. Разумеется, он никуда не торопился — но грех не воспользоваться возможностью промчаться с ветерком, когда не нужно бояться ни низко вытянутых поперек дороги ветвей, ни резких поворотов. Несколько верст быстрой скачки — и Олег вдруг увидел впереди россох. Тракт раздваивался на две колеи примерно равной натоптанности, смыкающиеся практически под прямым углом.
— Вот те раз… — пробормотал ведун, придерживая скакунов. — Воистину, указатель тут бы явно не помешал.
Он привстал на стременах, повернул голову вправо, влево, словно зеленые стены леса, в которые врезались обе дороги, могли хоть что-то подсказать, потом опять опустил глаза на пыльный перекресток. И неожиданно заметил то, на что поначалу не обратил никакого внимания: полоску примятой травы. Похоже, совсем недавно — стебельки и листья совсем не успели выпрямиться — здесь проехала повозка, выкатившаяся из колеи одним колесом. Стебли показывали слева направо — стало быть, туда неведомый путник и направлялся.
— Отлично, — потянул Олег правый повод гнедой. — За пару часов нагоню. В лучшем случае узнаю, где ближайший постоялый двор. Баньку приму, посплю на постели, припасов докуплю. В худшем — хоть про маршруты здешние расспрошу. А то ведь так до второго пришествия кататься можно.
Тем не менее, давая отдых коням, он всё-таки пустил их широким шагом. В любом случае верховой идет раза в три быстрее тряской телеги, а потому погоня, можно сказать, уже началась.
Дорога вошла в чистый, почти без подлеска, сосновый бор, обогнула огромный, в два человеческих роста, замшелый валун и строго по прямой устремилась на восток. По прямой — значит, не дорога выбирала в бору проезжие места, а лес поднялся там, где никто не затаптывал молодые побеги.
— Похоже, пожары тут частые гости, — негромко отметил ведун. — Как бы под пал не попасть.
Он поднял голову к облачному небу и тяжело вздохнул. Темные, тяжелые небесные странники предвещали дожди. А при его образе жизни — это самая большая неприятность, какая только может случиться.
За два года неторопливых скитаний Олег Середин успел полюбить этот радостный и безмятежный мир. Здесь ему не нужно было каждое утро вскакивать по будильнику, чтобы потом восемь часов стучать молотком в кузне автопарка, не нужно было помнить о квартплате, техосмотре, дышать выхлопными газами и считать рубли от зарплаты до зарплаты. Острая сабля и вдолбленные в него стариком Вороном заклинания позволяли за одну схватку с нежитью заработать достаточно, чтобы месяц не заботиться о пропитании. Впрочем, нередко за выведенную наговором и зельем хворь, отпугнутых от дома кикимор и рохлей хозяева расплачивались гостеприимством, а кое-где, тряхнув стариной, ведун промышлял и кузнечным ремеслом. Берегини и лесная нежить, еще не распуганные возле больших дорог, берегли его сон; медвежья шкура летом, а меховые штаны с добротным бобровым налатником зимой спасали от холода; многочисленные озера и реки Руси давали спасение от летнего зноя. Потому бесконечный путь не был Середину в тягость: он постоянно подкидывал каверзные загадки, решать которые приходилось нередко с кровью и полным напряжением сил, после чего обычно следовал долгий покой — роздых после очередного приключения.
Единственное, от чего ведун не имел хорошей защиты — это от дождя. Ладно короткий летний ливень или гроза, которые можно пересидеть под густым деревом. Но вот морось, что способна висеть в воздухе бесконечные недели, а то и месяцы… Долгий нудный дождь впитывался в одежду, чавкал в ворсе шкуры, стекал по коже седла, не давал развести огонь, спокойно отдохнуть, превращал сушеное и вяленое мясо в заплесневелый мусор, высасывал соль из сала, заставлял коробиться упряжь. Спасением от подобной мороси могла служить только надежная, добротная крыша. Желательно — с печью и рублеными стенами. А еще лучше — с одинокой хозяйкой. Но подобного припаса на коня не навьючишь, с собой не увезешь. Искать надобно. Остаться же среди застарелых палов наедине с долгими осенними ливнями Середину отнюдь не улыбалось.
Как назло, на ближайшей прогалине Олег увидел, что ласточки носятся почти над самой землей, намекая на скорый дождь, и, тряхнув поводьями, полностью их отпустил: пусть гнедая сама решает, как быстро способна бежать, он принуждать скакуна не станет.
Лошадка затрусила спокойной рысью. На глазок — километров двадцать в час. Телеги обычно катятся со скоростью пешехода, а значит, неведомых путников он должен нагнать еще до полудня. Перекресток они проезжали сегодня, и большой форы набрать ну никак не могли.
Дорога тем временем пошла вниз, бор сменился тополиным редколесьем, а потом и вовсе низким березняком, каковой произрастает только на болотах — однако тракт оставался по-прежнему глинистым и сухим. Удивиться загадке природы Олег толком не успел, поскольку желтая лента запетляла между крупными валунами, забираясь на очередной холм, а там в свои права опять вступили сладковато пахнущие липовые заросли.
— По весне тут, наверное, воздух как мед пить можно, — покачал головой Середин, оглядывая уже начавшие облетать кроны. — А запах такой, что без противогаза и не войдешь.
Дорога теперь петляла постоянно, обходя невидимые в густой чаще препятствия, обзор сократился метров до ста, а потому Олег, заметив за очередным поворотом медленно покачивающиеся телеги, еле успел придержать гнедую, чтобы не налететь на обоз на всем скаку.
Путников оказалось немного: пять телег, по два человека на каждой. На третьей тряслись две пухлые румяные девицы лет шестнадцати, в белых платках, красных сарафанах и накинутых сверху овчинных душегрейках. Остальные были ничем не примечательные с виду мужики самого разного возраста — от безусого юноши до седобородого старика, что на задней телеге даже голову не мог повернуть и выкручивался на стук копыт всем телом. В войлочных шапках с длинными наушами, подозрительно напоминающих подшлемники, в полотняных рубахах и темных, заправленных в сапоги, шароварах, кто в душегрейках, а кто без — они походили на обычных пахарей, что отвозили собранный недавно урожай на торг в ближний город, а теперь возвращались домой.
Правда, как отлично знал Олег, русский мужик без топора за поясом и засапожного ножа у ноги за порог не выйдет, а в дальний путь наверняка и кистень с собой прихватит — а потому ведун отвел левую руку назад и быстрым движением перевесил щит с задней луки седла на переднюю. Здесь деревянный диск бил по колену, но зато и схватить его можно было почти мгновенно, да и ногу от случайного удара прикрывал.
Потянув правый повод, Середин прижался к правой кромке тракта и по ней начал обгонять путников, внимательно оглядывая каждого и каждому вежливо кивая:
— Мир вам, добрые люди.
— И тебе того же, мил человек, — степенно ответил старик за себя и сидящего рядом угрюмого круглолицего мужика, лишь слегка склонившего голову в ответ.
— Счастливого вам пути.
— И тебе того же желаем, коли не шутишь, — весело ответил рыжебородый голубоглазый мужик, у которого науши на шапке были подняты вверх и связаны на макушке.
Сидевший рядом с ним мальчишка лет четырнадцати радостно поддакнул:
— Тебе того же и три-сорока больше!
— Счастья вам, красавицы, и да будут благосклонны к вам великая Лада со Сречей…
Девицы в ответ захихикали, глядя друг на друга, и ничего не сказали.
— Пусть Похвист со Стрибогом сделают спокойным ваш путь…
На второй повозке сидели двое крестьян, на первый взгляд показавшиеся Олегу братьями — одинаковые окладистые бороды, карие глаза, светлые волосы, выбивающиеся из-под шапок, широкие плечи, крупные ладони. Даже покосились они на всадника с похожим прищуром. Вот только кожа на лице у одного была заметно глаже и светлее, чем у другого, и ведун сообразил: отец с сыном.
— Да не оставят они и тебя своим вниманием, прохожий, — окинув Середина сверху вниз внимательным глазом, степенно ответил тот, что старше.
Мужик этот был отнюдь не прост: широкий и толстый кожаный ремень со следами снятых блях больше годился для тяжелого меча, чем для затыкания за него топора или привешивания ложки. Из-под бороды проглядывал, уходя к шее, узкий длинный шрам, который способно оставить только скользнувшее по коже остро отточенное лезвие. Помимо обязательного засапожника, у мужика имелся довольно крупный косарь на поясе — а для этих времен, когда каждый кусок железа чуть не дороже золота ценится, это признак явной зажиточности. Опять же, и едет он на второй телеге — не впереди, чтобы не попасть под удар в случае неожиданности, но рядом. Всегда успеет отреагировать — либо на выручку первой телеге кинуться, либо быстро подойти и вопросы спорные решить. Судя по всему, именно он и считался среди путников за главного.
— Да пока милостью своей не отпускали, — кивнул Олег и потрепал гнедую по гриве, думая над следующим вопросом. Спросить, куда дорога ведет? Как бы за лазутчика не приняли. Спросить, как проехать в Новгород? На смех поднимут, что средь проезжих трактов заблудился…
— С Чернигова я еду, — неопределенно сказал он. — Заскочил в одну деревню, дело оговоренное исполнить, а потом собирался к Новгороду податься. Вот только что-то поворота на север угадать не могу.
— Эк тебя занесло! — изумился тот, что помоложе. — Тебе, мил человек, от Курска али Щигры поворачивать надобно было.
— От Курска? — не поверил своим ушам Середин. — Ерунда какая. Неужели я бы его не заметил?
— Постой, — положил руку на колено сына мужик. — Человек, видать, по Мертвой дороге путь держал. На ней ранее несколько селений стояло, — пояснил он для Олега. — Да мор пожрал всех, будь проклят Чернобог со своими приспешниками. Кто уцелел, новые дома севернее срубили, пути протропили новые. А по Мертвой дороге те ездят, кто с Дона на Киев али Чернигов сильно спешат, али кто людям на глаза попадаться не любит. Вот она и не зарастает. Токмо по сторонам от дороги этой более никто не сворачивает, от и сожрал лес отвороты. Он пустоты не любит.
— То-то я никого из путников там не встретил! — понял Середин.
— И хорошо, что не встретил, — кивнул мужик. — Добрые люди там не ездят. Да-а, далеко тебя занесло. Крюк получится преизрядный.
— То не страшно, — небрежно отмахнулся ведун. — Человек многого желает, а судьба всё едино свою ниточку ведет. Может статься, не просто так меня лешие заморочили, а суждено дело какое в краях здешних совершить. Посмотрим. Вот только как же мне отсель потом к Новгороду вывернуть?
— Вернуться можешь до россоха. Чай, заметил верст десять назад? Коли там свернешь, дня за три к Ельцу выйдешь, от него на Рязань тракт идет. Ну, а там путь к Новгороду найдешь. А хочешь, — взглянул на небо мужик, — вперед скачи. До темноты аккурат к Кшене успеешь. Городище там крепкое стоит. Тиму перемахнешь, а следующая река уж твоя будет. По Кшене вверх тропа узкая имеется. С возком не проехать, а верхом пройдешь. Опять же, к Ельцу река выведет.
— Тогда уж по Олыму лучше подниматься, — встрял в разговор сын. — Там путь натоптанней.
— А постоялый двор в Кшене есть? — поинтересовался Олег
— Есть, — кивнул мужик, никак не реагируя на реплику сына. — Не большой, но одинокому путнику место найдется.
— Спасибо на добром слове, — кивнул Середин и тут же пустил скакунов в галоп. — Удачи вам, путники…
После получаса скачки во весь опор из-под упряжи гнедой стала проступать белая пена — и ведун натянул поводья, переходя на шаг. Если местные пообещали, что до темноты он успеет в городище — наверняка это получится и без лишней гонки.
— Не сердись, — погладил он кобылу по шее. — К реке выйдем — дам вам небольшую передышку. Водички проточной попьете, травки пощиплете.
Липовый лес сменился редким дубровником, между могучими деревьями шелестели на ветру ивовые и ореховые кусты, а кое-где к небу устремлялись, словно выкаченные на стартовый стол ракеты, пирамидальные тополя. Среди туч проглянуло неожиданно солнце, ласточки, словно передумав накликивать дождь, поднялись к вершинам деревьев. А впереди, уже вечером, намечалась горячая баня, мягкая постель, теплая сухая комната, хмельной мед и любая снедь, какую он только вздумает себе заказать. Настроение молодого человека улучшилось, и он даже замурлыкал себе под нос любимую песенку, известную всем поклонникам «Ивасей»:

Если климат тяжел и враждебен астрал,
Если поезд ушел и все рельсы забрал,
Если пусто в душе и не любит никто,
Это значит, это значит, означает это, что:

Пора по пиву, пора, пора по пиву, пора,
Пора по пиву, пора, пора по пиву, пора
Пора по пиву, по пиву, по пиву пора,
С ним не берет мороз и не страшна жара…

Пологий поворот — и Середин осекся на полуслове, увидев перед собой реку. Тима представляла собой неспешный поток желтовато-мутной воды шириной не меньше пятнадцати метров. Дорога ныряла в нее с одной стороны и выбиралась на противоположном берегу, недвусмысленно указывая брод — вот только его глубину нигде и ничто не определяло. С одинаковой легкостью это могло быть и по колено, и по пояс, и по грудь. И если в первом случае можно спокойно ехать вперед, то в последнем — лошадей нужно развьючивать и переносить груз на руках. Не то все сумки насквозь промокнут.
— Повезло вам, хвостатые, — вздохнул, спешиваясь, ведун. — Отдых получится долгий.
Первым делом он отпустил подпруги гнедой и чалому мерину, сорвал пук травы и тщательно отер от пота и пыли их шкуры. Потом напоил и пустил щипать листочки с окрестного кустарника. Сам срезал длинный, с себя ростом, прут, очистил от листьев и веточек. Прошелся вокруг, набрал хвороста, свалил возле самого съезда к воде на утоптанную до каменной твердости глинистую колею — дабы живую землю понапрасну огнем не портить. А то ведь Триглава на небрежение и обидеться может. Высек на трут искру, старательно ее раздул, подсовывая тонкие полоски бересты. Когда березовая кора разгорелась — подпихнул ее под сложенные поленницей сухие ветки и начал раздеваться.
Готовился ведун к самому худшему: брод мог оказаться и по горло глубиной. В таких безлюдных местах переправы никто организовывать не станет. Нашли люди место, где хоть как-то перебраться можно, вот и пользуются. Поэтому разделся Середин донага, взял в руки прут и вошел в холодную осеннюю воду, двинулся вперед, прощупывая дно перед собой. Поди угадай в мутной воде, где яма али валун какой в глубине таятся?
Поначалу дно довольно резко пошло вниз, но когда вода поднялась сантиметров на двадцать выше колен, выровнялось. Ступни ощутили под собой нечто плотное и шершавое — то ли слежавшийся песок, то ли и вовсе известняк. Исследовать подробнее Олегу не хотелось — ледяная вода впилась в ноги, словно щучья пасть, усеянная сотнями крохотных, но очень острых иголочек. С каждым шагом ступни, голени, колени всё больше теряли чувствительность — ведуну оставалось полагаться только на палку, которой он проверял дорогу перед собой, и на то, что перейти на другой берег он успеет раньше, чем ноги сведет судорога.
Немногим выше по течению плеснулось нечто крупное, по воде пошли волны. Середин встал на цыпочки и затаил дыхание, опасаясь, что обжигающий холод достанет до низа живота — но обошлось, волны оказались слишком низкими. В прибрежной осоке кто-то тихо хихикнул, всплеск послышался на несколько шагов ближе.
— А ну, не балуй! — погрозил кулаком неведомой нежити Олег. — Смотри, серебро в воду суну!
Осока в ответ опять хихикнула, но всплески прекратились, и ведун, тыкая перед собой палкой, за пару минут дошел до берега и торопливо выскочил на траву. Резво запрыгал, высоко вскидывая колени для разогрева ног, а когда к ним вернулась чувствительность — развернулся, быстро и решительно преодолел брод в обратном направлении. Его опасения оказались напрасными — вода вряд ли достанет коням до брюха.
Хворост на колее как раз разгорелся высоким огненным столбом, и Олег встал к нему почти вплотную, впитывая всем телом живительное тепло. Повернулся спиной, потом опять животом, боками, равномерно пропекаясь со всех сторон, и отступил, лишь когда вместо холода начал тяготиться жаром. Натянув шаровары и рубаху, достал медный ковшик с закопченной ручкой, зачерпнул из реки воды и поставил на угли — пить некипяченой эту мутную водицу ему никак не хотелось. К тому времени, когда он оделся полностью и отрезал себе несколько ломтей сала, вода как раз закипела. Олег снял ковшик с огня, прожевал свой немудреный и безвкусный, но питательный обед, запил. Затем снова набрал из реки ковш воды, залил остатки прогоревшего костра. Отсек ломтик твердого, как подошва, вяленого мяса, кинул в рот и принялся сворачиваться. Тряпицу с припасом — в чересседельную сумку, ремень с саблей, коротким ножиком для еды и чехлом для серебряной ложки — себе на пояс. В последнюю очередь ведун затянул скакунам подпруги и поднялся в седло. Всё, хвостатые, отдых закончен.
Он пнул гнедую пятками, направляя к реке, и в несколько скачков оказался на другом берегу. Кто бы мог подумать, что для этого секундного рывка придется потратить больше двух часов на подготовку? Однако же — не зная броду…
— Н-но, родимые! — пустил он лошадей в рысь. — Хотите под крышей ночевать — шевелите копытами! Дни ныне уж короткие, а дороги длинные.
По эту сторону лес был древний, дремучий, матерый, с толстенными замшелыми бревнами, рухнувшими в подлесок и поросшими густым зеленым мхом, с непролазными буреломами, которые за первый же час пути дважды огибала дорога, с гнилыми пнями в десятки обхватов, напоминающими могучие скальные выступы. Дорога петляла, точно выбравшаяся на охоту змея, протискиваясь между препятствиями, устранить которые способен только жестокий огненный шторм. Потому что с течением времени взамен сгнивших пней, стволов и буреломов появлялись новые, зачастую уже поверх старых; гнилье и сушняк причудливо переплетались, представляя из себя сплошной, рыхлый, но толстый завал, дороги через который не было ни конному, ни пешему.
Между тем облака окончательно сомкнулись в бескрайний серый ковер, погрузив землю в зловещий сумрак, украв у предметов тени, а небольшие ямки превратив в черные непроглядные колодцы. Упала капля, еще одна, еще. Задрожали от частых ударов листья кустарников, побежали по тракту пыльные водяные шарики. Олег тихо выругался — уж очень он настроился сегодня на хороший отдых, чтобы заканчивать день под затяжным осенним дождем.
— Где же эта обещанная Кшень? — привстал на стременах Середин. Впереди никаких просветов углядеть не удавалось. Ведун поднял глаза к небу, с секунду боролся с совестью, потом решился: — Прости меня, Стрибог. Не из баловства волю твою нарушу, и не на долгий срок. На малое место себе покой ищу, на единый день…
Он прикрыл глаза, сосредоточиваясь на внутреннем, находящемся в области живота, тепле, вытянул его наверх и вскинул руку, вместе с этим жестом выбрасывая импульс в низкие тучи впереди, после чего подогнал и без того спешащих скакунов. Поворот — дорога нырнула в низину. Подковы прогрохотали по жердяному настилу и звонко застучали по камням.
«Однако телегам здесь придется изрядно попрыгать», — мысленно отметил Олег, поднимаясь по небольшому безлесому взгорку… И натянул поводья. Холм представлял собой почти ровный выступ гранитной породы. Причем довольно длинный — не меньше километра. Время смогло растрескать прочную скалу, но в узких щелях удалось пока прижиться лишь отдельным колоскам. Различить на граните колею дороги не смог бы даже Ворон. Одно утешение — дождь остановился, а в том месте, куда ведун посылал свой импульс, даже появился просвет.
— Ква… — вздохнул Олег, натягивая правый повод. — Придется объезжать холм по кругу, пока тракта не найду.
Поиски заняли не очень много времени — но когда Середин снова въехал под кроны деревьев, просвет на небе затянулся, начали падать тяжелые крупные капли, пробивающие насквозь даже войлок поддоспешника, не говоря уж о ткани на рукавах.
Да уж, одинокому бродячему колдуну со Стрибогом не тягаться… И тем не менее, ведун снова выпустил вперед шар из своего тепла — «энергетический импульс», как будет модно говорить спустя десять веков. Очень уж не хотелось ему сушить несколько дней все свои припасы и вещи па ближнем постоялом дворе. Намокнуть — дело быстрое. Избавиться потом от плесени — почти безнадежное. И ведь многого ему не надо. Только до Кшени дотянуть, до крыши над головой. Новый просвет подмигнул синевой неба, разогнал плохое настроение и дождевые капли, медленно пополз куда-то влево с прочими облаками. Дорога обогнула протяженную каменистую гриву и повернула вслед за просветом, стелясь вдоль узкого ручейка, что весело звенел по камням. Чаща наконец разошлась, уступив землю кленам и березам — даже воздух, казалось, стал чище и слаще. Такое ощущение Олег обычно испытывал возле владений берегинь — покровительниц леса и его гостей. Душу кольнуло нехорошее предчувствие. Ручей между тем вильнул куда-то в сторону, но тут же вернулся, разлившись в спокойную заводь. Середин увидел справа от дороги, рядом с водой, широкую поляну с двумя кострищами и натянул поводья.
Интересно, откуда может появиться место для ночлега там, где до города всего полчаса-час пути? Даже если человек что-то не рассчитал, его застали сумерки — не проще ли поторопиться к городищу, нежели разбивать бивуак в лесу? Ну, ладно, изредка случаются всякие неприятности — однако правильная полуовальная поляна в березняке с вычищенным от водорослей спуском к воде и внушительными кострищами, зола на которых походила на подушку с ладонь толщиной, никак не напоминала случайное прибежище — это была стоянка, которой пользовались многие поколения людей. И означать она могло только одно: до Кшени осталось еще немало верст, и сегодня ведун туда явно не попадет.
— Похоже, нынче мне не везет, — вздохнул Середин. — Вместо того, чтобы повернуть на Рязань, за обозом погнался, в реке понапрасну мерз, с дорогой обманули, дождь еще не к месту начался… Пожалуй, не стану я искушать судьбу и закончу день здесь. Может, новый окажется лучше.
Он спешился, скинул сумки с гнедой, снял с нее седло, намотал поводья на ветку ближней березы, потом освободил от вьюков и чалого и тут же полез в узелок с травами, торопясь сделать одно важное дело до того, как дождь заморосит снова.
— Болиголов, чистотел, ромашка… — быстро отобрал он по нескольку травинок из нужных пучков.
Занимаясь знахарством и магией, Середин во время своих путешествий по ходу дела собирал травы, камни и прочие компоненты, чаще всего нужные при колдовстве — хотя специально за ними не охотился. Но почему, скажем, не сорвать желтую ромашку или лепестки подсолнуха, коли уж встретились, или не подобрать змеиную кожу, раз всё равно попалась на глаза, не зачерпнуть горсть куриных перьев, валяющихся возле каждой кухни? Более сложными составляющими ведун в этом мире не заморачивался — но, к счастью, для разгона облаков никакой желчи аллигатора или порошка из кончика буйволова рога не требовалось.
Сложив приготовленные компоненты у одного из кострищ, Середин пробежался по березняку, подбирая хворост. У малолюдных дорог есть очень большой плюс: дрова можно искать недалеко от стоянки, — а потому Олег уже через пару минут вернулся с солидной охапкой валежника, сложил небольшой костерок, запалил. Кинув на траву потник, ведун, подобрав ноги, уселся сверху, нащипал несколько травяных колосков, кинул в огонь для начала ритуала и, покачиваясь, размеренно забормотал:
— Ой ты, гой-еси, небо высокое, земля холодная, тучи черные. За горами высокими, за ярами глубокими, чащобами темными лежит поле светлое. На поле сидит дед железный: ноги каменные, руки деревянные, глаза булатные… — Олег выдернул из костяных ножен небольшой ножичек для еды, свою первую добычу в этом суровом мире, положил на колено. — Не болит у деда голова… — Он подобрал из приготовленных трав болиголов и, теранув им по лезвию, метнул в пламя. — Не зудит у деда кожа… — Он чиркнул о сталь пучок чистотела. — Не летят к деду комары…
Раз за разом, перечисляя возможные недуги и напасти, Середин бросал в костер соответствующие травы, пока заготовки не иссякли. Тогда ведун спрятал клинок в ножны, подобрал перо, сдул следом за травами:
— Лети, птица быстрая, за горы высокие, за яры глубокие, чащобы темные. Сядь на плечо деду железному, шепни в ухо левое: «У меня над костром еда сытная, еда сладкая»… — при этих словах Середин дважды посолил пламя, заставив взметнуться сноп искр. — Пусть кинет на меня взор булатный, на пламя жаркое, на землю холодную, на небо высокое, на тучи черные. Пусть взором своим тучи на куски порежет, да на поле свое покидает. Пусть там будет темно и холодно, а здесь светло и чисто…
Ведун кинул в огонь последние стебли чистотела и с облегчением поднялся. Теперь нужно о настоящих дровах позаботиться, хворостом всю ночь не обойдешься. Лошадей напоить, самому ужином заняться. А подействовало колдовство или нет — видно будет не раньше, чем через час.
К тому времени, когда найденная в сосняке через дорогу сухостоина была свалена, порублена на три куска и перенесена на стоянку, когда над костром повис котел с чистой водой из ручья, а на лошадиных мордах — торбы с ячменем, небо начало потихоньку проясняться. Солнца ведун, разумеется, не увидел — оно, еще скрываемое тучами, наверняка уже касалось горизонта. Но хоть дождя теперь можно было до утра не опасаться.
Олег отрезал ломтик сала, добавил к нему немного сушеного мяса, отнес к кустам, положил с поклоном:
— Не серчайте, жители малые, что покой ваш нарушил. Делюсь, чем могу. Примите мои подарки, поделитесь своим местом. Сон мой защитите, слово злое, взгляд черный от меня отведите.
Разумеется, добродушная лесная нежить больше всего ценила то, чем сама разжиться не могла: хлебушек мягкий, молоко свежее. Но этого угощения Середин и сам давно уже во рту не держал. Трава возле кустарника зашевелилась. Небалованные подарками здешние обитатели обрадовались и тому, что есть. Значит, и сон охранят, можно даже защитного круга не рисовать. Так уж на стоянках издавна заведено — добром за добро платить. Олег зачерпнул из туеска горсть крупянистого сушеного мяса, высыпал в закипевшую воду, добавил две горсти гречи и вытянулся на потнике, подставив бок теплу и глядя в чистое небо, на котором уже блеснули первые звезды. Кто бы мог подумать, что вокруг его костра на удалении всего немногим более километра вовсю поливают дожди? В общем, спасибо «железному деду».
«Интересно, это так, присказка, или вправду есть некий дух „железного деда“? — неожиданно подумалось Олегу. — Может, я не обряд исполняю, а некоему забытому богу молитву возношу?».
Когда-то, отдыхая в детстве с мамой в деревушке неподалеку от Суздаля, он заметил, что бабулька, их хозяйка, варит яйца крестясь. Он тогда спросил: «почему?» «А без молитвы в мешочек никогда сварить не получится, — честно прошамкала тогда бабка. — Три „Отче наш“, и вынимать пора…» Прошло немало лет, прежде чем он, вспоминая те времена, сообразил, что молитва заменяла хозяйке избушки на берегу реки обыкновенный таймер.
Такими же были и многие заговоры: они то соединяли в себе рецепты лекарств, то последовательность действий для изменения погоды, правила концентрации своего организма на усиление чувствительности всех органов, на силу и скорость… Но уж слишком часто среди обычных перечислений в наговорах встречались призывы к медным быкам и железным дедам, к хозяевам вод и Алатырь-камню, скрывающему под собой страхи земные и зловещих, но беспомощных ныне мудрецов… Что, если без проявления их милости и силы магия окажется бессильной даже при самом точном исполнении древней рецептуры? Ведь в существовании современных богов тоже сомневаются многие смертные — пока в одну прекрасную ночь не сталкиваются с ними лицом к лицу…
Олега даже передернуло, когда он вспомнил внимательный и манящий взгляд Мары. Вот уж воистину не знаешь, что лучше: получить милость богов или ускользнуть от их внимания.
Но если это так, тогда в большинстве подобных наговоров всегда присутствует элемент неопределенности — а захочет ли «бык» или «старик» исполнять твою просьбу? И опять же такие заговоры невозможно компилировать, как заклятия на приворот, на излечение и защиту от сглаза… Эх, сесть бы сейчас у Ворона в кабинете с бутылочкой пивка да задать ему пару прямых вопросов. Но нет рядом старика, самому нужно разбираться.
До сих пор заговоры получались в любом случае. Может, это действительно просто присказки? А может… А может, старания радуниц — покровительниц родов? Может, все эти «быки» и «деды» — тотемы далеких предков? Тогда они всегда станут помогать потомку своего рода, но не откликнутся на призыв инородца — как бы точно тот ни совершал древние обряды. Так сказать, магическая сегрегация. Исполняемость заклятий по генетическому признаку. Ворон, кстати, прежде чем к себе учеников приблизить, немало их отцами и матерями интересовался, гороскопы составлял…
«Так или не так? — перевернулся с боку на бок Олег. — Вот бы проверить!»
Его размышления прервало близкое конское ржание, стук копыт. Ведун приподнялся на локте и увидел, как по дороге подкатываются уже знакомые пять телег с путниками из Ельца. Воистину, сегодня выдался неудачный день. Верховому от обоза не уйти! Позорище! Теперь все знакомые в спину хихикать станут.
Середин демонстративно отвернулся к костру, помешал разваривающуюся в котле кашу. Покосился на гостей. Путники остановили повозки на краю дороги. Половина начали распрягать лошадей, несколько мужиков сразу двинулись в лес. Девицы принялись развязывать узлы, стелить на землю попоны. Извлекли два котла, зачерпнули воды, расселись на попоны и принялись что-то нарезать. Из-за дороги подошли мужики с валежником. Один остался разводить огонь, двое других двинулись обратно. К тому времени, когда лошади были отерты, напоены и отведены к кустарнику с торбами на мордах, под котлом уже плясал огонь, возле берега лежала изрядная горка ровных чурбаков, а на попоне, возле которой собрались путники, была разложена первая, легкая снедь. Удобно всё-таки, когда рабочих рук много…
От импровизированного стола поднялась девушка. Кося глазами в сторону и широко улыбаясь, поклонилась:
— Наш кошт тебе добром кланяется, мил человек. Милости просим к нам за общий котел.
— Благодарствую, красотка. У меня, видишь, свой чугунок полон.
Девица, развернувшись, со смехом убежала, потопталась возле попоны и повернула назад:
— От души к себе приглашаем, мил человек. В доброй компании и пиво пенистее, и хлеб вкуснее.
— Благодарствую, красавица, не хочу зазря беспокоить. Я не голоден совсем…
Насчет того, что не голоден, Середин, естественно, приврал. Но уж таков обычай на Руси — каждого встречного к столу звать, даже если самому куска не хватает. Оттого и не следует сразу на приглашение откликаться. Может, человек из вежливости зовет, а не искренне угостить хочет. Отзываться положено только на третье приглашение — если оно, конечно, последует.
И действительно — девица села у попоны на свое место. Однако спустя несколько мгновений вместо нее поднялся уже старик, степенно приблизился, шаркая по траве низкими поршнями.
— Нехорошо, мил человек, на одной земле в разных углах сидеть. Всё же мы люди русские, общий хлеб вместе ломать должны.
— Благодарствую, отец, — поднялся навстречу Олег. — Мудрые слова твои, грех перечить.
Отказать старику было бы просто неприлично, а потому Середин подхватил свой котелок и двинулся к соседям по стоянке.
— Доброго вам вечера. Вот, отпробуйте, чем богат. Вам, я вижу, своей каши еще ждать да ждать… — Ведун поставил котелок в центр попоны.
Путники отнекиваться не стали, тут же — кто из сапога, кто из-за пазухи, кто из чехла на поясе — достали ложки и с готовностью запустили их в варево. Олег еле успел сам хоть немного зачерпнуть. Что такое один маленький котелок на десять человек? Только по ложке на нос и досталось. Середин отставил опустевшую посудину в сторону, уже без особого стеснения взял разрезанный пополам хрустящий огурец, присыпанный солью с перцем, ломтик вареной убоины.
— Тебя как зовут-то, мил человек? — поинтересовался кареглазый бородач, что сидел, помнится, на второй повозке.
— Олегом, — кивнул Середин, жуя мясо.
— А меня Захар. Вот сын мой, Коля. Аккурат на Коловорот, Ярилин праздник, родился. Это Рюрик, дед мой по матери, и сын второй, Трувор. Голосистый был младенец, оттого и нарекли…
Получалось, что все путники были чем-то вроде одной большой семьи: зятья, кумовья, племянницы, братья. Правда, половину имен ведун упустил, не поняв, к кому они относятся, но главное усвоил: старшего в обозе зовут Захаром, седовласого старца — Рюриком, а двух девиц — Акулиной и Всеславой. И живут они все вместе в одной деревне — некой Сураве, что отстоит отсель за двумя реками.
— Сам-то из каких краев будешь, Олег? — неожиданно перескочил на личность ведуна Захар. — От дела лытаешь али дело пытаешь?
— Вообще, с Новгорода я. Токмо так сложилось, что дом мой — дорога, а из родичей — только сабля вострая да щит добрый, — не стал вдаваться в подробности Середин.
— Вижу, вижу, — кивнул бородач. — Однако же странная у тебя справа. Вроде поддоспешник на плечах — а ни подшлемника, ни шлема у седла не видать. Вроде сабля на поясе, щит у луки седла — а рогатины у стремени не стоит. Броню, вестимо, в любой узел спрятать легко. Но копья пополам не сложишь, в суму не упрячешь. А как же без рогатины ратному человеку?
— Коли на медведя, волка али людей охотишься, той вправду без копья никак, — тихо согласился Середин. — Но коли дичь твоя мала, хитра и стали ничуть не боится, то и рогатина — лишняя обуза. Тяжесть изрядная, а проку — никакого.
— От как? — удивился мужик. — Что же это за добыча, которую железом не отпугнешь?
— Всяка разна бывает, — после некоторого колебания ответил Олег. — Где на оборотня наткнешься, где навки людям жить мешают, где криксы с болота норовят к жилью перебраться, где баечник детей душит. Нежить всякая встречается — и ласковая, и недобрая. Вот на последнюю и охочусь.
— А-а… — сообразил бородач. — Так ты колдун бродячий! От почто дождя здесь не каплет, хотя окрест вся земля уж полдня, как чавкает.
— Я не колдун, Захарий, — устало покачал головой Середин, уставший поправлять всех знакомцев. — Колдуны — это те, что магией своей прибыток получить желают. Себя поднять, других припугнуть, злобу черную на слабом сорвать. А я — так, ведаю кое-что в этом деле да пользуюсь, коли нужда заставит.
— Ведун, стало быть, — тут же согласился мужик. — Слыхали мы в Рязани о прошлом годе об одном. Бродит, дескать, по землям, нечисть изводит да суд справедливый чинит.
— Суд справедливый князь али сход токмо учинить могут, — отказался от ненужной славы Середин. — А я лишь помогаю людям добрым с нежитью управляться. Да и то когда попросят.
— А с мавкой ты справиться можешь?
— Мавка? — поморщился Олег. — Точно она? Может, навь? Или русалка? Она большая?
Середин не любил иметь дело с мавками. Крестьянам трудно понять, почему за избавления от милой девушки из омута с них просят заметно большую плату, нежели за истребление жуткого волкодлака. Между тем, оборотни опасны только зубами да когтями — а тихая мавка способна и морок навести, и заворожить, и силу выпить, и душу сожрать. И хотя иногда Олег истреблял нежить и вовсе бесплатно — не оставлять же ее, коли людям платить нечем! — но сам факт несправедливости в оценке его труда Середина обижал, и преизрядно.
— Мавка, мавка, — кивнул Захар. — Разве ж ее с кем перепутаешь? Тихая да ласковая, и в воде не отражается.
— Ты ее видел?
— Сам не узрел, повезло. Но из селения нашего многие встречали… — Он тяжело вздохнул. — В ручье она поселилась, аккурат перед болотом, за коим лес добрый. Ягодники в лесу богатые, дичь, схроны наши, орешник. А по эту сторону токмо бор сухой сосновый. Оттого часто народ за болото ходит. От она и подлавливает, коли парень али мужик один окажется…
— Не боишься про схроны незнакомцу рассказывать? — перебил мужика Олег.
— А чего бояться? — усмехнулся бородач. — Толку тебе от сего знания, коли троп через вязь не ведаешь? Мавка же по сю сторону. Людей караулит, не комаров.
— Что-то больно хищная она у вас, коли не преувеличиваешь, — покачал головой Середин.
— Знамо дело, хищная, — согласился Захар, чуть помолчал и признался: — Томила это, дочка булгаковская. Уродилась не красавицей. Дурнушкой, в общем. А мавки, известно дело, пригожи да ладны, глаз не отвести. На парня запала Томила, красна молодца, на Буню с крайнего двора. Гоголем по селению выступал, всякая норовила на глаз ему попасться. А как он другую пред Велесом женой назвал, Томила тем же вечером пойди и утопись. Чтобы красоту взамен души своей обрести. А как мавкой перекинулась, ко двору новому пошла. Девяти дней с молодухой своей Буня не прожил — заворожила его мавка. С собой увела, да и утопила в омуте у болота. Как всплыл — так и поняли. Но про мавку Томилу тогда еще не догадался никто. Парней пять извела, пока слухи пошли о девке неведомой, что на краю болота появляется. Никакого сладу, парням и мужикам совсем проходу не дает. Хоть и знаем ныне про Томилу, а всё едино, не каждый пред девкой красной устоит, коли доступной покажется. Опять же не завсегда на болоте она сидит. То в лесу Завязьевском пройдется, мужика одинокого сманит, то окрест деревни прогуляется, то на покосах явится.
— Да, мавки морок наводить умеют, — согласился ведун. — И знаешь, что тварь опасная, а всё едино за ней тянешься. Думаешь — поцеловать только, прикоснуться, рядом посидеть. И заметить не успеешь, как силы высосет, а то и в яму бездонную сам за ней влезешь.
— То верно. У меня один из сыновей, мыслю, по вине ее сгинул. Сосед мой, мужик степенный, с гати за ней метнулся, да так и не вытащили. Кузнец наш, Беляй, тоже через нее пропал. Детей трое осталось, жена, хозяйство без присмотра. Старшему там четырнадцать годов всего, прочие и того меньше. Куда им ремесло такое поднять? Оттого ныне и пришлось нам до Ельца обоз снаряжать. Свого мастера нет, а косы править надобно, топоры наладить, кольца для бочек новых и колес справить, пилы развести, упряжь заклепать, подковы к зиме набить…
Что верно то верно — для кузнеца в деревне работы всегда невпроворот. А значит… А значит, для мастеровитого прохожего непременно найдется и кров, и угощение. Никаких расходов — только молотом стучи. Еще и подзаработать чуток получится. Так почему бы не пересидеть в Сураве пару месяцев осенней распутицы, пока на землю не ляжет снег, а реки не скует прочным ледяным панцирем?
— Чего улыбаешься? — недовольно поинтересовался Захар.
— А помнишь, о чем мы с тобой на дороге перемолвились? — спросил Олег. — Человек предполагает, а судьба везет. Не оттого я заплутал, что лешие хитрее меня оказались, а потому, что дело нужное в здешних местах обнаружилось.
— Стало быть, изведешь мавку? — обрадовался мужик.
— Тут дело такое… — издалека начал Олег, взяв с попоны еще огурец. — Мне, Захар, в странствиях своих и припасы покупать приходится, и за кров платить, и лошадей содержать. Оттого ради простой благодарности помогать людям я не могу. Плату за добрые дела просить приходится.
— Так то понятно! — замахал руками бородач. — Ты токмо мавку нашу осади, пока всех мужиков не извела. А с платой мы урядимся, это дело понятное. Лишь бы Томила больше детей наших не трогала, а мы уж ничего не пожалеем, что в загашниках накопили, сговоримся.
— Угу, — согласно кивнул Середин, прихватывая огурчик — отвык он как-то от подобного лакомства. В дорогу ведь обычно то, что посытнее, берут. Мясо, сало, рыбу. А огурец — вода одна. Зато холодная, хрустящая, сочная.
Теперь, определившись со своим будущим на два, а то и на три месяца, он окончательно успокоился по поводу того, куда забрел по незнакомым дорогам. Куда надо было — туда и забрел. Не оставили своим вниманием рожаницы,[30] привели в нужное время к нужному месту. Теперь только самому бы не сплошать.
Тут рыжебородый мужик снял с костра большущий общинный котел, одним быстрым движением переставил его на попону, на то место, где недавно красовался котелок ведуна. Все моментально замолкли, в готовности облизывая ложки. Бородач старательно перемешал варево крупным черпаком, после чего сел на угол импровизированного стола:
— Да благословит Знич нашу пищу!
— Да благословит ее Таусень, — суровым тоном поправил его старик и первым зачерпнул из котла.
На миг возникла заминка — но тут Захар кивнул Олегу, намекая, что ему как гостю позволено есть после Рюрика, старшего среди родичей. Ведун запустил серебряную ложку в варево, набрал, сколько смог, а следом замелькали инструменты других сотрапезников — каждый отлично знал свою очередь.
Это была ячневая каша с запахом тушенки. Только с запахом — от мяса не попадалось даже волокон. Вдобавок, горячая. Дуя на коричневатые комки, Середин торопливо хватал их, обжигая губы — потому что точно так же поступали остальные, и если он не успеет съесть наравне с другими, то очереди придется ждать. После четырех ложек он понял, что больше этой гонки не выдержит, и отвалился, снова потянувшись к холодным огурцам.
— Спасибо, наелся. Теперь чем попроще побалуюсь.
К этому заявлению все отнеслись спокойно — остальным больше достанется. А Олег, схрупав еще парочку зеленых малышей, отошел к своему костру, от которого осталась только кучка углей, завернулся в темную шкуру и закрыл глаза.

* * *

— Ведун… Ведун…
Середин вздрогнул, подтянул шкуру выше на плечо:
— Да хорошо сплю… Ты чего, берегиня?
— Не берегиня я… — прозвучал в ответ девичий шепоток. — То я, Всеслава.
Олег открыл глаза — но вместо худенькой берегини различил на фоне темного неба щекастое лицо одной из девиц.
— Тебе чего, Всеслава?
— Ты и вправду колдун?
Середин вздохнул, сдвинул край шкуры, приподнялся на локте:
— А потом спросить не можешь? Я с Захаром на работу одну подрядился. Теперь много дней рядом с вами буду.
Чего хочет девица, он примерно представлял. Обычно, прознав про его ведовство во всяких заговорах, девки просили приворот, красоту ненаглядную или, реже, отсушку — парня своего от соперницы отвести. И спросить об этом норовили, как сговорившись, как раз тогда, когда он самые сладкие сны видел — чтобы не заметил никто их обращения к чародею.
— Так ты вправду колдун? — придвинулась ближе девица, шепча ему чуть не в самое ухо.
— Колдуны тоже на свете этом нужны, — зевнув, сел Олег. — Скучно будет без нас в этом мире. Ты чего хотела-то? Уж говори прямо.
— А правда, что с нежитью ты управляться умеешь?
— Умею, — опять зевнул ведун. — Дурное дело нехитрое. Ты-то чего хочешь?
— И с навями управляться доводилось?
— Случалось.
— А с волкодлаками?
— И с ними.
— А с бадняками?
— Всякой нежити повидать довелось.
— А кикимора тебя звала?
— Звала.
— И что ты?
— Вышел и извел.
— И не помер?
— Я похож на мертвеца?
— Нет, не похож…
— Так чего же ты хочешь, красавица?
— А правду сказывают, колдуны так девицу заворожить могут, что та сама себя забывает, а после ночи одной как безумная становится, и никто ее более усладить не способен?
Ах, вот оно в чем дело… Девушке захотелось страстной неземной любви. Или, точнее — бурного секса. Такого, чтобы впечатлений осталось на всю жизнь.
Олег обвел взглядом тихий лагерь. Его костер уже полностью погас, в очаге у путников еще алели угольки. Но люди покойно посапывали, полностью провалившись в мир снов. Да уж, если сейчас немного покувыркаться — никто и ухом не поведет. Вот только… Вот только чем это поутру кончится?
Ведун успел немало покататься по Руси и знал, что на севере страны к баловству незамужних девок относятся с полным небрежением. Там даже невесту беременную в дом привести за удачу считается — раньше первый малыш родится. Южнее, в княжествах Черниговском, Переяславском, Муромском, у вятичей и мордвы на ярмарках баловство между юношами и девушками тоже дозволено. Но тут построже дело обстоит, и коли после баловства девица «понесла» — ухажер жениться должен. На западе, у полочан, пруссов, хорватов, еще строже обычай. Разговор короткий: коли «спортил» — женись. Но жестче всего — у новгородцев с киевлянами и окрест. Там вообще от невесты «чистоты» требуют. Впрочем, оно и понятно. Если в крестьянской семье нужнее всего лишние рабочие руки, то для зажиточного сословия добро свое важно сыну родному, кровному по наследству отдать, а не байстрюку какому-нибудь. Потому о чистоте крови и заботятся. Хотя, конечно, по большому счету, у девок везде и любовь случается смертная, и погулять они горазды бывают. Вот только… Вот только не довелось бы ведуну после минутного баловства девице пред Сварогом и Триглавой в верности до гроба клясться. Поди докажи целой толпе родственников, что сама пришла, а не он ее совратил, заманил, заморочил? Да и вообще — чего это, действительно, девица примчалась, и пары слов до того с ним не перекинув? Может, мавка всех женихов в Сураве извела, а замуж хочется?
— Могут приворожить, могут, — вслух согласился Середин. — И усладить могут до безумства. Только для этого полнолуния дожидаться надобно. А ныне луны и вовсе нет. Так что спи. Негожая ныне ночь для сладких развлечений.
— А коли так, без безумства? — В голосе настроившейся на ночное приключение девушки прозвучало разочарование пополам с удивлением: неужели ее парень прогоняет?
— В другой раз… — Вырванный из сладких грез ведун в этот момент и вправду желал крепкого сна куда сильнее самой страстной любви. Он кивнул поздней гостье, зевнул и откинулся на шкуру, завернув на себя ее мохнатый край.
— Ты… Да ты… — Всеслава внезапно довольно больно пнула его ногой в бок. Середин, непривыкший к подобному обращению, вскинулся было — но девица широким мужским шагом уже шагала к телегам.

* * *

Утром рассвета не было — лишь мелкая гадкая морось, заставившая людей зашевелиться еще в сумерках. Костры, естественно, погасли, дрова намокли. Селяне, ругаясь, принялись запрягать лошадей, не поминая о завтраке. Только мальчишка, Трувор, побегал среди людей, раздавая «сухой паек» — по паре огурцов и копченому подлещику. Олегу тоже досталась порция — не иначе, Захар решил взять его на общий кошт. Что же, мелочь, а приятно.
Сунув еду в чересседельную сумку, Олег взнуздал коней, оседлал гнедую. Косых взглядов на него никто не бросал, усмешек тоже не было. Стало быть, по поводу ночного приключения Всеслава ни с кем заранее не сговаривалась, да и после неудачи распространяться не стала. Может, зря он ее погнал? Навидался всякого в приключениях своих и теперь на воду дует? Хотя, с другой стороны — поди угадай, что у девки на уме? Когда столько свидетелей кругом, одного раза хватит заорать погромче, чтобы дело нужное сотворить…
С поляны ведун выехал последним — и лошадей у него было две на одного, и сворачиваться никто не помогал, и берегине напоследок в одиночестве поклониться хотелось. Телеги уже погрохатывали где-то далеко-далеко, когда он наконец выехал на тракт и, пустив лошадей шагом, полез в сумку за угощением. Не спеша, ломтик за ломтиком, истребил рыбу, роняя под копыта лоскутки коричневой, с крупными четуями, кожи, отер руки о влажную листву, захрустел огурцами. К тому времени, когда завтрак закончился, он как раз нагнал обоз и накинул поводья чалого на кусок жерди, выступавший над бортом задней телеги — чего самому заводного вести, коли всё равно он с селянами отныне заодно?
Ленивый мерин такое решение воспринял спокойно, но вот гнедая, привыкшая отматывать версты ходко и легко, принялась фыркать и крутить головой, не желая трусить в хвосте медлительных повозок. Ведун быстро сдался и пустил ее шагом вперед, по правой обочине. Обгоняя телегу с девицами, он не удержался и чуть придержал поводья, пытаясь поймать Всеславин взгляд. Однако та, презрительно скривив губы, смотрела только вперед, и Середин, про себя усмехнувшись, поехал дальше.
— Ты ли это, Олег? — обрадованно кивнул Захарий, увидев рядом всадника. — Ты глянь, что творится! И воды вроде как нетути, а пока доберемся, и сами насквозь вымокнем, и добро, что с города везем, попортить можем. Обидно будет, ведун. Столько верст отмахали — и все ладно. А тут, рядом совсем…
— Обидеться Стрибог может, коли дожди разгонять, — сразу понял Середин, к чему клонит мужик. — Дожди его воле служат. Нехорошо в дела божьи мешаться.
— А мы ему жертву богатую принесем, — тут же парировал бородач. — Как Кшень минуем, там же в святилище и принесем. Разве Стрибог на нас, смертных, злился когда? Он милостив, простит.
— Милостив так милостив, — не стал спорить Олег, которому и самому погода такая была не в радость. — На твоей совести, Захар. По твоей воле ворожу.
Прикинув направление дороги, ведун метнул в низкие тучи горячий шар из своей груди. И хотя сам шар никто из путников, естественно, не заметил — но жест Олега был понятен без перевода. Дождь прекратился почти сразу, а спустя пару минут тучи заметно посветлели. Сзади кто-то восторженно захлопал в ладоши. Середин оглянулся — но это была Акулина. Всеслава же демонстративно отвернулась. Пожалуй, теперь по гроб жизни обиду строить будет. Ну, и леший с ней!
— Скажи, Захар, — расправив плечи, спросил Середин. — А на каких землях вы живете, на черных или боярских?
— На вольных, ведун, на вольных. Общинники мы.
— Вот как? — зачесал за ухом Середин. — Как же вас князья прибрать не пытаются?
— Земли тут порубежные. Не то мордовские, не то половецкие, не то русские. Мало тут бояре всякие ездят. От, Елец поставили как крепость южную, рязанскую, и далее не суются. Посадники тамошние рады, коли мы их о бедах упредим, о слухах нехороших. Большего пока и не просят. Знают — коли тягло накладывать начнут, мы опять соберемся, да в иные места подадимся, где про князей и бояр не ведают. Мордва нас не трогает. Боится, случись что — Рязань за братьев кровных отомстит. А половцы… Они ведь кочевники — больше, нежели на пару дней, не налетают. Покрутятся, похватают, что найдут — и обратно сбегают. Знают, поганцы: и для рязанца, и для мордвина половца зарубить — дело чести. Чуть про набег проведают — со всех сторон налетят. А пару дней и в схронах переждать не тяжело, пока степняки умчатся…
— Постой, — перебил его ведун, — а вы, что, уже откуда-то «подавались»?
— Малым я еще был, — вздохнул мужик, — с Ваги ушли. Там еще прадеды наши осели. Родов пять. Тоже, как и ты, новгородцами еще себя считали. Сели на Вагу, на вольные земли, общину основали, начали жить-поживать да добро наживать. Однако же появились тиуны княжеские, стали с нас тягло для князя Белозерского требовать. Дескать, на его землях мы осели. Поразмыслили старшие наши. От, и дед Рюрик на сходе был. Гадали долго, как дело решить. То ли принимать руку княжескую, дань ему платить, суд его признавать — али к Новгороду за защитой вестника засылать. Однако же Господин Великий Новгород хоть детей своих и оборонит, без сумнения, но ведь и сам за то дань спросит. Не за просто же так ему силу свою растрачивать? Ну, часть дворов остаться решила, а многие не захотели ни на тех, ни на иных спину гнуть. Собрались, да и подались на юг, на свободные места. Рязанское княжество миновали, до Кшени дошли, там остановились на ночлег да про дороги расспросить. Узнали, что живут они общиной, без бояр. Токмо сход всем заправляет. В Кшени же деду и места указали пустынные, на которых не живет пока никто. Мы опять родами и расселились. Долгуши, Козловы, Горелые и мы, Сурановские…
Договорить он не успел. За поворотом лес внезапно расступился, и ведун увидел ровное жнивье, уходящее под стены города, что возвышался верстах в трех впереди. Захар удовлетворенно выдохнул:
— Кшень…
Пожалуй, этот городок можно было смело назвать крепостью: примерно семиметровые рубленые стены, поставленные на вершине холма, вздымались над полями на высоту пятиэтажного дома. Зимой откосы наверняка заливались водой, лишая противника шансов добраться хотя бы до нижних венцов, летом стены и навесы для стрелков регулярно поливались водой, чтобы не горели. Правда, размерами цитадель особо похвастаться не могла — почти правильной квадратной формы со стенами по полсотни метров длиной, она могла принять в себя жителей поселка, что раскинулся внизу, разве только если они плотно встанут плечом к плечу.
Подробнее рассмотреть селение Захар не дал, проведя обоз мимо слободы прямо к реке. Рыжебородый селянин, весело поздоровавшись с мужиками, сидящими у откоса с пирогами в руках, о чем-то с ними переговорил, размахивая руками и поминутно смеясь. Потом они все вместе пошли вниз, а еще через минуту вернулись обратно:
— Смотри, Лабута, — пригрозил один, — коли лодки попортишь, лучше тут боле не появляйся!
— Не боись, Глеб, — рассмеялся рыжебородый. — Все пылинки стряхну! Ну, братишки, давайте грузиться!
Последние слова относились уже к путникам. Послышались крики:
— Н-но, пошла! — И телеги скатились к реке.
Здешняя протока больше всего напоминала старицу: широкое русло с подтопленными берегами, а посередине еле двигается вода в потоке метров двадцати шириной. К самому причалу подъехать не удалось — мостки шли над илистой жижей между сухими камышами, шагов на сорок. Впрочем, путники чего-то подобного и ожидали. Они принялись разгружать телеги, перенося вьюки и мешки в покачивающиеся в конце помоста лодки. Пока Олег расседлывал верных скакунов, на паре лодок в два захода мужики успели перевезти груз, в то время как другие разбирали подводы, снимая оглобли и скидывая повозки. Еще в два захода они переправили короба телег, потом загрузили колеса, за вожжи потянули за собой лошадей и… И Олег, к своему удивлению, остался на берегу один с обеими деревенскими девицами.
— Значит, ты северянка? — подошел он к Всеславе. Девушка отвернулась, глядя вниз по течению.
— А тебе, что, больше степнячки нравятся? — задорно ответила вместо нее Акулина.
— Нет, мне нравятся красивые, — ответил Олег, глядя при этом на ее подругу. — И живые. А по ночам часто то является, от чего лучше прятаться, сразу и без раздумий. Уж я-то знаю, как один поцелуй из богатыря бледную тень сделать может. Коли о чем уговариваться, то днем надобно. И тогда обязательно исполнятся любые желания.
Всеслава даже не дрогнула — однако щеки ее заметно порозовели.
С противоположного берега вернулись лодки. Ведун наклонился, подхватил тюки со своими пожитками и кузнечным инструментом, переправил в лодку, пошел назад и посередине мостков столкнулся лицом к лицу с Всеславой, которая несла чересседельную сумку. Они остановились, глядя друг другу в глаза, и Олег вдруг предложил:
— Хочешь, я научу тебя разгонять облака?
Девушка молча пробралась мимо. Ведун, вздохнув, опять взялся за вещи, а когда все они перекочевали в плоскодонку, за поводья довел коней до края помоста, сел в лодку. Сидящие на носу и корме Коля и Трувор взялись за похожие на лопаты весла с длинными лопастями, погребли к противоположному берегу. Середин натянул поводья. Гнедая с чалым возмущенно заржали, но подчинились, спрыгнув с помоста в грязную воду. Глубина тут составила им от силы по колено, но по мере движения к середине стремительно увеличивалась. Второй раз лошади громко возмутились, когда холодная вода коснулась брюха и стала подниматься дальше. Впрочем, плыть конягам не пришлось — мелкие речные волны даже не захлестнули им на спины, как глубина начала уменьшаться, и вскоре лодки ткнулись в глину под обрывистым, но невысоким, метра в полтора, берегом. Лошади заскочили наверх прямо с места, а ведуну пришлось повторять все процедуры в обратном порядке: вещи вынести, лошадей успокоить, потник расправить, седло наложить…
— А ты правда можешь научить облака разгонять?
— Легко! — усмехнулся ведун. Даже не оглянувшись, он понял, кому принадлежит голос: одной обидчивой девчонке, которая никогда не слыхала поговорки: «Любопытство сгубило кошку».
— А я смогу?
— Это даже ручной медведь сможет, — затянул подпруги Середин. — Да только пояснений не понимает никак. Я один раз этому фокусу даже вотякского хана научил. Он так обрадовался, что невольницу мне от восторга подарил.
— И где она, невольница?
— Так русская она была, рабыня-то, — закончив с упряжью, повернулся к Всеславе ведун. — Я ее до дома, к отцу с матерью, довел, да и отпустил.
— Ужели и не тронул совсем? — не поверила Всеслава.
— Почитай половину зимы вместе пробыли, — уклончиво ответил Середин. — В Городце она ныне. Небось, замуж уж вышла. Коли тебе так любопытно — так съезди, спроси.
— Дядька плывет, — кивнула в сторону реки девушка. — Пора в путь сбираться. Что же, ты всегда и всего по ночам боишься? А еще колдун! Про полнолуние тоже, небось, соврал?
— Ночь — время темное, — улыбнулся в ответ Олег. — А что до полнолуния… То да, при полной луне любые чары втрое сильнее. Хотя, конечно, почудить в любой из дней приятно. А обычные ласки тебе не по нутру?
— Обычные ласки я и без тебя, сколько хочешь, получу, колдун, — высокомерно хмыкнула Всеслава. — Смотри, коли всегда таким пугливым по ночам станешь, то и детей своих никогда не увидишь.
Под берегом с легким шелестом уткнулась в откос лодка, секундой спустя на берег выбрался Захарий. Увидев ведуна, вскинул руки ладонями вперед:
— Я свою клятву выполнил, Олег. Поклонился Стрибогу со всей щедростью, от души. И волхву также наказ оставил бога за нас молить. Не осерчает…
Мужик побежал за телегами, что тронулись в путь, не дожидаясь его команды, Середин тоже поднялся в седло и въехал под темные дубовые кроны.
Здесь, по эту сторону Кшени, дорога стала намного уже, нежели до крепости, даже на колеях тут и там рос подорожник, а подлесок вплотную подступал к путникам, оставляя для проезда полоску шириной метра в полтора, если не менее. Олег даже удивлялся, как протискивались повозки между тесно растущими деревцами. Зато небо заметно посветлело — видать, Захар и вправду хорошо богам поклонился, коли так быстро отозвались, дождь отогнали.
— Не вешай носы, мужики! — задорно крикнул рыжебородый Лабута своим сородичам, настороженно вглядывающимся в сумрак дубравы. — Коли повезет, сегодня вечером жинкины пироги на печи трескать будем!
Не повезло. Сразу за дубовой рощей, перекатываясь через усыпанный галькой ручеек, что журчал внизу оврага с пологими берегами, одна телега потеряла колесо, ухнулась вниз, и ось, ударившись о землю, с оглушительным треском лопнула пополам. Пока путники, ругаясь, выволокли повозку наверх, разгрузили и перевернули, пока нашли в зарослях в овраге клен нужной толщины с прямым стволом, пока приладили новую ось на место старой — ушло часа три. Это означало, что банька с дороги отодвигается для всех как минимум до следующего дня.
Еще до сумерек обоз выехал из рощи на заливной луг, носивший явные следы недавнего покоса — трава не успела подняться выше колен. Стогов на земле, которую в любой момент мог подтопить близкий ручей, рачительный хозяин ставить не стал. Потом колея заползла на пологий взгорок — по левую руку появились грядки с морковной ботвой, а чуть дальше — с крупными капустными кочанами. Справа тянулась молодая тополиная роща — деревца были все примерно одного возраста и пока не превышали в высоту всадника.
— Ну что, примет нас Творимир на постой, али морду поворотит? А, Захар? — окликнул старшего Лабута. — Бо теперича мы домой и до полуночи не поспеем.
— Помолчи ты, — негромко, но хорошо слышно огрызнулся бородач. — Опять сглазишь…
— А чего глазить-то? — не понял Лабута. — Куды он с тракта денется?
Прислушиваясь к разговору, Олег не очень понял, о ком говорят — на выселках, что ли, нелюдимый кто-нибудь живет? Но, судя по смыслу, ночевать они в любом случае будут под крышей — хоть это хорошо. Не прогонит же человек земляков своих на ночь глядя?
Тополиная поросль оборвалась, уступив место высокому, в рост человека, плотному плетню, словно хозяева боялись не только волков или кабанов, что могли забрести во двор, но и мышей, способных пролезть в самую узкую щелку. Ближе к дому плетень сменился бревенчатой стеной, следом за которой шли ворота.
Спереди громко свистнули, обоз остановился. Олег привстал на стременах, потом послал гнедую вперед — и тоже присвистнул: одна из створок прочных, сбитых из жердей в ладонь толщиной, ворот лежала на земле, вывернутая с петель.
— Хорошее начало, — не выдержав, высказался он. — Я бы на вашем месте, мужики, Лабуте рот насмерть заделал. Что-то добрые слова его вечно боком людям выходят..
Ведун спешился, поправил саблю, вошел во двор. Здесь царила тишина — если не считать тихого топтания двух жирных кур, что крутились у навеса возле просыпанного на землю пшена. Сам навес, наполовину забитый сеном, сильно покосился, провалившись дальним углом в землю — ближний к ушедшей вниз стене столб был перекошен, крытая соломой крыша сползла с него чуть не до самой калитки, виднеющейся в противоположной стене.
Как и догадывался ведун, никто здесь рубленого забора не делал. Просто возле дома наружу выступали стены навеса, длинного хлева и сарая, образуя с избой уютный, закрытый со всех сторон, дворик с колодцем в дальнем углу. О том, что хозяева держали скотину, можно было догадаться только по запаху — животины не было и в помине.
Через распахнутую дощатую дверь Середин ступил в дом, прошелся по комнатам. Сбитые со степ полки, глиняные черепки на полу, ровные темные прямоугольники от унесенных сундуков, широкий топчан без перины или тюфяка, еще один, узкий, у противоположной стены, опрокинутый стол, лавка с надломленной ножкой. Похоже, кто-то сильно озаботился тем, чтобы вынести отсюда всё мало-мальски ценное. Но следов крови или сражения нигде не имелось — ни зарубок от мечей на стенах или косяках, ни граненых дырочек от наконечников стрел. Без смертоубийства обошлось, и то ладно.
Ведун вышел обратно во двор, выглянул на дорогу:
— Что замерли? Коли нежити боитесь, то ни к чему. Ничего колдовского тут нет. Правда, и хозяев тоже. Решайте быстрее, здесь ночевать станем, или до деревни своей доехать надеетесь?
— Часа три тут осталось, не бо… — попытался высказать свое мнение Лабута и осекся на половине фразы.
Захар оглянулся на него и выразительно сплюнул.
— А че, рядом совсем.. — пожал плечами его старший сын. — Дорогу знаем…
— Какое знаем? — подал голос еще незнакомый Олегу мужик с первой подводы. — Темнеет уже, небо всё тучами обложило. Скоро тьма будет, хоть глаз выколи.
— Беда стряслась, — неожиданно прохрипел с задней телеги старик Рюрик, прокашлялся и заговорил уже вполне нормальным голосом: — А ну, еще чего впереди стряслось? Мыслю я, засветло дале трогаться надобно. На свету и нежить мельче, и страхов меньше, и путь чище…
— Поворачивай во двор! — не стал спорить с самым старшим Захар. — Заворачивай! Здеся заночуем. Приберем заодно у Творимира, осмотримся. А там, глядишь, и сам объявится.
Олег согласно кивнул и, пока нужную вещь не размолотили колесами, поднял длинную прямую жердину, что, скорее всего, заменяла у пропавшего хозяина засов. Как все заедут, створку можно поднять да обратно засовом подпереть. Всё спокойнее.
Вскоре лошади уже уминали под навесом свежее сено, из трубы дома повалил сизый дым, девки вымели на улицу грязь, свалили кучкой осколки посуды. Запертые ворота и калитку путники на всякий случай заставили телегами, договорились в очередь дежурить во дворе — на случай, если объявится кто из пропавшей семьи. В этот раз ведуна накормили гречей с крупными кусочками копченого мяса и салатом из свежей капусты — Олег тихо заподозрил, что срезали кочаны с грядок напротив.
Потом все начали располагаться спать — старик на узком топчане, рядом с ним сыновья Захара. На широком топчане начали устраиваться сам Захар и рыжебородый, сбоку притулился еще мальчишка. Кто-то из мужиков, тихо обругав хозяина за то, что тот не сделал полатей, начал укладываться на полу, девки полезли на печь. Середин понял, что касательно спальных мест здесь тоже соблюдается некое старшинство, уже распределенное среди спутников, и, не желая встревать в чужую иерархию, вышел во двор.
Почему-то никто из деревенских, свято чтивших старшинство в роду и иерархию мест, не подумал о том, что мягкого ложа в доме нет ни одного — все куда-то выметено. А ведун предпочитал спать не только под крышей, но и с удобствами. Середин вытянул из вьюка свою неизменную медвежью шкуру, отошел под навес и зарылся у самой стены глубоко в сено — чтобы и тепло было, и мягко, и на глаза никому раньше времени не попасться, коли неприятности вдруг ночлежников посетят. Однако не успел он, завернувшись в шкуру, закрыть глаза, как входная дверь хлопнула и несколькими секундами спустя сено вкрадчиво зашуршало:
— Я знала, что ты сюда заберешься, — услышал он голос Всеславы. — Я тоже люблю в сене спать. В нем мягко и летом пахнет. Токмо холодно ныне…
— Так забирайся сюда, — приоткрыл ведун край своего покрывала, и девушка с готовностью забралась под густой мех, прижалась к его груди, поскольку места в сложенной вдвое шкуре было не так уж и много.
— Говорить про тебя чего не станут? — тихо поинтересовался Олег. — Вроде двор кто-то сторожить должен
— А они нашли кого поставить. Малюту Рыбкина. Он на телеге, что ворота подпирает, под попоной ужо храпит, — презрительно хмыкнула Всеслава. — Да и пусть болтают. Языки поганые от немочи завистливы. Как Коловратов день[31] настает, так все, небось, в лесок на охоту сбегают, не скромничают. Али я собой не вышла?
— Еще как вышла, — согласился Олег и сжал ее левую грудь. Чего уж стесняться, коли такие разговоры пошли?
— А ты меня вправду научишь облака разгонять?
— Научу… — Ведун склонил голову и начал целовать ее шею.
— Так учи. Чего лезешь?
— Как я тебя здесь научу? — возмутился, отстранившись, Середин. — Ни одного облака на небе нет! А коли и есть — чего ты там увидишь?
— Вот, стало быть, ты каков, — фыркнула девица. — Как все — наврут с три короба, а самим лишь бы под юбку залезть.
— Ты же сама хвалилась, что собой вышла, — усмехнулся Олег. — Вот к тебе каждого и тянет.
— Иди ты лесом, — отпихнула его Всеслава и поправила ворот сбившейся рубашки. — Я думала, ты, колдун, особенный. А ты как все. Пусти, надоел.
— Это какой же? — обиделся Середин.
— Все вы одинаковы. В стог затащить, пару раз потискать, по-быстрому подол задрать, да на боковую отвалиться.
— А тебе такой ночи хочется, чтобы потом никого другого не хотелось? — припомнил ей, удерживая за руку, ведун. — Не боишься?
— Чего бояться-то?
— Того, что сбудется.
— Так, сам молвил, не полнолуние сегодня, — задержалась Всеслава.
— На полнолуние еще сильнее всё ощутится. А попробовать колдовской любви ты хоть сейчас можешь. Только по-быстрому она не получается, половину ночи отдать надобно. Не боишься?
— Половину ночи? — презрительно хмыкнула девушка. — Это когда мужиков на такое хватало?
— Половину ночи. — Ведун, раззадоренный ее неверием и к тому же не касавшийся женщин уже много недель, завелся всерьез. — И то, что ты познаешь, будет обрядом самих Уда и Лады, для любви богов, а не смертных придуманным. После этого обычная связь плотская тебе скучной казаться будет. Не забудешь ты этого уже никогда, и никогда ничего иного тебе не захочется…
— Врешь ты всё… — без уверенности в голосе ответила Всеслава. Воистину — любопытство сгубило кошку.
— Мало кому из женщин такое дано познать, — ослабил свою хватку Олег. — Да и боятся они этого почти все
— Врешь… — повторила девушка, однако обратно в дом уже не рвалась.
— Только просто под юбку при этом не лазят… — Середин привлек уже практически сдавшуюся жертву к себе и крепко поцеловал в губы. — Коли решилась, полностью отдаться должна, а не просто ноги развести.
— Это как? — всё-таки хмыкнув, поинтересовалась Всеслава.
— Хочешь страсти богов — раздевайся. Полностью. И мне раздеться придется.
— Как в бане, что ли?
— Можно и как в бане, — не понял смысла издевки Олег.
— Ну, ладно, колдун, — прикусила губу девушка. — Но коли обманешь, враз опозорю…
Она скинула душегрейку, положила ее на сено. Задрала подол сарафана, распустила завязки и вытащила наружу три нижних юбки, потом сняла через голову сарафан, нижнюю рубашку, оставшись только в низких сапожках со шнуровкой спереди. Откинулась на разбросанные тряпки, образовавшие довольно широкую постель.
— И что мы станем делать теперь?
— Закрой глаза… — Олег, тоже успевший раздеться, развернул шкуру и накинул ее сверху, послюнил палец: — Ты готова?
— Ну и? — с закрытыми глазами улыбнулась она.
— Знаком Кроноса заклинаю и плоть, и небо, и землю, и огонь. Поднимись, камень-Алатырь, на двенадцать сажен, выпусти, камень, силу станаетную, на жизнь… — Олег нарисовал на животе Всеславы знак женщины, похожий па зеркальце, — на огонь, — под левой грудью он начертал свастику, — на вечность, — под правой грудью появилась волнистая линия, — на мир. — Он обвел «ямку жизни» под ее горлом кружком. — Теперь дыши. Часто и так глубоко, как только можешь. Дыши, не останавливайся, что бы тебе ни почудилось. И постарайся ни о чем не думать…
Он провел ладонями по ее бокам снизу вверх, закинув руки девушки за голову, коснулся губами одного соска, другого, скользнул щекой вниз от груди по животу и, почувствовав изменение в ее груди, предупредил:
— Дыши! Глубоко дыши!
Ладонь тем временем пробежала по бедрам, зарылась в курчавые волосики внизу ее живота, но тайных врат не коснулась, двинувшись обратно вверх. Олег не спешил, у него было много времени. Душа женщины во время этого обряда не открывалась небу раньше, чем через полчаса — при условии, что та не прерывала глубокого дыхания. И удел мужчины — всё время ласкать ее, не давая лишиться настроя.
— Хорошая моя, прекрасная, желанная…
Время шло. Всеслава уже не сбивалась с ритма, откинув голову и вдыхая через широко открытый рот. А губы ведуна продолжали путешествовать по ее телу, выискивая самые чувствительные места. Руки то сжимали грудь, то оглаживали мягкие бедра, всё чаще и чаще касаясь врат наслаждений. Внезапно девушка застонала, ее колени согнулись, руки опустились к телу, голова заметалась из стороны в сторону. Это означало, что она открылась, вошла в единение с миром, с небом, со Вселенной. Чародей осторожно проник пальцами в ее пещерку, мягко пробежался подушечками, выискивая и здесь чувствительные точки. Всеслава завыла на одной протяжной ноте, но теперь она уже вышла из-под его власти, и ведун ничего не мог изменить. Ее тело начало вздрагивать от мелких судорог — и Олег наконец-то позволил себе нависнуть над ней и плавно войти туда, куда вся его сущность рвалась, казалось, уже целую вечность.
Тело девушки дернулось навстречу, его опять пробило судорогой, Всеслава на миг сбилась с дыхания, замерла. Тело — земля, вдохи — небо, душа — огонь. Она рвалась навстречу — однако плоть не могла шевелиться. Но Всеслава всей силой стремилась… а потому навстречу любви двинулась душа — перехлестывая пределы тела, заливая Олега горячей волной, кружа его в страстном вихре, лаская невидимой силой, вырывая из мира реальности в эфемерный океан вожделений.
Ведун потерял ощущение времени, верха и низа, кувыркаясь где-то между сном и явью, в мире видений и желаний, в вихре чужой и своей страсти — пока всё это не закончилось сладким взрывом, заставившим его рухнуть с высот небытия в ароматные травы, под теплую шкуру, в горячие объятия.
Первые несколько минут он не мог даже шелохнуться, совершенно лишившись чувств — как и распластавшаяся рядом Всеслава. Олегу было так хорошо, что ему и в голову не приходило поторопить девушку одеться или облачиться самому — было всё равно, что случится, если сейчас их застанут вдвоем. Наверное, в этот миг он был готов соединиться с ней навеки, навсегда, пока Мара не разлучит их, выполняя свою давнишнюю клятву.
Потом реальность постепенно вступила в свои права, и ведун вдруг осознал, что примотанный к запястью крестик не просто греет — он пульсирует на руке нестерпимым раскаленным жаром. Середин дернулся, попытавшись встать, но Всеслава, чуть поднявшись, придвинулась, положила голову ему на грудь:
— Любый мой… Как же я ждала тебя… Нашла…
Олег опять упал в сено, гладя ее по голове. Девушка ровно задышала, явно уснув, и он сделал еще попытку выбраться, осторожно приподняв ее голову и переложив на скатанный край шкуры. Тихонько сполз вниз, прихватив по дороге штаны и рубаху, торопливо оделся, нащупал в сене саблю, опоясался и наконец-то выбрался из сена.
Крест у запястья продолжал жечь руку — однако двор выглядел спокойно. Кони, прядая ушами, спокойно перетаптывались возле яслей, выдыхая белые клубы, курицы затаились где-то в хлеву. Никаких посторонних звуков, никакого движения. Правда, стены, телеги, крыльцо, столбы навеса из коричневых стали белыми — но это была всего лишь изморозь. Олег открыл рот, коротко дохнул, наблюдая за появившимся облаком, неспешно поплывшим к навесу, потом передернул плечами и полез обратно в сено.
— Где ты был? — сонно поинтересовалась Всеслава, тут же по-хозяйски забрасывая на него руку и укладывая голову на плечо.
— Осмотреться ходил.
— И что там?
— Зима пришла. Заморозки.
— А Малюта?
— Не видно никого…
— Спит, — улыбнулась Всеслава и неожиданно продолжила: — Как же я тебя люблю, как же я люблю тебя, единственный мой.

* * *

— В кого ты только уродился такой, балбесина великовозрастная, чурка дубовая, телок березовый?! Ты хоть понимаешь, что по твоей милости нас всех порезать тут могли, как утей в курятнике?! А ну, тать какой бы забрался, али половцы наскочили? Ничего поручить нельзя, дубина стоеросовая!
Бесшумно зевнув, Олег потер запястье, на котором всё еще исходил жаром освященный в Князь-Владимирском соборе серебряный крест, приподнял голову и понял, что распекает Захар мальчишку, что сидел на телеге с рыжебородым Лабутой. Точнее, с Лабутой паренек сидел в пути — а здесь стоял, понурив голову, и выслушивал нотацию, ковыряясь в земле носком сапога. Середину даже жалко его стало — совсем ведь мальчишка еще. Ну, заснул, бывает. Не в походе ведь, и не случилось ничего. Сами тоже хороши — никто за всю ночь не проснулся, пост не проверил, наружу носа не показал.
— Баклуша липовая! — закончил лекцию мужик. — Без завтрака бы тебя оставить, недоумок! Ступай в дом!
Дверь хлопнула, пропуская внутрь незадачливого сторожа и бородача, девушка тут же шевельнулась и захихикала в ухо:
— Говорила я, у Малюты хоть весь обоз уведи, не заметит…
Всеслава перекатилась ему на живот, крепко поцеловала:
— Теперь ты мой, колдун. Никому не отдам. — Потом принялась собирать в сене свои одежды, спешно одеваться. — Акулина, вестимо, извелась уж вся. И ты иди, перекусишь на дорогу.
— Сейчас, догоню. — Входить в избу вместе с Всеславой Олег всё-таки не хотел.
Свернув шкуру, он запихал ее в сумку, провел пальцами по столбу, оставив на инее четыре черные полосы, выдохнул пар, поднял глаза к низкому, темному от туч небу. Вот и зима. Пожалуй, задерживаться в Сураве надолго ему не придется.
К тому времени, когда он зашел в дом, путники уже поели. Разумеется, готовить никто ничего не стал — пожалели времени, хоть и печь рядом. Пара огурцов, толстый ломоть сала, положенный вместо хлеба на четвертину капустного кочана. Не много, но пока Олег, молча переглядываясь с Всеславой, прожевал угощение, сноровистые мужики успели запрячь лошадей.
Впрочем, ведун особо не переживал — всё едино верхом он обоз нагонит, не успеют они и до леса докатиться. Он накинул уздечку на морду чалого, затянул снизу ремешок, потом перешел к гнедой.
— Не отставай, колдун, — громко рассмеялась Акулина, помахав ему рукой. — А то опять заплутаешь.
— Да открывай же, Трувор, — поторопил Лабута возящегося с тяжелым засовом мальчишку. — Домой хочу поспеть к обеду. По щам соскучился, с убоиной да капустой кислой. А то всё каша да огурцы. Обрыдло!
— И баньку горячую к вечеру протопить, да медком хмельным стоячим брюхо промыть, — согласился с ним кто-то из мужиков. — И на перинку под утиное одеяло.
Олег, раскладывая потники скакунам на спины, мысленно подписался под каждым услышанным словом. А потом вдруг настала мертвая тишина. Ведун, почуяв неладное, резко обернулся…
Дороги за отворенными заиндевевшими воротами не было. Прямо от порога начиналась залитая коричневой водой топь, из которой тут и там выпирали кочки с пожухлой травой, местами покачивались кривые болезненные березки, да торчали повсюду, раскинув резные листья, радостные зеленые камыши. Вдобавок ко всему, мороза за воротами не было и в помине — там, покрывая вязь мелкой рябью, шел затяжной моросящий дождь…
— Ква… — ошалело выдохнул Середин, быстро подошел к воротам, наклонился, огладив ладонью ближнюю из кочек. Рука ощутила влагу, кочка заметно подалась под нажимом, однако никуда не делась. На морок не похоже. Вдобавок, жар в кресте заметно ослаб. Значит, чары таились не снаружи, а внутри двора. Однако ехать путникам всё равно оказалось некуда.
— Коля, за калитку глянь! — указал пальцем на противоположную сторону двора Захар.
Его сын спрыгнул с телеги, быстрым шагом прошел к дальнему сараю, толкнул створку… За углом сруба открылся всё тот же унылый вид.
— На крышу заберись. Может, подъезды затопило!
— Трувор, подь сюда, — подозвал младшего брата мужик, рывком подсадил его на крышу. Тот, скользя по заснеженной дранке, забрался на конек, примостился там. Глянул в одну сторону, другую…
— Не, бать, везде топь плещется, — облизнулся он. — И леса нет.
— Чего?
— Ну, не на холме мы Творимировом, бать. Ни заводи его не видать, ни мельницы, ни загона, ни леска. И леса нашего, соснового, тоже нет. Ну, через который тракт идет. И откоса песочного не видать.
— Подожди… — выпрямился Олег. — Какой мельницы?
— Водяной, — отозвался Захар. — Творимир мельник наш. От отца в Кшени отделился да тут и осел. Уж лет двадцать, почитай, свое хозяйство ведет. Ручей под холмом загородил да мельницу поставил. К нему с зерном со всех наших деревень ездят, и с Селезней, и с Глазка, и с Долгуши… Постой, ты ведь колдун! Ну, так скажи, откель зыбун сей взялся?
— Мельник, — раздраженно отмахнулся Олег. — Что же не упредили вчера, чей дом?
То, что все мельники — колдуны, на Руси каждый знал с младых ногтей. Кузнецы и мельники. Причем, если волхвы знались с богами и духами, то кузнецы и мельники — только с нечистой силой. Да и как без этого обойдешься, коли селились они всегда на отшибе, в неудобьях всяких. Деревня в спокойном закутке — а мельник на холме, на самом ветродуе. Деревня — у тихого озерца, а мельник — к перекату устраиваться едет. И для ремесла своего мельнику, вестимо, с Похвистом нужно сговариваться, с духами воздушными. А коли мельница водяная, то и того хуже. Поди, заставь ее ладно работать, с водяными, мавками и русалками общего языка не найдя? Посему каждый знал, что и кикимора, и вий, и упырь какой, от которого даже мыши в стороны бегут, для мельника запросто лучшим другом оказаться может и приют, а то и убежище от врагов у него найти.
— Чего упреждать? — не понял Захар. — Мельник и мельник, ничего за ним отродясь не водилось. Опять же, здесь дом его, а мельница на ручье, за холмом стоит.
— Хоть бы упредили… — повторил Олег.
— Че ты заладил, дили-недили? Ты скажи, творится тут что, колдун? Откуда топь за воротами появилась?
— Я не колдун, — тихо поправил его Середин. — Просто ведаю поболее прочих.
— Ну, и что нам теперь делать, ведун?
— Я думаю… Я думаю, Захар, распрягать надо. Вряд ли всё это исчезнет быстро, раз уж появилось. Во всяком случае, не на глазах…
С неба, плавно кружась, на двор начали падать пухлые легкие снежинки. Хотя по обе стороны от двора продолжал лить дождь.
— Что-то тут вроде похолодало, — поежилась Всеслава. — Дядь, можно я попону на плечи кину?
— Кидай… Так что, ведун?
— Распрягай! — подняв лицо вверх, повторил свой совет Середин.
Похоже, что девушка была права. Во дворе, обложенном со всех сторон болотами, продолжало постепенно холодать. У него у самого пощипывало щеки, кончик носа. Иней на стенах, столбах, заборе лежал уже не тонкой пленкой, а толстым, с мизинец толщиной, покрывалом. Как будто их не спеша, обстоятельно замораживали. Хотели убить? Или это побочный эффект неведомой магии? Или к чему-то подталкивали, намекая усиливающимся холодом на необходимость действовать…
— Распрягай, Трувор, приехали, — махнул рукой Захар. — А тебе, Лабута, коли еще хоть слово при мне скажешь, язык отрежу!
Ворча и бросая на ведуна недовольные взгляды, мужики принялись распускать ремни и снимать с лошадей хомуты, а Олег описал по двору широкий круг и опять остановился возле раскрытых ворот. Крест на руке пульсировал жаром — но с такой же силой он жег запястье по всему двору, и в доме, когда Середин заходил туда утром. Никакой разницы. Магическое воздействие равномерно везде, ясно выраженного источника не заметно.
Мельник, мельник… Дом мельника, мельница водяная. Раз почти десять лет Творимир не жаловался на нрав своей речушки, на забивающие колесо водоросли и камни или еще какие неприятности, работал и работал — значит, с водяной нежитью он сговорился, не шалила. И дом окружило как раз болото. Значит, не без стараний хозяина их тут чары удерживают. Может, от татей и чужаков он такую защиту придумал? Вряд ли. Откуда в этой глуши чужаки? А вот клиенты к мельнику ездят часто, ремесло у него такое — на людей работать. Не станет же он на селян этакую ловушку ставить! Враз заказчиков лишиться можно. Опять же, из дома всё вынесено подчистую. Коли хозяин жилье свое бросил — зачем его так опасно и старательно защищать?
— Или не бросил? — Олег, покусывая губу, забегал по двору. — Может, ограбили? Может, мертв хозяин давно, а на дворе проклятье его предсмертное осталось? Тогда есть шанс. Коли он мертв, за Калинов мост заглянуть не сложно. У него самого и спросим. Коли покойник — ответит, коли жив — можно надеяться, сам скоро появится.
— Захар! — окликнул ведун бородача. — Бросайте это нудное дело и сюда собирайтесь. Чем народа в кругу больше, тем легче душу усопшего выкликать. Коля, хватит на крыше, как сычу, сидеть, сюда прыгай. Лабута, стол из дома принесите, на нем разговаривать станем…
Пока мужики вытаскивали стол, Середин подпрыгнул, выдернул из толстого одеяла дранки одну дощечку, разломил пополам, срезал ножом уголки с одного конца, соорудив некое подобие большой стрелки. Когда стол выволокли из дверей и опустили на землю, Олег прямо на столешнице нацарапал ножом буквы, старательно вспоминая древнерусский алфавит, чтобы не пропустить ни одной, в углу добавил цифры, на противоположной стороне начертал большие «Да» и «Нет». О том, что хозяин дома может оказаться неграмотным, он особо не беспокоился. На Руси волхвы учили грамоте всех, поголовно. И уж мужчина, уродившийся в мельничьей, а значит зажиточной, семье оказаться необразованным не мог ни при каком раскладе.
— Слушайте меня, — распрямился ведун, закончив работу, бросил стрелку в центр алфавита. — Не знаю, знаком ли вам этот обряд, но прост он, как березовое полено. Мы все встаем в круг и кладем руки на стол так, чтобы они соприкасались. Затем вызываем мельника Творимира. Просто выкликаем по имени. Чем больше людей, тем больше вероятность, что он откликнется — а нас довольно много, мы в его доме, в его власти. Обязан отозваться. Потом я начну задавать вопросы, а хозяин будет стрелкой указывать на буквы, составляя слова. Мы прочитаем, чего он желает, выполним просьбу, и он нас отпустит. Всё очень просто. Подходите сюда, кладите руки. Ладони каждого должны касаться ладоней соседей, иначе круг не сомкнётся…
Мужики неуверенно переглядывались, и Середин повысил тон:
— Ну, давайте, шевелитесь! Вы что, хотите тут на всю жизнь остаться? Глядите, как холодает, уже и лошади в инее. Этак жизнь уже к утру закончиться может. Станете сосульками. Давайте, подходите! И девки тоже. Лишние руки только на пользу пойдут.
— Давайте, мужики, — кивнул Захар. — По всему видать, без сего не обойдемся.
Подчинившись старшему, путники стали приближаться, опускать на столешницу мозолистые ладони.
— Руки сомкните, — напоминал Олег. — И стол к земле прижимайте, дабы контакт прочный получался. Кончики пальцев — это для гнилой интеллигенции. Все подошли? Руки сомкнуты? — Ведун сам опустил ладони, коснувшись левым мизинцем руки Захара, а правой — прижавшейся сбоку Всеславы. — Глаза закройте, представьте перед собой мельника. Я-то не знаю, как он выглядел. Представили? Постарайтесь припомнить его во всех подробностях. Творимир, Творимир…
Середин сделал паузу на пару минут, давая людям время восстановить в памяти нужную внешность, сделать ее четкой и осязаемой, наполнить умершим свой разум, нацелить на него свое сознание. Затем плавным заунывным голосом, без лишних эмоций и неожиданных звуков пропел:
— Дух Творимира… Дух Творимира, мы вызываем тебя… Дух Творимира, приди на наш зов… Теперь все вместе зовем тихим голосом: Дух Творимира, приди на наш зов…
— Приди, приди… — послушно забормотали селяне, и Олег увидел, что щепка на столе дрогнула, качнулась со стороны на сторону, чуть подпрыгнула.
— Он нас слышит, мужики, — не меняя тона, предупредил ведун. — Он уже здесь, где-то совсем рядом. Только не спугните, а то спрашивать будет некого. Еще раз все вместе: Дух Творимира, вызываем тебя…
— Дух Творимира… — начали завывать путники.
И тут Олега от кончиков мизинцев к темени словно пробило разрядом тока. В глазах потемнело, в ноздри ударил резкий, непереносимый запах чеснока. Тело свело судорогой, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни вдохнуть, не выдохнуть. Внутри, от желудка, поползла тошнотворная мерзлота, вызывая и одновременно останавливая рвотный спазм.
— А-а-а! — заорал кто-то рядом.
Всё прошло так же внезапно, как и началось. Середин глубоко вдохнул, качнулся вперед, опираясь на стол, тряхнул головой и… И обнаружил, что стоит один. Селяне разбежались по двору в стороны и таращились на него с явным ужасом.
— Что случилось? — недоумевал Олег. Люди молчали. — Куда вы разбежались? Почему не у стола? — Никто не отвечал.
— Что случилось? Электрическая сила, да скажите хоть слово!
— Ты… Ты… — попытался ответить Лабута, но сглотнул и замолчал.
— Захар! — Олег нашел глазами старшего. — Хоть ты можешь сказать, что тут случилось, пока я обеспамятовал?
— Ты… — кивнул бородач. — Ты голосом Творимировым заговорил. Ты… Ты…
— Молвил ты голосом мельника, — вступил в разговор Рюрик. — Молвил, что ищешь мести за злодеяния половецкие. И не выпустишь никого, пока тело тебе одного из нас не отдадут. Жертвы хочешь кровавой.
— Вот это да… — Середин внезапно ощутил в ногах сильную слабость, отступил к крыльцу и опустился на ступеньки.
Во дворе наступила тишина — только промерзающие бревна избы и сараев мерно потрескивали, разрываемые каплями воды, что остались в толще древесины.
— Я вот о чем помыслил, дети мои, — наконец подал голос старый Рюрик. — Пожил я уже немало, годы и болезни многие в тягость мне ныне стали. Душа моя радуется, глядя на вас, дети и внуки мои, на плоды трудов многих ваших и моих, но плоть немощна. Счастье мне богами подарено крепость рода своего лицезреть, но пора и честь знать. Нажился. Пусть меня мельник в жертву забирает, а вы живите, дело мое и род наш продолжайте.
— Постой, старик, — покачал головой Середин, — не укладывается тут что-то. Отродясь на Руси жертв человеческих не случалось — так откуда мерзость эта Творимиру в голову могла прийти? И потом, коли он хочет отомстить за половецкие злодеяния, то почему жертву с вас требует, своих соседей? Повтори-ка, Рюрик, чего он просил? Только точно: именно жертву или что иное? Может, не ваших голов, а половецких сюда нужно пару мешков привезти?
— Половцев он поносил хульными словами, то верно, — кивнул старик. — Но жертву с нас требовал, одного из мужей просил отдать.
— Так жертву — или одного из мужей? — уточнил ведун.
— Одного из мужей, — чуть помедлив, подтвердил Рюрик.
— Мужей… — прикусил губу Середин. — Мужей… Дом разграблен, хозяин мертв, но жаждет мести…
— Нет, Рюрик, — мотнул головой Олег, — не возьмет тебя мельник в жертву. Не крови он ищет, но мести. Хочет половцам за набег отомстить, да бесплотен ныне стал. Плоть получить и хочет. В тело мужское воплотиться, разбойников найти и смерти предать. А ты, сам сказываешь, немощен. Нет, старик, от тебя он откажется. Он мужчину для воплощения получить намерен, сильного и здорового. Так я его условие понимаю.
— И кого он выбрал? — пересохшим голосом поинтересовался безусый Трувор.
— Никого, — пожал плечами ведун. — Мельник ваш требователен, но соблюдает меру. Нам думать. Он просто хочет получить мужское тело.
Середин передернул плечами, потер ладони одну о другую, потом растер уши. Судя по всему, настала пора доставать налатник и меховые штаны.
— Ну, тебе беспокоиться нечего, малец, — хмыкнул рыжебородый Лабута. — От вас с Малютой любой хозяин откажется, окромя отца с матерью.
— А от кого не откажется? — спросил Захар.
— Да от тебя, например, — ответил мужик. — Ты хоть ныне и не молод, но крепок и дело ратное ведаешь. От меня, мыслю, тоже отмахиваться не станет. От Оскола… — Лабута указал на угрюмого мужика, что путешествовал на самой задней повозке, рядом с Рюриком, — али от Путяты Козловского. — Путятой звали возницу с самой первой повозки, низкорослого, но широкоплечего, с жиденькой короткой бородкой. — Так чего, мужики, жребий бросать станем?
— Про колдуна забыл, Лабута, — хмуро обратил внимание Оскол. — Он тоже не баба и с оружием, вижу, в ладах.
— Это верно, — поднял голову Захар. — Про колдуна-то нашего мы и забыли.
— Я не колдун… — начал было Олег.
Но старший среди путников тут же его перебил:
— Не тебе ли по ремеслу с нежитью резаться? Вот и режься, ныне есть на ком ремесло показать. Подрядился нас от беды темной выручить — от и выручай, твое это дело, не наше. А мы уж, как водится, за работу тебе отплатим, скинемся на круг. Так, мужики?
— Верно молвишь, Захар, — встрепенулись селяне. — Всё верно. А ну, как и вовсе он в сговоре о колдовстве здешнем? Никогда ране такого у мельника не случалось! Пусть управляется, а там посмотрим, чего ведун стоит! Давай, сполняй ремесло, ведун! Назвался груздем, полезай в кузов.
Выкрики становились всё более угрожающими, и рука Олега невольно потянулась к рукояти сабли, но он вовремя остановился. Чего ради сражаться? Ну, порубает он селян — что изменится? Болото вокруг и мороз на дворе никуда не денутся. Останется погибать вместе с побитыми. Да еще неизвестно, управится ли один супротив всех. Удача ратная переменчива, а щит и бриганта — вон, среди вещей у яслей свалены. Без щита, коли со всех сторон нападают, точно не устоять. И потом… И потом…
— Че орете?! — рыкнул он на мужиков. — Я что, отказываюсь? Кто еще за вас, лапотников, супротив нежити выступит? Мое дело колдовство черное разрушать, сам знаю. Не знаю только, сколько спросить с вас за это. Мельник ладно, а вот за грубость, за обиду точно платить заставлю. Че глотки рвете? Вот уйду сейчас в топь — чего делать станете? Даже жертвы принести не сможете, обалдуи!
Мужики затихли, а ведун поднялся со ступеней и прошелся по двору, прикидывая, что можно сделать в такой ситуации. Отдавать никого из селян, конечно, нельзя. Правы горлопаны — его дело людей защищать, а не откупаться ими перед нечистью. Иначе грех на его совесть ляжет, не ведун он тогда будет, а так, хвастунишка и плут, серебро за пустячные фокусы выпрашивающий.
Как чары со двора снять — неведомо, и тайна эта спрятана в памяти мельника. Не получив обещанной платы, Творимир гостей не пощадит. А значит… Значит, путь один. Пообещать хозяину свое тело, впустить его дух в себя, вместе с памятью, всеми знаниями колдовскими, а там… А там посмотрим, чей дух сильнее окажется.
— Запрягайте, — остановился ведун. — Чтобы потом время зря не тратить. А там и обряд проведем. Меня мельнику станем отдавать. Авось подавится.
Середин прошел к своим вещам, порылся в мешочке с травами и нашел туесок с похожими на мак зернышками белены. Аккуратно отмерил три щепоти, кинул в рот, растер зубами и проглотил. Потом начал седлать коней. Белена начинает действовать минут через десять-пятнадцать, самое позднее — двадцать. Нарушает связь биоэнергетического компонента личности — или, попросту, души — с телом, способствует открытию верхних чакр, не влияя на нижние, расширяя тем самым видение мира, позволяя установить контакт с тонкими материями и невидимыми в обычном состоянии сущностями. В общем, почти полный аналог знаменитого пейотля, за исключением пустяка: если передозировка кактуса вызывает всего лишь понос, то передозировка белены — смерть с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. А недозировка — всего лишь жжение в глотке и потерю ориентации. Опаснее белены в русских широтах можно припомнить разве только цикуту,[32] стебель и корни которой имеют соблазнительно сладкий вкус и приятный запах сушеных яблок, да бледную поганку с мухомором,[33] которые вызывают яркие галлюцинации — но только после того, как доза сожранной отравы уже изрядно превысила смертельную.
Уздечка, потник, седло, подпруга… Чересседельная сумка… На чалого — вьюк с запасной одеждой, другой — со шкурой. Сверху, чтобы не натерли лошади спину, — тяжелый мешок с кузнечным инструментом, вьюк с броней… Олег увидел, как спина мерина вздыбилась розовой волной, задышала, как огромные меха. От неожиданности ведун попятился и увидел, как над крышей навеса, вокруг столбов, вдоль стен сверкает серебром странный белесый слой — а снаружи, вне пределов двора, клубится пар, кидаясь из стороны в сторону, сплетаясь в крупные облака, а то вдруг разрываясь на множество мелких, роящихся в вихре шариков, похожих на ватные.
— Разве… Пар так может? — пробормотал ведун и не узнал собственного голоса.
Слова, словно оклеенные наждачной бумагой, выползали из горла медленно, с хрипом и болью. Это означало, что белена подействовала — он теряет контроль над телом и вываливается во внешний, энергетический мир.
— Захар! — попытался крикнуть Середин, но так и не понял, удалось ли произнести слова вслух. Люди вокруг перемещались в светящихся разноцветных капсулах, и различить чье-либо лицо внутри яркой оболочки никак не удавалось. — К столу! Все к столу! Я лягу в центр, а вы сомкнете круг и позовете мельника. К столу!
Толстая серебряная оболочка окружала уже все предметы двора, кроме телег и вещей путников, а потому, щурясь от яркого света, ведун перемещался практически на ощупь, выставив руки перед собой. В новом зрении стол напоминал мелко дрожащий батут высотой с человека, но, наткнувшись на него животом, Олег понял, что столешница по-прежнему находится на уровне бедер. Он наклонился вперед, заполз на стол, перевернулся на спину, облегченно перевел дух.
Далеко в вышине, над тонкой ломкой пеленой, напоминающей полиэтиленовую пленку, порхали белые птицы, одна похожая на аиста, и еще три — крохотные, как куропатки. Еще там сидел какой-то мужчина, в длинной белой рубахе, со свисающей до колен седой бородой. В голове возник какой-то неясный вопрос, но улетучился еще прежде, чем ведун успел осознать, к чему он относится.
Вокруг, играя радужными многоцветными оттенками, начали собираться «коконы».
— Руки сомкните, — попытался сказать ведун, но на этот раз у него ничего не получилось.
«Ладно, — уронив голову, подумал он, — если сами ничего не смогут, завтра снова повторим, как действие белены кончится».
Между тем поверхности коконов сомкнулись, слившись в единый огромный пузырь — он тут же задрожал, ярко мигнул, и от него во все стороны покатилась серебристая волна. Почти сразу откуда-то справа возникла серая тень. Она метнулась вниз, под «пленку», совершила несколько витков, а затем начала плавно оседать прямо на Середина. Олег напрягся было, готовясь к отпору, но спохватился и расслабился. Творимира нужно было не прогнать, а поглотить — иначе никак не получится завладеть его знаниями, найти ключ к наложенному на дом проклятию. Впустить в себя — и только потом подавить, смять его волю и энергетику, растерзать душу в клочья, оставив только память; слиться в единое целое — но не потерять ничего от себя, уничтожив полную сущность противника.
Ведун рывком раскинул руки, раскрываясь перед духом мертвеца душой и телом, выгнулся, подставляя проникновению свой живот и солнечное сплетение и одновременно готовясь превратиться в стальной капкан, который захватит и разорвет врага — но с прикосновением серой тени вместо злобы, враждебности и решительности на него вдруг обрушилась тоска. Огромная, неизбывная, нестерпимая тоска, облившая всё тело от пяток до кончиков волос, напитавшая жилы вместо крови, обжегшая кожу смертным холодом, смывшая все мысли и желания, затопившая самую волю к жизни…
От такой нестерпимой тоски и безысходности, от потери смысла своего существования Олегу захотелось умереть.
И настала тьма.

Череп любовника

Зачем теперь жить? Зачем дышать, кого любить? Ради чего трудиться, пахать землю, поднимать хозяйство? К чему это? Зачем?
Дорога медленно наползала, выкатываясь из-за холма, по сторонам потрескивали под напором крепкого ветра сосны. Странно. Зачем всё это теперь? Почему оно осталось? Неправильно всё это. Неправильно.
Прожужжавшая в воздухе крупнокалиберной пулей зеленая навозная муха на всей скорости врезалась в щеку — Олег невольно вскинул ладонь, хлопнув себя по лицу, и опять опустил руку на луку седла. Узкая колея, поджатая толстыми, вековыми соснами, повернула влево, огибая огромный замшелый валун, да так и потянулась через склон наискосок, делая спуск не таким крутым, как откос возвышенности. Середин на всякий случай чуть подтянул поводья, чтобы гнедая не разгонялась. Потом поднял руку, вглядываясь в ладонь — пока наконец не осознал: да, это его рука! И его кобыла, и его тело, и вообще — это он, целый и невредимый! Только непонятно где находится.
— Электрическая сила! — охнул он, закрутив головой.
Телеги катились позади, всего в нескольких шагах. Ведун натянул поводья и повернул голову к обозу:
— Захар! Что тут произошло, пока я в беспамятстве был?
Путята на передней повозке и его напарник, парень лет двадцати, хором взвизгнули, Захар с сыном от неожиданности подпрыгнули на облучке.
— Ты? — утробным голосом спросил старший. — Ты это? Ты кто?
— Это я, Олег, ведун. Проснулся — и в седле себя увидел. Что тут было без меня?
— Ты это… — Вытянув за шнурок висящую на груди ладанку, Путята зажал ее в кулаке. — Ты, как мы тебя окружили и мельника позвали, завыл страшным голосом, потом вскочил, землю начал рыть руками. Ну, у навеса, у края провалившегося…
Волна смертной тоски ударила откуда-то изнутри, сметая разум, и Олег с полной ясностью вспомнил, как поднимался от мельницы — и вдруг услышал ржание, крики. Мужские, громкие, угрожающие. В первый миг к Светлане кинулся с детьми, но спохватился, к кустам отвернул и в них затаился, сквозь ветви за домом наблюдая. Не побоялся — вспомнил, что схрон тайный во дворе вырыт. Спрятаться туда быстро, а ворота крепкие, быстро не сломаешь.
Распахнулась задняя калитка, из нее высунулся мужик с тонкими усиками и клочком волос на подбородке, в кожаной куртке, штанах и мягких сапогах. Степняк, половец. Потом еще несколько вышли в загон, поймали бегающих там трех кабанчиков, сноровисто обмотали им ноги. Половцы, точно половцы. Их повадки, их одежды. Опять послышались крики — но женских или детских среди них не различалось. Успела, стало быть, Света с малыми спрятаться…
«Или убили?» — пульсировала ужасная мысль.
Наконец послышался топот, голоса стали удаляться. В наступившей тишине он выдержал еще немного, потом ринулся к дому, влетел во двор:
— Света, Светлячок? Ты где? Как ты? Света, отзовись!
Он увидел покосившийся навес, и сердце стукнуло через раз — как раз под ним, возле угла, и делал он схрон. Чтобы скотина все следы тайника быстро затоптала, чтобы сено крышку сразу засыпало, как домашние влезут. Олег кинулся вперед, раскидывая сухую траву, краем глаза увидел пойло, опрокинутое аккурат на тайный продых, прикрытый двумя гнилыми жердинами, разгреб опилки, подцепил пальцами край доски, рванул наверх — и тут же увидел ее, Свету, с темным лицом и неподвижными открытыми глазами. Она прижимала к себе Милену, тоже тихую, уронившую крохотные ручки. Ниже, из-под осыпавшейся земли, было видно лицо Вторуши, рядом сидел, привалившись к стенке, Ахон, тоже наполовину заваленный еще не слежавшейся глиной. Задохлись… Все задохлись… И так схрон крохотный совсем был, да тут еще продых залили, обвалилась половина. Задохлись все, таясь, пока вороги уйдут. Никого больше нет…
И опять волна такой непереносимой, смертной тоски и безнадежности захлестнула ведуна — завыл он, как волк голодной зимой, поднялся, выскочил со двора, сдернул пояс, влез на нижние сучья березки, на которой еще колыхались завязанные Светланиной рукой ленточки, перекинул через ветку, что на пару саженей над землей вытянулась, наскоро затянул узлы, сунул голову в петлю и спрыгнул вперед… Середин дернулся столь яркому впечатлению, мотнул головой, переводя дух.
— …Свету и малых разрыл, на поленницу вынес… Ну, ту, что из дров была, положил сверху, да и запалил. Дорога-то уж появилась, мы потихоньку и поехали. Но ты вскорости догнал.
— Догнал, — сглотнул Середин, отер тыльной стороной ладони лоб. Рука стала влажной — похоже, пот пробил его изрядно, впору всю одежду на сухую менять.
Теперь ведун начал понимать истинный смысл случившегося. На двор мельника налетели половцы. Сам он в это время у реки трудился, но семья, пока незваные гости ворота ломали, успела в схрон спрятаться. Вот только вентиляция залита оказалась, и пока степняки грабили дом… Им не хватило воздуха. Потом вернулся Творимир, увидел мертвую семью — жену любимую, детей, не выдержал и повесился на первом же дереве. Его можно понять. Как можно понять и чувство, которое возникало у людей, увидевших Хатынь, Сонгми, Бабий Яр — жажду мести. Жажду любой ценой отомстить сотворившим это нелюдям. Вот только к тому времени, когда жажда мести пробилась в душу мельника сквозь боль утраты — Творимир был уже мертв. Но он, как всякий мельник, владел кое-чем из тайных знаний. И нашел способ исполнить желание.
Не объясняли все эти события только одного: почему конем сейчас правит Олег Середин в здравом уме и ясной памяти, а не хозяин разоренного двора мельник Творимир?
Дорога между тем спустилась к подножию холма, выскользнула из-под сосен на свежевспаханное поле — и впереди открылся многокилометровый простор, ограниченный темной полосой леса у самого горизонта. Посреди этого простора, словно центр Земли, темнел обнесенный частоколом поселок. Телеги покатились быстрее, обгоняя едущего шагом всадника — лошади наконец-то почуяли близость отдыха, тепло уютных конюшен, окончание долгого пути.
— Только молчи, Лабута! Перуном-громовержцем тебя заклинаю: молчи! — громко предупредил Захар.
— А я что, я молчу, — отозвался рыжебородый. — Токмо щей очень хочется.
— Глянь, Путята, никак дымок у тебя за овином? — углядел Малюта. — Не иначе Лада твоя баню топит!
— А тебе и завидно? — хмыкнул мужик. — Лада баба справная, не то что бесовки нынешние. Ни кожи, ни рожи, гонору и в сарай не запихнуть, а заместо работы токмо языком молоть способны. Тебе такой, как женка моя, вовек не сыскать, воробей.
— А чего это у ворот башенка белая вся? Куда старая-то подевалась?
— Может, сожгли? — неуверенно предположил Путята и тряхнул вожжами: — Н-но, пошла!
— Половцы у Творимира побывали, — запоздало сообразил Захар. — Не иначе как и сюда дошли. Дорога-то прямо сюда показывает!
Мужики, заволновавшись, принялись погонять лошадей, и обоз помчался к Сураве с такой скоростью, что Олегу пришлось перейти на рысь, чтобы не отстать. Вперед он, впрочем, тоже не рвался. Коли деревня захвачена чужаками, то вместо щей и бани легко можно на стрелы и рогатины напороться.
К счастью, при приближении обоза ворота отворились — навстречу, едва не под колеса бросаясь, выбежали с радостными визгами бабы, дети, кинулись обнимать мужиков, стаскивать их с облучков. После первых объятий Захар спросил:
— Половцы налетали? — Веселье стихло.
— Были, были, — с разных сторон подтвердили оставшиеся в деревне мужики. — О прошлой неделе налетели, ако вихрь. Да Титок, молодец, углядел вовремя. Крик поднял, ворота запахнул, стрелы начал метать. Душегубы степные в ответ чуть постреляли, а опосля с другой стороны пошли, веревки на тын бросать начали. Один было перелез, однако же дед Славен на косу его взял. Они к воротам повертались, постреляли. У Титока стрелы кончились, он и слез. Тут половцы терем огнем закидали. Однако же дождь был, не разгорелся намет, токмо сверху обуглился. Мы на то время уж ушли, почитай. Ну, тати опять веревок покидали, перелезли тын, ворота и отперли. Влетели. Пограбили маленько, чего мы взять не успели. День и ночь стояли, и еще половину дня. Скотины кое-какой увели, погреба твой и дедовский нашли. Однако же мало чего взяли. Дом кумовской со зла запалили, однако же не перекинулся огонь, моросило тоды весь день…
— Споймать никого не споймали?
— Дир на возке с лесу с жердями аккурат ехал. Ну, как увидел половцев, так спрыгнул с телеги да к болоту побег. Там, у воды и схоронился как-то, не нашли. Токмо возок с мерином забрали. А Белоус пахал как раз. Не успел убечь. И его, и малого, что помогал, повязали…
Тут Олег почувствовал, как изнутри, сметая преграды, выхлестывается тоска, и, теряя сознание, успел только услышать собственные слова:
— На пиках этим змеям поганым токмо место…

* * *

— …всех, всех резать надо! До змееныша последнего, до самого семени!
Тоска постепенно сменялась страшной усталостью. Еще не владея своим телом, словно отнявшимся после сна в неудобной позе, Олег заметил, что уже не сидит верхом, а стоит на утоптанной площади между двумя добротными домами с выгороженными вокруг каждого небольшими огородиками и загончиками, в которых жалобно блеют овцы. Впереди открывался вид на сочно-зеленый луг, в котором по бесчисленному количеству черных луж, местами сливающихся в целые озерца, ведун без труда угадал болото. Топь тянулась километра на полтора, дальше виднелись кроны деревьев.
— Твари подлые! Гнусное отродье Коровьей Смерти! Резать, только резать, нового не ждать! — в последний раз выплюнул он слова ненависти и замолк.
— У него половцы жену и трех малых задавили, — услышал ои сочувственный шепоток, глубоко вздохнул и пошел вперед, к пахнущей гнилью вязи, уселся на одно из сваленных на берегу бревен, глядя на болото и постепенно приходя в себя после нового возвращения.
— Боль твоя велика, мил человек, тут утешить нечем, — опустился рядом с Олегом какой-то старик. — Боги не всегда успевают уследить за бедами смертных, а порой сами насылают на них испытания. И потом, кто знает, может, делом сим Мара от куда более страшной беды родных твоих уберегла? От рабства, от мук в неволе тяжкой. Такова жизнь наша, что не токмо радости, но и беды, и горе приносит. Токмо младенцы сей мир покидают, горечи нимало не испытав. Мы же, мил человек, обязаны и невзгоды переносить со стойкостью, как русскому мужу делать это надлежит.
Середин понял, что просто одетый, в поношенной домотканой рубахе и валяных штанах старик — это местный волхв. А может, только обязанности волхва исполняет. Маловато селение для большого святилища, в котором служителю постоянно дело найдется.
— Настанет час, мил человек, изопьешь ты чашу безжалостной Мары, перейдешь Калинов мост. И увидишь любимую свою, чад драгоценных узришь. Однако же пока ты землю сырую топчешь, долг на тебе. Долг пред отцами и дедами, и прадедами твоими, что кровью и потом землю русскую поливали, что защищали ее от ворогов, что хлеб на ней растили, Дома поднимали, богов наших славили. Пред ними ты в долгу, их предать не должен. Не для того они столько сил и животов положили, чтобы оскудела земля, опустела, обезлюдела. Чтобы пришли иноземцы проклятые ее сапогами своими топтать. Как потом родичам станешь в глаза смотреть, что сам на отчине своей узреешь? Долг на тебе, мил человек. Не должен ты допустить, чтобы род твой прервался, чтобы нить живая, что от радуниц, от Сварога тянется, на тебе окончилась. Должен ты детей родить и вырастить, землю свою им из рук в руки передать. Токмо тогда можешь о смерти думать.
«Японский городовой, — покачал головой ведун. — Похоже, волхв думает, я к болоту топиться пришел!»
— Знаю, ныне тяжело тебе, ни о ком ином мыслить не можешь. Не торопит тебя никто, мил человек. Однако же и о долге своем забывать тебе нельзя. Не предавай свою землю, отцов не предавай. Оставь отчине после себя новых защитников и тружеников. Пойдем отсель. Коней твоих отрок мой удерживает, они тоже заботы твоей ждут.
— Не беспокойся, отче. В омут не кинусь.
— А я и не боюсь. Да токмо ныне ты не желаешь и вовсе ни в чью сторону глядеть, а час минует иной — баловница какая заворожит тебя, обманет. Пойдем.
«Мавка! — вспомнил Олег, зачем с самого начала понесло его в эту сторону. — От мавки волхв бережет. И то верно, неча без дела сидеть. Чай, не клуша, цыплят не высижу».
— А скажи, отче, — поднимаясь, поинтересовался он. — Слышал я, кузнец у вас недавно за Калинов мост ушел. Нельзя ли на мастерскую его глянуть? Подковы бы мне на конях проверить. Давно не смотрел, как бы не потерять.
— То к вдове его, Людмиле, идти надобноть. Ну, да я провожу, поручусь. Тебя, вижу, доброму люду бояться ни к чему.
— Это верно, — согласился Олег, — людям меня бояться ни к чему.
Насчет мавки он тоже пока был неуверен. Можно, конечно, хоть сейчас охоту на нежить болотную начинать — но вдруг в самый рисковый момент опять тоска накатит? Очнешься потом в омутке под камушком — большая радость. Дом сгинувшего в болоте кузнеца стоял почти у самого тына, возвышавшегося на высоту почти пяти метров и подпертого изнутри через каждые шесть-семь шагов мерными бревнами. А кузня, которую нетрудно было узнать по низкой закопченной трубе, широким воротам, закрытым лишь кожаным пологом, и утоптанной земле перед ней, находилась и вовсе на срезе воды. Оно и правильно — чтобы искры при огненной работе больше не на постройки, а к воде летели, да и тушить в случае чего проще. Кузни, известно, гореть ох как любят! Куда чаще овинов, которыми только по осени и пользуются.
Отворив низкую калитку, старик вошел во двор между сараем и домом-пятистенком, Олег сразу двинулся к мастерской, а мальчишка, что удерживал под уздцы чалого и гнедую, остался на улочке, не зная, за кем поворачивать.
В кузне было холодно. Непрерывно горящие угли всегда распространяли вокруг железоделательной мастерской деловитый жар, а потому именно холод сразу же резанул Середина по живому. Как мертвая мастерская — хоть похороны начинай. Груда дров занимает почти всё место — видать, уже вместо сарая эту постройку использовать начали. Горн сложен из валунов размером с голову, скрепленных глиной. Некоторые из камней успели растрескаться, но печь пока что была вполне работоспособной. Меха из сыромятной кожи — похоже, из коровьей шкуры сшиты. Тоже не принципиально — коли расползется, заменить несложно. Однорогая наковальня, насаженная на дубовый чурбак, валялась у самой дровяной кучи, опрокинутая набок. Интересно, почему ее половцы не уволокли? Тяжелая, что ли, оказалась? Инструмента на стенах никакого, хотя к стене прибито три ряда ремней с ячейками для ручников, пробойников, оправок, клещей. Это всё степняки унесли, не поленились
— Вот, Людмила, гость наш.
Середин повернулся на голос и увидел рядом со стариком высокую женщину лет тридцати с серым лицом, впалыми щеками и глазами цвета перепревшей листвы. Волосы были спрятаны под платок, груботканое платье обходилось без каких-либо украшений.
— Мыслю я, уходить ему некуда. Может, на постой пока возьмешь?
— Отчего не взять, коли община хлеба да мяса подкинет? — пожала плечами хозяйка. — Коли сам, конечно, с другим кем не сговорился.
— Не сговорился, — покачал головой ведун. — Олегом меня мать назвала.
— Вот и уладили, — кивнул старик, хотя о цене за постой разговор пока даже не начинался. — Я Мишке велю на двор лошадей завести, к конюшне. У тебя ведь, Людмил, токмо мерин ныне остался.
— Пустая конюшня, — согласилась женщина, — пусть заводит. Одинца покличьте, он коней примет.
— Наковальню, смотрю, половцы уволочь не смогли? — вернулся к своей теме Середин.
— Не нашли. Мы с детьми, как на гать бежать, опрокинули ее к стене, да дров накидали. Криницы и обломки всякие там же лежат. Но коли сбоку смотреть — так токмо пень и видно. А раскидывать кучу степняки поленились. Видно же, берег низкий, вода рядом. Схрона не вырыть.
— Вот, значит, как…
Олег отбросил к стене несколько поленьев, нашел ямину с ровным дном, оставленную осевшим в глину под бесчисленными ударами чурбаком, потом взялся за наковальню, поднатужился, поднял с земли. Наклонив, подкатил к яме, опустил на старое место. Прикинул, как проще заготовки из горна на рабочее место перекладывать, немного повернул.
— У Беляша аккурат так же стоял, — вздохнула женщина и пошла к дому.
— Постой, Людмила! — заторопился следом Олег. — А инструмент остался или пропал?
— В схроне остался, — вздохнула хозяйка. — К чему его сюда тащить? А ну, половцы опять налетят али мордва подступит? Что осталось, и то пропадет…
— А уголь есть?
— Мешков десять еще на чердаке лежат. Муж еловый любил пережигать. В работу ель брать не любят, гниет быстро, да еще смолистая больно. А для угля — в самый раз.
— Попользоваться маленько можно?
— Тебе-то зачем?
— Подковы на конях посмотреть хочу. Может, поправить чего придется? А инструмент у меня есть. С собой вожу, который полегче.
— Пользуйся, коли умеешь. Мне-то от него пользы никакой. Печь им не протопишь. Муж сказывал, без поддува не горит.
— Это верно, не горит, — согласился Середин. — Так тогда принесу мешочек-другой?
— Бери..
Однако потрудиться в этот день ему так и не удалось. Пока он перетащил с чердака в кузню несколько дерюжных мешков с легким, как хворост, углем, расчистил помещение от поленьев, приготовил инструмент, уже начало смеркаться, и разжигать горн не имело никакого смысла. К тому же хозяйка позвала его ужинать, выставив к каше еще и крынку густого и тягучего хмельного меда. После такой трапезы глаза стали слипаться, и ведун, забравшись на полати, сработанные под самым потолком, на указанное Людмилой место, мгновенно провалился в сон.

* * *

Возле плотины, раздергивая упавшую в воду хлебную корку, крутилась сибилья мелочь. Рыбешки, коли завялить их, али закоптить ведерко, вкусные — да только по одной таскать замучишься. Коли ловить, то косынкой частой надобно, чтобы уж вытянуть — так всю стаю. Он кинул в воду еще корку, улыбнулся появившейся мысли — ведь и вправду, давненько он рыбы у мельницы не ловил! А малышня зимой сушеных сибиликов куда радостней, нежели даже семечки щелкает. На мед и то так не налегает, когда Света дает. Он повернул голову, убедился что колесо крутится мерно, ничто ему не мешает, зашел в сарай, сыпанул в ворот жерновов с полмешка гречи, затем потрусил вверх по тропинке — и вдруг услышал от дома мужские выкрики.
Он знал, помнил, чем всё это кончится — но спрятался в кустарник, надеясь на лучшее. А когда голоса стихли, побежал ко двору, в душе надеясь, что всё это — сон, всего лишь сон. Что сейчас он проснется, и окажется, что ничего подобного не было, что Светлячок его жива, лежит рядом, улыбаясь и поглаживая мужа по груди.
Калитка, покосившийся навес. Он смахнул в сторону сено, опилки, зацепил кончиками пальцев край доски — и вновь увидел неподвижное тело с темным лицом, прижимающее к себе еще одно, совсем крохотное. Отчаянье резануло по сердцу, ощущение полной безнадежности, бесполезности, непоправимости…
— А-а-а-а!!! — Олег вскочил, ударился головой о бревна потолка, зашипел от боли.
— Кто это? Что? — встрепенулась внизу женщина.
— Ничего! — зло огрызнулся Середин, спрыгнул на пол, прямо босой протопал к двери, толкнул ее, шагнул в сени, потом на улицу, остановился на крыльце, полной грудью вдыхая холодный воздух.
Тоска немного отпустила. Он вышел со двора, спустился к болоту, остановился на самом краю, потихоньку приходя в себя.
Да уж, крепко досталось мельнику. Даже слегка касаясь того, что тот испытал, Олег не мог чувствовать по отношению к Творимиру не то что злости или ненависти, а даже обиды или укоризны за свершенное с ним самим, с его душой и телом. А что бы он сделал, окажись на месте мельника? Выстоял бы? Сделал заговор на забытье? Или — да не услышат боги такой ереси — простил?
— Да минует меня чаша сия, да не достанется мне подобного выбора, — забормотал ведун. — Никогда не обращался к тебе с просьбами, о Сварог, прародитель племени русского, но ныне прошу. Слишком тяжела ноша сия для сердца человеческого.
Плеснула вода за осокой, обжег руку теплом крест. Небрежным привычным движением Олег начертал в воздухе вытянутый полуовал, знак воды, пробил его пальцем, давая понять здешним обитателем, что он свой — их, водяной крови. И тут же с удивлением замер: прежде он не знал такого знака! Ворон ничему подобному не учил!
— Значит… — прикусил губу ведун. Значит, он всё-таки получил знания мертвого мельника? Его душа сидит где-то внутри, временами сметая его, Олега, личность и забирая тело себе, но память Творимира всё-таки стала его. Или, скорее — их общей памятью.
— Чужак! — хлопнула в доме дверь. — Чужак, ты где?
По проулку затопали еще одни босые ноги — Людмила в одной рубахе с накинутым на плечи пуховым платком сбежала к нему, схватила за руку:
— Пойдем отсель, чужак. Нельзя людям к нашей топи подходить. Недобрая она.
— Что же вы живете здесь, коли недобрая? — удивился Олег.
— От ворога прятаться удобно, от и живем. Пошли скорее, пока беды не случилось… — Женщина, уже успевшая отдать болоту своего мужа, требовательно дернула ведуна, смотря в клубящийся над бесчисленными окнами туман, и тот подчинился.

* * *

Поутру он кинул в горн, возле самого поддувала, две горсти углей, сверху настрогал тонких щепок, положил несколько отделенных от полена лучинок, запалил. Когда над стружками заструился легкий дымок, присыпал полешки сверху еще тремя горстями угля и пошел на конюшню. Осмотр копыт показал, что с подковами у скакунов всё в порядке, но вот на сбруе одна из пряжек оказалась с трещиной — хорошо, заметил вовремя, да еще к тому же он давно хотел для гнедой на лоб защитную пластину отковать — вроде той, что на груди, только поменьше.
Вернувшись в кузницу, он выбрал у стены рыхлую, похожую на грязный пенопласт, криницу, кинул на угли, взялся за рукоять меха, принялся работать. Щепки коротко полыхнули, как влетевшая в огонь свечи муха, над углем появились синие язычки пламени в два пальца высотой. Подождав, пока металл согреется до фиолетового оттенка, Олег отпустил мех, схватил железный комок клещами, перекинул на наковальню и несколькими ударами ручника превратил в толстый плоский блин.
— Дзин-нь! Дзин-нь! Дзин-нь! — покатился над деревней уже подзабытый звук.
Олег перекинул «блин» обратно в горн, сверху клещами аккуратно положил бляшку так, чтобы треснувший край выступал сбоку над «блином», опять взялся за мех. Тонкий металл нагрелся до цвета побежалости почти мгновенно — Середин подхватил пряжку, перекинул на рабочее место, быстро заровнял повреждение, нагрел снова и закалил в воде. Хотя, может, и зря — каленые вещи тверже, но более хрупкие.
К кузне примчались Людмилины сорванцы — двое мальчишек, лет пятнадцати и семи, и девчонка лет на девять. Все встрепанные, босоногие, в опоясанных веревками рубахах и коротких полотняных штанах. На лицах их была написана неуверенность — видать, в душе надеялись, что отец вернулся. Впрочем, с горечью утраты дети в какой-то степени уж смирились, а вот ожившая кузня стала для них интересной неожиданностью. Ведун тем временем нагрел-таки расплющенную криницу до цвета каления, извлек и принялся настойчиво проковывать со всех сторон — в криницах всегда много шлака, окалины, пустот, которые не удалишь, пока не перемнешь металл несколько раз, как кусок пластилина.
— Да ты, никак, кузнец? — появился возле кузни старик, которого Олег вчера принял за волхва.
— Так ведь я вроде поминал про то намедни? — остановился Середин, переводя дух.
— Не сообразил, мил человек, — покачал головой волхв. — Стар совсем стал. От, с месяц назад, сослепу топором по камню стукнул. Раздвоил, як полено — и лезвие на топоре расколол. Выщербина там ныне с палец. Не знаю, что и делать. И топор, вот грех какой, не мой, сыновий. В глаза ему посмотреть стыдно.
— Неси, посмотрим.
— А я, как звон услышал, зараз и прихватил.
Олег взял у старика инструмент, осмотрел, покачивая головой. Не выщербина то была, а натуральный скол. Перекалил сталь кузнец неведомый, она и треснула, как стекло. Пока по дереву стучать — ничего, а как на камень наскочила…
— Сделаем, пустяки. — Он кинул топор в угли, брызнул на них водой, подозвал старшего из мальчишек: — Тебя вроде Одинцом зовут? Поработай-ка мехами, пока я тут стучу, а то железо само не нагреется.
Тот послушно взялся за рукоять. Начал работать спокойно, ровно — видать, успел кое-чему у отца научиться.
— А я можно? — подбежал следом второй мальчишка. — Я тоже хочу!
— Тебя как звать-то? — наклонился над ним Олег.
— Третей…
— Так работы на всех хватит, Третя, такая уж это штука. Ты погоди покамест. Как Одинец за молоток возьмется, так тебе меха достанутся.
— Сколько за работу-то спросишь, мил человек? — перебил его волхв.
— То не ко мне, то к хозяйке иди, спрашивай. Сам знаешь, ее кузня, ее уголь, ее дом.
Перебросив прокованную криницу в угли, Середин ухватился за светящийся изнутри топор, кивнул пареньку:
— Ну-ка, Одинец, подержи его лезвием кверху, чтобы мне металл проще заровнять было…
Затупив топор, но зато сделав лезвие почти прямым, ведун нагрел его снова, проковал кромку, формируя новое лезвие:
— А теперь смотри, Одинец. Да и ты, Третя, тоже. Когда не целиком что-то калить нужно, а только край, как у топора, мы его в воду опускаем и качать начинаем, вверх-вниз, чтобы переход равномерный был…
Топор, опускаемый в болотную воду, возмущенно зашипел.
— А почему целиком не бросить, дядя? — пискнул от мехов младший.
— То, что не закалено, оно мягче. Кромка каленая — она острая, а основа под ней мягкая. Оттого топор и режет хорошо, и не раскалывается, коли на твердое что попадет. Нижний слой чуть сминается, и всё. Щербинка маленькая останется, или точить придется по новой. Но работать можно.
— Никак, хозяин новый появился? — заглянула в мастерскую бабулька в овчинной душегрейке почти до колен. — Беда у меня. На клюке на старой шип совсем сточился. Зима придет, на льду опять падать стану.
— А железо есть, новый сделать?
— Дык, милок, запасец здеся, помнится, был.
— Ступай, бабуля, к хозяйке. Ее кузня, ее уголь, ее железо. Как скажет, так и сделаем.
— А нож из косы сточенной сделать можешь? — спросил кто-то из-за старушечьей спины.
— Косарь али несколько маленьких? Хотя какая разница? Коли хозяйка разрешит — неси.
— Да ты, оказывается, кузнец?
— И ты здрав будь, Захар, — кивнул мужику Середин.
— Тут такое дело. Воротины у меня на железных петлях висели. Пока я катался, лопнула одна чуть далее петли. Может, сваришь?
— Железо на петле толстое?
— С мизинец.
— Не смогу, — развел руками Олег. — Для сварки такого железа кувалда нужна пудовая, моим молоточком не прокуешь. А тяжелого инструмента я не вожу, сам понимаешь.
— Так были же у Беляша кувалды!
— В схроне они, — подошла Людмила. — Ты, чужак, сделай бабе Вене шип, коли не лень. Чего ей мучиться?
— А коловорот сделать сможешь? — опять издалека спросил кто-то. — И нос на сохе оправить?
— Ты из двух старых ободьев тележных новые сделать могешь?
— А подкову?
Толпа у кузни собиралась на глазах. Да и чего удивляться, коли в деревне несколько месяцев никто с железом не работал? И тут вдруг черной волной в голову врезалась знакомая до ужаса смертная тоска:
— Твари безродные эти половцы! Всех степняков резать надобно, гноить под корень!.. — Он опять ухнулся в омут ненависти и тоски, ничего не видя и не понимая, не ощущая времени, пока наконец впереди не появилась светлая точка, к которой, словно по тоннелю, он устремился со всё возрастающей скоростью. — Давить их, давить! Давить ублюдков! Давить…
Середин попятился, теряя равновесие, уперся на что-то спиной, сполз на землю. Сжал ладонями виски, качая головой. Селяне молча стояли вокруг кузни, страх в их глазах смешивался с жалостью. Олег нашел глазами Захара:
— Сколько я тут… В беспамятстве опять… Долго?
— Не, не очень, — покачал головой мужик. — Может, тебе к волхву? Исцелит дед, он много умеет. Много годков богам жертвы приносит, все уж со счета сбились.
— Пустое… — Ведун сделал несколько глубоких входов и выдохов, поднялся на ноги. — Работа вылечит.
— Ты косарь мне сработать обещался, — втиснулся вперед рябой круглолицый парень.
— Всё я сделаю, всё! — вскинул руки Олег. — Только, мужики, давайте не сразу. Вы уж распределитесь как-нибудь. Опять же, с Людмилой тоже сговориться надобно.
— Так ты петлю сваришь?
— Я привезу струмент, — тихо кивнула женщина. — Пойдем, Тонечка, запрячь поможешь. До сумерек обернусь.
— Значит, Захар, приходи завтра, — пожал плечами Середин. — А ты… Ну, давай свои обломки. Одинец, добавь уголька маленько, прогорает уже. Знаешь, как класть надобно?..

* * *

— Светлячок! Светлячок!
Сено зашуршало под руками, почему-то не отлетая в сторону, а забираясь за шиворот, опилки впивались под ногти, словно пытались его остановить — но он всё равно зацепил кончиками пальцев край доски:
— Светлячок! Света!
И увидел темное лицо, детские тела.
— А-а-а!
Олег скатился с полатей, согнувшись, выскочил иа улицу, сбежал с крыльца, судорожно ловя ртом воздух:
— Нет! Нет! Не-е-ет!!!
Мир вокруг молчал, замерший в морозном безмолвии — в небе кружились первые недолговечные снежинки, у болота кончики стреловидных листьев осоки серебрились инеем.
— Что, тяжело? — выйдя из дома, остановилась рядом Людмила.
— Не могу, — мотнул головой Олег. — Жить не хочется.
— Вот и мне не хочется…
Они помолчали, глядя на раскинувшуюся до леса смертоносную, но в то же время спасительную топь. Неожиданно женщина громко хлюпнула носом. Потом еще раз, и вдруг заревела в голос.
— Ты чего? — испугался от неожиданности Середин. — Ты это чего?
Он обнял Людмилу, прижал к себе, надеясь хоть немного приглушить звуки рыданий, кажущиеся в ночи громоподобными:
— Да что с тобой? Перестань!
— Я… Я… — сквозь слезы попыталась сказать она. — Тут… Не стой… Пропадают… Мужики пропадают… У воды…
— Это да, это верно, — удерживая за плечи, повел ее к дому ведун. — Пойдем отсюда, не нужно нам здесь стоять.
В избе Олег уложил ее на полати, укрыл сшитым из овечьих шкур одеялом — а сам привалился к стенке под окном, глядя в темноту. Спать ему совсем не хотелось. Пожалуй, он даже боялся закрыть глаза.
Едва окна просветлели — ведун с облегчением выскочил на воздух, разжег горн, кинул туда заготовку для защитной головной пластины, с нетерпением дождался, пока по ней пройдут все цвета побежалости, и стал охаживать ручником, стараясь думать только о том, как, куда и с какой силой опускать молоток. Работа шла до неприятного быстро — бывшая криница послушно принимала форму вытянутого пятиугольника с прорезями для ремней на четырех верхних углах.
К счастью, сразу после завтрака его встретил на улице Путята с лопнувшими ободами, по одному из которых он вдобавок прокатился колесом. Мужик хотел получить взамен один, и еще нож, шило и десяток гвоздей — уж непонятно, для какой надобности. Олег успел привыкнуть, что всё вокруг делалось из дерева и кожи, а крепилось на деревянных же шипах.
Едва управившись с работой и отправив Путяту торговаться с хозяйкой, Олег увидел Захара, несущего обещанную петлю. Разогрев до черноты, ведун слегка расклепал оба конца возле слома, присыпал флюсом из белого кварцевого песка, оставшегося в запасе от прежнего мастера, раскалил уже до ослепительной белизны — тут температуру нужно держать точно, тысячу триста — тысячу четыреста градусов. Недогреешь — не сварится. Перегреешь — пережог будет, вещь можно смело в мусор выбрасывать. Всё едино не прокуешь — крошиться станет под молотом, как рафинад.
С помощью Одинца, который удерживал один из концов петли средним, десятикилограммовым молотом, Середин торопливо проковал место сварки, разбрызгивая окалину и быстро превращая две короткие полоски в одну длинную, потом подровнял по сторонам, придавая железке прежнюю форму и размер, и, наконец, бросил назад в угли, предупредив паренька:
— Не качай! Металл отпустить надо, чтобы не покорежило. Потом еще нагреем, пройдемся ручниками и окончательно остудим. Спокойно, на воздухе. Петля ведь сыромятной должна быть — гнуться, но не лопаться. Так что подождем…
Вчетвером они уселись на пороге — бородач и ведун по краям, мальчишки посередине.
— Ну что, работнички, умаялись? — подошла Людмила и протянула глиняную крынку: — Вот, кваску холодного попейте. А ты, чужак, уж прости меня, беспамятную, от мыслей глупых никак избавиться не могу, всё забываю. Баньку я затопила тебе с дороги.
Захар громко крякнул, поднялся и двинулся вверх по проулку.
— К сумеркам возвращайся, дядя Захар! — крикнул вслед Одинец. — Аккурат петля твоя поспеет!
— Квасок понравился? — поинтересовалась у него женщина.
— Ага. Благодарствую, мам.
— А теперь иди воды для бани потаскай. И поболе! Ден десять, мыслю, не мылись. — Она присела рядом с ведуном: — Не серчай, чужак, что сразу не позаботилась. Совсем всё из рук валится, как одна осталась.
— Не чужак я, — вздохнул Середин. — Олегом меня зовут.
Лучше поздно, чем никогда. Приглашение в баню стало для него первым приятным известием за много, много дней.
Парился Олег долго, со вкусом. Сперва полежал на полке, согреваясь сухим жаром, пока пот не покрыл тело крупными каплями, пробив засаленные поры. Потом слегка ополоснулся и залез на полок снова, похлестался веником, еще раз ополоснулся, и опять вытянулся, пропитываясь щедрым теплом до мозга костей. Потом пришла Людмила и тут же плеснула на камни несколько ковшей воды. Пришла обнаженной — не принято как-то на Руси в бане стесняться. Это вроде как к доктору сходить. На улице голому показаться — стыдно, а перед врачом — ничего особенного. Была она из себя очень даже еще ничего. Несмотря на несколько родов, груди не отвисли, живот оставался подтянутым, а широкие бедра так и ждали появления новой жизни. Середин, чтобы не распаляться на чужое, отвернулся к стене, но добрая хозяйка принялась посыпать его спину золой, чтобы потом растереть мочалкой, облила водой прямо на полке, потом плеснула водой на камни и потребовала:
— Теперь меня пусти.
Олег, кое-как маскируя восставшую плоть, освободил место, облил женщину, растер золой ее тело и тоже принялся поливать камни, пытаясь спрятаться в клубах пара.
— Вон, шайку возьми, — усаживаясь, указала на низкое деревянное корытце женщина. — Ты чего, и не мылся без меня?
— Грелся, — кратко ответил ведун, смешивая воду.
Он с сожалением понял, что его уважительно пустили мыться в первую очередь. Вторыми идут женщины с детьми, а в третью, известное дело — банщики с овинными, кикиморами и прочей нечистью. Значит, нужно ополаскиваться быстрее да место освобождать. Валяться на полке, пока не надоест, не получится.
— Хорошо-то как, — пробормотала Людмила. — Я, кстати, мед вареный на крыльце в крынке поставила. Пусть после погреба чуток согреется. Так ты, коли понравится, мне не оставляй. Сморит с него, до полудня не встану.
— Спасибо, хозяюшка, — вздохнул Середин, наскоро растерся, вылил на себя воду и двинулся в предбанник. Там натянул чистую рубаху, вышел наружу. Навстречу с восторгом ломанулись дети.
И всё равно это было хорошо — сидеть на крыльце, не спеша посасывать хмельной мед, по вкусу похожий на темное пиво, смотреть на ползающие меж водяных окон неясные тени, слышать кряканье далеких уток, улетающих на юг за лучшей жизнью. Распаренное тело совершенно не ощущало воздуха — то ли холодно на улице, то ли жарко. Оно считало мир таким, каким хотело — и вокруг Олега царил маленький, локальный рай.

* * *

В заводи перед плотиной, поблескивая из глубины серебряными боками, кружила стайка мелких рыбешек. Изрядно их в этом году развелось, вполне можно и проредить. Нужно только снасть из дома принести. Олег заглянул в мельницу, добавил гречи в ворот над жерновами, побежал вверх по тропинке.
— Нет!! — попыталась протестовать против происходящего какая-то частица его души, но он всё равно услышал угрожающие голоса, укрылся в кустарнике, а когда половцы уехали — побежал во двор, раскидал сено под навесом, открыл люк, и всю его сущность захлестнула непереносимая тоска…
— А-а-а… — свалился он с полатей, выскочил во двор, уперся лбом в столб крыльца.
Боль потери разрывала душу, легким не хватало воздуха. Как же жить теперь? Зачем? Для кого? Пустота. Полная пустота. Разве возможна жизнь в пустоте?
Он спустился со ступеней, пересек двор, толкнул дверь бани, из предбанника шагнул в клубы пара. Крест испуганно обжег руку, послышалось недоуменное хихиканье. Белые рыхлые облака закружились в вихре, словно кто-то стремительный промчался от стены к стене, по голой ноге снизу вверх пробежало нечто мягкое. Послышалось тревожное шипение… Тут дверь снова хлопнула, и холодная рука рванула его наружу, в предбанник:
— С ума сошел?! Запарят ведь! За полночь давно.
— Ну и что? — обессиленно пожал плечами Олег. — Какая разница?
— Тяжело тебе? — Женщина ладонями взяла его лицо, повернула к себе. — Больно? Знаю, больно. У самой душу щемит. Но как же можно запросто так живот отдавать? Ты ведь не один в мире этом. Твоя боль — общая боль. Всех тех, кто надеется на тебя, верит, любит.
— Нет, Людмила, — покачал головой ведун. — Я-то как раз один. Жизнь моя, что пыль на тропе. Сдует ветер — и не заметит никто…
— Лжешь, не один, — глядя ему в глаза, не давала отвернуться женщина. — А как же селяне наши, что каждый твой день на месяц, почитай, вперед поделили? А как же дети мои, что навыки отцовские вспоминать стали. Как же я? Я ведь тоже, звон из кузни услышав, впервые в жизнь поверила. Ужели опять без куска и надежды оставишь?
— Разве я кому чего обещал?
— Так пообещай… — отпустила его Людмила. Ее глаза, ее лицо были совсем рядом, а в душе — полная пустота и одиночество. Олег наклонился вперед, коснулся губами ее губ — и женщина тут же ответила, не меньше его истомленная одиночеством и тоской. Из-за двери донеслось гнусное хихиканье, но за пределы парилки власть банщика и его приятелей уже не распространялась. Середин целовал лицо хозяйки, ее щеки, глаза, подбородок, а руки потянули наверх подол рубахи, сперва осторожно, а потом уже с силой рванув ее через голову. Людмила в ответ стащила шелковую рубаху уже с него. Олег прижал женщину к узкому окошку, затянутому выскобленной рыбьей кожей, подсадил на подоконник и слился с ней в единое целое, заставив стонать от наслаждения, впиваться пальцами ему в плечи, а губами — в губы, пока всё не завершилось волной очищающего сладострастия.
— Пойдем… — отдышавшись, крепко вцепилась ему в руку хозяйка. — Пойдем, неча тебе одному по ночам бродить.
«Оприходовали», — с усмешкой понял ведун, еще мгновение назад считавший, что это именно он овладел женщиной.
Людмила завела его в дом, уложила рядом с собой на застеленный тонкой периной топчан, голову пристроила у Олега на груди, словно боясь, что добычу опять куда-нибудь понесет, и вскоре благополучно провалилась в сон. Олег, заложив руки за голову, глаз не смыкал, стараясь понять, что же с ним происходит.
Тоска смертная — она, разумеется, не его, это мука Творимира, и теперь ведун отлично понимал, почему тот наложил на себя руки. Потеряв горячо любимую жену, детей-кровинушек своих, жить, конечно же, ни к чему. Не выдержал мужик. Не видел он больше смысла в том, чтобы работать, дышать, есть, смотреть на закат…
В животе булькнуло, словно пустое брюхо первым заметило: вот она, разгадка! Жить Творимир не хочет. А потому, когда начинается то, что и является наполнением жизни, душа его замыкается в своем горе, освобождая ведуна из плена. Есть, пить, мыться в бане и работать ручником дозволено Середину. Однако когда Олег сам покидает сознание во время сна — разум немедленно наполняется тем, что ныне составляет сущность несчастного Творимира.
Собственно, это объясняет всё. Почти всё. Мельник желает смерти и мести. А потому, судя по обрывкам его высказываний, которые слышал ведун, когда его сознание выметалось среди дня, бедолага осыпает половцев проклятиями, желая убедить всех остальных присоединиться к его мести. Оратор он, судя по всему, не ахти… Истерики свои Творимир закатывает именно тогда, когда народу вокруг много. Так что всё логично. Вот только вместо поддержки жалость он одну вызывает.
Что же, судя по всему, ситуация для ведуна складывалась не самая печальная: он всё-таки оставался живым, его не выкинуло из тела в полное небытие. Но и жить так — без сна нормального, с постоянной угрозой превратиться в людном месте в ничего не смыслящую истеричку — тоже нельзя. Нужно что-то делать…

* * *

Утром, когда петухи вдоволь прокричались, а с разных сторон деревни начали доноситься то стук, то ржание лошадиное, то ругань, свидетельствующие о том, что Сурава проснулась, ведун выбрал из поленницы охапку дровин понеказистее, высыпал их на утоптанную площадку перед кузней, запалил. Когда пламя разгорелось ему чуть ли не по пояс, вилами зацепил рядом с берегом пук тины пополам с покрытыми синей плесенью водорослями, кинул на костер. Огонь исчез, а к небу поднялся густой черный столб дыма. Ведун постоял несколько минут, глядя на деяние рук своих, а когда услышал позади торопливый топот — обернулся, окинул взглядом спешащих с ведрами баб и мужиков:
— Что, сбежались? Пожара, никак, испугались? Дружно все справиться решили?
Люди столпились в проулке, несколько успокоившись. Они поняли, что огонь селению не грозит, но пока недоумевали, что происходит.
— Да разве это беда, люди?! Разве огонь — это беда? Ну, сожрет он дом-другой, ну, попортит вам сараи. Так за пару дней вы ведь опять всё отстроите! Беда — это набег вражеский. Они не за добром, они за жизнями вашими приходят, за детьми вашими, за вами самими, чтобы в скот покорный превратить! Любо вам это, а, люди? Что же вы против огня ополчаетесь, а супротив половцев — нет?!
Тоска, подобно тошноте, уже рвалась наружу, удерживаемая только огромным усилием воли. Но когда прозвучали последние слова, она замерла где-то под горлом, заметно ослабив свой напор.
— А ну, скажи, Захар, — ткнул пальцем в старшего ведун. — Скажи, разве успокоятся степняки, коли дорогу к селениям вашим проведали? Разве не станут набегать каждый год, а то и по паре раз за год, пока не выскребут все погреба и амбары до донышка, пока не переловят всех, кого продать в неволю можно? Что, так и станете жить в покорности? Думаете по схронам отсидеться, каждый раз по трое-четверо неудачников отдавая? Не спрячетесь! Навсегда удачи и везения не хватит! Бить их надо, люди! Бить в зародыше, пока они вас не истребили! В логово их пойти, да и вырезать выродков, дабы другим неповадно было!
— Поди их, вырежи, — недовольно скривился Захар. — А ты знаешь, где логово их самое? Куда бить их идти? Степь большая, племен много. Поди угадай, кто тропы наши разнюхал. Опять же, половцев, сказывали, больше сотни было, если не две. А средь нас сколько ты ратников соберешь? Тридцать дворов, полста мужиков, да каждый третий али стар уже, али немощен.
— Я так мыслю, — уже без надрыва ответил Олег, — не только к вам половцы наведались. К мельнице не одна тропка тянулась. На конце каждой, думаю, по деревне. С каждого селения по три десятка — глядишь, и мы сотню мужей соберем. Ну что, лапотники? Станем за себя и детей биться али к степнякам дружно под ярмо пойдем?
— С кем биться-то? — мотнул головой мужик. — Кто душегубствовал? Половцев уму-разуму научить ни один человек честный не откажется — да где искать тех, кто землю нашу осквернил? Коли всех подряд карать, окромя новой крови ничего не получишь. А душегубы нынешние опять придут.
— Так что же теперь — ждать, да шею для хомута намыливать?
— Отчего намыливать? — пожал плечами Захар. — Раз пересидели, милостью Велеса и еще раз за болотом пересидим. А как по весне торговые гости на юг тронутся, у Кшени поспрошать надобно — может, кто на торгах услышит, что за кочевье набег устраивало. Тоды они по осени, как назад двинутся, перескажут всё. Опосля мы какого феню, торговца мелкого, подкупим в степь с товаром пойти да кочевье это поискать. Он познакомится, расторгуется, разведает, в каких местах этот род кочует, по каким путям и в какие времена ходит. Тогда уж и охотников скликать можно, да с ответным визитом ехать. А уж из нас никто от такого веселья не откажется, кузнец, тут ты поверь. Так, мужики?
— Да уж, покажем им, каковы мечи наши! — немедленно подтвердил какой-то мальчишка лет четырнадцати. — Поиграем кистенями по их головушкам!
— Купцы, фени, расторговаться, разведать… — сжал виски Середин. — Это сколько же лет пройдет, пока ты готов будешь кишки убийцам выпустить? Сколько раз тебе в схронах дрожать придется, сколько мальцов, девок или соседей твоих под лихой набег нежданный попадет?
— Быстро токмо блохи скачут, кузнец. Для сурьезного дела и подготовка сурьезная нужна. Али ты иные пути, дабы в секреты половецкие проникнуть, знаешь? А, чего молчишь, колдун Олег? Поворожи на нежить, уж простим, тебе ради благого дела.
— Поворожить? — Ведун, склонив голову, ненадолго задумался. — Ан и верно, отчего не поворожить. Слыхал я краем уха, что, когда степняки в деревню лезли, одного из них на косу кто-то поймал. Тушку куда дели? Найти ее можно?
— Словен! — закрутил головой Захар. — Дед, ты где? Куда половца своего дел?
— Дык, — от самой воды отозвался дедок с лохматой, торчащей во все стороны бородой, — что ж я его, сбитенем поить буду? Засадил косу-то под ребра, да и погнал телегу с добром до гати. Вестимо, уволокли своего степняки, родичам отдали.
— А еще кто? — требовательно спросил Середин. — Они же деревню вашу грабили! Неужели никого больше прибить не удалось? Ну, может, хоть одна тушка осталась?!
— Вроде за нами погнался один, — припомнила незнакомая женщина с бисерной понизью на кокошнике. — Да мимо гати промахнулся и в топь улетел. Сход-то у нас тайным сделан.
— Вытащили его, Лада, — тут же заметила другая. — Веревку кинули да вытянули.
— Проклятье на их род до седьмого колена! — сплюнул ведун. — Ладно, Захар, скажи мужикам, пусть мечи точат. Всё едино найду подход к душегубам. Чего-нибудь да придумаю.
День прошел за ковкой колец для бочек. Дело простое: обычная железная лента, никакого выпендрежа, металл — сыромятина. Но уж очень нудное занятие. А колец деревне требовалось аж сорок штук. Хотя, оно понятно — осень, заготовки.
Когда стало смеркаться, Олег поручил Одинцу разогнать до нужного размера последнее кольцо, сунул за веревку порток топор — сабля и кистень остались в избе — и пошел к воротам.
— Куда ты на ночь глядя, кузнец? — окликнул его селянин, скучавший на тереме. — Гляди, стемнеет — назад не пущу. Будешь до свету гулять.
— Пустишь, куда ты денешься, — отмахнулся Олег. — Ручей у вас тут течет, сказывали. Это где?
— Да вон, слева, — ткнул пальцем мужик. — Ну, где бабы белье завсегда полощут. Токмо ты туда не ходи. У нас там это… Место недоброе. Бабам всё равно, а нашему племени опасно.
— Ну, стало быть, там и веселее будет, — повернул ведун в указанную сторону.
Журчащий по камням ручеек шириной в полтора шага опасным не казался, не считая поворота перед самым впадением в болото. Тут вода, похоже, наткнулась на рыхлое место и вымыла омут шириной метра три, а какой глубины — и вовсе неведомо. Оглянувшись, Олег разделся догола, разбежался в несколько шагов и прыгнул в самую середину, поджав ноги. А то ведь головой в незнакомом месте нырять — недолго и шею свернуть.
Вода обожгла нестерпимым холодом. Ведун вынырнул, пошевелил ногами внизу. Нет, не достать. Видать, глубина изрядная, водяного спрятать можно. Потом неторопливыми гребками поплыл к берегу, моля великую Сречу о том, чтобы голени не свело судорогой. К счастью, обошлось — плыть-то было всего ничего. Зато шуму среди болотного спокойствия он наделал изрядно. Наверняка немало любопытных заявится узнать, кто тут воду баламутит, кому купаться в такой холод приспичило?
Выбравшись на траву, Середин побежал на месте, высоко вскидывая ноги и со всех сил крутя руками: одеваться на мокрое тело было глупо. Потом во всём влажном точно не согреться будет. Зато, если кровь хорошенько по жилам разогнать, то и высохнешь минут за десять, и оденешься уже тепленьким
Крест под мокрой повязкой заметно нагрелся, и Олег улыбнулся себе под нос: разумеется, ну, какая же водяная нежить устоит перед таким соблазном! Тут тебе и сумерки, и жертва одна, и время холодное, когда мало кто на берегу засиживается.
— Это что за красный удалец, молодой удалец? — Голос прозвучал звонко и весело, никак не напоминая жалобно хныкающих болотниц или вкрадчивых русалок.
— Да вот, запылился на работе, ополоснуться в чистой водице решил, — так же бодро отозвался Середин. — Ужели мешаю? Тоже искупаться желаешь, красавица?
Крест уже не грел, а обжигал руку, и ведун резко оглянулся.
Девушка была одета. Одета в легкий сарафан, непрозрачный, свободно струящийся вдоль тела, под тканью явственно проступали высокая грудь и широкие бедра. Русые волосы собраны в косы, одна из которых лежала поверх лба, заменяя повойник, а остальные — собраны на затылке. Чуть продолговатое лицо, губки бантиком, забавный курносый носик, тонкие, но густые брови, круто изогнутые над глазами — именно такие, что принято называть соболиными. А глаза темные — настолько темные, что и цвета не определить, — зовущие, манящие.
Она подняла руку, показавшуюся в сумраке белоснежной, поманила молодого человека тонкими пальчиками. Олег потянулся было навстречу, но, сообразив, что вот-вот не устоит, вскинул ладонь и спешно начертал знак воды с указанием на переход по ту сторону.
— Фу, обманщик, — недовольно сморщила губы мавка и как-то сразу поблекла. Сарафан оказался весьма потертым и вдобавок мокрым насквозь. Руки — пусть и с тонкими пальцами, но не белыми, а серыми, одного цвета с волосами, пущенными косичкой надо лбом. — Как давно я к горячему телу не касалась…
— Ничего, потерпишь, — кивнул Олег.
— Смотри, — опустила взгляд на уровень живота Томила, — а он меня хочет.
Но стоило нежити сделать еще шаг, как ведун тут же начертил на траве защитную линию и, смахнув дыхание с губ, тряхнул им по обе стороны черты.
— Чего тебе стоит? — опять остановилась мавка. — Дай горячих губ коснуться. Холодно мне в воде. Хоть чуток согреться. Души пить не стану. Ты ведь водяному свояк, нельзя.
— Ты же сама такую жизнь выбрала. — Олег на всякий случай начал одеваться. — Чего теперь жалишься?
— Ай, и хорошо выбрала, — неожиданно улыбнулась нежить и покачала головой. — Ко мне ныне каждый мужик тянется. Кто увидит — никак мимо не пройдет. А раньше я, знаешь, какая была?
Томила выпучила глаза, как морской окунь, растянула в стороны рот и выставила длинный горбатый нос. Картинка и вправду показалась… Не девушка месяца, в общем.
— Так бы и осталась где в приживалках, нецелованная. А ныне меня уж всякий, кто встретит, обнимать тянется…
Она повернулась, прошла к воде, поелозила среди осоки босой ногой. Середин увидел черную, словно в пролежнях, спину. Кое-где сквозь гнилую плоть проступали кости. Да, этой стороной она, наверное, не поворачивалась ни к кому. Мавка…
— Неужели в баньке горячей попариться не хочется? Булочки, молочка покушать?
— Да уж, давненько не пробовала, — согласилась нежить и, развернувшись к нему, начала подниматься.
Олег заметил, что теперь она заходит по другую сторону от защитной линии, и сделал два шага вбок, восстанавливая статус-кво. Томила ощерилась, клацнула зубами:
— Ужели жалко тепла чуток отдать? Холодно мне, холодно. Ты водяным свояк, тебе бояться нечего…
— Молока горячего могу принести. — Девушка засмеялась — открыто, по-доброму:
— Не юли, свояк. Понимаю, не за так подачками ублажить пытаешься. Сказывай, чего надобно?
— Недавно степняки на деревню налетали. Ну-ка, признавай, заманила к себе кого из чужаков?
— А-а-а! — раскинув руки, наклонилась вперед мавка и расхохоталась. Но теперь — зловеще, злорадно. Потом резко выпрямилась и скромно потупила глазки: — Ах, ты меня смущаешь. Разве можно задавать такие вопросы девушке? Или можно? — Она засмеялась утробно, с каким-то прикаркиваиием. — Никого не манила. Совсем. Никого. Сами пришли! Как увидели на берегу, так со всех ног побежали. Двое. И схватили! И опрокинули! И одежку сорвали! Горячие… Какие они были горячие. Какие ненасытные. Как меня любили! Как меня любили! И не отпускали совсем. И не отрывались совсем… И катали меня, и делили, и с боку на бок переворачивали. Я прямо живая совсем стала — такие души в них бились. Прямо девкой себя почуяла. Ах…
Она притворно вздохнула.
— Жалко, заснули они потом, свояк. Так и спят, и спят. Еле ползают.
— Двоих, стало быть, сцапала? — не мог скрыть удовлетворения Середин.
— Я девушка скромная, мне много не надо, — опять потупила глазки нежить, покачала ногой, отирая с травы раннюю росу, и, медленно переступая, двинулась по лугу по широкой дуге. Причем дуга эта, как и следовало ожидать, заканчивалась по другую сторону черты.
— Отдай степняков, — отступил за черту Олег. — Отдай мне этих утопленников, а я тебе взамен хлеба принесу и молока.
— Не-ет, свояк, так задешево я их тебе не дам, — зацокала языком мавка. — Вижу, за ними ты пришел. Нужны. Нет, не дам тебе утопленников за краюху. Ты меня согрей, свояк. Тогда отдам.
— Согреть? — поднял брови Середин. — А серебра себе в омут ты не хочешь?
— Не спорь, свояк, — гнусно захихикала нежить. — По-моему будет, али никак. Спортишь омут — вощ-ще ниш-ш-ш-то не останется.
Ведун повел плечами и размотал повязку на запястье, уронив крестик в траву, почти точно на заговоренную черту. Томила вздрогнула, попятилась от священного металла. Олег молча отжал ткань, поднял крест, укрепил его обратно, поглядел на нежить:
— Так что скажешь, любвеобильная моя?
— Ладно, — низко каркнула она. — Дам. Но не за молоко. Сарафан на мне сносился. Иной принеси. И не простой, а с вышивкой. И черевики свои хочу. Босой топиться побежала, не додумала. Постыло голоногой ходить.
— Хорошо, — кивнул ведун, — принесу. Отдавай.
— Сперва принеси!
— Нет, отдай сперва. Я тебе подарки только днем найти смогу, а ты утопленников и сейчас отдать можешь.
— Обманешь, свояк… — покачала она головой.
— Не обману. Разве ты водяного не знаешь? Он мне обмана в отношении своих не простит. Припомнит рано или поздно обязательно… — У Середина откуда-то имелась уверенность, что именно так и есть.
— А-а-а-а… — застыла мавка в долгом выдохе. Слова ведуна показались ей убедительными, но и неверие тоже оставалось. — А-а-а-а-одного отдам. Второго потом. Коли принесешь. Как обговорено.
— Уговор, — согласно кивнул ведун.
— Уговор, — прошептала в ответ Томила. Она отступила, склонила набок голову, разглядывая Середина, потом вкрадчиво зашептала: — Уся, уся, уся, уся…
Олег ощутил, как его внутренности дрогнули, отзываясь на призыв, дернулись вверх, вниз, потянулись вперед. С большим трудом он удержал тошноту и не позволил телу сдвинуться вперед ни на шаг. А может, и не он — может, это знание Творимирово помогло. Ведун сейчас уже не очень понимал, где его мастерство и магия, а где тайные знания мельника. Хотя… Мертвецов пытать их Ворон учил, это точно.
— Свояк… — хихикнула мавка, довольная произведенным впечатлением, и кивнула на болото. — Забирай половца, свояк. Твой. И уговор не забудь. Я обмана не люблю.
— Не забуду…
Середин, щурясь в темноту, двинулся в указанном направлении. Поначалу он ничего не замечал, но вскоре шелест травы подсказал ему нужное место. Утопленник в раздувшейся кожаной куртке, буро-зеленый, истекающий слизью, упрямо двигался на зов хозяйки. А поскольку встать он не мог, то полз, извиваясь и чавкая, словно огромный дождевой червяк.
— Вот мерзость! — передернуло Олега. Но деваться было некуда…
Он наскоро нарвал травы, прихватил ее в левую руку, потом выдернул топор и со всего замаха, словно колол дрова, опустил его утопленнику на шею. Голова, словно поджатая пружинкой, прыгнула вперед. Ведун остановил ее ногой, потом левой рукой взял за волосы. Тело между тем продолжало старательно ползти вперед и остановилось только метра через два. Да и то, наверное, потому, что больше не слышало зова хозяйки — мавка с берега ручья куда-то исчезла.
Возвращаться к воротам было бесполезно: ночь явно вступила в свои права, а в такое время ни своих, ни чужих в селения пускать не принято. Однако Середин, преисполненный непонятной уверенности, подошел к уходящему в болото краю частокола, два раза обмахнул тину, сотворив нечто, похожее на крестное знамение, проговорил:
— Вам дом, мне крыша, вам стены, мне дорога, не на час, не на день, а на одну минуточку… — и быстро обогнул препятствие прямо по мягко проседающей зыби. Тут же кинул отрубленную голову в оставшееся с утра кострище: таскать в руках этакую пакость дольше крайней необходимости ему не хотелось.
От ссыпанных за кузней поленьев он нащипал десятка два лучин. Одну вколотил в кострище и насадил на нее голову, остальные разложил вокруг, сверху добавил обычные поленья. На земле лезвием топора начертал человеческий силуэт, принес с берега влажной глины, выложил фигурку с двумя руками и ногами таким образом, чтобы головой куклы оказалась настоящая. Усмехнулся: в свое время помучил он старика Ворона, пытаясь понять, почему голову у мертвеца отрубать надо, а не прямо с телом обряд проводить. И только теперь, впервые используя заклятие на практике, сообразил: дело не только в том, что тело уже мертво и ничего не чувствует, а в том, что возиться с разлагающейся плотью — удовольствие заметно ниже среднего. Раз можно обойтись одной головой — значит, лучше так и поступить. А глиняное у мертвеца тело или натуральное — заклятию всё равно.
Олег сходил в дом, опоясался саблей, взял кружку воды и ломоть хлеба, предупредил Людмилу и детей, чтобы к кузне до его возвращения не подходили. Они не удивились: Беляш, как всякий кузнец, тоже наверняка время от времени проводил разные обряды. Середин запалил от огня в доме лучинку, осторожно вынес ее на улицу и подпалил тонкие щепочки, лежавшие нижними в кострище. Чашку с водой поставил рядом с глиняной фигуркой, накрыл хлебом. Затем заглянул в сарай, принес охапку хвороста, приготовленного хозяйкой для растопки. Очертил вокруг костра широкий круг, присыпав его из поясной сумки заговоренной солью с растертым можжевельником — чтобы мертвец не вырвался, — шагнул внутрь и уселся по-турецки, положив руки на колени открытыми ладонями вверх. Сосредоточился, изгоняя из сознания посторонние мысли.
Перебравшись со щепок на поленья, огонь повеселел, с потрескиванием вырастая вокруг мертвой головы в пламенеющий круг. Олег набрал из сумки еще щепоть заговоренной соли, круговым движением метнул в костер. Тот затрещал, разбрасывая алые искры, а ведун негромко заговорил:
— Защити, соль треравная, живых от мертвых, мертвых от живых. Открой врата моровые, осуши реку пламенную. Дай тлену земному теплом жизни согреться, небо увидеть, землю потоптать, хлеба поесть, воды испить. Вызываю и выкликаю из могилы земной, из доски гробовой. От пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от червей земляных, от веревок с рук, от веревок с ног, от ладанки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи. С глаз пятаки упадут, холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызову. — Он метнул в пламя еще одну щепоть соли. — Иди сюда, сын земной. Вернись в свое тело, в свой живот, в свою волю. Тебе послан волей богов радость вернуть, воздух вдохнуть, хлебом накормить, водой напоить. Сюда, сюда… Из земли сырой, из воды холодной, из праха костра, из живого куста. Иди ко мне, хозяин плоти, прими новую жизнь, новую волю, новую радость. Иди!!!
Ведун вытянул руку над головой, изливая из нее жизненную силу, идущую из области солнечного сплетения. У головы отвалилась челюсть, в протухших глазницах задрожал свет костра.
— Имя! — потребовал чародей у обретающей мышление плоти.
— А-азун… — еле слышно выдавил утопленник. Середин облегченно перевел дух — самое главное сделать удалось. Теперь можно повторить обряд, значительно усилив воздействие на мертвеца.
И опять пламя взметнулось искрами, а ведун с легкой напевностью заговорил:
— Защити, соль треравная, живых от мертвых, мертвых от живых. Открой врата моровые, осуши реку пламенную. Дай тлену земному теплом жизни согреться, небо увидеть, землю потоптать, хлеба поесть, воды испить. Вызываю воина Азуна, выкликаю из могилы земной, из доски гробовой. Оторвись, воин Азун, от пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от червей земляных, от веревок с рук, от веревок с ног, от ладанки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи. С глаз воина Азуна пятаки упадут, холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызову. — Олег простер над мертвой головой обе руки. — Иди сюда, сын степей, воин Азун! Вернись в свое тело, в свой живот, в свою волю. Тебе я послан волей богов радость вернуть, воздух вдохнуть, хлебом накормить, водой напоить. Сюда, сюда, воин Азун. Из земли сырой, из воды холодной, из праха костра, из живого куста. Иди ко мне, хозяин плоти, прими новую жизнь, новую волю, новую радость. Иди!!!
— А-а-а… — Теперь выдох слышался куда более ясно.
— Согрей свою плоть живым, отпей воды живой, прими хлеб земной. Ждет тебя новое тело, новая жизнь, новая судьба.
— Б-больно-о… — прошелестел череп слабым голосом.
— Твой хлеб перед тобой, вода перед тобой, тело перед тобой… Ты ли воин Азун, богами для возрождения избранный?
— Я — воин Азун…
— Ты лжешь! — Ведун схватил одно из наполовину загоревшихся поленьев и ткнул в глиняную ногу. — Ты лжешь! Не дам тебе хлеба, не дам тебе воды, не дам тела, не дам жизни!
— Я воин Азун! — захрипел от боли мертвец. — Я!
— Чуешь хлеб, воин Азун? Докажи имя свое!
— Клянусь!
— Кто ханом в племени твоем?
— Хан Биняк…
— Кто ханом в кочевье твоем?
— Хан Биняк…
— Кто сотню на землю русскую привел?
— Хан Биняк…
— Лжешь! — опять вонзил головешку в глиняную фигурку ведун. — Не будет тебе новой жизни! Разве одним кочевьем на Русь приходили?
— Одним!!! — взвыл мертвец почти человеческим голосом.
— Ты ли это, воин Азун? Где твое кочевье?!
— У Кривого колодца!
Да, допрашивать мертвеца было на удивление просто. Покойники, выпав из мира реальности, уже плохо воспринимали происходящее среди живых — что с ними происходит, почему, кто с ними общается. Окажись степняк обычным пленником — наверняка любые бы пытки вынес, смерти не испугался, но родных своих не выдал. А так… И, главное, обманывать мертвецы не умеют. Почему-то не догадываются о такой возможности.
— Вернуться в жизнь должен воин Азун! — всадил почти потухшую головешку в глину Олег. — Ты ли это?
— Я-я-я-я…
— Ты лжешь! Ты ли воин Азун?
— Я-а-а!
— Каков путь к твоему кочевью от русских земель?
— Вниз по Олыму до брода у паленого дуба, по Сагачьему шляху до Волчьего бора, а там на закат, до Кривого колодца.
— Лжешь! Коли ты — воин Азун, то и путь домой от русских пределов к кочевью знать должен.
— Вниз по Олыму…
Середину было крайне важно, чтобы путь к родным местам, дорога к кочевью хана Биняка заняла все мысли поднятого мертвеца, чтобы он думал только об этом, вспоминал только дорогу и ничего более — и потому, доламывая глиняную фигуру, он еще раз пять задал этот вопрос.
— Ты — воин Азун! — наконец признал ведун. — Входи в тело новое, открываю врата для души твоей…
Олег резанул ножом себе по руке, вытянул ее вперед, давая тонкой кровавой струйке упасть на голову степняка. Мертвец тут же ощутил прикосновение живой, горячей плоти, устремился по ней к новому вместилищу. Как и обещал Ворон, чародей ощутил холодный удар в животе, перебивший дыхание, в сознании проявился образ реки, огромного дуба с несколькими обгорелыми ветвями — похоже, в него несколько раз били молнии, — волнистую степь, протяженные заросли, похожий на купол колодец и… И рывком выкатился из защитного круга.
Голова, обитатель которой в самый последний миг оказался отброшен обратно в небытие, издала злобный бессильный вой, клацнула челюстью, глаза ее налились яростью.
«Нет, — вспомнил Олег, — не в небытие…»
Из небытия Середин мертвеца уже вытащил, но в царство живых не пропустил. А нужна ли возле деревни еще одна нежить бесплотная, бродящая по полям и болотам и ненавидящая всех, кто всё еще смеется, любит, пьет пиво и парится в бане? Пожалуй, не нужна…
Он собрал приготовленный хворост и одним махом метнул охапку в круг. Отступил на пару шагов подальше. Несколько секунд сухой, как порох, хворост раздумывал — а потом мгновенно превратился в высокий, бешено ревущий огненный вихрь, в котором промелькнула мятущаяся фигура. Мелькнула — и развеялась.
— Переход в состояние плазмы полностью разрушает молекулярно-информационную структуру любого объекта, — с умным видом произнес Олег. — Или, говоря по-русски, огонь сжирает всё: и тело, и душу. Чем и пользуются испокон веков инквизиторы дикой Европы. Или только будут пользоваться?
Он хмыкнул и пошел в дом.

* * *

На рассвете, едва проснувшись, ведун сбежал к кузне и присел возле кострища. Обугленный череп, уже без всякой плоти, лежал в золе, упав набок. Как Ворон и предсказывал, его теменная кость разошлась по швам, словно разорванная изнутри народившимся и выползшим в мир существом. Но это была лишь видимость: пережить пламя не дано никому, кроме саламандр. Середин заглянул в мастерскую, взял кузнечные клещи и по одному перетаскал остатки черепушки в тину возле берега. Ничего не поделаешь, вызов покойника по голове — заговор одноразовый. Кузнечное ремесло принесло первые плоды: на завтрак вместо пареной репы сегодня были яйца и сладкая сорочинская каша с медом. Запив ее кислым квасом, Середин поинтересовался:
— Скажи, хозяюшка, ты знала девицу такую, Томилу?
Женщина замерла, потом сказала деревянным голосом:
— Да. Двор ее в двух домах по проулку. Баба Веня — это мамаша ее. Одна ныне живет.
— Вот, стало быть, как… — прикусил губу Олег. — А она хоть знает, что с дочкой ее стало?
— Не ведает. Не сказывал никто. Пожалели. Считает, замуж вышла. А ты откель про Томилу проведал?
— Долг на мне за ночное колдовство. Сарафан красивый истребовали, да черевики ее, Томилины.
— От, значит, о ком ворожил…
— О половцах я ворожил, — рывком поднялся из-за стола Середин. — Твари болотные сказывали, от Кривого колодца они пришли, вождем у них хан Биняк. А к стойбищу идти от паленого дерева. От дуба, в который молния несколько раз попадала. Спасибо, хозяюшка, вкусно кормишь. Да только мне к бабе Вене надобно идти, туфли просить. Болотников обманывать нельзя — жадные. В ту же ночь за долгом придут.
— Постой, Олег… — Людмила вышла из-за стола, открыла в углу щедро окованный железом сундук, вынула стопку чего-то тряпичного, потом достала снизу еще одну вещь, развернула. Это оказался сарафан, понизу расшитый разноцветными цветами и травами, с пояса на грудь шли два тюльпана, горловину украшало мелкое красное шитье с бусинками. — Вот… Вот, берегла, берегла, да не надеть его ныне. Раздалась. Думала, малой отдать, как подрастет, да токмо сердце оно жгет, как вижу. Отдай его за свой долг. Пусть не будет его более в моем доме.
— Спасибо, Люда, — кивнул ведун. — Чем…
— Нет! — вскинула руки женщина. — Не хочу! Пусть не будет его, и всё. На серебро менять не стану.
— Тогда еще раз спасибо.
По двору бабы Вени было видно, что рук мужских в доме нет. И слой дранки местами просел, и изгородь покосилась, и сарай держался на честном слове, и дверь в него не открывалась, а приложена к косяку была. По двору бегали куры, больше никакой живности не наблюдалось. Хотя… Может, пастись со стадом общинным ушла? Правда, на крыльце пара ступенек были отремонтированы. Наверное, община за старухой одинокой всё-таки приглядывала. Олег поднялся, постучал в дверь:
— Хозяйка! — В доме никто не откликнулся. Середин постучал еще раз и осторожно приоткрыл дверь:
— Есть тут кто?
— Ай? Кто тут? — Бабка, ловко заплетающая лук в длинную косу, подняла глаза и подслеповато прищурилась.
— Я это, баба Веня… — подошел ближе Олег.
— А-а, — кивнула та. — Ну, садись. Счас пива тебе достану. Репа у меня покисла на прошлой седьмице, я и сварила.
— Нет, спасибо, бабушка. Слыхал я, черевики у тебя дочкины остались. Хвалила она их очень. Продай, сделай милость Заплачу серебром.
— А-а, помню, помню такие, — поджала губы бабулька. — Да, уехала к муженьку моя кровинушка, ей они ныне ни к чему. Ладно, отдам. Всё едино, к Маре добра не унесешь, а в этом царстве они мне не надобны.
Хозяйка отошла за печь и почти сразу вернулась с низкими кожаными «лодочками», сшитыми спереди от носка к лодыжке, стянутыми в складочку на пятке и украшенными алыми трилистниками по обе стороны от шва.
— Красивые, — кивнул ведун. — Сколько спросишь с меня, бабушка?
— Ну, ты за клюку с меня ничего не взял, и мне с тебя платы требовать грешно. Бери.
— Какую клюку? — не понял Олег.
— Ай, мальчик, — махнула рукой бабка, — я слепая, а не беспамятная! Ты ведь кузнец новый?
— Я…
— А как шип мне на клюку насадил, забыл? Ступай, да пребудет с тобою милость богов. И где токмо Лада для Людмилы нашей кузнецов находит, прям и ума не приложу…
С сарафаном и туфлями ведун вышел за ворота, повернул к ручью. Навстречу попались три девицы с шайками, полными белья, захихикали:
— Не ходил бы ты, кузнец, к омуту. Лучше нас обнимай, мы слаще.
Олег, не отвечая, криво усмехнулся, прошел мимо.
— Ай, не ходи! — крикнула вслед какая-то из них. Какая — непонятно, Олег не оборачивался. — Загуляешь, пропадешь, плакать стану! Ладный, пригожий…
Девки сбились, захихикали.
Ведун же дошел вдоль частокола до воды, спрятал обещанную плату в осоку, оглянулся на степняка. Вокруг безголового утопленника трава успела распрямиться, скрывая его от глаз. Да и сам мертвяк цветом напоминал большой сгусток тины. Лежал половец всего в нескольких шагах от болота, но зато в добром десятке метров от идущей к омуту тропы. Пока хорошо не завоняет, небось и не заметит его никто.
Середин вернулся в селение и, спросив у сторожа на тереме, где обитает Захар, пошел к указанному двору.
Мужик, принимаемый односельчанами за старшего, тоже готовился к зиме, распуская на тонкие, с мизинец, пластинки ровный сосновый чурбачок. Увидев гостя, он выпрямился, отер руки о штаны и громко крикнул:
— Лада! А ну-ка, сбитеня нам вынеси! Человек добрый потолковать пришел.
— Откуда знаешь, что потолковать? — толкнул калитку Середин.
— Звона с кузни с утра не слышно. Да и чего бы это тебя сюда понесло, коли ты и домом моим ни разу не интересовался?
— Логично, — кивнул ведун. — А коли так, давай и вправду потолкуем.
В этот миг над деревней пронесся истошный девичий крик.
— Что там такое? — непроизвольно схватился за топор Захар.
— Я так думаю, девки утопленника нашли, — спокойно ответил Олег. — Небось, дуры последить за мной захотели. Надеюсь, Захар, из ваших, деревенских, чужого никто не тронет?
— Как ты помыслить такое можешь! — моментально вспыхнул мужик. — Язык твой поганый…
— Коли нет, то и хорошо, — спокойно кивнул ведун, присаживаясь на один из приготовленных старшим чурбаков. — Тогда и беспокоиться не о чем. Разве только прикопать надо бы утопленника, пока Коровью Смерть не подманил. Да бабам деревню от греха опахать.
— Откуда утопленник?
— Благодарствую, — привстав, кивнул румяной хозяйке Середин, принял от нее пахнущий пряностями, темный, как кофе, и такой же обжигающий напиток, сделал несколько осторожных глотков. — Ох, хорош сбитень. Спасибо, хозяюшка.
Другой корец Лада отдала своему бородачу, поправила якобы сбившийся набок платок, вернулась к дому.
— О чем это я? — нахмурился ведун. — А, да… Стало быть, половецкий хан Биняк был нынешним летом у вас в гостях. Хотя какое лето? Небось, и десяти дней не прошло, как умчался. Идти к нему надобно вниз по Олыму. Брод есть какой-то у горелого дерева. Это вроде как дуб…
— Знаю я такой брод, — кивнул Захар. — Хаживал пару раз до него с гостями торговыми.
— Ну, тогда и вовсе проще некуда, — прихлебнул сбитень Середин. — От брода шлях Сагачий идет до Волчьего леса. Там, я так понимаю, степь. А потому рощи редко встречаются, и каждая имя имеет. От леса до Кривого колодца верховому один переход.
— Я дальше брода не ходил, — покачал головой Захар.
— То неважно, — пригладил свои еще не самые густые усы Олег. — Я всю дорогу помню.
— От, стало быть, откуда утопленник… — понял мужик. — Ворожил, стало быть, у болота, колдун.
— Ворожил, — не стал отпираться Середин. — Мне ваш мельник наказ такой дал, что не отвертишься. Я ведь тоже падучей всю жизнь страдать не собираюсь. А лечение мое аккурат через половецкое кочевье пролегает. Так что, Захар? Станешь со степняками квитаться, или выю свою согнешь?
— Не для того мы сюда за сотни верст скарб везли, дабы тут поганым кланяться! — моментально вскинулся мужик. — Не бывать такому, чтобы на русского человека всякая дрянь узду накидывала! Однако же мало нас. Тремя десятками не пойдешь. Соседей созывать надобно.
— Надобно, — согласился ведун, допивая сбитень.
— Так… Э-э-э… Наша деревня, Сурава наша, на половцев пойдет, вот тебе мое слово. Теперь остальных созывай.
— Понятно, — усмехнулся Середин, — везде одно и то же. Инициатива должна быть наказуема. Да только как я по-твоему, Захар, людей созывать стану, коли меня никто не знает, а я деревень ваших не ведаю?
— Это верно, — зачесал подбородок старший, — слушать никто не станет. Хорошо, коли вообще на порог пустят… Вот что, колдун. Даст тебе община Лабуту для компании. Он у нас бортник да рыбак. За него пчелы да снасти работают, ничто за несколько дней у него на хозяйстве не случится. Еще Малюту даю в компанию. Всё едино, ни руками, ни башкой ничего не смыслит. Вчерась Рюрику дрова взялся поколоть — так топорище сломал! Забирай его от греха, может, тебе для чего сгодится. Вот, молодежь… — выразительно сплюнул мужик и ухватился за отполированную рукоять топора. — Я бортника ввечеру увижу, да и накажу, чего делать надобно. Завтра на рассвете и тронетесь. А Малюту могу хоть счас прислать, он у гати улиток для курей собирает.
— Нет уж, нет уж, — поднялся Олег и поставил корец на чурбак. — Благодарю покорно, но у меня ремесло горячее, без сноровки и покалечиться помощник может. Я уж лучше Одинца с Третей к делу приспособлю.
К тому времени, как он вернулся к кузне, старший сын Людмилы уже успел разжечь горн и даже кинуть в него на разогрев несколько прутков. Надевая кожаный фартук, Середин парнишку похвалил, после чего они взялись за работу. Нынешний заказ попался не менее однообразный, чем в прошлый раз, но куда более сложный — подковы. Хорошо хоть размеры дали, чтобы он сам с прутиками не мучился. Пару первых подков Олег сработал сам, потом сделал небольшой перерыв, доверив Одинцу пруты выгибать на роге до нужного размера и расплющивать, после чего сам доводил их до готовности. Мальчишка, естественно, быстро устал, и очень скоро за молот опять пришлось взяться Середину. Но постепенно они приспособились: молотом работали в очередь. Пока ведун доводил ручником поковку — Одинец отдыхал, потом небольшой передых получал Олег. Третя же занял место у горна, следя за огнем и цветом заготовок — то есть их температурой. Поначалу Олег давал ему советы, но, поскольку работа была однообразной, мальчишка быстро усвоил нужную премудрость.
Ведун так втянулся в дело, что и не заметил, как наступили сумерки, и когда Людмила вошла с большим казаном, полным воды, и водрузила его на угли с командой: «Хватит звенеть, кормильцы, люди ужо спать ложатся!» — лишь тогда он наконец опустил молоток.
В остывающем горне котел согрелся быстро. Людмила по очереди полила из ковша «кормильцам» на шею и руки, после чего отправила усталых, но довольных в избу, к столу, к «полосатику». Слой пшена, слой очищенной от костей рыбы, слой дробленого ячменя, опять рыба, а выше — греча. Всё было обильно сдобрено шафраном и солью, а потому имело весьма неожиданный, но приятный вкус. Во всяком случае — на взгляд изрядно проголодавшегося человека. На тарелки это хитрое варево не раскладывали — поели в очередь прямо из горшка, запивая удивительно вкусной после трудового дня, подслащенной медом водой.
— Железа никто не несет, — пожаловался Середин. — Ремонта мало кто просит, всё больше новые вещи заказывают, да еще из твоего металла. Мало осталось. Может, еще где припрятано?
— Мало, — согласилась Людмила. — Не думали, что оживет опять кузня.
— Понятно, — кивнул Олег. — Стало быть, прикупать новое надобно.
— Не знаю… — пожала плечами женщина. — Беляш пережигал где-то на болотах, криницы приносил.
— Он был хорошим мастером, — вздохнул ведун. — Увы, я выжигать железо не умею. А Одинец не умеет?
— Не брал его туда отец. Сказывал, пока усы не вырастут, к тайному знанию допускать нельзя.
— Зря, — поморщился Олег. — Зря. Что же, значит, придется покупать.
— Не на что нам…
— Я чего-нибудь придумаю.
— Ну, думай… кузнец. — Женщина усмехнулась и принесла от печи невысокую пузатую крынку: — Держи, замаялся небось.
Олег повел носом. Увы, это было никакое не пиво, а всего лишь простокваша.
Людмила отправила детей спать, потом присела у лучины, осматривая их рубахи.
— Не прожгли? — пересел рядом с ней Середин. — Надо бы им тоже передники смастерить. А то ведь работа огненная. Окалина летит, угли, осколки.
— Всё едино растут. Новые скоро надобно будет шить. Пусть покамест для работы остаются.
— Пусть… — Ведун наклонился к ней через плечо и поцеловал в губы. Она улыбнулась, чуть наклонила голову, подставляя щеку и подбородок.
Огонь добежал по лучине до державки и целомудренно погас.
— Пойдем, — потянула его к топчану женщина. — А то опрокинем тут всё.
Середин стащил через голову рубаху, распустил веревку штанов, приоткрыл край мохнатого одеяла, нырнул под него, протянул руку, ожидая ощутить грубую холстину, но наткнулся на мягкую бархатистую кожу и тут же перекатился на хозяйку, склонился низко над ней, ощущая грудью прикосновения горячих сосков, обнял ладонями голову, начал последовательно целовать: левый глаз — правый глаз, левая щека — правая щека, левый уголок губ — правый уголок.
И тут вдруг на крыльце послышались тяжелые шаги, от которых затрясся весь дом: бум, бум, бум…
— У тебя задвижка на дверях есть? — вскинув голову, спросил ведун.
— Есть, — прошептала Людмила. — Но не закрыта.
— Ква… — сглотнул Олег, пытаясь вспомнить, где лежит его пояс с оружием. Оставлял он его на сундуке в углу, но там сейчас постелено девочке…
Бум! Бум! Трах… От сильного удара распахнулась дверь. В проеме показался светящийся призрачной зеленью силуэт, медленно двинулся к топчану:
— Ты! Свояк! Обманул! Я пришла за платой… — Лицо еле светилось, но в полном мраке ночной избы образ Томилы угадывался без труда.
— неправда… — отчаянно закрутил головой Середин, безуспешно пытаясь найти хоть что-то, способное сойти за оружие. — Я приносил…
— Ты лжешь!
— Я принес… И черевики твои с трилистниками, и сарафан красивый.
— Лжешь! — медленно и неотвратимо приближалась к топчану мавка.
— На берегу оставил! В том месте, где утопленник вылезал! Еще до полудня.
— Ложь! — вскинула над постелью руки нежить.
— Пра-а-авда-а-а!!! — отчаянно завопила женщина. — Клал! Клал! Клал! Я сама! Я сама свой сарафан отдала! С цветами! В котором за Беляша выходила!
— Людмила? — склонила голову набок мавка. — Сарафан с цветами? Тот, красивый?
— Да, да… — комкая шкуры, заплакала хозяйка. — Его отдала.
— Сарафан с цветами… — задумчиво пропела болотная нежить. — Черевики с трилистниками…
— Я же говорю, приносил я тебе всё, электрическая сила, — сглотнул ведун. — С самого утра всё собрал да на берег отнес. В осоку, где утопленник вылезал.
Занимайся магией, не занимайся, знайся с нечистью, не знайся — а полуночный визит нечистой силы в спальню кого угодно в дрожь вгонит.
— Приносил… — Томила наконец-то опустила руки. — Оставил…
Она развернулась и медленно, словно тень от ползущей по небу луны, сместилась к дверям.
— А-а-а-а-а… — Людмила сползла с постели, каким-то чудом запалила лучину, подступила к печи, трясущимися руками зачерпнула воды и поднесла к губам — но попасть в рот никак не могла.
Олег в слабом красном цвете углядел на краю полатей свое снаряжение, кинулся к нему, сграбастал в кучу, прижал к груди, прикидывая, куда сложить, чтобы было под рукой. Увидел череду мокрых следов, тянущихся от двери к топчану, снова сглотнул.
Женщина проследила за его взглядом и внезапно взорвалась:
— Убирайся отсюда, колдун проклятый! Убирайся, чтобы и духу твоего близко не было! Уметайся прочь из моего дома!
Середин увидел, как она нащупывает кочергу, и, подхватив одежду, выскочил за дверь, не дожидаясь продолжения. Позади немедленно щелкнула задвижка.
— Ну, ни фига себе приключеньице… — отер он холодный лоб. Быстро оделся, опоясался саблей. Открыл клапан поясной сумки и проверил, остапась ли там заговоренная соль. Покачал головой:
— Похоже, кто-то всё ж не удержался, прибрал мавкино подношение… Да, не завидую я этому типу. У мавки времени много, она найдет. Рано или поздно, а к воде каждый приближается…
Немного успокоившись, он нащупал лестницу, что всегда лежала под свесом крыши, приставил ее к забитому сеном чердаку над сараем, забрался в сухую траву и закрыл глаза. Тут, наверху, пожалуй, еще и спокойнее будет.

Проснулся Середин не от ласковых солнечных лучей, а от пронизывающего холода. Осень решила в очередной раз напомнить о себе инеем на траве и дворовых постройках, густым паром над еще не замерзшей водой. Впрочем, светлый горизонт указывал на то, что до рассвета осталось не так уж много времени. Поэтому Олег, хоть и не чувствовал себя выспавшимся, но ежиться в холодном сене не стал, спрыгнул вниз и, выведя лошадей из конюшни, принялся их седлать. К тому времени, когда петухи только-только начали выползать из теплых курятников, ведун уже поставил ногу в стремя и неспешным шагом выехал со двора, направляясь к дому старшего.
— Что зенками хлопаешь, олух? — издалека донесся до него суровый голос Захара. — Он, смотри, нормальные люди уже верхом давно, а ты еще порток не подвязал!
«Малюта уже у старшего, — моментально понял Середин. — В дорогу собирают».
— Давай, давай, шевелись! Хорошо хоть, не девка ты, давно бы все с голоду завыли.
— Утро доброе сему дому! — громко поздоровался ведун.
— И ты здрав будь, кузнец! — моментально откликнулся мужик. — Как насчет сбитеня горячего?
— Сбитеня в дорогу? А что, дело хорошее.
— А расстегаев щучьих? — поинтересовался бородач, отворяя створку ворот. — Благодарствую тебе за петлю, Олег. Аккурат на старое место легла. Умелые у тебя руки, кузнец. Не то что у этого… — Захар закрутил головой: — Ты еще здесь? В хлев беги, сказываю, кобылу саврасую седлай.
— А покушать? — с надеждой поинтересовался мальчишка с всклокоченными волосами, в косоворотке без единой пуговицы на вороте, опоясанный толстой веревкой с узлом на боку.
— Коли собраться успеешь, обормот, пока Лабута не поспел, тогда и поешь!
Олегу же хозяйка вынесла большой ковш горячего сбитеня и не менее горячий расстегай, из разорванной спины которого проглядывали белые кусочки рыбы, кольца лука и желтоватые ломтики репы. Похоже, Лада ухитрилась подняться еще раньше ведуна, коли снедь у нее такая свежая. Середин спешился, оставив лошадей за воротами, с удовольствием заморил червячка, после чего поклонился хозяйке в пояс:
— Спасибо за угощение, Лада свет батьковна. Давненько такой вкуснятины не пробовал.
— Да чего там, — зарделась хозяйка.
Захар тоже заметно приосанился, услышав похвалу своей жене, и снова зарычал:
— Да откуда же ты таким уродился?! Покладь мою котомку на место! Сума твоя на крыльце, и торба с ячменем. Ты почему в одном поршне?
— Дык, развязался второй, дядя Захар.
— Так шо теперь, всю жизть в одном сапоге ходить станешь?
— Утопленника-то убрали? — отвернулся ведун, чтобы не видеть этой бестолковщины.
— Есть такое дело, — сказал старший. — Под лещину татя зарыли. Мужики так прикинули, расти лучше станет. Орехи в хозяйстве сгодятся. Поршню надень, тютя!
Громко захлопав крыльями, на воротный столб опустился черный с красным хвостом петух и закукарекал с такой радостью, что у ведуна заложило уши. Борясь с соблазном огреть его плетью, Середин покосился на хозяина и тихо зашипел на птицу:
— Пошел вон отсюда! — Петух в ответ снова заорал.
— Оседлал, дядя Захар! — радостно сообщил мальчишка. — Я пойду, поснедаю?
— Пояс у Трети[34] возьми и косарь, — ответил старший. — Да стеганку найди в сундуке, что в сенях. Да не в окованном, а старом, с одной ручкой. Шапка твоя где?
— У деда Рюрика забыл.
— Тьфу, напасть. Ладно, тоды ушанку проси у Лады. Может, даст чего из старья.
— А поснедать?
— Сотоварищи накормят, коли заслужишь. Вон, Лабута едет.
И правда, со стороны ворот на кауром скакуне приближался рыжебородый бортник в овчинной безрукавке, с заткнутым за пояс топором.
— Здравы будьте, люди добрые, — поприветствовал он. — Вроде как с петухами трогаться собирались?
— Ну уж нет, — покачал головой ведун. — Пусть этот горлодрал тут остается.
— И то верно, — расхохотался мужик. — Нам бы чего ощипанное с собой. А, Захар?
— Вон, цыпленка берите ощипанного, — предложил старший. — Всё, Малюта, в седло садись. Давайте мужики, поезжайте. Надеюсь, за день обернетесь. И осторожнее там. Так получается, неспокойным край наш оказался. Половцам не попадитесь.
— И на том спасибо, — натянул поводья Лабута, глядя как со двора выезжает Малюта верхом на светло-гнедой молоденькой кобылке, в ватнике, с огромным ножом на поясе и чересседельной сумкой перед седлом. — Давай, цыпленок, вперед поезжай. А то свалишься, мы и не заметим. А ты, я вижу, одвуконь?
Последний вопрос относился уже к Олегу, и ведун кивнул:
— Привык с заводными странствовать.
— Тут пути-то на день всего.
— Всё едино с заводным спокойнее.
— Может, и так, — не стал спорить бортник и кивнул Захару: — Ну, тоды мы тронулись.
— Счастливого пути, — махнул рукой тот и закрыл створку ворот.
Вместе с первыми петухами поднялось и ленивое осеннее солнце, почти мгновенно растопив иней, но всё равно почти не прибавив тепла. Чавкая копытами по размокшей от дождей дороге, путники добрались до леса, стали подниматься на холм.
— Скажи, Лабута, — спросил Олег, — а много тут у вас деревень окрест?
— Не то что много, — вздохнул рыжебородый, — зато почитай все родичи. Все вместе при дедах с Белоозера отъехали, вместе Коловороты встречаем да зиму провожаем, вместе Ладу да Триглаву величаем. Да и коли парни с девками женихаются, так тоже меж соседями дело крутится. В Елец али Кшень за женой али мужем ведь не отправишься, сам понимаешь. Так что не боись, всё едино за обиду нашу встанут, не отмахнутся.
— Это верно, — кивнул ведун. — Коли все родичи, то бросать друг друга грешно. Да и когда не родственники — всё едино лучше вместе держаться. Так много селений-то в здешней земле?
— Селезни тут недалече, за лесом зараз налево тропа пойдет. Глазок от мельницы по правую руку будет, Горелово за ним. Стежки, Козлов ближе к Кшени срублены, Долгуша еще останется да Сурава наша.
— Пять, шесть, семь, — закончил загибать пальцы Середин. — Ну, коли с каждого поселка по три десятка ратных, то меньше полутора сотен никак не выйдет. А с полутора сотнями мы и Чернобога из-под земли достанем да бороду ему выщиплем. Ну, давай, Малюта, погоняй! Что ты, как мертвый? И так застоялись лошади. Гони!
На рысях лошади промчались через сосновый лес минут за пятнадцать, после чего трое путников повернули налево, галопом пролетая над длинной лентой заливного луга, раскинувшегося по сторонам от прозрачного мелководного ручья. Когда позади осталось километров пятнадцать, лошади начали задыхаться, и путники перешли сперва на рысь, а затем на широкий шаг. Где-то еще через час впереди показались высокие деревянные стены — ручей впадал в реку аккурат вдоль одной из стен деревни,
— Чегой-то тихо в Селезнях ныне, — насторожился Лабута, привставая в стременах. — Ни тебе лодок на воде, ни баб у мостков, ни мужиков в поле. Самое ведь время под озимые пахать, коли не припозднились уже…
Олег промолчал, чуя недоброе.
Всадники опять перешли на рысь. Дорога отвернула от ручья, обогнула заболоченную ложбинку и направилась прямо к воротам. К воротам распахнутым, никем не охраняемым.
От селения не доносилось ни мычания скотины, ни стука топоров или звона молота, ни криков переговаривающихся издалека людей. Ничего.
— Хватит, — натянул поводья Середин. — Не нужно нам туда заезжать. И так ясно, что увидим…
— Ну, надо же… — вытянул из-за пазухи и зажал в руке ладанку бортник. — Самая богатая ведь деревня была. На реке выстроена, торговые гости часто от непогоды укрывались, припасы в путь прикупали. Ладьи стояли, рыбы ловили вдосталь. Сестра моя двоюродная сюда за кожемяку пошла годов десять назад. Дом у них у ручья стоял, калитка там была вырублена. К реке и ручью, шкуры выполаскивать… Подожди…
— Не нужно, — перехватил за поводья его коня ведун. — Хорошего ты там не увидишь. Только терзаний лишних на душу добавишь. Не нужно. Про Селезни половцев спросишь, когда мы к ним в гости придем. А ныне — поехали назад. Запомни, что увидел, да и поехали. Давай…
Середин развернул кобылу, поскакал назад по дороге, ведя скакуна рыжебородого в поводу, как заводного, и только спустя несколько километров отпустил. Оглянулся. Малюта мчался метрах в ста позади. Что же, мальчишку не потеряли — и то хорошо.
Дневали они возле двора мельника, не рискуя сунуться внутрь, и Олег, осмотревшись в незнакомом месте, заметил одну хитрую особенность: сверху, с дороги, видно было только узкий ручеек. Вот если спуститься к нему — тогда просматривалась и обширная запруда. А то, что это не бобровая работа, а человеческих рук дело — так и вовсе, пока плотину не пощупаешь — не понять.
После короткого отдыха бортник повел их к Глазку. Прежде, подъезжая ко двору мельника в сумерках, Олег этого отворота и не заметил. Двадцать верст, меньше часа на рысях — и впереди опять показался высокий частокол.
— Ты смотри, в избах печи топят, — с явным облегчением заметил бортник, хотя дымки тянулись всего над двумя трубами из более чем пятнадцати дворов.
Когда всадники остановились перед запертыми воротами, то двое воинов на свежесрубленном тереме даже не отворили створок, хотя Лабуту узнали и даже дали пару советов насчет дурных осенних пчел.
— У вас токмо дураки остались, — не выдержал бортник, — али из мужей еще кто уцелел?
Веселья его шутка не вызвала, однако ворота приоткрылись и наружу вышел полуголый мужчина с топором и щитом в руках. «Полуголый» означало, что волосы у него были сбриты не только с головы, включая бороду и усы, но и из-под мышек и с груди.
— Здрав будь, Рыжий, — кивнул он Лабуте. — Ответь, почто ты желаешь въехать в наш поселок вместе с сими незнакомыми нам путниками?
— Я вовсе не желаю к вам заезжать, Дир, — ответил бортник. — Староста наш, Захар, послал меня спросить, готовы ли вы поддержать нас в походе на половцев, что разорили нашу мельницу, наши дворы и деревню родичей наших Селезни, что стоит на реке Олым?
— Селезни, стало быть, они тоже разорили? — переспросил Дир.
— Вы-то хоть выстояли? — втиснулся в разговор ведун. — Али с вас тоже никакой надежды нет?
— Мы бы устояли, — пожаловался Дир, — а токмо за много лет так к покою привыкли, что уж и вовсе забыли, каково службу ратную нести. Микула половцев заметил, тревогу поднял, да токмо стрел у него всего два десятка оказалось. Пока новые собрал, половцы уж и терем ему запалили. Его, почитай, года два никто не поливал, от и полыхнул як солома. Опосля половцы начали по воротам пороком бить да веревки на тын кидать. На тыне мы закололи коих, да токмо порока остановить не смогли. Баб да детей попрятали, а сами с мужиками в избе дальней заперлись.
— И что?
— Ну, душегубы как врата сломали, по улицам побежали. К нам сунулись, но мы троих али пятерых срубили. Они вокруг покричали, потом избу нашу запалили. Мы все с мужиками в подпол ушли. Пока изба прогорела да угли остыли, ночь да еще день прошли. Мы как вылезли, степняки уже ушли. Ну, мы схроны открыли, да в лес подались, от тракта проезжего подалее. Несколько дней переждали, потом назад возвернулись. Серебро уцелевшее скинули, старшого в Кшень отправили. Лошадей, скотину купить. Куры есть, всех не переловили.
— Много людей пропало?
— Да, почитай, половина сгинула. То ли живы, то ли половцам в полон достались — не ведаю.
— Прими мою печаль, брат Дир, — наклонившись, протянул свою руку Лабута, и бритый воин прижался в нему плечами и головой.
— А на половцев вы пойдете или малочисленностью отговоритесь? — поинтересовался ведун.
— Да как ты смеешь, чужеземец?! — ухватился за рукоять меча селянин. — Ужели в трусости нас решил попрекнуть?
— Я всего лишь спросил, пойдете вы вместе с нами к степнякам с ответным визитом, или вам и без того тяжко? — как можно спокойнее переспросил Олег.
— Пойдем! — решительно ответил Дир. — За кровь моих соседей втрое больше половцы прольют! И я пойду, и сыновья мои, и соседи. Скажи, куда сбираться рати, и я приведу с собой не меньше десяти мужей!
— Я думаю, дней через двадцать, — ответил ведун. — Пусть лед нормальный на реках встанет, а то одна шуга плывет.
— Мы придем, Лабута, — пообещал селянин. — Мечом отца своего клянусь, придем!
— Мы будем ждать, — ответил бортник, кивнув Диру и пуская своего скакуна дальше по тропинке.
А Середин произвел в уме нехитрые подсчеты: с двух селений вместо ожидаемых шести десятков ратников явится, в лучшем случае, всего один. И арифметика такая отнюдь не в пользу селян. Хотя, конечно, всё еще только начинается…
По огибающей тын тропке путники помчались дальше, миновали поле, нырнули под кроны лиственного леса, а когда километров через пять выехали из него, то увидели впереди деревеньку из пяти изб, сгрудившихся на пологом взгорке. Из труб домов тянулся неторопливый дымок, хорошо слышно блеяла скотина.
— Неужели сюда душегубы не дошли? — удивился Лабута, оглянулся на мальчишку, постоянно отстающего на сто-двести метров, и перешел на рысь.
Всадников заметили, у околицы их встретили двое мужиков с копьями.
— Здрав будь, Ростислав! — поклонился одному из них бортник. — И тебе здоровья, мил человек, — поприветствовал он второго. — Я вижу, беда до вас не дошла?
— О чем молвишь? — не поняли мужики.
— Половцев видели? — встрял в разговор Середин.
— Видать видели, — согласился тот, которого звали Ростиславом. — Мы как дым за лесом увидали, так сразу неладное почуяли. Ну, добро, скарб всякий в телеги погрузили, баб, детей скликали, да в чащу и ушли. Я доглядывать остался. Половцев чуть менее полусотни примчалось, меж домов погарцевали, поняли, что нет никого, да и назад подались. Мы от греха пару дней переждали, а опосля назад вернулись.
— Повезло, — кивнул Олег. — Вас, стало быть, не коснулось. А многие и добро, и родичей, а то и живот потеряли. Посему надумали мы, как лед встанет, до степняков с ответным визитом идти. Составите компанию?
— То покумекать надобно, — переглянулись мужики, и Ростислав закончил:
— Дело, конечно, хорошее. Да и делать зимой по хозяйству почитай что нечего. Я так мыслю, найдутся у нас охотники. За всех ручаться не стану, но человек пять-шесть приведу.
— Тогда ждать будем, приходите. — Ведун развернул гнедую. — Удачи вам.
Малюта еще только нагонял своих старших спутников, покачиваясь в седле, и Олег вдруг понял, что мальчишка спит! Нагло «давит клопа», никак не интересуясь происходящим. Лабута, проезжая мимо, прихватил поводья его кобылки, потянул за собой. Лошадь послушно крутанулась на месте, и…
— А-а-а!!! — От резкого поворота Малюта потерял равновесие и смачно шлепнулся в траву. Тут же вскочил, ошалело крутя головой и ловя правой ладонью рукоять ножа.
— Садись на коня, чмо! — укоризненно покачал головой ведун. — Смотри, жизнь свою проспишь.
Не дожидаясь, пока великовозрастный оболтус поймает стремя, Середин потрусил дальше по тропе. Рыжебородый Лабута чуть задержался, наблюдая за мальчишкой, потом нагнал ведуна и поехал рядом:
— Теперь понятно, почто они мельницу не пожгли, сказал он. Боялись, что, дым увидемши, все округ встревожатся.
— Это точно, — кивнул Олег. — Вообще, на войне селения редко жгут. Коли перед штурмом зажжешь — без добычи останешься, сгорит всё. Коли взял да дальше идти намерен — так дым далеко окрест всем людям сигнал об опасности даст. Разве только домой когда собираешься, можно и побаловать, коли не лень. Да ведь и то — возиться надобно… — Ведун оглянулся: — Ну, забрался, чудо в перьях?
— Зря ты так, хороший он парень, — вступился за Малюту бортник. — Это по хозяйству дворовому у него всё никак не склеивается. А коли в лес али на реку попадет, так цены ему нет. Руками голыми рыбу поймать способен, тропы звериные как носом чует, дупла пчелиные тоже… Ну, не лежат у парня руки к сохе да топору, что же теперь поделаешь?
— Оскопить, — предложил Олег.
— Почему?! — опешил бортник.
— А как же он детям дом срубит, печь сложит, сарай поставит, коли руки к топору не лежат? Пусть уж лучше и не будет их совсем.
— Нет, ну, такое дело любой дурак смастрячит, — возмутился Лабута. — Ну, не за два дня он пятистенок поставит, а за три — что с того? Оскоплять-то зачем?
— Да не пугайся ты так, пошутил я, — усмехнулся ведун. — Только всё едино мужик любое дело, коли доведется, исполнять должен. А лежат руки, не лежат… Где он там? Этак мы до темноты никуда не поспеем. Малюта, не отставай!
И Середин опять перешел на рысь.
— Что там дальше, Лабута? Стежки и Козлов, кажется?
К Стежкам они подъехали задолго до сумерек. Какова из себя деревня, Олег так и не увидел, поскольку ее огораживал высокий частокол. Причем, в отличие от предыдущих селений, здесь в тереме над воротами восседал плечистый и брюхатый мужик с рогатиной, а чуть дальше, на равном удалении вдоль стены, были видны еще три точно таких же навеса для стрелков. Правда, пустые.
— День добрый, хозяева, — крикнул снизу Олег. — Половцы до вас дошли али раньше остановились?
— Дошли, — довольно сообщил мужик. — Как дошли, так и ушли. У нас малой их еще у мельницы заметил да копешку сена подпалил. Мы и затворилися. Пытались степняки к вратам с пороком подойти да арканы свои покидать — да токмо мы их сулицами да стрелами отогнали. Они, душегубы, стрелы метать пытались, да токмо и мы в этом деле не лыком шиты. Може, задели кого, а може, спужались они, что крови много прольют. Мы-то за себя встали прочно. Ну, и подались они дальше. Добра у них, однако же, повозок полста, коли не больше. Видать, награбили, гады болотные. Да еще Козлов разорили, твари гнусные. Там, видать, дыма не заметили, а стены у них и вовсе нет. Шесть дворов всего — где им тын потянуть? Ну, и не успели в лес убечь. Видели мы, как их назад за телегами гнали. Видать, хазарам продадут тати.
— Что же не отбили своих?
— Куда нам, тремя десятками мечей на орду такую кидаться? Половцев, мыслю, сотни две собралось, не менее.
— Проклятье… — покачал головой Середин. — Слышь, ратник. Мы сами из Суравы будем. Задумали в степь с ответным визитом сходить, как лед на реке встанет. Вы как, с нами пойдете родичей своих из полона выручать али за тыном отсиживаться останетесь?
— С Суравы? — переспросил мужик. — То-то мне борода рыжая знакомой показалась! Никак Лабута-бездельник?
— Сам ты бездельник, жирдяй, — обиделся бортник.
Мужик довольно захохотал:
— Вижу, свои. Токмо ныне у нас все настороже, ворота и днем открывать опасаются. А про задумку вашу я на сходе замолвлю словечко. Глядишь, и придем.
— Значит, в Козлове нам делать нечего, — сделал вывод Середин, когда они отъехали от поселка. — Нет его больше. Итого… Три десятка мы сами, от Суравы, выставим, еще три десятка из Стежков будет. Итого, мы имеем чуть более полусотни ратников. Супротив двухсот. Этак из нашего похода ничего, кроме самоубийства, не получится.
— Дык, еще ведь с Горелово подойти обещались, — напомнил Лабута, — из Глазка опять же мужи будут…
— Да знаю я эти сборы, — поморщился Олег. — Как всегда в последний момент у кого-то нога подвернется, у кого-то брюхо вспучит, кому хозяйством позарез заняться понадобится. Так что шестидесяти с двух деревень мы не соберем никак. Меньше людей будет. Вот эту убыль десяток ратников из разоренных поселков и покроет. Вот где бы еще хоть полсотни мечей найти?
— В Долгуше мы еще не были.
— А большая деревня?
— Домов пять-шесть будет…
— Да-а, солидно, — вздохнул Олег. — Ладно, поскакали. Малюту позови, а то опять спит, паршивец. Еще потеряется…
Долгуша оказалась совсем дремучим углом, потерянным в лесу между мельницей Творимира и Кшенью. Половцы ее не нашли. А может, груженные добычей, взятой в других местах, решили, что им и так хватит, и не стали соваться в непролазную чащобу. Когда Олег увидел темные избы без труб, зажатые между древними дубами, извилистую пахоту, проложенную прямо в зарослях между пирамидальными тополями, навесы, крыша которых была примотана к стволам подрастающих вязов, и погреба, на крышах которых росли цветы и бурьян, он сразу почувствовал, что никакого отклика в этом месте не найдет, а потому остановился возле бьющего из-под склона холма родника, обложенного камнями, напился воды и вытянулся в траве, предоставив искать хозяев и разговаривать с ними Лабуте.
Бортник явился примерно через четверть часа, разлегся рядом:
— Они ничего не видели, не слышали и ничего не хотят.
— Хорошая позиция, — согласился Середин. — Многим только она и помогает выжить. Или умереть без лишних мук.
— Как же поступить, кузнец? Получается, мы даже сотни охотников в поход не соберем. Придется простить степнякам набег? Может, засаду какую придумать, коли снова будущим летом явятся?
— Без толку, — сморщился ведун. — Тот, кто нападает, всегда имеет преимущество. Он выбирает удобное время и место, на его стороне неожиданность. Когда нападаешь, даже малой силой можно разгромить могучего противника.
— Дык, может, хватит сотни, коли внезапно налететь?
— Половцев было сотни две. Всем кочевьем они прийти не могли. Кто-то должен за стадами приглядывать, женщин охранять. Кто-то болен, кто-то мал. Можно считать, в кочевье нас встретит вдвое больше степняков, сотни четыре. Опять же, свою берлогу даже последняя крыса защищает со всей отвагой. Нет, одной сотней не обойдемся. Нужно собрать хотя бы две… — Середин почесал кончик носа. — Скажи, Лабута, а в Кшени ты часто бывал?
— А то, — рассмеялся бортник. — Как общине чего надобно, так сразу меня дергают. У кого поле, у кого скотина, а мои пчелы сами работают, и рыбка в тине сама растет. А посему — поезжай, рыжебородый, вези, купи, продай..
— Правду сказывал Захар, что нравы в Кшени общинные? Сход всем заправляет, народ волен и иной власти, кроме своей, не признает?
— Так и есть, — отозвался Лабута. — Ни князей, ни бояр нет ныне в Кшени. Разве за последний месяц появились.
— Значит, нету, — кивнул ведун. — А нравы там, обычаи местные таковы, как в Новгороде, или хитрости какие есть?
— Не ведаю, каково в Новгороде Великом живется, но в Кшени народ вольный.
— А скажи мне, Лабута, что, если…
— А и верно! — вскинулся бортник. — В Кшени зов бросить надобно. Людей там куда как больше, нежели во всех деревнях наших обитает. Наберем две сотни, и глазом моргнуть не успеешь! Едем!
Увы, добраться до города засветло они не успели. Сумерки застали путников в пути, и ночевать пришлось прямо рядом с трактом, на первой попавшейся, достаточно широкой поляне.

* * *

Утро опять взбодрило людей морозцем. Наскоро перекусив вчерашними пирогами, они торопливо оседлали скакунов и пустились рысью, разгоняя по жилам холодную кровь. Километров десять пути — полчаса скачки размашистой рысью, — и впереди показалась крепость.
— Малюта! — спешиваясь, окликнул мальчишку Середин. — Теперь-то ты выспался? Расседлай лошадей, напои, пусти пастись, да приглядывай за ними. А мы, надеюсь, за пару часов обернемся.
— Справишься? — поинтересовался Лабута.
— Ништо, — зевнул паренек. — Дурное дело нехитрое. Присмотрю.
— И на земле не спи, — добавил Олег, снимая чересседельную сумку с деньгами, травами и сушеным мясом и перекидывая ее через плечо. — Простудишься.
Мужчины спустились к самому берегу, бортник тут же замахал рукой отплывающему от пристани горожанину:
— Эй, браток! Перевези на тот берег, а то вода холодная.
Тот ничего не ответил, но повернул к ним, и вскоре широкая долбленка, распертая несколькими палками, приткнулась к берегу. Внутри стояло несколько корзин без ручек, лежал моток суровой нити. Не иначе, рыбак — снасти проверять отправлялся. Лабута столкнул долбленку, прыгнул внутрь. Горожанин, ловко орудуя одним веслом, быстро развернул свою посудинку и уже через минуту опустил весло вниз, воткнув в илистое дно и удерживая лодку возле причала.
— Спасибо, друг. — Рыжебородый выбрался на жерди, придержал борт, помогая вылезти Олегу — Ты не бойся, мы не долго.
— Мне-то что? — хмыкнул рыбак и толкнулся веслом.
— Может, на двор постоялый зайдем, коли всё равно здесь? — предложил бортник. — Там Мелетина такой студень варит, нигде вкусней не пробовал. Пивка маленько отпробуем.
— Ты чего, голодный?
— Тебе хорошо, кузнец, тебя Людмила с тоски бабьей, небось, кажевный день медом угощает. А мне токмо вода с медом и достается. Пошли, чего не посидеть, коли тут оказались?
— Ладно, — кивнул Середин. — Всё едино осмотреться надобно.
Кшень раскинулась вокруг крепости, места не жалея. Срубы, что стояли на врытых в землю дубовых чурбаках, были раза в полтора больше в длину и ширину деревенских пятистенков, дворы захватывали на глазок соток по десять, а то и больше, огороженные иногда обычными плетнями, иногда заборами в три жерди. Кое-где на этих «приусадебных участках» зеленела капуста, торчал сельдерей и пожухлый лук — но в большинстве мест горожане урожай свой уже попрятали, и теперь среди грядок гордо ходили, что-то выклевывая, куры.
Постоялый двор, наоборот, размерами похвастаться не мог. Тот же двор на десять соток, два сруба, поставленные бок о бок. Разве только плетень был повыше и подперт изнутри, да конюшня длиннее, нежели у соседей — чтобы у гостей лошади возле яслей не теснились. Сейчас, впрочем, тут было пустовато — три коня, да и те, пожалуй, хозяйские. Правда, в обширной горнице за десятком столов сидели-таки несколько человек — кто хлебал вчерашние щи, кто запивал пироги горячим сбитнем.
Бортник, довольно потирая руки, уселся ближе к двери в кухню, из-за которой струились аппетитные запахи, громко позвал:
— Малетина! Поделись-ка с нами студнем своим бараньим из погреба, да пивка свежего принеси.
— Это опять ты, Лабута? — послышался громкий голос из-за двери. — Ты чего приперся? Кто меня о прошлом разе обещал медом кормить, пока сама более есть не смогу? Ну, и где твоя колода?
Рыжебородый испуганно втянул голову и округлил глаза.
— Что, не помнишь? — усмехнулся Олег.
Лабута помотал головой.
— А пива сколько в прошлый раз выпил, тоже не помнишь?
— Не, не помню, — признал мужик.
— Бывает… — ехидно хмыкнул Середин. — Ну, что могу сказать? Ты, парень, попал.
Подошел мальчишка в длинной нестираной рубахе с расшитым красной нитью воротником, поставил на стол большую деревянную миску с холодцом, схватившимся настолько крепко, что даже не вздрагивал от рывков; затем принес кувшин с пивом, две грубо слепленные глиняные кружки. Ведун налил себе, выпил, налил еще. Пиво было так себе. Мутное, слабенькое, с явным привкусом муки. Поковырявшись в миске, Олег понял, что восторгов по поводу этого лакомства тоже не разделяет, и, поднявшись из-за стола, поправил саблю, перекинул через плечо сумку:
— Ладно, пойду, погуляю. Торг тут где?
— Аккурат перед воротами крепости, — махнул рукой бортник. — В стороне чуток, но с дороги видно.
Торжище в Кшени богатством тоже не баловало. Три десятка лавок, причем только десять — нормальные, прочные срубы с открытой к покупателю стороной, а остальное — так, столы грубо сколоченные, даже без навеса. Еды тут никакой не продавали. Своей, видать, у каждого хватало — кто же станет за серебро покупать то, что само растет? На двух лавках молодые пареньки торговали товаром шорным. Видать, подмастерья — мастера сами делом заняты. Еще была лавка гончарная — но всё казалось настолько кривым и косым, что покупать этакий товар Олег решился бы только от большой нужды. В одном месте купец хвастался мехами, в другом — медным товаром, тщательно отполированным и покрытым тонкой чеканкой. У третьей ведун остановился, взял за пару новгородских чешуек несколько клубков разноцветного катурлина — нитей для вышивания. Людмиле подарить, чтобы за мавкин визит не очень злилась. Подумал, а потом взял отрез в десять локтей белой льняной ткани — детям на новые косоворотки. Отмахнувшись от продавца, пытавшегося до кучи всучить еще и кусок атласа, пошел дальше и остановился перед прилавком со всякого рода железным добром: стременами, ножами, подковами, косами, мечами.
— Чего желает добрый молодец? — встал с лавки плечистый мужик с длинной бородой, на которой имелось несколько мелких подпалин. Да и руки мозолистые выдавали в нем не торговца, а работягу. — Могу нож показать, что десяти мечей стоит, могу умбон сделать любой, какой только душа пожелает.
— Что, кузнец, не работается? — поинтересовался Олег. — Решил от молота отдохнуть, воздухом подышать?
— Тебе-то что за дело, прохожий? — отозвался мужик. — Коли надобно что — покупай. Не надо — дальше ступай. Чего свет загораживаешь?
— Э-э, мастер, такими речами ты всех покупателей отпугнешь, ни в жизнь не расторгуешься. Ты бы спросил с ласкою: чего надобно? Хорошим товаром бы похвастался. А я бы серебром с тобой поделился.
— Ну, и чего тебе хочется? — недовольно склонил набок голову бородач.
Олег, колеблясь, прикусил губу. Судя по тому, что кузнец вместо того чтобы работать да заказов дожидаться, на торг отправился, ему по какой-то нужде серебро понадобилось. А коли так — можно попробовать его загашники раскрутить. В кузне-то Людмилиной металла совсем не осталось.
— Я бы у тебя, мастер, криниц купил. Много, сколько дашь. Заплатил бы не торгуясь.
— Экий ты… — засмеялся кузнец. — Иди, гуляй, пока опять дождь не зарядил.
Олег вздохнул, двинулся дальше.
Отказ мастера его ничуть не удивил. Криница выжигается тяжело, а стоит мало — так какой смысл ее продавать? Ее ведь просто ручником обить хорошенько, размять, в слиток расковать — и она уже раз в десять дороже ценится. Коли из слитка вещь хорошую сделать — она тоже раз в десять дороже выйдет, а то и в двадцать. Вот и думай — зачем криницу кому-то отдавать и прибытка всего этого лишаться? Глупость одна.
Середин описал по торгу круг и вернулся к кузнецу — других мастеров по железу на торгу не нашлось.
— Ну, так что, мастер? — опять обратился к нему ведун. — Продашь криниц? Ты ведь места знаешь, человек опытный. Ты себе еще пережжешь. Это я тут приблудный, только на готовом работать умею.
— Коваль, что ли? — не поверил кузнец. — Коли ковкой промышляешь, то отчего сам себе металл не выжигаешь?
Олег тяжело вздохнул. Объяснить здешней публике, что такое доменные печи и мартены, что проще по каталогу сталь нужной марки заказать, чем наугад болотный грунт с углем мешать — было совершенно невозможно. Как и то, что спустя десяток веков «черный металл» будет валяться на улицах, не привлекая внимания даже вторчерметчиков.
— Ладно, криницу не дашь, может, хоть слитками поделишься? Честно признаю, работать мне нечем. Так что можешь пользоваться случаем и три шкуры с меня драть. Давай, мастер, решайся. Ныне твое дело торговое. Коли человек с деньгами пришел, то товар жалей не жалей, а выкладывай.
— Млада! — неожиданно громко закричал кузнец. — Млада, подь сюда. Пригляди за товаром моим, а у меня тут дела с заезжим молодцем. — К прилавку со стороны крепости подбежала девчонка лет двенадцати в темном овчинном тулупчике, распахнутом на груди, и в белом платке, украшенном множеством кисточек. — Погляди тут, — повторил кузнец. — Я быстро. — Мастер обошел свой прилавок и направился через торговую площадь. Середин поспешил следом к распахнутым воротам крепости.
Прямо на дороге сидели, побросав на щиты оружие, трое стражников и играли в кости. Не кубики, а именно кости — маленькие, похожие на кроличьи позвонки. Как понял ведун, суть баловства состояла в том, чтобы пробить свою кость через воротики, образованные двумя другими, и при этом не уронить ее со щита. На двух прохожих охрана никакого внимания не обратила — одно слово, черная сотня.[35]
Пройдя сумрачный тоннель между наружными и внутренними воротами, Олег оказался внутри крепости и ошарашенно крякнул: весь двор собой напоминал пчелиные соты. Огромное множество плотно прижатых друг к другу сарайчиков высотой в два человеческих роста с плоскими дощатыми крышами. Разделял эти строения даже не коридор, а натуральный лаз, в котором двое упитанных людей могли бы и не разминуться. Судя по выходящим во двор рядам бойниц, толстые стены тоже были поделены на похожие клети. Ведь не для стрельбы же по своим все их прорубили?
Кузнец остановился, выдернул колышек перед дверью в одну из клетей, посторонился, пропуская гостя. Внутри оказалось почти темно, и ведуну пришлось пару минут подождать, пока глаза привыкнут к полумраку. Вскоре Олег смог различить небольшой очаг возле двери — со следами копоти, но без дымохода, поддувала, топки и прочих «излишеств». Вдоль дальней стены и до середины помещения в четыре ряда шли полати, плотно забитые дерюжными мешками; на одной, впрочем, лежали пара топоров, молот, какие-то бубенчики, обтянутый кожей и украшенный символом солнца щит. Полати у противоположной стены тоже имелись, и тоже в четыре яруса — но на них валялись скомканные шкуры, стеганая одежда, стояли два набитых перьями мешка. Под нижним лежаком, на сплетенной из камыша толстой циновке, были сложены пузатые капустные кочаны.
Теперь ведун начал более или менее понимать уклад жизни вольной Кшени. Похоже, прочная крепость с высокими стенами, отстроенная на крутом холме, отнюдь не служила для проживания, а представляла собой нечто вроде огромной кладовки, в которую жители сносили всё ценное, а то и просто не нужное в повседневной жизни. В случае опасности люди просто бросали свои пятистенки, убегали за стены цитадели и захлопывали ворота, занимая боевые позиции на стенах. А этакую твердыню лихим наскоком не очень-то и возьмешь. И аркан до зубцов не добросишь, и стрелять снизу вверх несподручно — а вот вниз в самый раз. Да и народ думает не о том, как убежать, а о том, как урон супротивнику посильнее причинить. Уголок, где опасность пересидеть, пусть и тесный, есть у каждого, припасы все опять же здесь… При желании хоть год в осаде жить можно — если с осени запереться, конечно. А посады… Что посады? Леса вокруг вдосталь. Коли и попортит ворог избы вокруг — новые срубить много времени не нужно, на Руси народ к топору привычен.
— Вот, — достал с верхних полатей несколько грубо прокованных брусков кузнец, — эти могу дать. Всё едино без дела лежат.
— Ага… — Олег взвесил один из слитков в руке, подобрал возле очага осколок камня граммов на сто, с силой ударил по краю бруска. В стороны широко брызнул сноп темно-красных искр. — Понятно. Дрянь железо, кузнец, сыромятина.
Ведун взял другой брусок, опять ударил:
— А вот этот ничего, искра желтая, всего пара высеклась. А этот… Этот тоже не высший сорт.
— Да ты… — задохнулся мастер. — Да ты, деревенщина, ты хоть знаешь, что в руках держишь?! Ты хоть… Уметайся! Уметайся отсюда, пока я тебя… — Хозяин схватил слитки, принялся перебрасывать их обратно наверх. — Развелось ковалей, каждый мнит себя князем Киевским… Гонору, как у дуба, а в стебле и соломы не найти!
— Ты еще скажи, что я не прав, — огрызнулся Середин. — Сам попытался глину какую-то заместо железа всучить, а потом еще и ругается.
— Ты… — судорожно сглотнул хозяин. — Молоко на губах не обсохло, а он уже… Ладно, я тебе кое-что покажу… Посмотрим, какой ты знаток…
Кузнец прихватил тонкий, но явно тяжелый сверток, спрыгнул вниз, развернул заячью шкурку. Там, щедро смазанный салом, лежал меч — в руку длиной и четыре пальца шириной; костяная рукоять с тремя витками тонкой кожи и навершием в виде головы козла, с направленными вниз шипами-рогами.
— Ква… — Олег увидел темный холодный отлив, пальцем стер сало с середины клинка, тут же узнал тонкую матовую вязь и снова охнул: — Электрическая сила, не может быть!
Это был булат. Самый настоящий — и один такой клинок стоил больше, нежели три Кшени со всеми обитателями. Неужели его смог смастерить вот этот деревенский кузнец?
Собственно, главная тайна булата не представляла собой столь уж огромного секрета. Берут три основные полосы: сталь мягкую, сталь упругую, сталь высокоуглеродистую — и сваривают в единый клинок. Подобный меч будет резать врага с такой легкостью, как сталь углеродистая, мягкая сталь не даст первой, хрупкой как стекло, рассыпаться от первого же удара, а сталь пружинная придаст оружию упругость и сохранит его форму. Правда, просто три толстые полосы металла этого эффекта не дадут — вязкая сталь не спасет хрупкую прочную, если будет отделена от нее даже на несколько миллиметров. Слои должны быть как можно тоньше, их должно быть как можно больше. Поэтому взятые вместе полосы расковывают, складывают пополам, сваривают, опять расковывают, снова складывают — и так до тех пор, пока толщина каждого слоя не сузится до нескольких микрон, а поверхность клинка из-за цветовой разности слоев не покроется мельчайшей вязью — «коленчатым» рисунком.
Чаще всего составных полос бывает всё-таки не три, а семь. Иногда дело доходит до пятнадцати. Но суть не в них. При кажущейся простоте идеи каждый кузнец понимает, что воплощение ее лежит заметно за гранью возможного. Потому что температура сварки, определяемая на глаз, должна удерживаться на уровне тысячи ста пятидесяти градусов плюс-минус пара десятков. Потому что начинать сварку нужно на верхней допустимой границе — ведь стоит вынуть заготовку, как она начинает остывать; причем при даже коротком перегреве происходит пережог, при недогреве — недовар. Потому что на поверхности стали постоянно появляется окалина, горн норовит подбросить шлак — и если, складывая полосу, ты хоть раз такое пропустишь — в теле клинка возникнет каверна. Потому что полоса всегда должна быть равномерно прогрета до одинаковой температуры независимо от размера. Каждый раз, опуская заготовку в горн или начиная работать ручником, ты прощаешься с клинком навсегда. А повторять проковки нужно не раз, не два — а сотни раз. И на каждом этапе лишь тонкая грань отделяет твое творение от недовара, каверны, пережога…
Оттого-то и ценятся подобные клинки гораздо дороже золота, оттого и ковать их рискуют только настоящие гении, каковых один на миллион. Те, у кого кузнечное ремесло уже в генах, кто смог впитать многовековой опыт своих мастеровитых отцов и дедов. Потому-то, кроме как на Руси, булат умеют ковать только в Сирии. Но страх перед пережогом приводит к тому, что дамасские клинки страдают хроническим недоваром, да еще частыми шлаковыми кавернами и тонкими трещинками, уходящими в глубину клинков. Правда, хитрые арабы научились скрывать эти огрехи, зачеканивая в трещинки серебро, а потому в руках купцов их поделки выглядят для каких-нибудь галльских королей даже соблазнительнее, чем темная полоса обычного булата. Впрочем, попрекать сирийцев в подобных увертках глупо. Ведь больше никто и нигде — ни цивилизованный Китай, ни черная Африка, ни Западная Европа — не смог даже приблизиться к их уровню мастерства за всю историю своего существования.
Еще, как слыхал Олег, булат умели делать в Персии и Индии. Но ведун не очень верил этим утверждениям, поскольку, опять же по слухам, свой «табан» индусы не ковали, а отливали. Между тем Середин совершенно не представлял, как они могут достичь температуры в тысячу шестьсот градусов без кислородного дутья и высококачественного антрацита. Разве только с помощью колдовства… Последнее предположение подтверждалось тем, что индусы никогда не продавали слитки булата целиком — только «вутцы», разрубленные на «порции» булатные лепешки. Похоже, им или приходилось отделять нечто секретное, или они вообще не могли получать отливки нужного размера и пользовались теми, что доставались в готовом виде. Но это тоже — чисто из разговоров, подслушанных в греческой Корсуни.
— Да, мне такого не сделать, — признал Олег, возвращая оружие.
— Вот именно! — Услышав признание собственного превосходства, кузнец чуток успокоился. — Я тебе, олуху, слитки аккурат для нового меча подобранные, предлагал, зимой заняться думал. А ты нос воротишь! Кабы не лихоманка, что на старшую напала, так и показывать бы их не стал. Волхв серебра полторы гривны запросил от напасти избавить.
— А чего с девицей? — навострил уши ведун.
— Да всё бы с ней ничего, — вздохнул хозяин. — Видом ладная, нравом веселая, отзывчивая. Да токмо не везет никак с парнями. Только вроде всё сладится — а у того то с ногой что никак, то с животом, то дело какое из Кшени зовет. Дважды молодцы сватались, а обоим поплохело. Один вовсе утоп, другого скрючило всего, год весь кривой ходил. Ныне никто и носа не кажет, стороной двор обходят. Да и у Милы моей, как с кем замилуется, опосля то волосы ночью спутаются, то раздерется вся в кровь в темноте, а обо что — и непонятно.
— На ночницу похоже, — почесал кончик носа Середин.
— На криксу?
— Ночницу, — поправил ведун. — Есть такие существа в наших краях. Не то чтобы сильная нежить, но всё равно не очень приятная. Понравилась твоя дочь кому-то из них, вот и ревнует, хочет ее одной, при себе оставить. Она ведь не конкретно одного парня, она вообще всех мужчин отпугнуть старается, подальше отвести.
— Не слыхал про такое, — покачал головой мужик.
— А ты послушай, — посоветовал Олег. — Кузнец из меня, может, и никакой, но вот в ворожбе я кое-что понимаю. Значит, земляк, нежить эту нужно заморочить, обмануть, отвести ее от девицы. Ты вот что, после ближайшего полнолуния баню стопи. Но в первую очередь дочери твоей надобно изготовить тряпичную куколку, похожую на человечка: голова, руки, ноги, юбочка какая-нибудь. Перед полнолунием набери в широкую лоханку из реки воды, поставь ее на место, куда лунный свет падает. Дочку свою в первую очередь мыться запусти. Перед парилкой пусть возьмет куклу и запах свой ей оставит. Пот подотрет под мышками, в одежду ношеную завернет. Как помоется, то, ополаскиваясь в последний раз, пусть выльет на себя ту воду, что стояла на луне, и нашепчет: «Унеси вода, злое-чужое, оставь мое, сладкое да белое. Аминь». Потом пусть ждет полуночи, когда в третью очередь в бане нежить намывается. Пусть дверь в парилку приоткроет, да куклу туда и бросит. И наговорит: «Из едина теста, криксова невеста, воле покоряюсь, от мира отрекаюсь, к милому иду, тело белое ему несу». После восхода солнца нужно опять сходить в баню, найти там куклу и спрятать ее где-нибудь в потайном месте, чтобы никому на глаза не попадалась. Но лучше всего — в чужом доме. Тогда ночница точно отстанет.
— Так крикса или ночница? — опять не понял кузнец.
— Этот заговор от любой нежити подействует, те в бане сами промеж собой разберутся.
— Постой, запишу… — Хозяин нашел среди растопки большой кусок бересты, достал из очага уголек, начал было писать — но буквы получались слишком крупными. Кузнец остановился, подумал, потом выпрямился и стал записывать наговорные слова прямо на двери.
— Всё правильно, — подтвердил Олег, глядя ему через плечо.
— Понятно, — вздохнул мастер и полез обратно наверх.
— И не думай, не возьму, — отказался Середин. — Только испорчу хороший материал. Мне ведь только так, по хозяйству чего смастерить. Вот от криницы бы не отказался. Может, поделишься? Заплачу, как за слитки.
— Ну, нету у меня ныне криниц, — развел руками мужик. — Бери, что дают, пока я добрый.
— Не возьму, — отступил к двери Олег. — Опять же, наговор может и не помочь. До полнолуния и не узнаешь. Давай так, хозяин. Коли избавится твоя дочка от напасти, ты мне криницы в Сураву приведи, там я промышляю. А нет… Ну, значит, нет. Договорились?
— Ладно, — с видимым облегчением вернул на место слитки кузнец. — По рукам.
— Тогда пошли, — предложил Середин, — а то, боюсь, потерял меня Лабута. Ты мне вот что подскажи… У вас в Кшени колокол вечевой есть, али еще чего? Как собрания созываете?
— Било у стены напротив торга висит. А тебе-то что?
— Хочу проверить, подействует у вас один обычай новгородский али нет. Город-то у вас вольный. Стало быть, и законы должны быть похожие на те, что в Господине Великом Новгороде.
Крепость они покинули вместе. Кузнец отвернул влево, подошел к подвешенной на вкопанных в землю жердях доске в половину человеческого роста; рядом с ней валялась толстая палка, похожая на биту для игры в городки.
Всё, дороги назад больше не было, как не было и повода оттянуть неизбежное. Коли решил — исполнять надобно. Под выжидающим взглядом мастера Олег подобрал палку и со всего замаха ударил по билу. Оно низко бумкнуло — звук отразился от крепостной стены и раскатился над посадами. Ведун ударил еще раз, потом еще и еще.
Немногочисленный люд на торгу остановился, повернувшись к нему, на ближних улицах появились еще жители, с тревогой спешащие к крепости. Увидев колотящего по доске незнакомца, они успокаивались и останавливались, ожидая продолжения. Когда толпа собралась человек за триста, Середин бросил биту и низко, в пояс, поклонился на три стороны:
— Вам, люди русские, челом бью, вас с собой на дело доброе призываю. На половцев я рать сбираю, в степи ближние пойти, да душегубов злобных наказать. Нынешним летом они в пределы наши ворвались, мельницу разорили, Сураву разграбили, Селезни, Глазок и Козлов разорили начисто, людей русских кого порубили, кого в полон увели… — Площадь возмущенно загудела, и ведун приободрился: — В поход ответный на разбойников вас зову, братья мои. Ныне, как лед встанет, намерены мы с мужиками суравскими и стежковскими в степь с ответом русским идти. Вас с собой зову, мужи кшеньские. Не посрамим звания своего, не предадим земляков своих, что в неволе томятся! Отомстим за кровь пролитую, за слезы детей малых да вой вдовий! Беритесь за мечи отцовские, мужики! С нами идите, помогите дело святое совершить!
Олег остановился, перевел дух, следя за произведенным впечатлением. Народ тревожно переговаривался, однако в ватагу его покамест никто подряжаться не спешил.
— Че примокли, ако мыши, кота учуявшие? — весело поинтересовался Лабута, величественно выплывая откуда-то со стороны ворот. Судя по его состоянию, время, потраченное Олегом на торгу, он провел с предельной эффективностью. — Мыслите, не дойдут половцы до вас? Еще как дойдут! Ныне Селезни с Козловом разорили, завтра сюды явятся, баб ваших переловят, а посады пожгут. Али думаете за стенами отсидеться? Так всю жизнь не просидите! А дома по три раза за лето не отстроите!
Народ на площади притих, слушая веселого бортника, а тот подбрел к билу, привалился плечом к жерди:
— Степняки как крысы — раз лабаз учуяв, не успокоятся, пока всё не разорят. И способ избавиться один: тут же первых тварей прибить, да дохлых за хвосты развесить, дабы товарки судьбу свою узрели. Так Глеб, а? Ты, помнится, хвастался, как един с тремя варягами рубился. А степняков, стало быть, боишься? А ты, Денья, звал меня отару у половцев кустовидских увести. Помнишь, о прошлом годе мед пили? Так я согласен, пошли. Ну что, есть тут хоть един мужик настоящий? Эй, Буривой, чего хоронишься? Не ты ли мечом хвалился, что у Триведа купил? На что тебе клинок ратный, коли байбаком жить намерен? — Лабута громко икнул и презрительно засмеялся: — П-при-итихли, желуди? Да какие вы мужики, тьфу! Мои… — Он громко всхлипнул… — Мои девочки в невольницах погань всякую ублажают, а вы от одного слова половецкого трясетесь! Тьфу! Стало быть, и вашим девкам в подстилки половецкие идти придется! Ну же, мужики! Зима на носу, делать всё равно нехрен. Вы че, все снега спать будете, как медведи, да лапу сосать?! Ну же, шевельнитесь хоть раз! Айда, в степь сходим, развлечемся, головы половецкие пострижем, чужим девкам юбки задерем, своих домой вернем, добра разбойничьего себе на житье прихватим! Э-э, да какого хрена вас шевельнешь. Одно слово, байбаки…
Бортник разочарованно махнул рукой и свалился за било. Что, впрочем, не помешало ему укоризненно помахать рукой с вытянутым грязным пальцем:
— А вот я — пойду! — Толпа засмеялась.
— И-е-ех! — Один из горожан внезапно скинул свою шапку и шваркнул о землю. — Пропадай моя черешня! Пойду с тобой, чужак! Айда на половцев, побьем поганых!
— И я пойду, — отозвался еще один бородач в сером армяке. — Залежался чего-то меч на печи, поди проржавел весь.
— И я пойду! — закричал какой-то парень с улицы. — Любо тебе, чужак! Бей половцев!
— Любо! Любо! — загалдели на площади с разных сторон, и Олег с огромным облегчением понял: получилось! Будет поход. Будет.
Дальше всё происходило, как обычно в подобных случаях: мужчины, охочие заняться ратным промыслом, защитить интересы земли своей, собрались вокруг зачинщика, дабы разузнать подробности. В большинстве это были молодые парни, еще не хоронившие погибших друзей, не горевавшие на пепелищах домов, не залечивавшие тяжелых ран. Они искали славы, развлечения и — чего тут скрывать? — добычи. Впрочем, мужиков в возрасте тоже хватало. Кто-то из них не раз прошел через горнило битв и желал еще раз испытать предельное напряжение схватки, ощутить радость настоящей победы; кто-то возмутился набегом степняков и намеревался расквитаться за пролитую русскую кровь. Всего собралось около сотни людей, но ведун знал, что на самом деле соратников окажется больше — не все горожане явились на площадь. Еще кто-то выступит в поход заодно с друзьями, кто-то услышит про затею от соседей.
Когда Олег сообщил, что знает не только про нападение, но и про то, какое кочевье участвовало в набеге, и, мало того, выведал дорогу к стойбищу — охотники заметно повеселели. На конкретного врага идти — это не ветра в чистом поле искать. Степь большая, не знаючи троп можно до весны без единой стычки пробродить, а то и самому в ловушку попасть. Теперь затеянное предприятие окончательно приобрело в их глазах реальные черты: можно прикинуть расстояние, что предстоит преодолеть, время, нужное на дорогу, количество необходимых припасов.
— Стрелки хорошие у вас есть? — поинтересовался Середин.
— Да почитай, все такие будут, — ответил Буривой, степенный мужик лет сорока, с ухоженной окладистой бородкой, в рубахе с атласным воротом, перехваченной кожаным ремнем; на ногах у него красовались не поршни, а самые настоящие яловые сапоги хорошего пошива. — Как на промысел выйдешь, так коли в перепелку влет не попадешь, на весь день голодным останешься. Знамо дело, стрелять умеем.
— Давай тогда так… — Ведун полез в суму, достал два мешочка серебра. — Степняки, известное дело, луками больше воюют. Стало быть, и нам с собой нужно стрел набрать — не меньше, чем по две сотни на брата. Выделать их, я мыслю, вы и сами можете. По руке ведь делать надобно. А вот наконечники покупайте, на сколько денег хватит.
Олег, мысленно уже выбрав Буривого в старшие от Кшени, протянул кошели ему. Мужик казался уверенным в себе, прочие горожане к нему прислушивались, не перебивали, уступали путь, когда тот пробирался вперед. В общем, пользовался человек явным авторитетом, и пропойцей или бездельником никак не выглядел. Буривой, приняв жест как нечто само собой разумеющееся, деньги принял.
— И еще я так мыслю, — продолжил ведун, — надобно в степь верхом да только с заводными идти. Так мы до Кривого колодца в несколько дней домчимся. Ну, а уж коли найдется что назад везти — так и повозки, вестимо, найдутся.
— Добре, — кивнул мужик. — А коли у кого на дворе заводной лошадки не найдется?
— Купите за мое серебро. После похода сочтемся.
— Добре, — взвесил кошели Буривой. — Стрелы сделаем, с конями тоже решим. Однако за день не управимся. И за пять тоже. Ладную стрелу не един час мастерить надобно. А уж коли по две сотни на ратника… Когда выступать станом, чужак?
— Я так мыслю, по льду пойдем. В мороз распутицы нет, переправы искать не нужно, да и припасы не портятся. Как схватится надежно, так и пойдем. С охотниками деревенскими я как раз на крепкий лед сговорился, они прямо к Сураве подойдут.
— Ну, ныне и так уж по утрам подмораживает, — прищурился на небо Буривой. — Мыслю я, дней через пять встанет река. Еще ден десять надобно, дабы накрепко лед схватился. А там и двигаться по нему можно. Так, чужак?
— Так, — кивнул Олег. — В общем, дней через пятнадцать-двадцать, как погода будет, я вас у Суравы с местными ратями жду.
— Быть посему, — по-княжески подвел итог мужик. — Будем.
— Договорились.
— Бортник-то твой не простынет?
Середин оглянулся на Лабуту, что безмятежно посапывал, откинув в сторону руку с указующим перстом, поморщился:
— Надо бы разбудить, да домой двигаться. Не то не успеем в Сураву до темноты, опять в лесу ночевать придется.
— Глеб, — оглянулся на охотников Буривой, — помоги приятелю своему до лодки дойти да перевези его с воеводой нашим на ту сторону. Туеспик, Лава, со мной пойдемте, ковалей наших работой озадачить надобно. А остальные до дома моего дня через два подходите, наконечники по первому разу раздам. Ростислав, Рогдай, Сидор, Ярополк. Вам самим с родичами сговариваться: дадут заводных на ваше дело али откажут. Кузька, Любим, вам я меринов дам, но считаться опосля с воеводой станете…
Старший явно знал свое дело, а потому Олег, не встревая в хлопоты охотников, вместе с Глебом подхватил бортника за плечи и, перекинув его руку себе через шею, повел к реке.
— Ой, ты степь широ-о-о-окая… — внезапно взвыл Лабута, открыл глаза, старательно закрутил головой: — Мы уже выступаем, а? Бей половцев!!! А ты славный мужик, кузнец. Я тебя уважаю… Да пустите! Че меня, как опившегося, тянете?
Надо отдать бортнику должное: будучи отпущенным одновременно и ведуном, и Глебом, он не рухнул, а, выписывая замысловатые кренделя, целеустремленно двинулся к берегу и даже сам, ни разу не свалившись с мостков, уселся в лодку. Горожанин перевез их обоих на другой берег, помог выгрузить опять задремавшего бортника.
— Ну, прощевай, чужак. Ден через двадцать свидимся.
— С нами пойдешь?
— Пойду, — кивнул мужик. — Нешто, мыслишь, великая радость по морозу сети мокрые перебирать? Не, чужак, степь да меч милее будут. И коням разминка, и мне веселье. Прощевай…
Глеб отплыл, а Середин, растолкав бортника, поднялся на обрыв, огляделся:
— Эй, Малюта! Ты где?! Малю-ю-юта! Куда тебя занесло, электрическая сила?!
Раздраженно сплюнув, ведун принялся описывать круги в поисках мальчишки, пока наконец не обнаружил его в зарослях смородины. Похоже, их спутник сперва облопался мелкими красными ягодами, а когда набил оскомину — растянулся прямо там, где стоял. Успевший изрядно разозлиться Середин пнул его ногой:
— Малюта, разорви тебя шайтан, сколько можно дрыхнуть?! Кони где?
— Ужо пора? — сонно захлопал веками мальчишка. — Вернулись?
— Вернулись, вернулись. Где лошади? Вещи где?
— Дык, там, на поляне, — почесывая себя под мышкой, начал тот выбираться из кустов.
— Где?
— Ну, здесь… — Малюта остановился на площадке, вытоптанной перед спуском к воде, покрутил головой. — Вот здеся были.
— Где?! — заскрипел зубами ведун. Мальчишка долго думал, глядя по сторонам, потом до него дошло:
— Шуткуете, да?
— Где… мои… лошади? — Середин положил руку на рукоять сабли.
— Дык… А вы, стало быть, не уводили? — проявил признаки беспокойства Малюта. — Там кобылка дядькина. Мне за нее… Запорет дядька Захар.
— Не запорет, — пообещал Олег, и сабля со зловещим шелестом покинула ножны. — Где кони, говнюк? Тебя тут для чего оставляли.
— Ты, Малюта, козел безрогий, — покачиваясь, сообщил Лабута, опустился на землю и свернулся калачиком. — Здесь его не руби, кузнец. Попачкаешь всё, и с Кшени увидят. В лес лучше отведи.
— А-а-а-а!!! — внезапно взвыл паренек и с места стремглав кинулся в лещину, что росла за поляной. Треск поднялся такой, словно через чащу ломилось стадо сохатых.
Олег за ним не погнался. Бегать не хотелось. В душе словно оборвалась какая-то струна. Коней не было, и он никак не мог поверить, что уже не увидит своей гнедой, которая сотни, если не тысячи верст носила его от края до края великой Руси, что не будет топать позади верным хвостиком чалый. И вещи тоже пропали. Правда, не все — большую часть он всё-таки оставлял в Сураве. Но вещи-то — неживые. А гнедая… Она ведь дышит в ухо, когда взнуздываешь, она дышит, когда гладишь ее по спине — огромная, теплая, живая. Неужели всё?
— Ненавижу… — Он оглянулся на орешник, загнал саблю обратно в ножны, склонился над глиной у берега.
Последние дни шли дожди, а потому старые следы давно смыло в реку, остались только свежие. Подковы, подошвы, подковы… Ничего не разобрать. Тут нужно быть следопытом. Ведун толкнул бортника в бок:
— Лабута, может, на следы глянешь? Куда они деться-то могли?
— Конокрады увели, куда же еще? — зевнул рыжебородый. — Коли б лошади сами убежали — тюки ведь брать не стали бы?
— Верно… — согласился Олег, и рука его опять потянулась к сабле. — Догоню, убью.
— Как ты пеший конных догонишь? — сонно отозвался бортник. — Опять же, куды они пошли? В Кшень переправиться не могли, но вверх али вниз по реке, к Ельцу — рази угадаешь? Опять же, к Олыму могли уйти. Ныне на тракте нашем ни единой деревни не осталось — и не приметит никто. А там опять и вверх, и вниз можно…
— Проклятье! — В отчаянии прикусив губу, ведун вышел на берег, глядя на плавно текущие воды. Вот кто всё видел: река. Да разве у нее спросишь?
И тут в голове его опять всплыло что-то непонятное, ранее неведомое, невесть откуда взявшееся… Олег отвернул к покачивающимся на ветру камышам, сорвал один из них, сделал два надреза один против другого, срезал кисточку, самый конец стебля размочалил зубами и загнул. Потом скинул сапоги, ремень, засучил штанины, вошел по колено в воду и тихонько подул в стебель, старательно прислушиваясь. Никаких звуков уловить не удалось — но у Середина откуда-то была уверенность, что именно так быть и должно. И что тот, кому надо — услышит. Среди камышей тяжело плеснула вода. Потом еще раз, но уже ближе, среди кувшинок. Олег опустил стебель и торопливо начертал знак воды. В ответ вода тихонько хихикнула, пошла мелкой рябью. Из-под ног к самой поверхности поднялось белое зеленоглазое лицо, опушенное длинными волосами. Тело, уходящее под нити речной крапивы, казалось всего лишь светлой полоской.
— Чего звал, свояк? — шевельнулись синие губы.
— Кто коней моих увел, не видела?
— Холодно…
— Я знаю, — отмахнулся ведун. — А коней? Лошадей видела, как уводили?
— Холодно мне… Согрей, свояк. Согрей… У живых губы горя-ячие…
— А лошадей как уводили, ты видела?
— Согрей… Скажу…
Этого только не хватает — с утопленницами целоваться! Хотя это вроде не навь, не мавка. Русалка, вроде. А русалки души не выпивают. Они по любви земной тоскуют. Даже замуж за людей иногда выходят и детей рожают. А потому не намного опаснее обычной земной девицы
— Холодно… — опять повторила речная жительница.
Олег вздохнул, вспомнил горячий, теплый бок своей гнедой, опустился на колени прямо в воду и наклонился к белому лицу. Со стремительным плеском взметнулись над поверхностью руки, смыкаясь за его спиной в прочных объятиях, в губы хлынул обжигающий лед, от которого занемели десны, язык, щеки. От неожиданности и боли Середин рванулся назад, вскочил на ноги. Русалка засмеялась, медленно погрузилась в глубину. Губы ее теперь стали красными.
— А кони… где? — с трудом ворочая тяжелым языком, спросил Олег.
— Вниз по реке ушли. Недавно, — ответила вода.
— А задержать ты их можешь?
— Торопись, свояк. К ночи нагонишь.
— К ночи… догонишь… — недовольно буркнул Середин, выбираясь на сушу. — Пеший конного…
Он опустил мокрые штанины, быстро намотал портянки, натянул сапоги, подскочил к бортнику, со всей силы пнул его ногой:
— Вставай, побежали.
— Куда? — недовольно буркнул тот.
— Конокрады вниз по реке уходят.
— Откель ведаешь? И пошто портки у тебя мокрые такие?
— А ну, вставай! — рыкнул на него ведун. — Трепаться он тут еще будет, откуда и куда. Догонять нужно! Малюта! Где ты там ховаешься? Вылазь, побежали!
Середин затянул ремень и, первым показывая пример, потрусил по узкой тропинке, извивающейся за кустарником вдоль самого берега. Где-то через полчаса он начал задыхаться, перешел на шаг, а когда дыхание чуть успокоилось — снова побежал. Позади постоянно слышался топот — селяне не отставали.
Значит, можно было не оглядываться. Где-то с километр бега, потом метров пятьсот шагом, снова бег — в таком ритме они двигались часа три, до первых сумерек, пока бортник вдруг хрипло не закричал:
— Стой, кузнец, стой! Погоди… Не чуешь разве — дымком пахнуло…
Ведун перешел на шаг, медленно приходя в себя, принюхался. Ничего не ощутил — но тут внезапно где-то неподалеку заржала лошадь, причем ему показалось, что о себе давал а знать именно гнедая. Олег согнулся, выпрямился, сделал еще несколько шагов и опустился на уже порядком пожухлую траву.
— Сейчас… Нужно сил набраться… Коли конокрады костер палят, стало быть, до утра никуда не денутся. А запыханными нападать — только железо в брюхо искать.
Малюта без слов рухнул рядом и закрыл глаза. Лабута сел, привалившись спиной к березе:
— Ну, ты скороход однако, кузнец. Всё пиво из меня выгнал, язви его душу.
— Ничего, хватит еще пива в этом мире на твою долю.
Изо рта вырывались крупные клубы пара — без солнца осень мгновенно напоминала о совсем близких заморозках. Да чего там говорить, если местные ожидают, что через полмесяца по льду верхом скакать можно будет? Как бы не простудиться, распаренному-то…
— Малюта, не спи, — тихо пробормотал ведун, — не спи, простудишься. Сидите здесь, я на разведку схожу.
— И я с тобой, — поднялся бортник, — а то брюхо колет, как у лошади, что запаренной напоили.
— И я, и я… — поднялся на четвереньки мальчишка. — Одного меня тут не бросайте.
Найти стоянку конокрадов труда не составило — свет пробивал темную чащу шагов за сто. Пригибаясь и стараясь держаться за самыми толстыми стволами, ведун начал пробираться вперед и вскоре смог не только разглядеть пятерых ратников, в кольчугах и меховых шапках, но и коней, стоящих со спутанными ногами чуть дальше, на границе выхваченного пламенем светлого круга. Со стороны лагеря пахло вареным мясом, доносился оживленный разговор, время от времени прерываемый жизнерадостным смехом. «Небось, добыче радуются, уроды…»
— Похоже, дозор рязанский, — в самое ухо прошептал Лабута. — Из Ельца воевода на разведку к рубежам мордовским да половецким посылает. Они порою и в Кшень заглядывают, спрошают, кто чего видел али слышал. А чаще мимо проходят. Не верят особо черным людям.
— По барабану, — ответил Олег, вытягивая саблю. — По мне хоть латинянин, хоть таракан, хоть князь, хоть дружинник. А коли лошадь увел — всё едино конокрад. И место ему на березе. А лучше — на двух.
— И то верно, — согласился Лабута, вытягивая из-за пояса топор.
— Ага, — горячо закивал Малюта. Крепко ухватившись за косарь, паренек первым двинулся вперед. Середин переглянулся с бортником и устремился следом.
Расстояние до полянки сократилось до десяти шагов, до пяти. Под ногами, на мягком ковре перегноя, время от времени похрустывали ветки, чмокала влажная трава — но ратники были столь увлечены разговором, что ничего пока не замечали. Что же, коли повезет…
— А ну, сдавайтесь, конокрады проклятущие, пока мы вас всех на куски не порубили!!! — внезапно заорал во всю глотку Малюта, вскинув вверх свой нож.
— Электрическая сила!
Ведун рванулся вперед, моля Сварога о чуде — но чуда не произошло. К тому моменту, как он вырвался на свет, все пятеро рязанских разведчиков стояли на ногах, плечом к плечу, с мечами в руках и прикрываясь сомкнутыми щитами. А основное оружие ведуна, между тем, было оставлено на спине у гнедой — и сейчас наверняка валялось где-то среди вражеских вещей.
— Это еще что за мамалыга? — поинтересовался один из воинов,
— Сдавайтесь, конокрады! — уже не так громко выкрикнул Малюта, остановившийся на самой границе света и темноты.
«Щита нет, зато рука свободна, — щелкнуло у Олега в голове. — Сейчас глаза отведу, еще посмотрим, кто кого…».
И тут из его нутра опять рванула вверх темная тошнотная волна, сметая сознание, и он успел услышать только:
— Половцы проклятые людей, ако траву, секут.. — слетающее с его губ.

* * *

Снова Олег увидел мир уже из лежачего положения. Руки были туго смотаны за спиной, босые ноги непривычно мерзли, грудь, оставшаяся в одной рубахе, — тоже. А еще страшно ныли ребра, живот и левое колено. И голова. Он застонал, пытаясь принять менее болезненную позу, — от костра тут же поднялся толстяк с заплывшими глазами, с похожим на свиной пятак носом над тонкими усиками и коротко стриженной бородкой. Зашелестев кольчугой, здоровяк остановился рядом, громко хмыкнул:
— Конокрады, гришь? Ну, глянем, что воевода наш молвит, как мы скажем ему, что татей за делом кровавым достали, да двоих повязали живьем, а остальные сбегли. Он ужо из вас усе вытянет. И сколько вас в ватаге душегубской, и где схроны ваши, и добыча где.
— Ну, ты с-сука… — простонал Середин, чем еще сильнее развеселил дружинника.
— У нас и доказательства имеются, бродяжка. И сабля иноземная с самоцветами, и одежи дорогие, и шкура медвежья выделанная. Ведь не может сие у таких голодранцев взяться. Стало быть, душегубством добыто. И нам за полон такой — почет и награда, а вам — поруб и дыба. От на дыбе про конокрадов и покричишь…
Толстяк со всей силы ударил его ногой в лицо, отчего Олег опрокинулся на спину, на какие-то корни, опять перекатился на бок и увидел рядом Малюту — тоже связанного и с кровоподтеком под глазом.
— Как всё это случилось? — тихо спросил его Середин. — Как мы… Попались?
— Дык… Ты как перед ратными остановился, начал опять на половцев хулу орать. А они ближе подошли, сабельку щитом этак отодвинули, да щитами же и опрокинули, пинать начали. Как затих, меня подозвали. Связали, бить начали. Больно. Наверно, зря я их конокрадами обозвал, правда?
— Ты зря на свет родился, Малюта, — с предельной душевностью ответил Олег и закрыл глаза, надеясь заснуть. Но боль не отступала ни на миг, как он ни пытался поменять позу, перекатиться на более ровное место, а потому до самого рассвета отдохнуть хоть мгновение так и не удалось.
Утром дружинники не спеша поели, не предложив пленникам ни перекусить, ни даже глотка воды, потом начали собираться.
— Зачем они тебе, Ратимир? — поинтересовался один из них, в стеганом доспехе с нашитыми на груди пластинами. — Давай кишки выпустим, да и вся недолга.
— А как добычу оправдаем, Святогор? — ответил толстяк. — От всех глаз не скроешься, заметят. Мы того, тронутого, как душегуба воеводе отдадим, а прибыток оправдаем путником, ими зарезанным. Он в порубе всё, как воевода захочет, перемолвит. А сопляка, дабы не сговорились, Кривому сразу спихнем, тот его летом персам перепродаст. Персы за таких мальчиков хорошее серебро дают. И откель кони с вьюками взялись, никто не спросит, половину добра заберем, славу заслужим. Отчего ради такого прибытка не довести?
— Тоже верно, — согласился Святогор.
Трое прочих дружинников, похожие друг на друга нечесаными бородами лопатой и безразмерными кольчугами, отмолчались, собирая вьюки. Олег с ужасом ощутил новый накат тошноты, изо всех сил цепляясь за сознание — но его разум провалился куда-то в темную дыру, а губы зашевелились, убеждая:
— Тьма половецкая на земли отчие катит…

* * *

Снова он очнулся, ткнувшись лицом в конский хвост. На мгновение остановился — но тут натянулась желтая пеньковая веревка, связывающая его руки с седлом, рванула вперед. Олег пробежал несколько шагов, едва не врезавшись снова лицом в круп, чуток отстал, и опять веревка рванула его с такой силой, что он едва не растянулся на тропинке. Тело болело по-прежнему, да вдобавок еще и ступни саднило от бега но камням, корням и всякому лесному мусору. Руки были сведены и накрепко смотаны впереди. Да, кое-какие изменения в жизни случились — но пока явно не в лучшую сторону.
В настоящий момент самым неприятным было то, что даже идущая спокойным шагом лошадь двигается со скоростью около восьми километров в час. Человеку это нечто вроде бега трусцой. А бежать весь световой день напролет — это несколько выше нормальных возможностей. Только веревке ведь не объяснишь. Устал — гонит, споткнулся — тащит, раздирая одежду и кожу в кровь; хочешь выбрать место, куда безопасно поставить ногу — вырывает руки из суставов.
Когда незадолго до сумерек дружинники наконец-то остановились — ведун просто упал, не в силах даже думать. Толстяк, не очень беспокоясь о возможном сопротивлении, размотал ему руки, пихнул пленника, поворачивая на живот, связал их за спиной. Олег действительно не мог и шевельнуть ими — они ощущались как многократно перекрученные, непослушные тряпки. И вдобавок болели: выдернутые плечи, локти — все суставы, которых будто стало в десять раз больше обычного.
«Это конец…» — с полной безнадежностью понял ведун. Ни поворожить, ни освободиться, ни уговорить. И сил сопротивляться нет. Когда в Елец привезут — мельник, нежить проклятая, перед воеводой наверняка опять сознанием завладеет, начнет нести всякую галиматью вместо того, чтобы точно и внятно изложить факты, обратиться с просьбой о помощи или хотя бы оправдаться. Так что кончится всё тем, что либо замучают в порубе насмерть, сведения о мифических разбойниках выпытывая, либо выпустят лет через несколько — искалеченного, голого и босого, ни на что не годного. И ничего не сделать. Ладно бы сам — может, и уловил бы момент, пообещал что. А с проклятым мельником в голове — любой план рухнет в самый неподходящий момент. Один раз уже захотелось поговорить вместо того, чтобы вступить в схватку. А в следующий что удумает? На виселицу попросится, чтобы с эшафота речь толкнуть? Ему что — одно тело добыл, может и другим разжиться.
Ратники между тем зажарили над огнем зайца, поделили между собой, принялись есть, бросая обглоданные кости в пленников. Малюта извернулся, встал на колени, стал подбирать кости ртом и кое-как обгрызать. Воины засмеялись, начали метиться ему в голову и, когда попадали, страшно веселились. А под конец, довольные представлением, даже швырнули ему два ломтя сала с мясной прожилкой посередине. Олег отвернулся, закрыл глаза — и вскоре увидел снующих у плотины рыбок, вспомнил о снасти, двинулся к дому и, в конце концов, как уже много ночей подряд, поднял крышку схрона…
— А-а-а-а!!!
Задохнувшись, Олег попытался вскочить, и тут на него обрушился град режущих ударов плети:
— Ты чего орешь, выродок?! Ты чего вопишь среди ночи, гад подколодный, тать проклятый, кровопийца недорезанный!!!
Толстяк хлестал его, пока не устал, потом несколько раз пнул ногой, метясь по лицу — но получилось несильно, без размаха. Потом ратник вернулся к костру, что-то про себя угрожая, а Олег подставил лицо небу, с которого падали крупные снежинки. Наверное, было холодно, может быть далее морозно. Однако всё тело болело так, что ничего другого он просто не чувствовал.
Утром дружинники сварили кашу, похлебали из котелка — посуду поставили перед пленниками, и Малюта, косясь на Середина, доел всё, что в ней оставалось. Мальчишку можно было понять — третий день, почитай, голодает. Тут уже не до собственного достоинства — хоть как бы брюхо наполнить. Толстяк перевязал пленников веревкой, а затем на поводке, как скотину, подвел к реке — мол, пейте. От воды Олег не отказался. Память о том, что для водяной нежити он «свояк», дарила какую-то надежду, но в Кшени никто даже не плеснулся.
На этот раз, труся за лошадью, ведун попытался как можно плотнее слиться с ней, втянуться в ее ритм, ее дыхание, шаги, мысли. Она выбрасывала вперед правую заднюю ногу — и он правую, она левую — и он левую. И так — час за часом, верста за верстой. Стало легче. Во-первых, его перестала постоянно дергать веревка, во-вторых — у лошади ничего не болело, и, частично слившись с ее энергетикой, Олег ослабил восприятие собственной плоти, впитывая сильное и бодрое состояние скакуна. Левой-правой, левой-правой.
Река неожиданно потекла плавнее, раздалась в стороны, описала широкую дугу, подмыв высокий обрывистый берег. Тропинка, петляя по самому краю, стала забираться наверх.
«А омут-то тут несколько метров будет…» — отметил Середин, быстро глянув вниз. Тропинка подалась вправо, огибая куст можжевельника, потом вильнула влево, в самому краю, обходя черную древнюю ель. Левая нога, правая, левая-правая… Обе вдруг! Резко составив ноги, ведун скакнул влево и увидел пред собой, как задние ноги скакуна с полной синхронностью повторили его маневр.
— Полетели!
Конь елецкого ратника, правда, передними копытами остался на берегу, скребя задними, как кошка, по откосу — но тут набравший скорость Середин резко рванул за веревку, и лошадка сразу кувыркнулась через спину. Олег увидел бородатое лицо воина, раскрытую то ли от неожиданности, то ли от ужаса пасть, промелькнули черные дырки ласточкиных гнезд — и по телу с размаха ударила усеянная гвоздями доска…
Хотя нет — это была всего лишь вода, холодная, как сама смерть. Ведун извернулся, рванул веревку, подтягиваясь к барахтающемуся у самой поверхности ратнику. Кольчуга тянула того вниз — но войлочная одежда, толстые ватные штаны, поддоспешник отдавали воздух медленно и пока еще удерживали бедолагу на плаву. Олег уткнулся дружиннику головой в живот, руками нащупал на поясе нож, дернул из ножен. Воин тем временем изо всех сил пытался вскарабкаться ему на спину, хватая ртом воздух — Олег тоже глотнул воздуха и нырнул вниз, в холодную глубину, утягивая своего врага следом. Бородач тут же его отпустил, а ведун, перехватив веревку ртом, натянул ее, резанул ножом. Пенька поддалась с первой попытки. Теперь осталось вынырнуть, набрать воздуха, крепко взять нож в зубы и перепилить им путы.
Лошадь, стуча копытами, пыталась выбраться на крутой откос. Течение между тем медленно сносило ее вдоль обрыва, а там берег становился достаточно пологим. Ратник, отчаянно взмешивая воду руками и ногами, так же медленно погружался в глубину — вокруг него уже закружились тени, привлеченные неожиданным шумом. Вот когда Олег испытал к своим мучителям благодарность за то, что остался без обуви и верхней одежды. Стальной доспех защитит далеко не от всех напастей, что встречаются в этом мире.
Одна из теней отделилась от остальных, направилась к нему. Ведун начертал знак воды, предупреждая длинноволосую незнакомку. Та зло оскалилась, поплыла кругом, замерла перед ним, заставив вздрогнуть от обтянутого тонкой кожей скуластого лица и узких, как нитка, черных пронзительных глаз.
— Тебе чего? Свой я, свой. Свояк водяному.
Нежить медленно кивнула, потом тихо попросила:
— Дай… Дай немножко… Плохо нам, нет тут смертных совсем… Дай тепла… Холодно…
Олег еще ничего не успел ответить, как она уже впилась в его губы своими — режущая боль тут же заполнила рот, голову, легкие, и он начал медленно погружаться в пучину вместе с нежитью, как и она, пропитываясь ледяным мраком. Нежить чуть отступила — теперь она стала пухлогуба и розовощека, и походила уже не на древнюю старуху при последнем издыхании, а на бодрую бабенку-ягодку лет сорока пяти. Середин понял, что все еще жив — хотя легкие и толкают туда-сюда не воздух, а тягучую тяжелую воду. Его соблазнительница оглянулась на товарок, что терзали ратника, уже никак не способного защищаться, схватила Олега за руку, потянула, потянула, потянула, пока они не оказались на отмели примерно в полукилометре от обрыва — было видно, как там ошалело бегают дружинники, перетаптывается на месте лошадка, с которой текут струи воды.
— Какой ты горячий, свояк… — На мягком песочке, выстилающем отмель на глубине чуть менее человеческого роста, нежить опрокинула его на спину, навалилась всем телом. Олег заметил, что она больше не кажется холодной. И вода тоже холодной не кажется. И что вместе с ощущением холода из тела ушла вся боль и усталость. Может, он принял температуру окружающей среды, и рецепторы его тела притупились до полного отключения. — Согрей меня тоже. Согрей меня, смертный, согрей…
Рука обитательницы омута начала распутывать шнурок на штанах, а подлый мельник никак не желал делиться своими знаниями, из памяти не выплескивалось ровным счетом ничего. Он может послать нежить куда подальше или должен согласиться? Свояк водяного волен выбирать, чего он хочет, — или обязан развлекать обитательниц вод в обмен на их благосклонность? За какую плату человек получает право на знак воды? Каковы законы этого своячества?
Впрочем, пока Олег терзался сомнениями, свершилось неминуемое, и ведуну пришлось ответить на ласки — если, конечно, он не собирался удирать из реки нагишом.
Игры на омываемом течением песке продолжались весь день и изрядную часть ночи. Нежить была ненасытной и многообразной, молодея час за часом — зрелая женщина на глазах превращалась в молодую, молодая — в юную, юная в мягких сумерках обернулась совсем уж девчонкой, но тут Середин начал решительно отпихиваться: влечением к малолеткам он как-то не страдал.
— Жадный, совсем жадный… — засмеялась пухлощекая девочка, разжимая цепкие объятия.
Течение тут же подхватило ее, унесло с отмели, но уже через мгновение русалка подплыла с другой стороны:
— А ты горячий, свояк. Нравишься, свояк. Еще приходи, свояк. Я запомню тебя, запомню. Хочешь, сама тебя найду?
— И я тебя запомню, малышка. — Олег чисто по человеческой привычке попытался сесть и тут же оказался опрокинут течением набок. Попытался выправиться — течение чуть приподняло его, не дав схватиться за дно, и кинуло в заросли водорослей.
— Ищи, — махнул на прощанье рукой ведун. — Только подрасти сперва, деточка.
Он поднырнул к самому дну, в несколько гребков нагнал одежду, тоже уносимую рекой, переплыл на противоположный берег и, найдя пологий спуск, выбрался на него.
На воздухе грудь показалась тяжелой, словно внутри лежала пудовая гиря. Середин, однажды уже попадавший в похожую ситуацию, опустился на четвереньки, головой вниз, широко открыл рот и сделал резкий выдох. На землю выплеснулся поток воды, внутри сразу стало легко, только как-то щекотно, и ведун долго откашливался, прежде чем смог снова нормально дышать. Он отжал воду из рубахи и штанов, натянул их на твердое тело, не чувствующее ни холода, ни боли. Правда, как подозревал Олег, этот наркоз из омутного холода отойдет, едва тело снова начнет согреваться, а потому действовать нужно быстро.
Дружинники далеко от места гибели своего товарища не ушли. Пока бегали вокруг, бросали веревки, на что-то надеясь, пока ожидали чуда, пока поминали его на высоком обрыве. Олег прошел всего пару километров, прежде чем разглядел впереди, среди деревьев, красный огонек. Осторожно ступая босыми ногами по мерзлой листве, ведун обогнул стоянку со стороны леса, присел на корточки, вглядываясь в груду сваленных под деревьями вещей. Елецкие ратники всегда зажигали огонь между тропой и своими припасами. Наверное, для того, чтобы случайный прохожий не мог до чего-либо дотянуться, не пересекая весь лагерь. Прохожим здесь, в малообжитых лесах, взяться, конечно, неоткуда — но привычка, известное дело, вторая натура.
Наконец Олегу удалось разглядеть многоцветный отблеск пластика на наборной рукояти. Он мягким шагом преодолел расстояние от деревьев до походных тюков, присел за ними. Тревожно заржали кони, чуя запах нежити, запрыгали, с трудом переставляя спутанные ноги.
— А ну, ша! — Толстяк наклонился к костру, сунул в угли толстую ветку, подождал, пока она загорится, вынул и, освещая себе дорогу, двинулся к лошадям.
Олег распластался по земле, но Ратимир, похоже, куда больше опасался волков, нежели двуногих хищников. Ратник прошелся по краю поляны, помахивая перед собой огнем, громко пригрозил:
— Ну, пшли отсюда, пока шкуру не подпалил! — Ветка погасла, затлела тонким дымком. Толстяк побрел обратно к огню, а ведун быстро перемахнул крайние сумки и взялся за рукоять сабли, которую кто-то из воинов накрепко привязал к своему тюку. Медленно потянул. Кони снова заржали — Середин тут же рванул саблю, освобождая из ножен, и рухнул в вещи, стараясь вжаться как можно глубже в тень.
— Кто там бродит? — Здоровяк выхватил из костра толстое, наполовину сгоревшее полено и метнул его во мрак за скакунов. — Я вас!
Кони, фыркая, встревоженно мотали мордами. Ратимир недовольно вздохнул, поправил шапку, запалил новую ветку и направился к ним.
— Сейчас, сейчас найдем, кто балует. Росомаха, что ли, бродит?
Когда он миновал сваленное барахло, Олег поднялся и перепрыгнул на поляну. Ратник шума не услышал, и ведун звонко щелкнул языком. Воин обернулся, глаза его округлились:
— Ты?!
Больше он ничего произнести не успел: острый клинок, с любовью выкованный из волговской рессоры, промелькнул слева снизу вверх, легко перерубив горящую веточку, и рассек ему голову, пройдя наискось через все лицо. Середин метнулся к костру, подобрал щит, на котором недавно сидел толстяк, развернулся к спящим ратникам. Один, разбуженный шумом, уже приподнимался на локте:
— Ратимир, чего там кони беспокоятся… — Тут он увидел Середина, глаза его округлились не меньше, чем у толстяка, и он взвыл на одной ноте: — А-а-а-а-а!!!
Олег подскочил, приопустился на колено и сильным ударом саданул вояку краем щита в грудь, ломая ребра. Крик оборвался, но двое других ратников уже вскочили на ноги и схватили щиты, кровавым отливом блеснули в свете углей мечи. Ведун тоже выставил вперед левую ногу, прижимая левым плечом левый край щита, а правый — эфесом сабли.
— Сгинь! — пробормотал длинный Святогор. — Сгинь, нежить!
Его бородатый товарищ только сглотнул, глядя на мокрого противника расширенными глазами.
Однако, едва Олег попытался подступить ближе, они вполне уверенно двинулись навстречу, расходясь в стороны, чтобы напасть с разных сторон. Воины есть воины — хоть человек, хоть нежить, хоть сам Господь Бог, а пока оружие в руках, всё едино не сдадутся.
Дружинники одновременно ринулись вперед — Олег принял тяжелый удар Святогора на щит, от бородача отмахнулся саблей и тут же попятился, поскольку кончик клинка длинного воина чиркнул почти над самой головой. Сделал выпад в сторону второго врага, но в ответ послышался тихий скрежет.
— Электрическая сила… — сплюнул Середин, поняв, что ратники спали в доспехе, а потому сейчас бились против него практически в полной броне. Это означало, что на слабые, скользящие, случайные удары они могли не обращать внимания, а вот ведуну каждое прикосновение чужого клинка грозило глубокой раной. И тут же ему пришлось подныривать под летящий в голову меч бородача, в то время как сабля была блокирована его щитом, а щит Середина прикрывал своего владельца от нападения Святогора.
— А-а-а-а!!! — Разбежавшись со всех ног, Малюта прыгнул на бородача.
Тот выставил щит, но удар пленника со связанными руками оказался настолько силен, что равновесие он всё-таки потерял и отступил на три шага, навалившись на Святогора.
Олег своего шанса не упустил и, воспользовавшись краткой заминкой и потерей внимания, в длинном выпаде вогнал кончик сабли бородатому в глаз, попытался дотянуться и до второго врага. Но тот успел приподнять щит, попятился и тут же двинулся по кругу, чуть пригибаясь и настороженно глядя над изрядно разлохмаченным краем своего защитного оружия. Стрельнул глазом в сторону барахтающегося на месте Малюты, ринулся вперед, вскидывая деревянный диск наверх. Середин, полностью лишенный этим нехитрым приемом обзора, на всякий случай поддернул ногу — вдруг понизу рубанет. Одновременно приподнял свой щит — атака могла начаться и сверху.
Но тут от сильного удара в нижний край щит повернулся в руке, открывая верх, и ведун еле успел взмахнуть саблей, отбивая рушащийся на голову клинок. Обратным движением он наугад саданул в сторону противника, но в ответ услышал лишь глухой стук дерева. В следующий миг сильный удар едва не выбил щит из рук — левый край диска убавился почти на ладонь.
— Ква… — выдохнул Олег, понимая, что Святогор пытается разбить его щит — единственную надежду бездоспешного человека выстоять против одетого в броню ратника.
Он ринулся вперед, попытавшись ударом своего щита по левой стороне вражеского открыть щелочку для сабли — но дружинник опять высоко вскинул щит, лишая ведуна обзора, и тот отскочил назад, понимая, что невидимый меч может выскочить и справа, и слева, и снизу. Его-то саблю было не спрятать — ее кончик выглядывал над краем щита.
Между тем оказалось, что и этот маневр был предусмотрен опытным бойцом — хорошенько размахнувшись на свободном пространстве, ратник отколол почти целую доску уже с правой стороны щита. Правда, широкий и толстый меч Святогора был намного тяжелее сабли, его движение так просто не изменить — поэтому ведун, пока дружинник отводил свой клинок, рывком придвинулся к противнику, наугад ткнул саблей за щит, одновременно пихнув своим огрызком в его левый край.
«Х-хря-м-м-м…» — лезвие бесполезно скребнуло по кольчуге, а Святогор с громким хыком замахнулся из-за головы. Олег мгновенно вскинул щит — сабельку такой удар просто снесет. Дрясь! Посередине щита побежала трещина, крайняя доска отлетела; две оставшиеся, болтаясь на крепежных палках и ремнях, открыли широкую щель для обзора — но на защиту их рассчитывать было уже бесполезно. Святогор довольно осклабился и быстро отошел в сторону, твердо встав обеими ногами на щит убитого бородача:
— Ну, иди сюда, нежить недотопленная. Я тебя выдрам скормлю.
— На! — Олег кинулся вперед, метнул обломки щита ратнику в голову, заставив того спрятаться за щит, рубанул саблей по ноге — но Святогор ногу поддернул и резко выбросил щит вперед, угодив верхним краем ведуну под челюсть. На миг Середин потерял сознание и пришел в себя в тот момент, когда тело ударилось спиной о жесткую землю.
«Почему мне больно? — мелькнула в сознании короткая мысль. — Я же под наркозом!»
И тут же на сжимающий саблю кулак опустилась нога в сапоге с толстой кожаной подошвой. Вторая встала на грудь.
— Ты зря выныривал, утопленник, — с усмешкой сообщил Святогор. — Теперь придется умереть еще раз.
Он красиво крутанул меч в руке, перехватил его клинком вниз, вскинул над головой и тяжело ухнул. А потом свалился набок. На его месте появился Лабута, в рыжей бороде которого и в волосах набились листья, мелкие веточки, иголки, делая бортника похожим на лешего. «Леший» испуганно ойкнул, глядя на ведуна, принялся нащупывать на груди защитную ладанку:
— Великие боги, не оставьте меня своей милостью.
— Ты чего, Лабута? — не понял Олег. — Не узнаешь, что ли?
— Ты… Ты…
— Чего?
— Ты кровь пить станешь? — попятился бортник. — Ты кровь… Живую или мертвую пьешь?
— Я те что, упырь, что ли, кровь пить? — сел на земле Середин. — Может, проще сала отрезать? У конокрадов было, я видел. А то я уж забыл, когда ел в последний раз.
— Сало? — Лабута склонил голову набок, потом присел, нащупал рукоять топора, выдернул его из спины Святогора, попятился еще немного, громко спросил: — Малюта, снедь они где держали?
— Развяжи меня, дядя Лабута, — попросил мальчишка.
— Снедь где? — опять спросил бортник.
— Да у костра в сумах.
— Ты только топором кровавым не режь, — попросил Олег. — Нож у тебя есть?
Рыжебородый разворошил мешок, достал оттуда засаленную тряпицу, развернул и удовлетворенно хмыкнул:
— Оно…
Он положил топор, извлек на свет засапожник, отхватил довольно крупный ломоть, сунул себе в рот, потом отрезал еще. Поднял топор и, держа еду на вытянутой руке, с подозрительной осторожностью подал ее Олегу. Середин схватил сало, принялся жадно жевать.
— И правда ешь… — облегченно выпрямился бортник.
— А чего тебя удивляет? Сало как сало.
— Ты себя-то видел, кузнец?
— Откуда? — хмыкнул ведун, поколебался, потом подтянул саблю, глянулся в отполированный клинок. — Оп-паньки, ни себе чего поласкался…
Хотя в неровной стали отражение кривилось и расползалось, однако бледно-серый цвет лица, иссиня-черные губы и зеленоватые белки глаз не заметить было невозможно.
— Ну, девочка, ну, малышка, божий одуванчик… — еще раз пораженно пробормотал ведун. — Ну, коли найдешь, я тебе это припомню.
— Дядя, я тоже не емши… — взмолился Малюта.
— Да, помню, — кивнул бортник, подошел к нему и вспорол веревки. Руки опали, и мальчишка тут же взвыл от боли.
— Затекли, что ли? — посочувствовал Лабута. — Так ты их того, разотри.
Руки паренька болтались в плечевых суставах, как скрутки веревок, и Малюта растерянно смотрел то на одну, то на другую, не понимая, почему те не желают подчиняться, а бортник уже опять рылся в мешке:
— О, капустка квашеная. Еще свежая, не подмороженная. Мясо сушеное, крупа, крупа… Ага, еще сало есть!
Середин сочувственно посмотрел на мальчишку, но пошел всё-таки к суме с едой. Всё едино помочь с руками он не мог. Да и ни к чему это. Кровоснабжение восстановится, через полчасика сами отойдут.
— Хлеба нет, всё свежее уже пожрали, — сделал вывод недовольный Лабута. — Может, костер побольше разведем да кашу сварим? А то у меня скоро брюхо к спине прилипнет.
— Давай, — согласился Олег. — Только скажи сначала, откуда ты взялся?
— А я не взялся. — Бортник кинул на угли охапку собранных ратниками дров. — Я завсегда рядом крутился. Там, у города, я и высунуться не успел, как вас с ног сбили. Ну, и пошел следом, удобного случая ждать. А куда деваться? Я един, с топором и стеганкой, а их пятеро, да при мечах и доспехах. Всё мыслил ночью подобраться, токмо они больно справно службу несли. Да и проснулись бы все, пока бы я дозорного рубил. А с вас проку нет, вы в путах. Сегодня отдохнуть прилег, да звон мечей услышал. Сюда сразу и побег. Ну, а далее ты сам видел.
— Да, спасибо, выручил, — признал ведун, отрезая себе еще ломоть сала и переправляя в рот.
— А ты откель взялся, кузнец? — в свою очередь поинтересовался бортник. — Ты же утоп, я сам видел!
— Не утоп, — покачал головой Середин. — У ратника, что со мной ухнулся, нож выдернул, веревки срезал, да под водой подальше вниз по течению отплыл, чтобы не заметили. Я что, дурак, прямо в лапы конокрадов вылезать?
— И то верно, — согласился Лабута. — А чего это у тебя с лицом?
— А ты бы сам столько в воде в такой колотун посидел, — пробурчал ведун, оттяпав еще сала, и пошел разыскивать свои сумки — переодеться в сухое.
Наевшись до отвала ячневой каши пополам с мясом, трое соратников стали собираться — ночевать рядом с мертвецами им не хотелось. Тем более, что время шло к рассвету. Убитых конокрадов раздели, отволокли подальше от тропинки в лес и оставили среди осин. Закапывать их было лень, а если бросить в реку — течение вполне могло вынести покойничков к Ельцу. Затем оседлали лошадей и на рысях пошли назад, к Кшени.
Вместе с людьми облегченно вздохнуло небо — и опять просыпалось снегом. Только теперь он уже не таял, касаясь черной земли, а выстилал ее девственно-чистым ковром.
Мчаться верхом оказалось куда быстрее, нежели бежать ногами, а потому уже к сумеркам они миновали крепость, повернули влево, к мельнице. Заночевали у россоха, перед поворотом на Долгушу, и к следующему полудню уже въехали в ворота Суравы.

Багряная Челка

Олег думал, что не сможет отогреться уже никогда. Он валялся под самым потолком бани уже не один час, вдыхая обжигающий воздух, перевел на пар половину приготовленной для мытья воды и вылил на себя несколько шаек кипятка. Кожа горела, легкие рвались от жара — но он всё равно продолжал мерзнуть, словно лежал на дне глубокого омута, под толстым льдом давно замерзшей реки.
— Ты не заснул, работник? — заглянула в парилку Людмила.
Не желая демонстрировать ей свое лицо, больше присущее покойнику, нежели живому человеку, Середин перекатился на живот. Женщина его по возвращении еще не видела. Когда Олег приехал, она уходила за болото за последышами.[36] Ведун сразу послал Одинца топить баню, расседлал лошадей, коих вместо двух ныне оказалось аж шесть, скинул тюки в угол, разобрал частично вещи и припасы, взятые у конокрадов, а когда мальчишка, не отрывая глаз от сильно переменившейся личины гостя, отчитался, что вода натаскана, а дрова прогорели до углей уже три раза и вода в котле почти кипит, — сразу отправился отмокать с дальней дороги, после которой холод, казалось, засел в самых костях и нутре тела.
— У меня там каша запарена со свиной тушенкой. Небось, оголодал с дороги-то, Олег?
— Потом, — коротко ответил ведун.
— Ты чего, обиделся, что ли? — Людмила присела на нижнюю полку. — Обиделся, что прогнала той ночью? Ну, а ты сам подумай, чего б с тобой стало, коли к тебе среди ночи утопленница бы явилась?
Олег в изумлении даже приподнял голову: женская логика всегда находилась за пределами его понимания.
— А чего не моешься? Вон, полки совсем сухие.
— Мерзну чего-то, — признал Олег. — В пути в реку свалился, так до сих пор отогреться не могу.
— Так веничком надо, веничком…
Середин услышал, как зашипела на раскаленных камнях вода, под потолком опять расплылась белая парная пелена. По спине обжигающе-щекочущими прикосновениями прошуршали березовые листья.
— Вот так… Теперь постегаем тихонечко, дабы кровь разогнать… Что же ты такой бледный-то? Как не в бане, а в сугробе лежишь.
По спине скользнуло нечто действительно горячее — не обжигающее кожу, а пышущее теплом, греющее. Олег повернулся, чтобы понять, что это было, и увидел рядом обнаженное женское тело. От него веяло теплом — настоящим, живым, как от раскаленной печи. Ведун не удержался, обхватил его, привлек к себе, чувствуя под руками упругий пульс, волнами прокатывающийся по мягкой плоти, вскинулся, впился в губы женщины губами — и ощутил, как тепло этого прикосновения вливается в него, подобно пряному горячему сбитню, бодря, согревая, наполняя наслаждением.
— Какой ты… холодный… — удивилась женщина, оторвавшись от него и прижав руку к губам. — Аж занемело всё…
— Зато ты какая жаркая, — покачал головой ведун. — Холодно мне без тебя, Людмила. Ты даже не представляешь, как холодно…
Олег поймал ее за влажные бока, снова привлек к себе:
— Согрей меня, Люда. Согрей, моя горячая, моя прекрасная, моя желанная… — Он опять уловил ее губы, прильнул долгим поцелуем, вновь ощутив жаркую волну, что растапливала недоступный обычному теплу нутряной холод.
— Вниз идем, — прошептала женщина. — Задохнемся наверху.
Она легла на полке, протянутом на уровне лавки. Олег спрыгнул вниз, осторожно коснулся губами соска, тут же сжавшегося в крохотную розовую пирамидку, скользнул ладонью по животу, а губами стал пробираться выше, через грудь, ямочку между ключицами, по шее и подбородку к губам — алым, манящим, сводящим с ума. Людмила тяжело дышала, закрыв глаза и откинув голову, в приоткрытом рту поблескивали жемчугом чуть желтоватые зубы.
Ведун склонился над ней, прильнув всем телом, ощущая ее всей своей кожей, впитывая ее тепло, ее дыхание, ее жертвенность, слился с ней плотью — и только после этого ощутил, что такое настоящий жар. Он словно провалился в паровозную топку, пламя которой через низ живота прорвалось внутрь, сжигая все на своем пути. Холода больше не существовало — было кроваво-красное кружение, сладострастие, стремление к вышине. Была жажда обладания, которую никак не удавалось удовлетворить. Она разгоралась всё сильнее и сильнее, пока не взорвалась, взламывая сгусток перепутавшихся чувств и тел, унося все силы и желания…
Олег вытянулся на полке, не имея сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. Рядом лежала женщина — да так тихонько, что и дыхания слышно не было.
— Пар совсем развеялся, — прошептал Олег. — Надо бы еще плеснуть.
Людмила шевельнулась, повернулась набок, ткнулась носом ему в шею, тихонько фыркнула:
— Что-то и вправду зябко мне стало. Кто бы согрел?
— Да-да, — согласился ведун. — Сейчас, полью.
— Экий ты… — хлопнула Люда его по плечу, уселась на полке, пригладила разметавшиеся волосы. — Камни твои остыли совсем, оттого и пара нет. По новой топить надобно. Да и малые, небось, тревожатся. Пойдем, Олег, голодные ведь все, тебя ждем.
За столом хозяйка впервые отвела ему место во главе стола — то самое место, на котором раньше сидела сама, — себе оставила свободным край лавки слева. Сбегала к печи, ухватом выудила из черной топки пузатый горшок, выставила на стол, к миске с квашеной капустой, блюду с огурцами и накрытой тряпицей крынке, от которой приятно попахивало свежим пивком.
— Налей попробовать, — попросила Людмила, усаживаясь за стол и придвигая кружку. — Бо не мой мед, у соседки спросила.
Середин, как и подобает главе семьи, не торопясь отер тонкие усики, налил себе, потом хозяйке — в здешнем мире свои понятия о приличии, — немного отпил:
— Не, твое, конечно, хмельнее, — наконец сделал вывод он. — Но и это ничего.
— Отчего, неплохой мед, — уже с некоторой снисходительностью оценила напиток Людмила. — Знает Рада это дело, чего тут скажешь.
— А правда, дядя Олег, что ты пятерых ратников рязанских у Кшени положил? — наконец выплеснул любопытство нетерпеливо вертящийся на лавке Одинец.
— Не, неправда, — покачал головой ведуп. — Один утоп — это как бы не в счет, другой сонный был — тоже не в счет. Третий не ожидал меня совсем — это не по-честному, четвертого Малюта помог заколоть, а пятого и вовсе Лабута зарубил.
— Разве не врал Малюта, что тоже с рязанскими рубился? — заметно удивился Одинец. — Он ведь завсегда приврать любит.
— Он на конокрадов со связанными руками кинулся, парень, а это многого стоит. С ног одного из татей сбил, когда мне совсем тяжко пришлось. Оттого мы и долю ему в трех лошадях выделили. Без него бы не управились. Трех Лабуте, трех Малюте, и мне четырех. Честно не честно, а четыре души всё-таки на моей совести остались. Ну-ка, посмотрим, чем нас хозяйка порадует?
Середин скинул крышку с горшка, и по избе поплыл сказочный запах, сразу вызвавший из глубин памяти школьные годы: походы, рыбалка, костер, гитара, печеная «пионерская» картошка и неизменные макароны с тушенкой.
— А правда, дядя Олег, что вы поход на половцев собираете и Малюту с собой берете?
— Я в поход охотников собираю, Одинец, — пожал плечами ведун. — Коли Малюта захочет, то и возьму. Парень он уже крепкий, за себя постоять готов. Отчего не взять, коли родня отпустит?
— А я? — выпрямился Одинец и развернул свои широкие плечи. Что было, то было — у потомственных кузнецов хлипкость в членах никогда не наблюдалась. — Мне уж больше четырнадцати давно!
— Ты куда собрался?! — моментально вскинулась Людмила. — Я тебе дам, в поход. Мал еще!
— Ты чего, мама! — вскинулся парень. — Малюта, хлюпик, и тот идет, а я что, под юбкой у тебя сидеть должен?!
— Подрасти сперва.
— Не буду! — выкрикнул Одинец. — У нас все с кузнецом в поход собрались, половцам за Тарьиных родичей мстить. И я пойду! Что я, трус, что ли? Не остановишь, всё едино сбегу!
— Я те сбегу! Упрежу Олега, он тебя враз назад погонит!
— Может, не стоит обо мне в третьем лице говорить? — скромно попросил Середин.
— В чем? — не понял Одинец.
— Не вздумай его с собой брать, Олег! — потребовала Людмила. — Я его не для того растила, чтобы он где-нибудь в степи голову сложил.
— Я не девка брюхатая, мама, чтобы у печи сидеть! Мы все половцев бить будем!
— А тебя вообще не спрашивают, мальчишка!
— Ладно, сейчас решим…
Ведун поднялся из-за стола, вышел из дома, вскоре вернулся с кольчугой в одной руке и войлочным поддоспешником в другой. Кинул на сундук:
— Вот, надень. Коли по плечу окажется, ноги заплетаться не начнут, то и возьму. Потом дров с поленницы принеси и по Сураве пробегись, узнай, у кого двух коней боевых на быка и коров или иную скотину сменять можно.
— Ага, счас сделаю! — Забыв про еду, Одинец кинулся к дверям.
— А ну, стой! — рыкнул на него Середин. — Сперва броню надень, потом и носись. И работать теперь в ней будешь, и отдыхать, и за девками бегать. Броня второй кожей стать должна, привыкнуть к ней надобно, за рубаху легкую чувствовать, дабы в сече потом на плечи не давила. Коли до похода в железе не сломаешься, тогда и возьму…
— Ага… — Схватив броню, парень выскочил из избы.
— Ты чего вытворяешь, чужак? — поднялась Людмила. — Это мой сын! Он никуда не пойдет! Не хватает еще, чтобы он животом своим рисковал на чужбине…
— Нет, пойдет! — хлопнул ладонью по столу ведун. — Ты кого из мальчишки вырастить хочешь? Мужа — али бабу бесплодную?! Мужчина не только девок портить да хлеба кусок добывать уметь должен, но и дом защитить! И коли Одинец на поле ратное выходить не станет, его трусость, вон, сестре телом своим в гареме оплачивать придется, а братишке — горбом на рудниках византийских. Этого ты хочешь?
— Нет тут сейчас византийцев!
— Всегда кто-то есть! Хазары, половцы, немцы, пиндосы да черти в ступе — всегда охотники до земли русской найдутся, только меч на миг с границы убери. У мужика всегда броня и меч наготове лежать должны, иначе не муж он, а так, скотинка говорящая. Живот за отчизну класть — это долг наш святой, тем от баб и отличаемся.
— Ты так говоришь, потому что это не твой сын!
— Не мой! И этот не мой, и она не моя, — указал он на Людиных детей. — И ты не моя! Так, может, плевать тогда, и не трогать половцев? Может, так я сделать обязан — коня оседлать и свалить, пока степняки снова не появились?
— А и седлай, скатертью дорожка!
— Отлично, — поднялся Олег. — Спасибо за ужин. Тоже мне, комитет солдатских матерей. Шею для хомута намылить не забудьте, а то холку натрет!
Он вышел, хлопнув дверью, спустился к кузнице и сел на чурбак, глядя на парящее болото и подставив холодному ветерку разгоряченное лицо. Вскоре напряжение спало, уши начало покалывать легким морозцем. Минус пять, похоже, на улице, а то и поболее.
В воздухе кружились снежинки, вываливавшиеся из низкого темного неба. Зима. Всю сушу надежно укутал чистый белый ковер, но топь не сдавалась, поблескивала своими окнами, словно высматривала кого. Так оно и бывает — болото всегда теплее обычных прудов. А на Кшени, небось, у берегов вода уже схватилась, и только на стремнине еще струится открытая полоска. Дней за пять и она схватится, еще дней за пять отвердеет, крепость наберет. Когда сантиметров пять намерзнет, уже ходить можно. А как с ладонь толщиной — и верховому скакать не страшно. Самое время выступать, пока Дед Мороз сугробы глубокие на путях не намел…
Может, зря он так на Людмилу наехал? Сын-то и вправду ее, вот и боится. Матери всегда за чад своих трясутся. А с другой стороны, с такими мыслями проще сразу на колени перед половцами встать: вот мы, владейте нами, хозяева, и землей нашей, и домами, и лесами, и попирайте могилы предков наших, что ради них себя не жалели. Нет, правильно всё. Бить надо половцев, идти к ним в степь и там бить смертным боем, чтобы своей земли их воровской кровью не марать. А рати русские как раз из таких сыновей и состоят. Одного мамочке отдашь, другого, третьего — и не станет силы русской. Потом сами же прибегут, закричат — почто обижают, грабят да насильничают? Да поздно будет… Нельзя, нет, нельзя баб до власти допускать. Всё до исподнего отдадут, лишь бы кровопролития не случилось. А без крови часто нельзя, ну, никак нельзя обойтись. Пока ворогам не докажешь, что кровь станешь лить не колеблясь — от рубежей не отстанут, так и будут щипать потихонечку, покуда голым не оставят. Так что правильно он за Одинца вступился, правильно. В походе каждый меч на счету будет.
Ведун встал, потянулся:
— Ладно, к Захару подамся. Он мужик справный, у него теплый уголок найдется.
Однако, повернувшись к проулку, он увидел спускающегося Одинца.
— Здрасте. А ты чего тут делаешь?
— Мамка кашу есть зовет. Остынет, грит.
— Так, накормили меня уже вроде.
— Не, не накормили, — мотнул головой паренек. — Я, как вы ругались, со двора слышал. Ну, и сказал мамке, что коли в поход на половцев не пустит, я совсем с тобой уйду.
— Молодец, — невесело хмыкнул Олег. — А мое мнение хоть кого-нибудь интересует?
— Ну, так пойдем, каша на столе, малые ужо поели, мамка разрешила.
— Ладно, пойдем…
Людмила сидела за столом с красными глазами — то ли плакала, то ли просто перенервничала. Сидела и пила хмельной мед из уродливой кружки. Увидев мужчин, налила себе еще, усмехнулась:
— Нагулялись, вояки? Ну, так садитесь, снедайте. Всё едино этим любое дело заканчивается.
Олег, с сомнением поглядывая в ее сторону, опять сел во главу стола, достал ложку.
— А малые где?
— Спят уже, чего им в темноте сидеть?
— Это верно, — согласился Середин и первым запустил инструмент в горшок.
— И зачем мы вас токмо рожаем, брюхо рвем? — глядя куда-то в темноту над полатями, спросила себя Людмила. — Зачем рожать, растить, коли вы так и норовите за Калинов мост отринуться? Живот свой на чужбине сложить, кровушкой своею степь напоить? Неправильно мир сей сложен. Нельзя, нельзя мужиков до власти допускать. Вам чуть волю дай — так и норовите глотки друг другу порезать. Почто? Ужели миром решить нельзя? Эх вы, защитнички. Вы хоть раз слезы материнские сосчитать пытались? Сколько же их из-за вас налилось… Сказывают, целое море-окиян собралось, соленое…

* * *

Одинец внял словам ведуна и следующим утром разжигал кузню уже в кольчуге, под которой темнел толстый жаркий войлок. Так и работал без всяких скидок два дня подряд: качал меха, расплющивал криницу в железный слиток, расковывал его, калил в костной муке. Работы было много: Олегу надоело рисковать непокрытой головой во всякого рода передрягах, и он решил сковать два шишака с полумасками и широкой бармицей вокруг всего шлема. На бармицу он распустил кольчугу Святогора — всё едино на спине попорчена. При дележе добычи она досталась Олегу. Кольчугу и куяк другого конокрада получил Малюта в обмен на претензии на прочее добро, а последнюю кольчугу с гордостью напялил Лабута. Затем требовалось сковать наконечники для рогатины — своей Середин всё еще не обзавелся.
Закончив заниматься железом, ведун всерьез взялся за парня: учил его держать меч и щит, не бояться остаться одному против нескольких противников и держать строй, когда рядом стоят товарищи по оружию, не рубить из-за головы, чтобы не зацепить своих же, стоящих позади. Учил тому, что для самого еще совсем недавно было тайной — удару рогатиной по врагу на всем скаку. Колол Одинец, естественно, не боевым копьем, а просто тяжелой длинной палкой в висящее на высоком дрыне соломенное чучело. Да и сам Олег, кстати, потренировался. И не просто — а в бриганте, подаренной киевским князем. Тоже начал к доспеху привыкать.
Олег не стал говорить парню, что степняки, проводящие в седле больше времени, чем на земле, способны копьем на всем скаку попасть в подвешенный на веревочке перстень. У русских мужиков сиволапых своя правда — так в брюхо али в грудь на скаку заехать, чтобы ворог и думать забыл, что дышать умеет. Благо, силушки на тяжелой работе накопилось у каждого, и метиться легкой сулицей в глаз нужды не было — можно и оглоблей в ребра.
Морозец особо не крепчал — но держался постоянно, а потому даже вязь начала сдаваться, покрываясь тонкой коркой, на которой тут же наросли снежные волны. Глубокие или нет — никто не проверял. Это ведь дело минутное: хрусь под тобой корочка — и ты уже у болотника в рабах. И не на год, не на жизнь, а до скончания веков, ибо из топи на Калинов мост, через реку Смородину, хода нет.
Глядя на Олега с Одинцом, мечами начали махать и прочие мужики Суравы. В половине дворов хозяева ходили в кольчугах, куяках или просто набитых конским волосом стеганках, на которых иногда было пришито по нескольку железных пластин — авось скользящий удар и соскочит.
Где-то на десятый день по возвращении Олега из Кшени приехали двое ратников из Стежков — в кольчугах поверх толстых стеганок, в железных шапках и с мечами на боках. Прокатились по деревне, спросили во дворе у ворот, собрались ли здешние мужики на половца идти, да развернулись. Ведуну про это рассказал Малюта, явившийся к кузне похвастаться осведомленностью. Середин сделал вывод, что в окрестных деревнях всё еще колеблются — собираться в поход, не собираться. И откажись Сурава от мести — может, тоже по домам остались бы ночевать. Но теперь, раз уж отметились — точно пойдут, иначе позору не оберутся.
Вечером Олег достал из кошеля несколько серебряных «чешуек», в кузне положил их на поковку для ножа, в которой ручником сделал небольшую выемку. Прямо на полу, в глине, пробойником нарисовал круг, от него в четыре стороны по четыре полоски длиной в сантиметр. Поднял глаза на паренька:
— Сбегай домой, спроси у матери перекисшей браги, вина или еще чего хмельного. Немного, плошки хватит.
Пока Одинец бегал, серебро успело расплавиться. Ведун перелил его в сделанную форму, а едва металл схватился — тут же перекинул на наковальню, небольшим молоточком простучал вещичку, убирая заусеницы, подравнивая края и сам крестик.
Вернулся мальчишка, принес корец с пахнущей кислятиной мутной жидкостью:
— Эта подойдет, дядя Олег?
— Ну, на вкус пробовать не стану, — усмехнулся ведун и открыл принесенную из дома походную чересседельную сумку: — Та-ак… Соль от злых духов, ромашка от сглаза, ноготки от кровавых ран, полынь от гнилой болезни…
Переложив поковку обратно на заготовку для ножа, Середин принялся растирать над ней по щепоти сушеные растения:
— Куриная слепота от глазных болезней, подорожник от стали и когтей, птичье перо от усталости. Кажется, всё…
— А что это, дядя Олег?
— Это Род, знак русских предков, — вздохнул ведун. — Ну, Ворон, выручал меня своей наукой, давай и юноше поможем. Сейчас я положу его в горн, а ты вытяни над знаком руку, и не убирай ее, как бы жарко ни было, и повторяй за мной, понял?
— Хорошо, дядя Олег.
— Тогда начали… — Подхватив клещами заготовку, Середин быстро положил ее на раскаленные угли. — Повторяй за мной, Одинец, это твой наговор. В любой час, в любой день…
— В любой час, в любой день… — раскрыв над поковкой руку, заговорил паренек.
— …днем ли, ночью ли…
— …днем ли, ночью ли…
— А как пойду на белый свет, на чистую улицу, во широко поле…
— …чистую улицу, во широко поле…
— Нет мне ни встречных, ни поперечных, нет людей злых, нет недобрых. Никто «пал» не скажет, против дела моего не пойдет, не заговорит, не убедит, солью не посолит, золой не засыплет. Как Луны с неба не скинуть, ветра не остановить, дня не запретить — так бы и меня в деле не перебить, с дороги не увести, успеха не сломить. Слово мое крепко, дело мое лепко. Как хочу, так и будет. Во имя Сварога, и Даждьбога, и радуниц наших. Аминь… Всё, убирай!
— Аминь! — облегченно выкрикнул парень. И тут же смесь, в которой утонула поковка, вспыхнула сверкающим фейерверком. — Что это?
Ведун схватил железку и быстро опрокинул ее в корец. Бражка зашипела, в воздухе едко запахло аптекой.
— Что это, дядя Олег?
— Руку поверни… — Ведун достал поделку, тут же засверкавшую на свету, приложил к покрасневшему запястью Одинца: — Это символ радуниц, породителей наших. Или только твоих — они ведь у каждого рода свои, оттого и амулет заговаривать каждый сам должен. Веревочку продень и на груди, на теле носи, чтобы душа чувствовала. Это тебе на удачу, а она в походе ох как нужна! Кто носит такой оберег, на том лежит покровительство предков — они тебя, ежели что, любым путем выручить попытаются.
— А кто не носит? — спросил мальчишка, внимательно разглядывая серебряную поделку.
— Каждый сам выбирает себе покровителей. Кто-то доверяется предкам, кто-то Сварогу, кто-то Яриле, кто-то Даждьбогу, а кто и византийскому Христу. Для тебя радуницы лучшими защитниками станут, ты ведь сейчас старший в семье, а значит и в роду, отцом и матерью твоими основанном.
— А ты кому?
— Я… — Олег пожал плечами. — Я доверяюсь Ворону. Но он тебе не подойдет. Это мой учитель. И покровительство его у меня в голове.
— А что там, в голове?
— Оно самое и есть, — усмехнулся ведун. Ну, не читать же лекцию по анатомии пареньку, уверенному, как и весь нынешний мир, что душа находится в животе, а потому именно в нем происходят все мыслительные процессы. Тем более, что проку ему от этого знания — совершенно никакого.
— А когда мы в поход тронемся? — спросил Одинец, пряча амулет за пазуху.
— У меня такое ощущение… — Середин вышел из кузни и повернулся к болоту, что ныне походило на обычное крестьянское поле. — Мне кажется, что, если не завтра, то уж послезавтра наверняка.

Ведун оказался прав — новым днем, вскоре после полудня, ясно видимая через прозрачный зимний лес дорога, спускающаяся с холма, потемнела от множества людей и лошадей. Это подходили собравшиеся в Кшени охотники.
Сурава, что прежде представлялась свободным селением, широко раскинувшимся на краю бездонной вязи, внезапно оказалась тесной, до краев заполненной конями и людьми. Со всех сторон доносился гомон — кто-то обнимался с родственниками и друзьями, которых не видел много лет, кто-то, наоборот, знакомился, заводил разговор с местными парнями, девицами, интересовался, где можно найти воду и сено, где лучше устроиться на ночлег. Белоснежные улицы в считанные минуты стали коричневыми от навоза — неизменного спутника «экологически чистых» цивилизаций.
К Людмиле в дом никто на постой не явился — похоже, Захар, что распределял новоприбывших, решил не создавать толкучки в жилище руководителя готовившегося похода. Зато где-то через час после прибытия войска в избу вошли трое охотников.
— Здрав будь, воевода, — низко поклонился Буривой, одетый в стеганку, поверх которой были внахлестку, как рыбья чешуя, нашиты тонкие железные пластинки. — Привел я рать, как и обговаривали. Две с половиной сотни набралось. Семь десятков посадских вот, под рукой Кожемяки пришли, ему верят… — Мужик лет сорока с узкой длинной бородкой, которая болталась над кольчугой от каждого движения головы, словно собачий хвост, и с большущим брюхом, соответствующим примерно последнему месяцу беременности, кивнул, показывая, что речь идет о нем.
— Никита? — настороженно поинтересовался ведун.
— Не, путаешь с кем-то, — пробасил посадский сотник, — Ярополком отец нарек.
— И Олеша Княжич со своими друзьями полусотню составили…
Второй ратник выглядел от силы лет на двадцать-двадцать пять. Скуластый, гладко выбритый, что для Руси было довольно странно. Не по обычаю тут бриться, не принято. Голову многие обривают наголо, это да — но чтобы лицо… Доспех у полусотника был дорогой, явно восточной работы. Это на востоке в кольчугу любят пластины на грудь, напротив сосков, вплетать — пользы от этого в бою нет, в битве русские зерцала солнечное сплетение в первую очередь защищают. Вот покрытые тонкой серебряной чеканкой наплечники — уже другое дело. И вертикальные вставки под мышками. Остроконечный шлем с пластинчатой бармицей тоже украшала богатая гравировка, а ножны длинного меча покрывали костяные пластинки с небольшими жемчужинами в центре каждой.
— Можно просто Княжичем звать, — разрешил парень. — Я привык.
— Здрав будь, Княжич, — кивнул Олег.
— Вот… А серебро я твое всё извел, уж не обессудь, воевода, — развел руками Буривой. — Шесть коней купил, да наконечники вся Кшень три дня для нас ковала. Зато ныне ни в чем нехватки нет, готовы хоть сей же час выступать.
— Сейчас рановато будет, — покачал головой Середин. — Еще с деревень окрестных воины завтра подойти должны. Так что отдыхайте пока. А серебра ты, Буривой, не жалей. Для того и дадено было. Кто знает, может, стрела лишняя еще спасением нашим станет.
Гости степенно поклонились, двинулись к дверям. У порога Княжич оглянулся:
— Ликом ты знаком мне откуда-то, кузнец. В Рязани не встречались ли?
— Нет. Туда меня еще ни разу не заносило
— Забавно… — поджал губы воин. — А знаком, прям и не знаю, что помыслить.
— Земля круглая, — повел плечами Олег. — Может, где и сталкивались.
— Земля? — непонимающе нахмурился парень. — Это о ладье? Да, о походе нашем. Ты ведь, сказывали, кузнец. В походе мастер железный в жилу пришелся бы. Сможешь в походе работать?
— Да, мысль добрая, — согласился Середин. — Пожалуй, я инструмент свой прихвачу.
— А ладный у тебя струмент? Сделай милость, покажи.
Ведун пожал плечами:
— Коли любопытно, то пойдем, покажу…
Вдвоем они спустились к кузнице, шагнули за полог, Олег обвел стены рукой:
— Вот, смотри, коли разбираешься. Собственно, по большей части он и есть легкий, походный.
— Да, вижу, — согласился Княжич, — вижу, мастер ты умелый. Да токмо воитель из тебя какой, кузнец?
— Какой есть, — поморщился Середин.
— Какой из тебя воевода, кузнец?! — Княжич подошел к пологу, приоткрыл, выглянул наружу. — Нет, затея с походом на половцев добрая, никто и слова поперек не скажет. Да токмо кто их вести должен? Лапотник деревенский али дружинник опытный, к делу ратному привычный?
— К чему ты речи ведешь, не пойму, — нахмурился ведун.
— Не хватайся за куш, который поднять не сможешь, кузнец. Удачи не принесешь, людей погубишь. Вон, какая сила собралась! Ты хоть помыслить способен, чего такой ратью добиться можно? — Воин встал перед Олегом, глядя ему прямо в глаза: — Не упусти удачи, кузнец, не губи людей понапрасну. Отдай войско под мою руку. Мне не впервой мечом славу искать. Признай меня при всех воеводой, прими мою руку, а я тебе тройную долю супротив прочих положу.
Середин задумчиво почесал нос. В одном Княжич был прав совершенно точно: водить рати в поход Олегу пока еще не приходилось. Может, действительно не рисковать и передать бразды правления воину, явно имеющему какой-никакой, но опыт? Выглядел тот, конечно, даже моложе самого ведуна, но что из того? Александр Невский в восемнадцать лет разгромил шведов на Неве, а в двадцать — крестоносцев на Чудском озере. Иван Грозный в свои двадцать лет лично разбил втрое более сильного Дивлет-Гирея под Тулой и взял Казань, а через три года — заслужил титул покорителя ханств и отодвинул границу Руси от подмосковной Клязьмы к предгорьям Кавказа. Александра Македонского и поминать не стоит — в те годы, когда юные лейтенанты получают свои первые звездочки, он уже в могиле лежал. Может, действительно не рисковать и…
— Ладно, кузнец, — махнул рукой воин, — за старания твои пять частей супротив обычного ратника дам.
Но с другой стороны — коли Княжич так умел и хваток, почему он сам до сих пор людей на половцев не поднял? Неужели до сего дня ни разу русские пределы не тревожили? Может, не верят ему почему-то люди кшеньские? Тогда зачем их под нелюбую власть подводить?
— Неужели тебе мало, кузнец? Ты хоть представляешь, что такое пять частей? Да у половцев на каждую долю только коней по пять голов может выпасть, прочей скотины не считая. Добра у степняков почитай, что и нет, а вот девки ласковые. Персы за них серебро не считая отсыпают. На пять долей заместо старухи своей можешь голубку юную заполучить… Да ты посмотри на меня, кузнец! Я же боярин родовитый, моих предков все князья по батюшке величали. Ужели думаешь, я с дружиной своей под какого-то лапотника пойду?! Соглашайся, не то враз разверну охотников да назад уведу! Ты ведь попортишь всю задумку да голым и поротым назад вернешься!
Да, Княжич явно знал, за что собирается рисковать животом. Одна беда: по исстари заведенному на Руси обычаю любым предприятием командует не самый родовитый, не самый старший и опытный, не самый любимый — а тот, кто людей на дело созывал. А уж там охотники сами смотрят: готовы с заводчиком дело иметь — или легче на печке теплой в потолок поплевать. И если ведун сам не откажется от своего положения — ничего боярский отпрыск изменить не сможет, будь он хоть семи пядей во лбу.
— Ты на кого из половцев идти-то собираешься, мил человек? — полюбопытствовал Олег.
— Ништо, в степи путей много, — отмахнулся воин. — На кого-нибудь да выведут.
— Я тебе способ подскажу, как осуществить сие можно, Княжич, — наклонился вперед Олег. — Выходишь на торг, берешь колотушку, да и бьешь в биту. А чуть опосля, как народ сберется, клич бросаешь.
— Глумишься, лапотник? — вспыхнул воин. — Ну-ну, посмотрим, кому в степи смешней придется.
Он откинул полог и бегом выскочил прочь.
— Че случилось, дядя Олег? — поинтересовался от сарая Одинец.
— А ни че, — отозвался ведун. — Ты быка нашел?
— Уговорился, дядя Олег. Токмо не знаю, каких скакунов отдавать, каких оставлять.
— Себе пару выбери, под седло и заводного. А двух других отведи.
И мальчишка радостно убежал. Облегающая спину кольчуга холодно заблестела, словно драконья кожа, кольнула в глаз неожиданно яркой искрой. Он так радовался каждой мелочи, приближающей его к званию воина, словно готовился на праздник, а не на встречу с возможной смертью. Хотя — кто думает о смерти в неполные пятнадцать лет?
Уклоняясь от столкновений с охотниками, снующими по всем дворам и проулкам, Олег направился к Захару. Над Суравой витал явственный запах пива, словно хмельной дождь залил им все крыши и землю. Кое-где уже пели грустные протяжные песни о том, как кто-то где-то сложил буйну голову, а его никак не дождутся, а может — замерз, а жена-то оказывается, красавица. Среди взрослых ратников о красотке Маре с ее чашей явно не забывали. Да только отношение к возможной кончине было какое-то романтическое, если не сказать — любовное. Прям как за ней специально и собирались.
У старшего на дворе тоже пили. Буривой, Ярополк Кожемяка и Захар чинно сидели на чурбачках возле телеги без бортов, на которой, как на столе, стояли две крынки, в емких деревянных ковшах плавала по янтарному напитку белая пена, рядом, уже полуободранные, красовались два вяленых леща. Прямо охотники на привале. Чего не хватало для полноты картины — так это газеты «Правда» под угощением, прижатой от ветра тяжелым двуручным мечом.
— Лада! — крикнул Захар, увидев гостя. — Еще ковш нам принеси!
— И меду! — добавил Буривой.
— Два слова сказать тебе можно? — кивнул ему Олег.
— Счас, мужики, перемолвимся… — поднялся тот, подошел к воротам.
— Что за парень такой, этот Олеша? — тихо поинтересовался Середин. — Он что, и вправду княжич?
— Не, князей у него точно в предках не видали, — засмеялся мужик, приглаживая бороду. — Боярских кровей, может, и нацедил ему кто из гостей владимирских. Шла молва, в Руссе он кого-то из родовитых порезал, да от виры с сотоварищи сбежал. У нас на Кшени и осел, подалее от глаз княжеских да посадниковских. У нас воля, мы лишнего не спрашиваем, был бы человек добрый.
— А он добрый?
— Кто знает? — пожал плечами Буривой. — На промысел какой-то по весне на ладье уходит, к первому льду завсегда возвертается. Может, торг какой хитрый ведет, может, еще чем промышляет — неведомо. Но прибытки у них изрядные, ныне вторую ладью в город привели. О себе ничего не сказывает, простого люда сторонится, но и ссор не затевает. Опасаются его люди, но вслух не сказывают.
— А Кожемяка каков?
— Мужик честный, не жадный. Шорники ему верят, да и кожевенники тоже. Может, и не хитер, да не обманет ни в жисть. Коли сомневаться в правоте станет — скорее свое отдаст, нежели на чужое позарится. Такому, согласись, и живот доверить не боязно, потехи ради губить не станет. Вот Княжич, мыслю, он может. Нет у него… света в душе, что ли. Темный он.
— Может, колдун?
— Молвишь тоже, — засмеялся Буривой. — Кабы он чародействовал — чего от виры бежать? Отвел бы глаза всем, и ладно.
— Больше двух, говори вслух! — потребовал от телеги Ярополк.
— Да, видать, Княжич наш ужо успел воеводе на мозоль наступить. Любопытствует, кто таков.
— Княжич наш парень хваткий, с ним сговориться стоит, — подмигнул Кожемяка. — Завсегда с прибытком. И ватага его, что ни лето, не мене, а больше становится. Хитер молодец, да не дурак. Не ведаю, где он промышляет, ан плакаться никто не приплывал, да и своих никогда не трогает. А че там за лесами, за лугами деется — нам дела нет. Ушлый ватажник, с таким не пропадешь. Садись, воевода, опробуй меда хозяйского. Ох, хмельной…
Теперь Олегу все стало ясно окончательно. Про таких ватажников, что на ушкуях своих от Англии до Персии, и от Византии до Урала отметиться успели, он слыхал. И как эти архаровцы во время монголо-татарского ига один только Сарай, столицу Золотой Орды, раз пятьдесят сжечь ухитрились, «покорителей вселенной» из собственных юрт в степь выгоняли, а их девок вместе с награбленным добром половину в Персию, а половину в Европу попродали; и как ухитрились отбить у шведов драгоценные ворота, отхваченные теми в немецких землях, и повесить их Новгороде в соборе святой Софии;[37] и как ходили в набеги в хмурые скандинавские фьорды, на стойбища небезызвестных викингов, и привозили назад не только собственные буйные головушки, но и чужое золото. В общем, иметь таких друзей или родичей, пожалуй, даже и почетно. Но заполучить подобную бомбу себе в подчиненные — это уже удовольствие ниже среднего. Поди угадай, когда ее вдруг «рванет».
— Скажи, Захар, — поинтересовался Середин, наблюдая, как в поднесенный ковш льется струйка меда, — а какая доля воеводе среди охотников полагается?
— Смотри, мужики, вспомнил! — развеселился Буривой. — Ну, в наших краях обычно заводчику десятину дают, за хлопоты и расходы. Как мыслишь, хорошая доля?
— Хорошая, — согласился Олег, начиная понимать, к чему именно стремился юный ушкуйник. Десятина — это не тройная доля, и даже не десять долей. Это весьма изрядная прибыль. Ну, да чего теперь говорить? Обиделся — так всем же и спокойнее будет. А от его полусотни рать сильно не оскудеет. Собственно, двухсот бойцов для успеха должно хватить. Да еще из деревень ополченцы подойдут. Пожалуй, он и не ожидал, что всё сложится настолько удачно. Ведун взял свой ковш и приглашающее поднял тост:
— За удачу!
— За удачу, — моментально откликнулись мужики, осушили ковши и принялись раздирать рыбу.
— Дядя Захар, дядя Захар, — подбежал постреленок, которого Олег вроде раньше не видел. — Зорич сказывает, еще рати подходят, встречать надобно!
«Вот и деревенские, — понял ведун. — Значит, завтра можно выступать».

* * *

Новое утро началось задолго до рассвета. Почти три сотни воинов, в полной броне и в шлемах, при оружии собрались на заснеженном поле у подножия лесистого холма, возле огромного валуна, что огибала спускающаяся дорога. Здесь, среди нескольких вековых сосен, невидимый случайным путникам из-за массивного камня, стоял Велес — в высохшей травяной шапке, с кривой ухмылкой на деревянных устах, с вытянутыми вниз от бровей глазами, придававшими лику бога устало-старческий вид.
Середин — с непокрытой головой, босой, в одних портках, поверх которых был застегнут пояс с оружием, — приостановился возле двух костров, полыхающих в рост человека, и окинул взглядом поджидающего возле идола старца в груботканой рубахе, перепоясанной простой пеньковой веревкой. Впрочем, двое мальчишек, что держали большие ношвы, были одеты и вовсе в дерюжки из соломы. Олег вздохнул и, потянув за вдетое в нос быка кольцо, двинулся через щель меж двух очищающих от скверны огней. Быку такая дорога не понравилась, он попытался попятиться, даже мотнул головой — но боль от кольца вынудила его смириться с волей человека и следом за ведуном шагнуть через жар.
— Прошу благословения у хранителя земли нашей, у великого Велеса, воловьего бога, — остановился перед волхвом Олег. — Прошу его помощи в деле добром и честном, в походе на душегубов бессовестных, что нашу отчину кровью осквернили, что разорили дома наши, а братьев, сестер и детей наших увели на рабство и поругание в дальние края. Пусть даст нам великий Велес силу свою для отмщения за слезы, за кровь и боль детей его. Иду я в степь половецкую с мечом карающим не корысти, а чести и совести ради и в том помощи для себя и воинов своих прошу. Пусть примет могучий бог мою жертву и не оставит нас своей милостью.
— Я передам великому Велесу твои слова, воевода Олег, — кивнул старец и протянул Середину короткий широкий нож: — Приноси свою жертву, смертный.
Ведун, стараясь не выдать смущения, скрипнул зубами. Ему доводилось испытать в этом мире всякое: и тонуть, и колдовать, и рубиться с хазарами, и отбиваться от грифона, — но вот закалывать скотину не пришлось ни разу. Обычно, кстати, при жертвоприношении этим занимались волхвы — но в каждом местечке, известно, свои традиции. Как же это делается? Вену на шее искать нужно, в сердце колоть, или еще чего сотворить?
За спиной тяжело наливалось тревожное молчание, и Олег понял: делать что-то нужно сейчас, в этот самый миг, иначе будет поздно.
— Электрическая сила!
Он рванул саблю, упал на колено и с широкого замаха, снизу вверх, рубанул быка по горлу. Остро отточенная сталь вмиг прорезала толстую кожу, жилы, сухожилия, мышцы, артерии, трахею и выскочила, прорубив шею почти до самых позвонков. Тяжелый бык замер, так и не успев понять, что же с ним случилось, потом грузно рухнул набок. Голова вскинулась вверх, из артерии туго ударила струйка крови — и попала точно на губы истукана.
— Ур-ра!!! — тут же взревела собравшаяся рать, вскинув к небу мечи и замолотив ими по поднятым же щитам.
— Я вижу… — тихо сообщил волхв. — Я вижу, Велес не нуждается в моей помощи, чтобы услышать твою просьбу. Он внял твоим словам и дал нам знак, что принимает жертву. Твой меч получил благословение без моих рук.
Олег круто развернулся к охотникам и, удерживая саблю двумя руками, вскинул ее над головой, показав всем темные кровавые разводы на лезвии.
— Ур-р-ра-а-а!!! — опять заликовала толпа.
— Собрали? — тихо спросил волхв у мальчишек, что подставляли деревянные корытца под вытекающую из туши кровь. — Давайте…
Старик обошел Олега, макнул пальцы в кровь, начертал ему на груди круг, от которого отвел четыре луча:
— Во имя рода нашего, — волхв быстрыми движениями загнул концы лучей в свастику: — во имя Даждьбога-прародителя, — он продолжил загнутые концы, замыкая свастику в круг: — во имя Ярила Светозарного, — старик добавил в круг еще четыре луча, превращая вписанный в круг крест в восьмиконечный: — во имя Перуна, громовержца. Да пребудут с тобою, воевода, милость и сила четырех богов наших. Да не заблудятся ноги твои, — старик мазнул кровью ступни Олега, затем прочертил ею по рукам ведуна: — да не иссякнут силы в руках твоих, и да будут всевидящи очи твои…
Последний мазок пришелся Середину по лицу. Волхв отошел, демонстрируя воинам плоды своих стараний, и охотники снова восторженно заревели.
«Надо!» — заставил себя улыбнуться ведун, ощущая, как теплые струйки стекают с бровей в глаза.
— Тебе доверяю великие святыни, воевода Олег, — отошедший к камню волхв вернулся с двумя свертками. — Дабы в жилы твои влилась доблесть и отвага отцов наших, отдаю тебе в поход чашу Идриса, сделанную из черепа великого латинского воителя, вторгшегося во времена Руса в наши земли и нашедшего здесь свою погибель…
Судя по размеру оправленного в медь кубка, особым интеллектом великий латинский воитель не отличался. Интересно, в каких краях бедолага лишился головы, если учесть, что все здешние жители — относительно недавние переселенцы?
— Дабы все знали, чьи мечи собрались под твоей рукой, воевода, тебе передаю нашу родовую Багряную Челку, под знаком которой наши деды и прадеды одержали сотни славных побед!
Это было старое копье с темным острием довольно грубой работы. Но сразу под наконечником у него шла короткая перекладина, на которой болтались три пушистых волчьих хвоста, каким-то образом крашенных от середины к кончику в пронзительно-алый цвет.
Олег, отерев — а куда деваться? — клинок о штанину, вогнал саблю в ножны, принял у волхва знаки власти, показал их войску. Ратники снова дружно взревели, колотя мечами о щиты.
— С тобою милость богов наших, воевода Олег, — объявил старик. — С тобою сила богов, с тобою воля богов, с тобою мудрость богов. Отныне не найдется ни в русских пределах, ни в чужих землях силы, что сможет остановить тебя, что не склонится пред тобой и твоими богатырями. И да будет так до века!
Дождавшись, пока радостно-восторженные крики немного поутихнут, волхв повторил еще раз, но уже совсем тихо, только для Олега:
— Отныне милость богов не оставит тебя, воевода. А теперь ты можешь пойти и умыться, пока рати продолжат обряд…
Как понял Середин, вернувшись после бани, где он наскоро ополоснулся от крови, продолжением жертвоприношения была общая трапеза. Жертвенного быка ратники резали на кусочки, которые зажаривали у священных костров и с аппетитом поедали. Костры как раз опали, превратившись в груду жарких углей, так что дело двигалось быстро — от почти полутонной туши уже только косточки оставались. Олегу удалось оттяпать себе лишь пару ломтиков граммов по триста — и обряд был закончен. Внутренности быка никто трогать не стал — то ли они считались собственностью волхва, то ли воинам по обычаю ливер не полагался.
— По коням! — скомандовал Олег, последним прожевав полусырое мясо, и ратники, дожидавшиеся первой команды предводителя, дружно побежали к Сураве за лошадьми и заготовленным припасом.
Разумеется, кони стояли навьюченными и оседланными. Всё, что оставалось сделать — это затянуть подпруги и подняться в седло. Олег сунул костяную чашу в суму, Челку протянул Одинцу:
— Вот, держи. Будешь постоянно неподалеку держаться, дабы все видели, где воевода находится, а не искали по всей рати. И не вздумай упустить — это знак твоего рода, наследство предков. Потом по гроб жизни от позора не отмоешься.
— Не упущу, дядя Олег!
Мальчишка взметнулся в седло, вскинул Багряную Челку высоко над головой и с восторженным воплем вылетел за ворота, забыв даже попрощаться с матерью.
— Ты… Ты уж побереги его, — положив ладонь Середину на руку, попросила Людмила.
— Я… — прикусил губу ведун. — Я каждого беречь стану. Клянусь!
Он осторожно прикоснулся пальцами к ее щеке, но больше ничего говорить не стал — поднялся в седло, подобрал поводья заводных коней — Одинец своего мерина на радостях у амбара оставил — и выехал со двора.

* * *

Свежие кони шли ходко — вскочив на холм и промчавшись порядком натоптанной дорогой через лес, рать повернула налево и стала торить путь в сторону Селезней. Впрочем, тонкий, в две ладони, снежный покров для лошадей не был препятствием, и около полудня войско остановилось возле холодного и молчаливого селения.
Олег спешился, спустился на реку, раскидал ладонью снег. Лед открылся ровный и гладкий, с легким голубоватым оттенком. Солнечный луч, ворвавшийся в темный подводный мир, высветлил стоящую возле еле колышущихся нитей тины мелкую рыбешку, а заодно позволил прикинуть толщину холодного панциря — сантиметров десять, не меньше.
— Выдержит! — облегченно выпрямился ведун. — Захар! Вперед два дозора пусти, по пять ратников. Твои люди здешние места лучше знают. Пусть только промеж собой ближе полуста саженей не сходятся, да веревки наготове имеют. Да на торный путь, что на берегу, по которому степняки пришли, внимательней приглядывают.
По уму следовало бы пустить по дозору еще справа и слева от рати, но в лесу снег среди кустов и валежника наметается быстро. Двигаться там на рысях невозможно, а вот ноги лошадям переломать — запросто.
— Путята, Миша, Малюта, Оскол, Намест, вперед давайте, — тут же начал распоряжаться старший. — Юрята, ты с сыновьями за ними.
Олег проводил взглядом помчавшихся на разведку воинов, неспешно вернулся к коню, давая передовому отряду оторваться примерно на километр, потом махнул рукой, и конная лава, растекаясь от берега до берега, хлынула на лед.
Поначалу ведун прислушивался к реке — не хрустнет ли лед, не откроются ли трещины али промоины? Но река звенела под копытами, словно камень, и Середин постепенно успокоился: схватился Олым, нечего бояться. Течение тут не сильное, промоин быть не должно.
По обе стороны к самой воде подступал темный густой лес, и отсюда, с реки, трудно было представить, что где-то там, в чаще, причем недалеко от русла, тянется достаточно широкий тракт, чтобы по нему прошла не только конница, но и тяжелый обоз с захваченной добычей.
— Дневать не собираешься, воевода? — подъехал ближе Кожемяка, конь которого статью соответствовал хозяину — низкий, широкий как кровать, и с большим брюхом.
— Рано оголодали, — покачал головой Олег. — Столько дома на печи отъедались — несколько дней и без обеда можно пожить. Глядишь, на пару дней раньше к кочевью придем. А кому невмоготу, может мяса вяленого или пирогов в седле пожевать, для этого останавливаться не нужно.
— Однако же строг ты, воевода, — недовольно хмыкнул толстяк.
— Место у меня такое, — пожал плечами ведун. — Вот вернемся — сразу добрым стану.
— А Княжич сказывает, он за это время ратников ужо раза два бы покормил.
— Так пусть кормит, — усмехнувшись, разрешил Середин. — Но в седле. Привык там, на ладье, и поспать, и поесть, а дорога сама движется… Постой! — внезапно дошло до него. — А разве он с нами пошел?
— А как же? — в свою очередь удивился Кожемяка. — Он, как про затею услышал, первым отозвался, да и прочих слободских завел. Лихой парень.
— Только голодный сильно, — тихо ответил Олег. Всё произошло именно так, как он и ожидал — не успел барчук влиться в общие ряды, как тут же начались претензии. А с другой стороны… С другой стороны — полсотни лишних мечей. Причем мужей серьезных, опытных, к ратному делу привычных. Пусть идут, много не мало — пригодятся.
Середин дал команду на привал только в сумерках. Удобного места не искал — река большая, на всех хватит. Ратники привычно разделились на тех, кто добывает дрова, и тех, кто расседлывает лошадей. Не прошло и двадцати минут, как на берегу заполыхали два десятка костров, лед оказался усеян множеством куч из дорожных вещей, войлочными потниками и даже коврами, что дружинники клали под себя на снег, а табун из скакунов был отведен на полверсты в сторону и оставлен под присмотром десятка кшеньских охотников. Рискованно, конечно, лишать войско коней на несколько часов, да никуда не денешься: спать среди навозных куч, да еще с риском получить впотьмах копытом по голове — удовольствие ниже среднего.
Олега и Одинца взял к себе на кошт Захар. Разумеется, на равных условиях — все припасы складываются в одну копилку, из которой и варится общая каша на каждом привале. К тому времени, когда темнота окончательно опустилась на Олым, соратники уже сидели возле густого варева, щедро сдобренного салом и мясными лохмотьями. Когда котел опустел, в нем же растопили снег, вскипятили, развели мед и, напившись сыта, завернулись кто в шкуры, кто в попоны, а кто, не боясь в меховых штанах и налатнике никакого мороза, просто завалился в наметенный под берегом сугроб.
До паленого дуба рать дошла утром третьего дня. Олег повернул налево, выбираясь на пологий откос, проехал под раскидистыми ветвями и увидел впереди широкие поля — до ближайшего лесочка, что виднелся справа на взгорке, было никак не меньше десяти километров.
— Здравствуй степь, — тихо кивнул ведун и громко приказал: — Кожемяка, ныне твоя очередь дозоры выпускать! Пусти пять человек влево на две версты вперед и в сторону, вправо пять человек и вперед еще дозор.
— Не рано ли коней гонишь, воевода?! — звонко спросили его со льда.
— Ты-то чем недоволен, Княжич? — поморщился Олег. — Твою полусотню вроде пока не трогали. Берегу, как родных, для самых важных поручений.
Среди воинов пробежал смешок.
— Да не о себе я беспокоюсь, кузнец, а об общем деле, — громко заявил, подъезжая ближе, ватажник. — Третий день по льду идем, лошадей одним овсом кормим. У них от зерна брюхо скоро пучить начнет, никакой поклажи нести не смогут. А ты в голую степь рать выгоняешь. Что им там, из-под снега траву рыть? Так для такой кормежки на месте стоять надобно, а не за половцами гоняться!
— А то здесь рыть проще!
— Не слушайте его, братья кшеньцы! — привстав в седле, закричал Княжич. — Не ходите в степь, пока коней травой не покормим. Передохнут кони — сами назад не выйдем, и добро бросить придется. Здесь Олыму истоки, низина, рогоз должен расти. Высокий, над снегом торчит. Дадим хоть его лошадям пощипать, а уж потом дальше двинемся.
Олег прикрыл глаза, вспоминая образы, украденные из головы воина Азуна, и зло зашипел:
— Ты, что ли, воеводой в походе выбран, Княжич? Зачем умы словами дурными смущаешь? Я сказал в степь сворачивать, стало быть, так и поступить надо!
— И коней там угробить? И победы над половцами не найти, и самим с позором вернуться?
— Кожемяка! — повернулся к Ярополку ведун. — Я команду дал дозоры выслать да вперед ратям выступать.
— Не слушай его, Кожемяка! На моей стороне правда!
— А на моей стороне милость Велеса! — Олег выразительно оглянулся на Багряную Челку. — Он коням сгинуть не даст. Коли ты богов наших отринуть решил, Княжич, то лучше сразу назад возвертайся, мне такие ратники не нужны. Кожемяка, где дозоры, сколько я ждать должен?!
Толстяк, оказавшись меж двух огней, испуганно оглянулся на ватажника. Но тот против имени Велеса спорить не рискнул, сам первым вперед тронулся. Однако, проезжая мимо ведуна, пообещал:
— Коней загубим, с тебя за всё спрошу.
Лошади, лошади… Такие сильные и такие хрупкие одновременно. Зерном не кормишь — устают, много дашь — пучит. Не напоишь — задыхается, напоишь не отдохнувшую — запаришь. Много работают — выдыхаются, в стойле держишь — слабнут и болеют. На день-два забудешь про них, глядь — а уже испорчена лошадь, никуда не годна, только на мясо. Засекаются, натираются, даже остановиться сами не догадываются, коли на пределе — сам не сообразил, и загнана лошадь насмерть. А без скакуна — хуже чем без рук остаться. Пешим от силы одну десятую пути, что верховой может, пройдешь, груза за плечи тоже в десять раз меньше закинешь. А коли с заводной лошадью считать — то и вовсе раз в пятьдесят меньше получится. Вдали от жилья человеку без лошади не выжить. Разве только осенью в лесу, когда плодов вокруг полно. Так ведь осень не вечна…
Больше половины дня Олег, стиснув зубы и держась в стороне от рати, всматривался вперед, в душе опасаясь самого страшного — но память мертвеца не подвела. Аккурат за двугорбым курганом, как и вертелось в голове, воинам открылась низина, густо поросшая высоким камышом. Летом тут, скорее всего, всё было заболочено — но сейчас люди вламывались в заросли без особой опаски, отпускали подпруги, снимали уздечки, а оголодавшие скакуны жадно хватали желтые стебли, на которые обычно и смотреть не желали. Что же, голод не тетка, порой и солома медом покажется. А как брюхо набьют, можно торбы с овсом повесить…
— Людей-то чем кормить станешь, кузнец?! — задорно поинтересовался Княжич.
— Сала с хлебом да пирогов домашних пожевать можете, — ответил Олег. — Мороз на улице, не испортились.
— Холодное зимой жрать — чай недолго и брюхо застудить! — крикнул кто-то из ратников.
— Чай не на прогулку собирались, мужики! — повысил голос ведун. — Сегодня за коней порадуйтесь, завтра сами горячего похлебаете. Всё, привал. До рассвета всем отдыхать.
Сам он тоже достал из сумки два расстегая и сунул под шапку — греться. Положить на грудь не получалось: бриганта, как и всякий некольчужный доспех, штука жесткая. Разотрет пирожки по телу — и ужина не будет, и не помоешься, пока из похода в Сураву не вернешься. Кинул на снег щит, уселся сверху, поднес к губам бурдючок с хмельным медом — это не вода, на слабом холоде не замерзает.
— Горло не застуди, воевода, командовать не сможешь…
Он неожиданного совета Олег поперхнулся и пролил мед себе на шею:
— Электрическая сила! Вы чего, мужики? Разве ж можно под руку говорить? — Он зачерпнул снег и старательно отерся. — А если бы за шиворот?
— А мед в любом месте завсегда полезен, — кинув щит рядом с серединским, уселся вплотную к Олегу Буривой. Захар плюхнулся с другой стороны, прижав ведуна к товарищу:
— Давай мы тебя погреем, воевода. А то, небось, брюхо-то подмерзает без горячего?
— И вы туда же? — покачал головой Середин. — Сказывал ведь, завтра горячего похлебаете.
— Так ли, воевода? — вздохнул Буривой. — В беспокойстве люди. То ты коней три дня на овсе держал, теперь они на снегу без горячего. Ты в наших краях человек новый, поручиться за тебя некому. Как в поход-то за тобой пошли, и то удивляюсь. Все Лабута, баламут, да половцы и впрямь обидели кровно. Велес твою жертву при нас при всех принял. Однако же ныне в беспокойстве охотники. А ну как завтра ни травы коням, ни тепла людям не встретится?
— Травы не будет, — вздохнул Олег. — Будут кусты, подлесок. Не сено, конечно, но что коням пощипать — найдется. Роща там растет лиственная. Хоть всю на дрова пускайте, мне не жалко. Через переход опять возле рощи остановимся. За ней, через полста верст, еще одна. Хоть и рано придем, а встать придется, потому как до следующей, до Волчьего бора, чуть больше дневного перехода. Коли не остановиться, в степи ночью окажемся. От Волчьего бора до Кривого колодца, где кочевье хана Биняка зимует, один переход. Ночевать придется в степи, в полупереходе, дабы не в потемках бегать, а засветло на стойбище выйти.
— Я же сказывал, Буривой, — облегченно поднялся Захар, — наш кузнец тоже не промах, Княжичу еще десять верст вперед даст. Пойдем.
— Откель же ты проведал усе столь подробно, воевода? — ласково поинтересовался горожанин.
— Оттуда, откуда и про то, что это хан Биняк набег учинил, — глядя на Захара, ответил Олег.
— Ты видишь, Буривой, ладно всё, — кивнул старший. — Пойдем.
— Нет, не ладно, — упрямо мотнул головой тот, — пусть поведает, откель подробности таковые вынюхал.
— Ты уверен, что тебе действительно хочется это знать? — повернулся к горожанину Середин.
— На моей совести, воевода, больше ста душ, — спокойно ответил Буривой. — Мне они поверили, меня за старшего сочли. Коли не так чего случится — мне в их дома стучать, мне в глаза баб и детей их смотреть. А посему знать я хочу всё, дабы никаких сумнений не оставалось.
— Я пойду, — решился Захар и пошагал к кучке рассевшихся вокруг бочонка ратников.
— Чего это он? — удивился Буривой.
— Однажды он увидел, как безголовые утопленники выползают из болота, — спокойно сообщил Середин. — Наверное, ему не очень понравилось это зрелище.
— Ах, вот оно как, — моментально вычленил самую суть горожанин. — Так ты, стало быть, колдун?
— Я не колдун, Буривой, — повторил Олег ставшую привычной фразу. — Я так, ведаю кое-что в этом деле, да пользуюсь, коли нужда заставит.
— Угу, — кивнул охотник, погруженный в свои мысли. Колебался он минут десять, пока, наконец, не решился: — Ладно, воевода. Коли тебе сам Велес поверил, стало быть, и мне довериться не грех. Вестимо, не от Чернобога, не от Мары жестокой твоя сила, а от богов наших. Поверю. Но коли обманешь, чародей, смотри… Калинов мост узкий, и нам обоим его не миновать. — Буривой поднялся: — Коли Велес тебе верит, и мне поверить не грех. Поручусь за тебя словом своим. А Княжич… Ты ко всякому будь готов. Из него сила — как кочка болотная. По виду прочен да красив, а обопрешься — и квакнуть не успеешь, как в топи окажешься.
— Ква, — кратко согласился Олег.
— Чего? — не понял ратник.
— Ква, — повторил Середин свою любимую присказку.
Буривой рассмеялся:
— Ладно. Быть по сему. Пойду, пока весь мед без меня не вычерпали.
— До утра, — кивнул Олег и вытащил из шапки успевшие согреться расстегаи. Поел в гордом одиночестве. Ни к одной из компаний его до темноты так и не пригласили.
Утром угрюмые и замерзшие ратники с первыми лучами солнца поднялись в седло, пытаясь походной рысью разогнать застывшую в жилах кровь. В сторону воеводы весь день никто и не смотрел — даже Одинец с Челкой держался метрах в двадцати. Но когда еще до вечера впереди показалась обещанная роща, воины мгновенно оживились, а потом к кошту Захара несколько раз подходили ратники, предлагая воеводе угоститься пивом из их бочонка. Еще переход, и при появлении перед сумерками на горизонте неровной линии древесных крон охотники стали приветствовать ведуна, как в святилище во время жертвоприношения.
На третий день, когда рать раскинула лагерь возле обещанного Олегом леска, перед воеводой появился сам Кияжич, с щитом в одной руке и сумкой в другой. Ватажник молча положил на снег свой щит, сел на него, расстелил между собой и Серединым небольшой коврик, поставил на него деревянную миску, сыпанул в нее горсть кураги пополам с орехами, достал два светлых ковкаля, медный кувшин. Так же молча наполнил оба деревянных кубка почти до краев и, наконец, прямо при ратниках, что с любопытством созерцали все приготовления, заговорил:
— Нехорошо получается, воевода. Вроде мы вместе, в одной рати идем. Может статься, живот друг за друга класть завтра станем — а как чужаки смотримся. Знаю, говорил я тебе слова обидные, за то готов прощения просить. Хочешь, до земли поклонюсь? Но не ради обиды молвил, о деле общем заботился. Посему зла на меня не держи. Главное хочу сказать: шестой день мы в походе, и вижу я ныне, дело ты сие знаешь. Может статься, опыт имел, может статься, от богов в тебе сие мастерство сидит, про то и не спрашиваю. Иное желаю сказать. При всех, без единого колебания: ты настоящий воин, кузнец. Полками способен командовать не хуже князя любого, а уж я, поверь, князей разных насмотрелся. Не каждый, поклясться готов, не каждый с тобой вровень встанет. Ты ведь каждый переход, каждую стоянку заранее проведал, всё до версты продумал, каждый шаг оценил…
Княжич молол, молол и молол языком, нанизывая слово на слово, вытягивая из пустоты самые превосходные эпитеты, хвалил Олега с самой откровенной льстивостью, и чем дальше, тем меньше это нравилось ведуну. Ватажник хотел помириться? Но для этого не требуется столько словоблудия и самоуничижения. Хотел обмануть, отвлечь, влезть в доверие? Наверняка. Но от чего отвлекать внимание в заснеженной степи? От половцев? Так караульных пять постов, по два ратника в каждом. От чего-то, что опасно лично Середину? Может быть… Но что? Нож в спину никто не всадит — люди кругом. Тогда…
Ведун еще раз внимательно пригляделся к столу. Ну, сухофрукты можно и не есть, это не опасность. А вот напиток почти наверняка придется выпить. Княжич предложит. Хотя, с другой стороны — вино налито из одного кувшина, в одинаковые ковкали, у него на глазах вынутые из сумы. Значит, оно не отравлено…
«Стоп!!!» — резко остановил себя Олег. Одинаковые ли? С виду — да. Но по материалу?
Середин вспомнил, как однажды они с ребятами исхитрились довольно сильно подпоить Ворона, и старик пару часов вещал им, сколь глупы люди современные и как хитры были их далекие предки. Рассказывал, надо сказать, чертовски интересно. Например, про искусство отравления. Наибольшее восхищение у старика вызывал ягодный тис — очень распространенное в Крыму и на юге Руси дерево. Даже декоративное, выращиваемое во многих парках и домах отдыха. И тем не менее — ядовитое. Саму по себе его древесину никто, разумеется, есть не станет. Но вот если сделать из тиса, к примеру, ковш и оставить в нем вино минут на двадцать — напиток впитает из древесины яд и потом за несколько часов убьет того, кто его употребит. Ворон довольно подробно описывал, как это смешно: прямо на пиру, при всех, наливаешь в ковш вино, выпиваешь, наливаешь еще, начинаешь говорить что-то очень доброе и приятное, привлекая внимание и оттягивая время. Потом отдаешь корец другу, тот выпивает, и к вечеру… Но ведь пили из одного кувшина и из одного ковша — какие могут быть подозрения?
— …А посему, я так мыслю, воевода, надобно нам выпить за дружбу, за доверие, чтобы верить тебе в меня, а мне в тебя, как самим себе. Не бояться встать в сече плечом к плечу и верить до последней капли. Давай выпьем за доверие и дружбу, воевода. Дабы не осталось меж нами обид и недомолвок! За тебя, воевода! — под радостные крики окружающих ратников Княжич поднял свой ковкаль.
— Постой! — вскинул палец Олег.
На миг ведун запнулся — он никак не мог обвинить ватажника в отравлении без единого доказательства. Начинать разборки — виновным в ссоре окажется именно он. Ведь ватажник призывает к дружбе и миру! К тому же — а вдруг он говорит совершенно честно? Середин работал мозгами изо всех сил, ища выход — и вдруг сообразил, что делать:
— Постой! Грешно пить за такое из простого ковкаля. Подожди…
Середин отошел к вещам, достал из сумки кубок из черепа несчастного латинянина, перелил в него свое вино:
— Мы выпьем за нашу нерушимую дружбу из сосуда чести, что достался нам от основателей рода. Половину ты, половину я. Ты гость, тебе пить первому.
— Н-но… — запнулся от неожиданности Княжич. — Это твое вино…
— Не беспокойся, я его даже не пригубил, — улыбнулся Олег. — Пей.
— Ты воевода, ты пей первым.
— Ты гость, тебе и пить, — парировал Середин. — Или ты чего-то боишься?
— Нет, конечно, — спохватился ватажник, взял кубок, рванул к себе — но зацепился ножкой за ковер и опрокинул на снег.
— Ты пролил вино, Княжич, — спокойно сообщил Олег. — Плохая примета.
— Ничего, оно не последнее… — Ватажник опрокинул в кубок свой ковкаль, отпил половину, протянул Середину: — Без обид?
— Без обид, — согласился ведун и отправил вино в рот, даже не чувствуя вкуса.
Ратники разразились приветственными криками. Княжич, дружески улыбаясь, собрал вещи и пошел к своей ватаге. Середин, растянув губы чуть не до самых ушей, помахал ладошкой вслед. И всё выглядело так, словно они с ватажником отныне стали лучшими друзьями на свете… Неужели Княжич затеял это всего лишь ради десятины в добыче? Про то, что византийское искусство ядов может использоваться ради жалкой доли, которую удастся взять в диком степном кочевье, Ворон не упоминал…

* * *

Волчий бор, несмотря на грозное название, мало чем отличался от рощиц, что встречались на пути ранее: высокие пирамидальные тополя перемежались вязами и дубами, а на прогалинах свободное пространство застилали лещина и акация. Хотя, конечно, очень может быть, что под прикрытием колючих ветвей здесь когда-то действительно обитала волчья семья. А может, и сейчас обитает — кто знает?
Ратники расседлали коней и, весело помахивая топорами, двинулись к леску, не очень заботясь о сохранности столь драгоценной для степей древесины. Это у себя дома прикидываешь, какое деревце сухое, какое прочим расти мешает, а какому надо время на рост дать, дабы дети потом в дело пустили. Здесь можно валить всё, что под руку попадется.
Внезапно послышался гулкий тяжелый топот, из-за дальнего края леса вынеслась конница. Охотники кинулись к лагерю. Те, кто возился у лошадей, побежали вперед, подхватывая на ходу щиты и рогатины, начали выстраиваться плечом к плечу, прикрывая живой стеной вещи и коней. Лошади приблизились, и вскоре стало понятно, что никаких всадников на них нет — это был всего лишь табун, который гнали перед собой ратники левого дозора.
— Взяли!!! — радостно размахивая плетками, кричали охотники. — Первую добычу взяли! Драпали половцы, токмо пятки засверкали!
— Что-о!? — кинув саблю в ножны выступил вперед Олег. — Кто драпал?
— Половцы драпали! — горячась и перебивая друг друга, начали рассказывать дозорные. — Мы по ту сторону рощи степь оглядывали, а тама темно у горизонта. Мы отвернули, ближе поскакали. Глядь — а там табун. Мы за рогатины, да вперед. А половцы как нас разглядели, так и тикать зараз, токмо снег из-под копыт. Да слова обидные кричали. А тут коней голов сто, не мене…
— Проклятье! — в сердцах жахнул щитом о землю Середин. — Электрическая сила, вы почему их не догнали? Упустили почему?! Зар-р-раза! Теперь они кочевье упредят, что русские пришли, те всех пастухов в единую рать соберут, да еще к соседям за подмогой пошлют. И вместо быстрого набега нам придется в битве насмерть рубиться. Что, довольны?! До Кривого колодца всего один переход. Пастухи спать не станут, к утру дома будут, тревогу подымут… Проклятье! На фига вы этот табун сюда пригнали? Нам с ним теперь морока одна. Пастухов порубить надобно было!
— Дык, воевода… — смутились охотники, осознав ошибку. — Куды нам их догонять? У них и скакуны свежие, да и налегке они.
— А луки вам на что?
— Ну…
— Упреждать надобно было дозорных, как вести себя, — встрял в разговор Княжич. — А не опосля теперича отчитывать…
— Да, да, — взбодрились ратники. — Мы же не знали!
— А голова вам зачем? Токмо шапку носить?
— Ну, — не поняв присказки, пожал плечами один из воинов, — глазами смотреть да еду хлебать…
— Оно и видно, — махнул рукой Середин. — Ладно, зарежьте пару жеребцов, пусть люди мяса парного поедят, да с собой убоины свежей заготовят. Впереди тяжелые дни будут. И дров с собой навьючьте, завтра в степи на ночлег остановимся. А табун здесь бросьте. Коли не разбежится, на обратном пути заберем. Тратить воинов на его охрану я не стану.

К Кривому колодцу Олег повел людей поздним утром, и не на рысях, а спокойным походным шагом. Чтобы отдохнули перед неминуемой сечей, сил набрались. Ведун решил не менять намеченного плана. Готовятся половцы к обороне, нет — а нападать на них в сумерках, чтобы потом не видеть ничего на захваченном стойбище, смысла не имело. В любом случае стоило переночевать в половине перехода и напасть засветло, дабы до сумерек успеть полностью подавить сопротивление и не бояться ночевать в стане врага. Вскоре стало ясно, что половцы настороже: впереди, у самого горизонта, появились всадники. Сколько — даже не разобрать. Головной дозор попытался догнать степняков, но те ушли, не дав сблизиться с ними даже на расстояние полета стрелы.
— Теперь хан Биняк знает, сколько нас числом, — сделал неутешительный вывод Середин. — Значит, или рать примерно такую же соберет, или кочевье уведет от Кривого колодца.
В последнем, впрочем, ведун сильно сомневался. Пообщавшись на Каме с тамошними кочевниками, он понял, что чистое скотоводство — занятие не самое прибыльное, этим от голода не убережешься. Почти все степняки имеют родовую зимовку, возле которой запахивают землю, сажают хлеб и прочие культуры, чтобы потом, вернувшись по осени, собрать урожай и зазимовать с полными амбарами. На одном мясе, как ни крути, не проживешь. Да и скотину, когда снег совсем степь заметет да морозы ударят, тоже зерном подкормить полезно. А то ведь и падеж случиться может. Сейчас, в самом начале холодов, у хана Биняка все закрома наверняка забиты под самую крышу. Увезти он это не сможет, бросить — тоже. Не переживет кочевье зимы без припаса. Голод да морозы и людей убьют, и стада проредят изрядно. А ведь в кочевье не только припасы. Там еще юрты, добро всякое, без которого в холода тоскливо придется, там дети, женщины. Их ведь тоже не бросишь. Значит… Значит, драться будут половцы за свою стоянку смертным боем, зубами грызться, до последнего стоять. Им всё равно выбирать не из чего. Не остановят русских — гибель для всего рода. А теперь еще получается, что и внезапного нападения организовать не удалось. Половцы успеют собрать силы…
— Быть сече злой и лютой… — пробормотал ведун.
— Да побьем мы их, дядя Олег! — бодро отозвался Одинец, помахивая Багряной Челкой. — Глянь, какая силища идет!
«Побить-то побьем, — мысленно согласился Середин. — Да только чьими животами за победу свою заплатим? Захара? Малюты? Путяты, Лабуты, Оскола? Кем из тех, кто сейчас весело перекликается в предвкушении легкой победы и близкой добычи? Чье тело придется привозить родным на двор, в чьи глаза смотреть, как объяснять?»
У Олега появилось сильное желание повернуть назад, махнуть рукой на богом обиженных степняков, забыть про них навсегда. И пропади он пропадом, этот мельник со своими дурацкими снами и внезапными истериками. Ведь живут же люди с эпилепсией, с частыми припадками — и ничего, как-то выкручиваются.
— Гляньте, еще дозор половецкий! — крикнул Лабута, указывая вправо. — Боятся близко подъезжать, байбаки степные. Чего он углядит за пять-то верст?
— А ему нас по головам считать и не нужно, — спокойно возразил Середин. — То, что две-три сотни, прикинет — и ладно. Полтора дня у них в запасе и две ночи. Воинов со всей округи собрать к колодцу успеют.
— Так то и хорошо! — засмеялся бортник. — Зараз прихлопнем, и по степи ловить не надо будет.
Остальные охотники засмеялись шутке, а Юрята начал долго и подробно рассказывать, какую ладную половку он встречал в Ельце на торгу, и какие у нее стати, и какие у нее губы, и какие у нее… В общем, хорошо бы, чтобы в этом кочевье хоть одна такая попалась, и что она, чур, его!
— Кстати, мужики, — вспомнил свою давнюю задумку Олег. — Хан Биняк мне живым нужен. Коли кому увечным попадется али беспамятным — не добивайте, вяжите. Нужен он мне до зарезу. Так что прошу вас, мужики. Мой он, мне оставьте. Токмо не сразу. Замотайте в веревки, да в обоз суньте. За то, что он другу моему, Творимиру, на мельнице учинил, хочу лично казнь самую лютую ему сочинить. Договорились, мужики?
— Ну, коли получится, так не добьем, — согласился Буривой. — Так, ребята?
— А на что он нам нужен? — удивился Юрята. — То ж не девка! Пусть воевода с ним развлекается, а мне лучше девку черноволосую, с бе…
Остальные его слова потонули в общем смехе.

* * *

Утром, еще до первых солнечных лучей, на стоянке запылали костры. Запасенные дрова Олег приказал разделить на две части — чтобы поутру воины опять смогли поесть горячего. Возможно, эти огни и позволили половцам найти в степи русскую рать. Среди гомона просыпающегося лагеря никто не услышал шелеста стрелы, которая рухнула с неба и с тяжелым стуком ударилась в лежащее в огне полено: тум!
— Это еще откуда? — удивился колдовавший возле котла Лабута. И прежде, чем он успел отреагировать, тонкое сухое древко вестницы смерти превратилось в высокий столб огня. — Вот проклятье, мне бы лишняя стрелка пригодилась.
— Какой раззява… — возмущенно начал кшеньский ратник и осекся, увидев торчащую из брошенного на щит налатника стрелу. — Провалиться мне на этом месте, по нам половцы стреляют!
До рассвета на лагерь упало несколько десятков стрел, ранив лошадь, порезав у многих налатники и оцарапав руку одному из охотников. К счастью, все ратники были в доспехах, и попадавшие в тело наконечники соскальзывали по кольчугам или металлическим пластинам, только пугая воинов неожиданным тычком. Между тем солнце уже вплотную подобралось к горизонту, и в наступивших сумерках сделались различимы пятеро всадников, пускающих стрелы почти с предельной дистанции. Несколько ратников, наиболее уверенных в своем остром глазе, расчехлили саадаки, отправили в ответ по паре стрел. Однако на дистанции около шестиста метров поймать на острие одинокого всадника не так-то просто, и Олег не стал даже интересоваться результатами. Половцы находились в куда лучшем положении. Они стремились поразить не отдельных людей, а обширный лагерь. Дальше — как повезет.
Наконец ратники поднялись в седло, и войско широкой массой понеслось вперед. Выскочившие вправо и влево дозоры вынудили половецких лучников отпрянуть в стороны и назад, потом те снова придвинулись, пуская и пуская стрелы. Пару раз дозоры пытались их отгонять — но половцы отступали назад, и охотникам приходилось выбирать: или отойти от войска, или оставить их в покое. Разумеется, воины возвращались, а лучники либо начинали стрелять уже по ним, либо норовили улучить момент, подскакать поближе к войску и пустить стрелу в плотную массу конницы.
Олег начал понимать, как себя чувствовали многочисленные завоеватели, не раз пытавшиеся подчинить себе бескрайние степи. Но, в отличие от греков, персов и прочих искателей славы, чьи черепа стали впоследствии пиршественными чашами, ведун точно знал, куда наступать, — а потому рано или поздно половцам придется забыть о своей тактике бесконечного изматывания и просто встать на пути, чтобы защитить родное кочевье.
— Половцы!!! Половцы!
В этот раз степняки мчались навстречу довольно крупным отрядом, не меньше полусотни. К счастью, в степи подкрасться незаметно почти невозможно, и охотники обнаружили верховой отряд за несколько километров.
— Заводных назад! — скомандовал Середин. — Копья к стремени, луки приготовить.
Снизив скорость, ратники отпускали поводья заводных коней, сдергивали с вьюков рогатины, кидали их наискось на седла, прижимая ногами; подтягивали удобнее под руку саадаки, снимали с них крышки, доставали обтянутые кожей и залитые лаком двуплечные луки. Заводные кони, которых больше никто не тянул вперед, смещались в задние ряды войска, и охотники постепенно сбивались во всё более плотный строй. Олег подумал о том, что ватажников Княжича в крепких добротных доспехах было бы неплохо выставить в первый ряд — но на столь сложное перестроение времени уже не оставалось.
— Вперед, вперед! — Ведун перешел на рысь, затем — в галоп. Сила русской рати не в меткости. Ее сила в дружном копейном ударе, сметающем всё на своем пути. Чем быстрее сойдется конница — тем скорее закончится битва, тем меньше охотники понесут потерь.
Половцы продолжали двигаться широкой рысью, однако сворачивать пока не собирались. Километр… Полкилометра… Быстро защелкали тетивы луков, воздух словно заштриховали легкие прикосновения острого карандаша. Совсем рядом с ведуном всхрапнула от боли лошадь, сбилась с шага и кувыркнулась через голову. Затем еще одна, еще, визгливо закричал кто-то из ратников. Впрочем, из рядов половцев стрелы тоже выбивали одного всадника за другим. Не меньше десятка степняков потеряли лошадей и теперь пешими убегали прочь. Один вовсе остался лежать распластанным, другой отползал на четвереньках, приволакивая ногу.
— Не пожалеем живота своего! — заорал Олег, опуская рогатину.
До половецкой лавы оставалось всего ничего, он уже прекрасно различал плотно стиснутые губы врагов, холеные усики, свисающие из-под шапок косички, темные зрачки.
— Ур-р-ра-а-а!!!
Практически одновременно и степняки, и русские кинули луки в колчаны, схватились за копья, опустили острия — хряс-сь! От края до края ратей послышался одновременный треск. Копья пробивали щиты, ломались, попадая в луки седла, пробивали доспехи и тела.
Олег наметил себе в противники морщинистого, явно опытного половца. Они встретились глазами, степняк чуть заметно улыбнулся, выпрямился и напрягся, метясь Середину прямо в лицо.
«В глаз, что ли, попасть хочет?» — успел удивиться ведун и, когда его копье уже почти коснулось щита степняка, резко опустил голову. Удар — с коротким свистом вражеский наконечник чиркнул по стали толстого остроконечного шлема, одновременно правую руку резко дернуло назад: как Олег и ожидал, острие его новенькой рогатины, вонзившись в щит, не дало половцу отвести удар вскользь, прижало к телу и, пробив дерево, вошло в живую плоть. Ведун отпустил засевшее во враге оружие, рванул саблю, готовясь к новой схватке — но половцы, не выдержав столкновения с более многочисленным врагом, уже поворачивали коней, со всей силы пинали их бока шпорами и плашмя охаживали мечами крупы коней.
— Геть! Геть! Геть!
— Бей татей! — с разбойничьим посвистом кинулись в погоню охотники. — Ур-р-ра!!! Бе-е-ей!
— Назад! Стой! Назад! Ко мне! Стой!!! — заорал ведун.
— За мной! Бей их, бей! Всё наше будет! — доносился в ответ веселый звонкий голос Княжича.
— Проклятье, сто-ой!
— Бей их, за мной!
Улепетывающие половцы промчались мимо своих спешенных собратьев, четверых прямо на ходу подхватили, забросив на крупы коней, остальным не повезло, и мгновением позже проносящиеся русские ратники походя порубили их сверкающими клинками. Конница стремительно уносилась к горизонту, а вокруг Олега осталось всего чуть больше сотни людей, которые услышали его приказы и, что немаловажно, — решили исполнить их, а не увлечься веселым разбойничьим «Бей!». Захар, почти все суравские, Буривой.
— Почему стоим, воевода?! — горяча копя, смотрел Буривой то на ведуна, то на удаляющихся товарищей. — Без нас ведь всё поделят!
— Без нас не начнут… — хмуро ответил ведун, оглядывая воинов. — Одинец?!
— Здесь я, дядя Олег! — из-за спины ответил паренек. — Чего стоим, воевода?! Побьют ведь без нас!
— Не побьют, — отрезал Середин. — А Малюта где? Умчался? Идиот!
— Я не понимаю, воевода! — громко потребовал ответа Буривой. — Почему мы стоим?!
— Потому что для разгрома половецкого я хоть часть рати спасти должен.
— От чего спасти?!
— От засады, — подъехал к горожанину Олег. — А ну, скажи, что бы ты сделал, коли прослышал, что враг к кочевью твоему подступает?
— В крепости заперся.
— Нет у них крепости… — покачал головой Середин. — Зато привычка к маневрам широким по степи есть. Я бы на месте хана Биняка верст за двадцать отряд отправил, чтобы сечу завязал да отступил притворно к самому кочевью. А сам силу бы копил, до последней минуты воинов новых, что с пастбищ подходят, ждал. За двадцать верст погони враг бы мой сам устал и лошадей измотал. Вот там, у кочевья, я бы и врезал со всей силы по уставшим разбойникам, да свежей силушкой…
— Так че мы стоим?! — сорвался на крик Буривой. — Выручать надо наших!
— Стоять! — холодно приказал Олег. — Выручать — не значит погибнуть вместе со всеми. Хочешь выручить — сделать нужно то же, что и степняки. По усталому врагу свежей силушкой ударить. А значит, выждать время надобно, пока устанут воины рубиться. И коней своих скачкой до поры не вымотать. Поэтому… — повысил голос ведун. — Собирайте рогатины, мужики! Они нам сейчас еще понадобятся. С заводных все тюки — долой! Пусть за нами налегке идут. Давайте мужики, за работу!
Олег первым натянул левый повод, поехал назад по следам войска. Углядел еще шевелящегося половца, наколотого на рогатину сквозь щит, подъехал ближе, раскачал свое оружие, выдернул. Двинулся дальше.
От стрел степняков русские охотники потеряли шесть коней. Или, точнее, трех — три лошади лежали на снегу, медленно орошая его белизну своей кровью, еще три смогли подняться на ноги — стрелы торчали у них из крупа, плеч, ног. Хозяевам досталось меньше: у одного ратника возле шеи торчала стрела, но он стоял на ногах и бодро ругался непотребными словами; двое сидели — видимо, что-то выбив или вывихнув при падении. Еще четверо выглядели совершенно не пострадавшими.
— На вас коней и вещи оставляю, — натянул возле них поводья ведун. — То, что мы сейчас снимем, соберите, на других коней навьючьте, да по нашим следам двигайтесь.
— Нечто мы калеки убогие? Мы тоже в сечу хотим! — попытался возразить один из них, но Олег отрезал:
— Всё! Таков выбор богов — вы выбиты. Не лезьте поперек их воли к Калинову мосту.
Скинуть с коней сумки и вьюки — дело быстрое. Уже через десять минут сотня русских ратников, удерживая рогатины у седла, а щиты повесив на седельные луки, широкой рысью устремилась через заснеженную степь. Глядя вдаль, Олег скрипел зубами, прекрасно понимая, что там, впереди, сейчас погибают его товарищи — но ведь они сами рвались в эту битву! И сами помчались за степняками, не слушая его приказов! Если бы не так — они бы неспешно, не выматывая лошадей, подошли к кочевью и ударили слитно, свежие против свежих. А теперь… Теперь нужно сделать так, чтобы случившаяся глупость хоть какую-то пользу принесла.
Главное — сколько? Сколько нужно выждать, чтобы половцы устали, выдохлись в рубке? Будь это тяжелая рыцарская конница, то уже минут через двадцать бойцы еле бы по седлам сидели — подъезжай да бери тепленькими. А степняки всегда легкое оружие и доспех предпочитают, оттого и рубиться часами напролет способны. Но всё равно, степняки тоже люди. И тоже устают.
Двадцать верст на рысях — чуть больше часа хода. На пути то и дело попадались мертвые тела, бесхозные лошади. Оно и понятно: кто-то из половцев, выручая родича, взял его на коня — под двойным весом скакун выдохся, охотники нагнали, да и срубили обоих. У кого-то конь оступился на всем скаку. Кувыркнулся степняк через седло, вскочил — а смерть вот она, рядом, всего в сотне саженей на всем скаку мчится. Лихие ребята, однако, в кочевье — не меньше двух десятков животы свои положили, жизни не пожалели, чтобы гостей незваных в ловушку заманить. Хорошо бы, чтоб зря…
Память неожиданно кольнуло узнаванием: полынная горка. Здесь отчего-то полынь все прочие травы заглушила, в рост человека растет. Воин Азун здесь в детстве с мальчишками играл, просеки в пахучих травах протаптывал, лежбища тайные устраивал, охотиться на кузнечиков выходил. Значит, кочевье рядом. Совсем рядом — разве малыши далеко от родной юрты убегут?
Олег вскинул руку и молча отвернул вправо, с натоптанной дороги на девственный наст. Ему было мало просто привести свежие силы в помощь товарищам. Кочевников нужно было ударить сильно и неожиданно. И лучше всего — в спину. Поэтому Середин, стараясь не слишком приближаться к Кривому колодцу, дабы не попасться раньше времени на глаза, по широкой дуге отмерил еще пяток километров и только потом натянул поводья:
— Переседлаться!
Охотники спешились, быстро сняли сумки и седла со скакунов, перенесли их на спины заводных коней, всё это время шедших налегке и почти не растерявших силы, и минут через двадцать снова поднялись в седло.
— Никаких криков, никаких кличей и визгов! — сразу предупредил Олег. — Незачем раньше времени о себе упреждать. Разгоняемся молча, бьем смертно. Всё ясно? Одинец, Челку в левую руку возьми, правую для меча оставь. Ну, мужики, да пребудет с нами мощь великого Велеса. За мной!
Чалый, зафыркав, легко помчался широкой рысью, словно только обрадовался весу седока, оторвался от остального отряда на десяток шагов, вздымая копытами мельчайшую чистую, искрящуюся на солнце пыль.
— Вперед, вперед, вперед!
Отряд миновал ложбину глубиной в рост человека, взметнулся на небольшой пологий взгорок, опять ушел вниз, вновь перевалил холмик. Впереди стали видны темные силуэты, донеслись крики, звон стали. Олег понял, что промахнулся — они шли не в тыл половцам, а сбоку, но менять что-либо было уже поздно. Еще ложбина, и они вынеслись на ровный простор, всего в километре от сечи.
— Ну, давай, давай, родимый, — еще крепче сжал пятками бока чалого ведун, переводя его в галоп и прижимаясь к шее. — Давай!
Несколько раненых степняков, которые каким-то чудом выбрались из сечи и теперь дожидались ее окончания в стороне, заголосили, пытаясь криками предупредить товарищей об опасности — но криков на этом пятачке промороженной степи и так хватало с избытком.
— Привет, ребята, — прошептал Олег и опустил рогатину.
Он нацелился острием не в крайнего половца, а в того, что сидел за ним с обнаженным мечом, вглядываясь вперед — туда, где в жуткой давке рубили друг друга многие десятки мужчин. Чалый на всем галопе врезался в живую массу — рогатина насквозь, от бока до бока, пробила степняка вместе с кольчугой и поддоспешниками, крайний всадник от удара просто опрокинулся набок, а ведун… Широко распахнув от неожиданности глаза и перебирая в воздухе руками, Середин пролетел метров пять и, со всего размаха врезавшись в какого-то половца, опрокинул его на соседа, а сам упал на шею вражеского коня.
Степняк на миг растерялся, закрутил головой, вскинул меч и рукоятью со всей силы дважды ударил Олега по голове — колоть длинным мечом в упор было несподручно. К счастью, шлем выдержал — а Середин, выдернув свой «столовый» ножик, вогнал его противнику снизу в подбородок. Полилась кровь, половец начал заваливаться прямо на Середина.
На миг наступила необычайная легкость — и в следующее мгновение ведун тяжело грохнулся спиной о землю. От удара он на какое-то время даже оглох, но всё равно спихнул с себя предсмертно хрипящего половца, приподнялся. Со всех сторон были конские ноги, ноги, ноги, брюхи, брюхи, брюхи… Степняки — ратники сюда еще не пробились. Олег рванулся вперед, вспарывая животы вражеским скакунам одному за другим, через минуту выкатился на свободное пространство, вскочил, оглядываясь, торопливо отер нож о снег и загнал назад в ножны.
Линия, по которой он выскакивал из самого пекла, определялась без труда: кочевники в неизменных стеганых халатах вместе с конями друг за другом валились на землю, возмущенно вопя и не понимая, что происходит. Однако из заднего ряда степняков какой-то мальчишка в халате с металлическими пластинами на груди заметил невесть откуда взявшегося русского и направил коня к нему, высоко над головой вскинув меч. Кто же так делает, дурачок? Ему же опускаться целую вечность!
— Х-ха! — вкладывая всю свою силу, начал длинный, размашистый удар половец и отвернуть его, перекинуть на другую сторону уже не мог.
Ведун поднырнул под шеей коня, затем просто и банально, рукой, приподнял щит мальчишки и всадил клинок ему в беззащитный живот чуть ли не на всю длину. Пальцы бедолаги разжались — и у Середина появился щит. Жизнь, можно сказать, налаживалась.
Краем глаза Олег заметил, что брешь, прорезанная им в конской массе, начинает заполняться. Похоже, ратники всё-таки теснили хозяев степи. В этот момент на него налетел еще один половец — бородатый, что Илья Муромец с картины Васнецова, — и попытался, прикрывая щитом свою ногу и лошадиный бок, опустить свой клинок Олегу на плечо. Ведун еле успел отвести удар саблей, отбежал на несколько шагов. Степняк кинулся вдогонку, опять заходя с левой стороны — но тут Олег вскинул щит и окантовкой саданул скакуну меж ноздрей, в самое болезненное для лошадей место. Взвыв чуть не человеческим голосом, коняга встал на дыбы, и на несколько секунд половцу стало не до схватки — лишь бы в седле удержаться. Ведуну как раз хватило времени, чтобы сделать три шага вперед и быстро, но сильно уколоть врага в спину, чуть ниже лопатки.
К сожалению, подняться в освободившееся седло Олег не успел: на него насели сразу два половца и он еле успевал прикрываться от ударов одного щитом да отмахиваться от меча второго саблей. Но тут промелькнуло что-то темное, левый половец поник головой — Середин, пользуясь моментом, перекинул щит, принял на пего меч, и из-под низу резанул половцу брюхо. Хлынула кровь. Ведун облегченно перевел дух, оглянулся. За поникшим половцем улыбался Буривой.
— Спасибо, брат! — Олег за рукав сдернул степняка с лошади, поднялся в седло вместо него и наконец-то огляделся.
Сеча заканчивалась. Последние из окруженных ратниками кочевников гибли один за другим, в каком-то странном исступлении не желая просить пощады. Похоже, внезапный удар серединской сотни достиг своей цели: прежде чем степняки поняли, в чем дело, каждый охотник успел убить хоть одного врага, мгновенно переломив ход сечи в пользу русских. Ну, а потом немногих оставшихся, что еще пытались что-то сделать, добили, выстлав землю десятками тел. Большинство половцев оказались зажаты между теми, кто сражался перед ними, и теми, кто зашел сбоку и сзади. В такой ситуации ни у кого из них не имелось ни единого шанса.
— Где мой вымпел? — спохватился Олег. — Где Багряная Челка? Одинец где?..
У него перед глазами встало лицо — только почему-то лицо не мальчишки, а Людмилы, — в животе екнуло смертным холодком:
— Одинец!!! — Середин поехал вдоль наполненного стонами поля, вглядываясь в мешанину человеческих и конских тел, заметил знакомый красный цвет на меховой полоске: — Одинец!
Ведун кинулся к Челке, ухватил возле перекрестья, вытянул из-под тяжелой конской туши, огляделся. Кольчуги, стеганки, кровь, торчащие из тел мечи — ничего приметного. Ну же! Олег вспомнил, что шелом для парнишки ковал сам, стал заглядывать на головы тех, кто в кольчуге. Наконец увидел знакомый шлем, зацепил бармицу, откинул, открывая лицо, прижал пальцы к горлу… Пульс есть. Тугой, наполненный. Ну, стало быть, живой. А что без чувств — так одет тепло, замерзнуть не должен.
Бой затихал. Сталь звякала всего в паре мест, а пока Олег, сжимая в руках Челку, дошел до половецкого коня и поднялся в седло — так и вовсе умолкла. Ведун немного подождал, глядя вперед и слушая, как за спиной, по сторонам начинают фыркать кони, раздаются веселые голоса, притоптывают на месте копыта не меньше людей возбудившихся скакунов.
— Не нам, смертным, перечить воле богов. Они выбрали, кто остается, а кому надлежит завершить святое наше дело. Посему: всех, кого в сече спешили — в гасильщики! — громко приказал Середин. — Остальные — за мной!
Он пустил скакуна с места в карьер, мчась по натоптанному вражеской ратью следу, и буквально через пять минут оказался на краю пологой низины глубиной метров в пять, со всех сторон укрытой от ветров. Там, внизу, вокруг каменного купола колодца, стояло больше трех десятков юрт, блеяли овцы, горели возле длинных яслей крохотные дымные костры. Там, с тревогой поглядывая в сторону, откуда недавно доносились звуки битвы, ходили с мешками и корзинами женщины, беззаботно бегали дети. И еще до того, как поднимающаяся изнутри знакомая тошнота смыла его сознание, ведун ощутил, как на губах появилась зловещая ухмылка.

— Батя, батя, ты научишь меня рыбок ловить?
— Конечно, научу, Милена.
— А когда?
— Вот работу обещанную сполню — и научу.
— Батюшка, у тебя завсегда работа!
— Сегодня немного.
— Значит, сегодня научишь? — радостно захлопала в ладоши девочка.
— Не знаю, — вздохнул он. — Как получится.
— Ты же обещал!
— Тут, Милена, не токмо со мной, тут и с рыбками уговариваться надобно.
— А ты уговорись, ты умеешь, я знаю…
— Хорошо, — засмеялся он, — попробую.
— Сегодня?
— Сегодня.
— Ой, какая я счастливая! — запрыгала она. Олег поймал ее, поцеловал в милые глазки, потом вышел через заднюю калитку.
А ведь правда, одну повозку всего смолоть надобно — двенадцать мешков, причем четыре уже под мукой. Он улыбнулся, вспоминая улыбающиеся дочкины глаза. Милена… Ладно, если успеет, можно попробовать.
Жернова под напором стекающего по колесу ручья вращались мерно и неустанно. Середин принес из-под навеса шесть мешков, поставил возле воронки, развязал. До темноты нужно сделать обязательно.
После пятого мешка он вышел на улицу, развернул тряпицу с кусочком убоины и куском хлеба, что жена дала на случай, если проголодается, поел. Возле плотины, раздергивая упавшую в воду хлебную корку, закрутилась сибилья мелочь. Рыбешки вкусные — да только по одной их таскать замучишься. Коли ловить, то косынкой частой надобно, чтобы вытянуть — так всю стаю. Он кинул в воду еще корку, улыбнулся появившейся мысли — ведь и вправду, давненько он рыбы у мельницы не ловил! Вот Милене радость-то будет, коли ей это дело поручить. Будет она добытчица.
Олег повернул голову, убедился, что колесо крутится мерно, ничто ему не мешает, зашел в сарай, сыпанул в ворот жерновов с полмешка гречи, затем торопливо потрусил вверх по тропинке — и вдруг услышал от дома грозные мужские выкрики…

— М-м-м… — простонал Олег, открывая глаза, увидел над собой розовый от отблесков костра войлочный потолок, удерживаемый решеткой из толстых, с большой палец, прутьев, рывком сел.
— Никак ты проснулся, воевода? — буркнул кто-то сбоку. По голосу вроде — Захар.
— Слушай, старшой, — тряхнул его за плечо ведун. — Сколько я в беспамятстве был?
— Дык, не был ты вроде в беспамятстве, — повернулся на спину мужик. — Дурных слов не кричал, ни к кому не цеплялся. Стариков половецких рубил, баб старых, что детей дурных нарожали… Потом в колодец их всех, покидал. Девок хотел тоже посечь, но мужики их от тебя утащили баловства ради. Детей, кто орал громко, тоже в колодец покидал. Дабы, сказывал, охоты у степняков не стало воду из нее пить. Потом те сообразили, разбегаться начали, попрятались от тебя. Ты навоз стал туда же бросать, пока там совсем не затихло. Потом кумыс пили, девок тискали. Но ты не стал, все Свету поминал да плакал слезами горючими.
— У-у-у… — Олег стиснул ладонями виски, закачался. — А наши как, кто на поле остался?
— Увечных гасильщики подобрали, привезли. Добра собирать не стали, завтра соберем. Княжич уже выведать успел, где стада половецкие, завтра своих пошлет, дабы пригнали да пастухов порубили. То ты приказал — дабы ни единого семени на развод в кочевье не осталось. Да ты спи! Тут добычу собирать дня два потребно, спешить ни к чему.
— Хана нашли?
— Сказывали, увечен изрядно, но дышит. Ратники твой наказ припомнили, гасить не стали. Повязали да завернули в попоны и халаты порченые, дабы не замерз.
— Побитых наших много?
— Изрядно, — вздохнул Захар. — Насмерть, почитай, десятка три, да увечных еще полста. Кто оклемается, а кто, может статься, и нет. Но суравских за Калинов мост мало ушло, за то тебе поклон от нас. Токмо те, кто с Княжичем в погоню помчался. Малюта да Путята не утерпели. Путята, правда, дышит еще, но плох.
— А Одинец?
— Рука у него левая порублена до кости и сломана, да пол-уха нет, и ноги отдавило, пока лежал. Но не сломаны вроде. Может статься, поутру сам ходить сможет.
— Хоть это нормально… — облегченно откинулся обратно на кошму Олег. Снова закрыть глаза он, стараниями мельника, побаивался. Но хоть за всё остальное можно было не бояться, за время его беспамятства ничего страшного не случилось — и то ладно. У дальней стены юрты послышался какой-то шум, женский вскрик, рычание, потом недовольный мужской голос:
— Пошла вон, карга старая! — Опять шум, тихий плач:
— А ты знаешь, что она мне делала? Знаешь, как детей собакам кормила?
— Пошла вон, сказал!
Олег вздохнул, поднялся, пошел на звук.
Ругался один из кшеньских воинов, в одной рубахе дремавший среди разбросанных шкур. К нему испуганно жалась и вовсе голая девка, половчанка — своих девиц никто в поход, естественно, не брал. Рядом, сжимая в руках тонкую спицу, сидела старуха и смотрела на девку с ничем не прикрытой злобой.
— Пошла отсюда, говорю! — опять прикрикнул ратник. — Дай поспать спокойно.
— Что тут такое? — негромко поинтересовался Середин.
— Да бабка, невольница бывшая, пристает, — зевнул охотник. — Девку мою попортить хочет.
— Она детей моих собакам скармливала! — взвизгнула старуха. — Чтобы племя русское не плодилось! Меня костылем била, пока не видел никто. Жрать со скотиной гнала. Потому и топила я их крысят в колодце! И самих всё едино поувечу.
— Че мне с ней делать, воевода? — пожаловался воин. — Кому мы девок слепых али увечных потом продадим? В Рязани, сказывают, по полгривны за каждую без торга дают.
«Понятно, — мысленно отметил интересный факт ведун. — Значит, не только я в беспамятстве половчат топил. И без меня желающих хватало». Но вслух он сказал совсем другое:
— Пойдем, бабушка, поедим чего-нибудь. Оголодал я чего-то. А детей топила зря. Их тоже персы с охотой, я слышал, покупают.
— С малыми совсем морока, — покачала головой та, не отрывая глаз от испуганной половчанки. — Тех, что старше, на торг выставляют. А их мне не дали. Токмо одного побить успела.
— Ну, и ладно, — взял ее за руку Олег. — Пойдем, покажешь, где еду держат.
Ведун привел ее к углям в обложенном огнями очаге, различил рядом какие-то деревянные обломки, кинул в костер. Пламя подросло, и Олег увидел вертел с полуобструганной тушой кого-то размером с барашка, переложил на вбитые в землю железные прутья, немного подождал, пока мясо согреется, обнажил нож, срезал несколько ломтей, протянул изможденной невольнице, длинные волосы которой превратились в бесцветную паклю, а во рту уцелело лишь несколько зубов. Та приняла угощение трясущимися руками, внезапно снова расплакалась:
— Я не бабушка… Мне двадцать четыре годика всего…
— Сколько? — не поверил своим ушам ведун.
— Двадцать… И еще четыре, — торопливо запихивая в рот мясо, прочавкала та. — Меня у Мурома украли. От подруг в лесу отбилась, на дорогу вышла, а тут они… Сперва насильничали все, пока сюда везли. Опосля на работы ставили, да всё били, били, что не ведаю ничего ихнего, степнячьего. Не кормили, токмо объедки подбирала, коли везло… А мальчики их баловства со мной выдумывали. А мужи противиться запрещали. Били, коли не слушала. И когда не успевала чего, били. Всегда били…
Она перестала жевать и снова заплакала — слезы проторили на лице две светлые полоски.
— Ладно… — Олег оттяпал кусочек себе, перевернул тушу и отрезал еще ломоть для женщины: — Теперь всё хорошо будет. До границ русских доведем, а дальше в Муром без опаски вернешься, домой. Одежку тебе справную дадим, дабы не замерзла, снеди всякой соберем в дорогу.
— Бегите! — внезапно замерла невольница с куском мяса в руке. — Бегите быстрее! Ты ведь воевода? Так бегите, бегите! Хан Биняк, как про ваше появление проведал, так мальчишек во все стороны послал: родичей из иных кочевий скликал, соседям челом бил, просил подмоги. Сберутся все, сюда явятся — побьют усех до последнего!
— Кишка тонка всех побить.
— Сказываю тебе, воевода, побьют! Тыща сберется, а то и более! Со всех сторон набегут.
— Ужель так любят хана Биняка?
— Когда своих бьют, рази поминаешь, люб али не люб? Всё едино на подмогу кинешься. Одно — промеж своими ссоры, иное — коли чужаки приходят…
Это верно, клич «Наших бьют!» никогда не оставлял выбора и сомнений — плохих соседей приезжие лупцуют али хороших. Главное — «наших». Олег задумчиво разворошил подброшенные дрова, чтобы огонь не лизал мясо, отрезал себе длинный ломоть и принялся задумчиво жевать.
Нет, бежать сломя голову — глупо и позорно. Раз пришли в кочевье, вычистить его надобно до донышка, как половцы русские деревни вычищали. Тем паче, что быстро примчаться соседи никак не могут. На пару дней пути от кочевья — пастбища хана Биняка. Еще два — по землям соседей. Значит, к ближним кочевьям гонцы, даже со всех сил торопясь, раньше двух дней не поспеют. Плюс — пара дней на сборы. Плюс — четыре дня пути. Три дня, как их заметили, уже миновало. Получается, еще дней пять есть в запасе, не менее.
— Ты хоть раз видела… — Олег запнулся, но выдавил: — Девушка… Ты видела, как соседи сюда приезжают? С какой стороны?
— Раз оттуда прискакали, — махнула рукой куда-то на стену юрты невольница, — но больше со стороны Волчьего бора скачут. Я так слыхала, иных лесов окрест нет, а путникам без огня тяжело — от мимо бора все и кочуют.
— А тем более зимой, — кивнул Середин, доедая мясо. — Стало быть, и подмога мимо Волчьего бора пойдет. А коли по уму действовать, то возле него и встречаться половцам надобно, дабы не поодиночке на нас набрасываться, а силу собрать да раздавить одним наскоком. Всё равно ведь получается, что мимо этой рощицы дороги у нас нет.
— Бегите! — снова попросила невольница.
— Дней пять у нас есть, — покачал головой Олег. — Давай, красотка, есть досыта, кумыс пить, отдыхать перед дальним переходом. За это время управимся. А коли кто раньше и заявится… Ну, так ему же хуже.
В действительности ратники управились со сборами только за шесть суток. Стада хана Биняка понадобилось вылавливать среди заснеженных просторов целых три дня. Во-первых, русские охотники, естественно, не знали, где пасутся те или иные стада, и их собирали с помощью освобожденных невольников, коих в кочевье оказалось немногим меньше полусотни. Во-вторых, после того, как хан прислал посыльных, призывая крепких пастухов для отпора, многие опытные кочевники предпочли уйти подальше, даже на чужие пастбища, и их пришлось форменным образом выслеживать, рубить, забирать скот. Всё это Олег узнал, когда с огромными, никем не считанными отарами прибыли последние, отправленные за добычей, дозорные.
Потом для замерзших в степи охотников был устроен отдых с кумысом и ласковыми половчанками, чтобы не сильно завидовали остававшимся в лагере товарищам. А еще целый день ушел на то, чтобы на свои, родные, телеги, уведенные степняками с Руси, на восточные двухколесные арбы, на тяжелые, предназначенные для быков, повозки, украденные кочевниками и вовсе непонятно где, загрузить найденное у колодца зерно, репу, капусту и морковь, чтобы собрать юрты — снять шкуры, скатать войлок, увязать каркасы. Заночевали ратники, как уже привыкли, на снегу, завернувшись в шкуры, и наутро рать наконец медленно двинулась вперед. И если захваченные многочисленные табуны еще были готовы мчаться в неизвестность вскачь, то овечьи отары, как их ни подгоняй, тащились чуть быстрее пешего путника. Точно так же, еле-еле, скрипели колесами арбы.
— Три… — прикинул на глазок Олег.
— Что три? — не понял едущий рядом Захар.
— Три дня нам таким ходом до Волчьего бора тащиться, — покачал головой Середин. — Ты даже не представляешь, старшой, какой сюрприз нас будет там ждать к этому времени.
— Какой? — не уразумел намека мужик.
— Ох, лихой, Захар. С длинными копьями, с крепкими мечами.
— Так, может, бросить овец да быстрым шагом пойти?
— Нет, ни к чему, — не согласился Середин. — Засада от этого меньше не станет, а добыча убавится. Люди должны знать, за что дерутся. Так и щиты легче покажутся, и сеча веселее будет. Пусть бредут. Только прикажи всю живность капустой да морковью кормить, чтобы в снегу не ковырялись и с голоду не попадали. Нам дома и без половецкого запаса сытно, а вот скотине подкормиться надо. Пусть жрет, а то и не доведем.
Позади снег медленно заметал пологую низину, щедро напоенную кровью, опустошенную чуть не до последнего зернышка. В середине ее, в древнем колодце плавали гниющие мертвецы, превращая драгоценную воду в яд. Ведун прекрасно понимал, что его воинство захватило не всех обитателей кочевья. Что точно так же, как в деревнях бабы с детьми отсиживались в схронах, так и среди степняков наверняка были те, кто отыскал место, чтобы затаиться, кто улизнул в степь и зарылся в неведомые ямы, отошел с торных троп. Но когда эти несчастные вернутся-таки к Кривому колодцу — они не найдут ни крошки еды, ни щепки дров, ни глотка воды. Ничего, что сможет продлить их жизнь хотя бы на десяток дней. А потому в степи скоро станет больше еще на несколько десятков мерзлых трупов.
Однако Середина не мучила совесть ни в единый миг. Потому что, оставь он жизнь кому-то из обитателей половецкого кочевья — те вырастут, наберут силу и придут в русские пределы с ненавистью и местью. Ведун уже достаточно пожил в этом мире, чтобы знать: народы, племена, селения, что убивают русских людей, что превращают их в рабов — не имеют права на существование. Никто, от взрослых мужей и до малого семени. Только так можно достичь мира и покоя на земле русской. Выбор прост: или люди, или убийцы и грабители. Третьего варианта не дано — а потому Середин сделал выбор в пользу своих.

Белый змей

Отары недовольно блеяли, но, подкармливаемые каждый вечер сытными «корешками», шли и не редели. Люди, правда, иногда начинали возмущаться, что воевода держит их в черном теле, что три дня подряд ни единого костра запалить не удалось, отогреться и горячего сварить — однако многочисленные добытые стада и длинный обоз со всяким добром не давали ропоту перерасти в бунт. Старшие по-прежнему признавали за Серединым право отдавать приказы, а ратники — право посылать их в дозоры и держать на холодном сале, кобыльем молоке и вяленом мясе.
Сюда они шли десять дней. Назад, перегруженные, как обожравшийся хомяк, раньше чем за месяц дойти охотники не смогут. Но когда доберутся до дому — каждый станет богаче в несколько раз. Вечером четвертого дня Середин созвал старших:
— Слушайте сюда, — кивнул он и нарисовал ножнами сабли на снегу длинный овал. — Давайте считать, что это Волчий бор. Любой путник, коли желает ночевать не под свист вьюги, а возле горячего костра, его не минует.
— Это даже глупая утка поймет, — сплюнул Княжич. — Почто собрал, кузнец? Эту глупость нам рассказать?
— Когда мы шли к кочевью, тут нас пастухи и заметили, — не обратив внимание на подколку, продолжил Олег. — После этого хан Биняк стал собирать своих людей и послал вестников к соседям. Его людишек мы уже перебили, но за то время, пока мы у кочевья торчали, соседи половецкие наверняка дорогу нам перекрыли и здесь, у леса, стоят.
— Ну, так вдарим по ним, чтобы век помнили и детям заказали! — сжал кулак Буривой.
— Это дело хорошее, — спокойно кивнул Середин, — да только скопилось их наверняка раз в десять более, нежели нас. Как бы они, кровью умывшись, нас всё-таки не побили всех до последнего. Опять же, раненые у нас в обозе, полон освобожденный. Что, их на милость половецкую отдавать?
— Как же иначе спор бранный решить? — не понял Захар.
— Я ни с кем спорить не собираюсь, — невозмутимо ответил Олег, — я человек мирный. Вот если бы половцы у костров сидели, а кони боевые в стороне паслись, то коней бы я увел — и делу конец.
— Да, кузнец! — первым сообразил Княжич. — Да, да! Я с тобой! Кто же в лагере коней держит? Они завсегда в стороне!
— Ты про что, боярин? — повернулся к нему Кожемяка.
— А про то, что кузнец нынешнюю ночь предлагает не спать, а с кострами еще пару дней повременить, — довольно расхохотался ватажник. — Надобно ночью на половцев налететь, напугать, разогнать, смутить изрядно, а коней увести тем временем прочь, да подалее. И нам лишняя добыча, и половцам пешими жить. Не угнаться им за нами без лошадей, пока кто коней свежих не приведет! Я верю тебе, кузнец, убей меня кошка задом! Я с тобой!
— Коли так, — сразу предложил Олег, — может, тогда ты и коней на себя возьмешь?
— Уведу, — весело пообещал Княжич, — как есть, уведу!
— Тогда вам, — ведун растопырил три пальца в сторону Захара, Буривоя и Кожемяки, — вам людей приготовить для наскока на лагерь половецкий, да еще воинов выделить, чтобы обоз охранять и от дозоров обороняться. Степняки ведь не дураки, наверняка дозоры выставили, дабы мы мимо не проскочили. Пусть идут наискось… — Олег прочертил ножнами путь мимо бора. — Мы потом нагоним.
— Не увидим же мы ничего впотьмах… — засомневался Захар. — Кого рубить, куда скакать?
— Костров, что ли, среди ночи не разглядишь, деревня? — расхохотался Княжич. — Те, кого рубить надобно, у костров сидят, сами себя освещают.
— Всем всё понятно? — обвел взглядом старших Олег. — Тогда командуйте привал малый, пусть перекусят все. А как стемнеет… В общем, никаких звуков не издавать: не кричать, не переговариваться, не ругаться. Налатники спереди застегнуть, дабы броня не блеснула. Силы на нашей стороне нет, зато внезапность и отвага — за нами. Да пребудет с нами милость богов! Готовьтесь.
— Постой, — спохватился Княжич. — Табун-то их как найдем? Лошади, поди, костров не палят.
— Зато пастухи палят, — парировал Середин, потом махнул рукой: — Ладно, коней я на себя беру. Захар, мне полтора десятка ратных выдели.
— Сделаю, воевода, — кивнул старшой. — Ныне же и подошлю.
И вправду, вскоре возле сидящего на щите Середина появились Лабута, Юрята, Оскол и еще несколько незнакомых Олегу сельчан.
— Вот, Захар велел передать, — протянул бортник кусок заиндевелой вареной убоины. — Когда пожуем нормально, воевода, сколько можно брюхо морозить?
— Тебе чего больше нравится — быть сытым и мертвым, али богатым и живым? — поинтересовался ведун, пряча мясо в сумку и уже привычно запихивая под шапку для разогрева.
— Ну ты, воевода, выбор предлагаешь, — хмыкнул бортник. — А то сам не знаешь?!
— Тогда терпи, — подвел итог Середин. — И скажи спасибо, что в кочевье мужики со жратвой перестарались и у нас теперь мяса вдосталь.
— Холодного, — не утерпел от комментария Лабута.
— Новым вечером пшено холодное есть будешь, — пообещал Олег, и рыжебородый ратник тут же замахал руками:
— Я что, воевода, я ничего. Убоина и холодная завсегда к месту. Жалко, коли мало останется.
— На пару дней хватило бы, и то ладно… — поежился ведун. Голова начинала мерзнуть, а иного способа согреть ужин ему пока в голову не приходило. Хотя…
Он вытащил сверток, взялся за нож, настрогал хрупкое мясо мелкими ломтями, высыпал обратно в мешочек, растер — мешок сделался почти плоским, — затем отошел к гнедой и аккуратно запихал его спереди под потник. Лошадь, с любопытством прядавшая ушами, внезапно недовольно заржала, притопнула копытом.
— Не боись, — поймал ее за уздцы ведун. — Сейчас согреемся.
Заснеженная степь плавно погружалась в сумерки, и Середин, прижавшись щекой к лошадиной морде, зашептал тайные слова:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят. Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…
Мир вокруг дрогнул, утрачивая цвета, но зато в черно-белой степи Олег опять увидел далекий горизонт, мчащегося над самой землей ширококрылого филина, сгрудившийся в большую кучу обоз.
— Пора! — рванул он подпругу и залихватски свистнул: — Хорош брюхо тешить, мужики! По коням! А то заждалась нас красавица Мара со своей чашей, ох заждалась!

* * *

Опытный десятник Азул сумел устроиться куда лучше прочих воинов: его двойная кошма лежала аккурат между двумя кострами, а значит, ночью его старые кости будут прогреваться со всех сторон, в отличие от боков безусых юнцов, которым с одного краю будет все время жарко, а с другого — зябко. Ныне степь успела промерзнуть; даже днем морозец больно пощипывал щеки и кончик носа, а ночью пробирался холодными руками сквозь толстый войлок юрт, под мохнатые овечьи шкуры и стеганые халаты. А здесь, на ветру, он и вовсе способен усыпить так, что никогда уж не проснешься.
Воин запахнул полу халата и, полулежа и жмурясь на огонь, допил из глубокой деревянной чаши кисловатый кумыс. Поставил миску, протянул руку к изюму, что лежал рядом в вышитом пленной русской красавицей кисете. Насторожился, прислушиваясь к странному гулу:
— Скачет кто-то… Не иначе, волки табун спугнули.
Он прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, которая плотной стеной окружала пятно света возле костра, даже привстал. И тут из темноты вылетел, подобно степному духу, мрачный молчаливый всадник. Азул успел только разинуть рот, еще не зная, что кричать: тревогу или молитву родовым богам, — а в воздухе стремительно просвистел меч, рассекая прикрытую собачьим треухом голову, и десятник безвольно распластался на своей новенькой теплой кошме.
Стоянка моментально наполнилась криками, стонами, воплями ужаса и боли — ратники, верные приказу, мчались через половцев молча, рубя направо и налево. Те, кто избежал удара от первого всадника, падали от клинка следующего; миновавшие первых двух гибли от оружия третьего или четвертого охотника. Невредимыми счастливчиками оказались лишь те, кто уже спал, опившись кумыса или сомлев от усталости, кто не рискнул вскочить, поднять голову и теперь сонно зашевелился, всё еще ничего не понимая, — а широкая волна всадников смерти уже умчалась обратно, в черноту ночи, откуда выхлестнула всего на несколько долгих мгновений.
Обогнув Волчий бор, Олег своим наговоренным глазом сразу заметил многосотенный табун, что мерно колыхался примерно в двух километрах от вражеского лагеря. Однако не удержался, вместе с остальными воинами промчался по краю лагеря, затаптывая и рубя очумелых от ужаса половцев, и только потом повернул влево.
— Ох, и возненавидят же они нас за это, — пробормотал Лабута, несшийся галопом бок о бок с ведуном. — Не простят.
— Можно подумать, раньше они нас любили и с пирогами тут ждали, — хмыкнул Олег. — Хуже, чем было, уже не станет. Да и не собираюсь я ни у кого прощения просить… Интересно, сколько пастухов возле табуна?
— Десятка два, не менее…
То ли крики убиваемых сородичей слишком далеко разнеслись по тихой ночной степи, то ли Велес решил указать своему воеводе, где искать врагов, — но от табуна отделились двое всадников, поскакали навстречу.
— Видишь кого, Лабута? — на всякий случай поинтересовался Олег, не в силах отделаться от ощущения, что, коли он видит степняков, то и те должны его видеть.
— Где? — не понял бортник.
— Мечи наголо, — приказал ведун и первым вытащил саблю.
Впрочем, помощи от охотников не потребовалось. Никто даже не понял, что случилось. Олег направил свою гнедую между половцами, один из которых скакал на несколько шагов впереди другого. В тот миг, когда первый степняк только начинал щуриться, слыша топот копыт и различая над снежным ковром неясный силуэт, ведун уже заносил саблю. Свист разрезаемого воздуха, взмах влево, вправо — и остальной отряд наткнулся уже на мертвые тела, еще не успевшие выпасть из седла.
— Готовьтесь, скоро уже, — тихо предупредил Середин. — Рубите всех, пока не разобрались.
Он видел десятерых пастухов, которые что-то оживленно обсуждали, поглядывая в сторону далеких костров. Сейчас бы их на рогатины взять, дружным копейным ударом… Увы, придется обходиться клинками. Приближающихся врагов степняки не различили, но услышали:
— Ты ли это, Гюрги? — выкрикнул один.
— Не я! — громко и уверенно ответил ведун, налетая на его коня, и рубанул поперек лба. Степняк отвалился, остальные схватились за мечи. Вытянувшись вперед, Олег достал кончиком сабли до горла еще одного пастуха, прочие ратники тоже кололи со всех сил каждого, кто попадался на глаза. В этот миг Середин больше всего боялся, что они впотьмах перебьют друг друга, а потому, не видя больше врагов, закричал:
— Всё! Мечи в ножны, всё! — Воины послушались.
— Саблю мою видите?! — несколько раз взмахнул ею вперед-назад ведун. — Видите? Туда табун гнать надобно. Он перед нами в сотне шагов. Так что в стороны расходитесь и гоните, так чтобы костры лагеря половецкого по правое плечо оставались. Вперед, погнали!
— Хоть бы факел какой запалить, — пробормотал Лабута.
Охотники разъехались в стороны где-то на сотню метров. Бортник залихватски засвистел, свист тут же подхватили все остальные и дали шпоры коням, скача наугад к невидимым пока лошадям. Табун же дрогнул, послышалось ржание, крайние скакуны попытались кинуться прочь, но тут двинулись остальные кони и, набирая скорость, помчались к далекому Олыму. Тяжелый гул скачущего табуна подбодрил ратников, разбойничий посвист, прерываемый громкими выкриками, стал веселее.
Олег оглянулся и увидел одинокий костер неподалеку от места последней стычки. Рядом, растерянно глядя вслед уходящему табуну, стояли двое половцев в длинных халатах.

* * *

Возле рощи Олег позволил рати простоять целый день. Отдых нужен был всем — и людям, что шесть дней не пробовали горячей пищи, и скотине, не привыкшей к долгим переходам. Да и лошадям не мешало порыться в снегу, выкапывая мерзлую прошлогоднюю траву. До Олыма оставалось еще три верховых перехода. Или — девять дней с груженым обозом и медлительными отарами. Утешало одно: захваченная скотина опустошила уже несколько повозок с капустой и репой, и теперь Олег мог нагрузить на них дрова.
Как бы хотелось погнать всю огромную массу людей, животных, телег со скарбом во весь опор, домчаться за два бессонных перехода до родных мест, раствориться среди лесов, укрыться за засеками и незамерзающими топями! Да только живые они все, живые. Ноги стаптывают, устают, есть-пить-спать хотят. А потому и пройти могут за день всего ничего, как ни торопи. Воины еще пели у костров заунывные песни и от пуза объедались свежим мяском, а ведун мыслями был уже в будущем, примерно за три дня тому вперед.
Половцы находятся дома. Они могут без опаски оставить своих раненых под присмотром тех, кто пострадал не так сильно; они могут послать за новыми конями в совсем не далекие кочевья. Сколько дней уйдет на то, чтобы снова поднять степняков в седло? Четыре? Пять? Еще за день они без особого труда нагонят тяжело уползающих, обожравшихся добычей чужаков. Получается, больше чем на день спокойного пути рассчитывать нельзя. А потом…

* * *

— По-оловцы! — этот тревожный клич Олега ничуть не удивил. Разве только то, что появились они так поздно — до следующей рощи оставался всего один переход. Он оглянулся, глядя, как темнеет горизонт от сотен всадников. Похоже, не меньше полутысячи воинов собрать успели.
— Захар! Буривой! Кожемяка! Княжич! — громко позвал ведун. — Воинов сюда собирайте! А то как бы опасность не прозевали…
За несколько спокойных дней охотники растянулись вместе с обозом. Кто-то ехал далеко впереди, рядом с раненым товарищем или родичем, кто-то болтал с гонящими стада пастухами, кто просто затесался где-то в середине, никуда не торопясь и не отставая
— Сюда! Сюда! К воеводе все! К воеводе! — покатилось вперед по растянувшемуся на несколько верст обозу. Олег с тревогой оглянулся назад: нет, уверенные в том, что добыча не уйдет, половцы не спешили, берегли коней для последнего рывка. Значит, успеют свои собраться.
— Луки! Луки готовьте! — крикнул вперед Середин. — Колчаны со стрелами заберите, коли у кого на заводных.
Вскоре стали доноситься громкие крики кочевников. Кажется, предлагали сдаваться. Обещали быть добрыми хозяевами.
— Княжич, твои бойцы — стрелки хорошие? — поинтересовался Олег у боярского отпрыска.
— Ну, коли с палубы бить, то не жаловался никто, — усмехнулся тот. — Не доживали.
— Тогда вы с Захаром по правую руку обоз прикройте, а то у суравских людей маловато.
— Ладно, кузнец, сделаю, — снисходительно согласился ватажник.
— Ты, Кожемяка, со своими, левую сторону прикрой.
— Сделаю, воевода.
— Ну, а мы, Буривой, вместо хвоста при обозе останемся, — кивнул горожанину ведун.
— Дядя Олег, они нас побьют? — Одинец, правая рука которого была туго замотана в лубки, продолжал честно возить за воеводой Багряную Челку. За несколько дней он отлежался, ноги начали слушаться, и паренек предпочел перебраться с тряской арбы в удобное седло.
— Пока не знаю, — пожал плечами Середин. — Но только не скоро это случится. Сперва друг друга попытаем, у кого стрел больше в запасе, у кого терпения больше, кто лучше за ворогом следит. До реки еще семь дней пути. На всё времени хватит.
Половцы, наконец догнав своих обидчиков, попытались обойти обоз справа. Тотчас у воинов Захара и ватажников защелкали луки. У половцев слетел с коня один всадник, и они, выпустив в ответ несколько стрел, качнулись влево. Тотчас начали бить луки горожан, рассаживая между половецкими всадниками тонкие опушенные древки. Степняки тут же отстали, попытались обойти охотников Кожемяки. Потеряли еще одного коня, отпрянули назад.
— Чего они делают? — не понял Одинец.
— Проверили, как в отрядах с лучниками. Сделали выводы. Сейчас прикидывают, как нас проще взять, чтобы потерь особых не получить.
И вправду, половцы разделились на два отряда чуть меньше, чем по три сотни в каждом, попытались охватить обоз с двух сторон сразу. В воздух взмыли стрелы.
— Дай-ка я тебе щит с луки седла за спину закину, — предложил Олег, помог раненому мальчишке, потом прикрыл свою спину тоже.
— Они сейчас накинутся?
— Нет, — покачал головой Олег. — Зачем им так сразу на мечи наши кидаться? Любимая тактика кочевников — это сперва коней у противника перебить, а уж потом его, пешего, и прикончить. Загнать, все жилы вымотать. На свежего ворога кидаться они страсть как не любят…
И действительно, держась на удалении чуть больше полукилометра, половцы не очень плотно, но постоянно пускали стрелы. Час за часом, километр за километром. До сумерек охотники потеряли шесть коней — падение каждого всадника степняки встречали криками восторга. Однако отряд останавливался, отстреливался, выжидая, пока неудачник снимет со скакуна упряжь и сядет кому-нибудь за спину, после чего всадники уносились вперед а ратник вскоре возвращался в строй на заводном коне. Половцы потеряли пять лошадей — но они даже не останавливались. Всё едино заводные шли позади конницы. Степняк дожидался их, ловил себе скакуна — и вперед, обратно на передовую.
Когда стемнело, ратники Буривого под прикрытием двух отрядов составили повозки в круг, выстроив импровизированную крепость, за стены которой и отступили остальные. Степняки остановились примерно в двух километрах от лагеря.
— Что делать станем, воевода? — собрались после ужина вокруг Багряной Челки старшие. — Половцев, почитай, втрое супротив нас ныне будет, коли не вчетверо. У нас не один десяток за скотиной смотреть должен да за повозками присматривать.
— Пленных связать, на козлы освобожденных невольников посадить, дабы обоз вели. Из раненых тех, кто на ногах стоит, заместо пастухов пустите, а всех способных тетиву натянуть — сюда.
— Ты чего, оглох, кузнец?! — повысил голос Княжич. — Их втрое больше будет. Коли до сечи дойдет, перебьют усех до последнего! Отрываться надобно, кузнец, отрываться!
— Не ори, не в море, — спокойно осадил ватажника Середин. — Это на воде следов не остается, чтобы в темноте смыться можно было. А здесь, коли сейчас тайком уйдем и всю ночь спешить станем, всё едино завтра же догонят. Пусть лучше отдохнут люди, завтра бодрее будут. Как сегодня шли, так и пойдем, стрелами степняков отгоняя. В сечу они не полезут, чтобы за каждого из нас одного своего положить, и то при лучшем раскладе. Нам главное до Олыма дойти. Там, на узкой реке среди лесов, им нас никак не обойти будет, только сзади скакать. Опять же, припаса-то у них нет, второпях сбирались. А в зимнем лесу лошадям жрать нечего. Нам надобно только семь дней пути продержаться. Хотя нет, теперь шесть.
— Как выдержим столько, воевода? — подал голос Буривой. — За сегодня половину стрел уже расстреляли.
— Как это половину?! — вскинулся Олег. — Я же по двести стрел на нос просил запасти! Кто это тут исхитрился сто стрел выпустить, хочу я знать? Хоть один из ратников твоих это смог?
— Ну, не половину, — смутился старшой. — Треть, наверно. Мы ведь, воевода, и в сече перед кочевьем пускали их, сколько успели. А собрать все не смогли, не нашли. Да часть порчеными оказались, поломанными.
— Значит, старайтесь экономить, — сухо посоветовал ведун. — Шесть дней.
— Налететь надобно, пока темно, — опять втиснулся Княжич. — Как там, у Волчьего бора! Налететь, да порубить нежданно.
— На месте степняков после такого налета я бы обязательно округ лагеря засеку из копий поставил. Чтобы в темноте самые умные на них сами поналетали. Не уверен, Княжич, что кочевники сильно глупее меня. Вопросы есть?
— Мы еще узнаем, кто глупее, кузнец, — сквозь зубы процедил ватажник и пошел к своим.
— Ладно, до утра, — кивнули Захар и Буривой.
— Но с тем ночным наскоком ты добро придумал, — добавил от себя Кожемяка.
Ночь пролетела быстро, а с первыми лучами половцы уже закружили вокруг лагеря, метая стрелы всего с пары сотен метров. Чтобы их отогнать и безопасно собраться в путь, пришлось стрелять. Мчащийся всадник — не самая лучшая цель, а потому удалось подстрелить всего шесть лошадей и одного бедолагу, который неудачно вылетел из седла, а потому не убежал прочь, а медленно похромал к своим. Потом из-за телег начали выходить ратники — первыми Олег нарочно выпустил ватажников, с их полным доспехом, сверкающим, как новенькое серебро.
Степняки попытались приблизиться всем отрядом, но ливень стрел вынудил их отойти, оставив еще трех коней. Обоз медленно развернулся, вытягиваясь в походную колонну. Кочевники попытались зайти с одной стороны, с другой, потом опять разделились, подступая всякий раз, едва охотники переставали работать луками — а потому экономить стрелы никак не получалось. Но самое неприятное — их не удавалось собирать. Ни свои, ни чужие — ратники не могли позволить себе остановиться, пройтись по снегу, выдергивая вестниц смерти за длинные древки.
К вечеру рать потеряла два десятка коней, половцы — примерно столько же. Выпущенные с предельной дистанции, стрелы падали только сверху, как капли дождя, изредка попадая людям в шлемы и чиркая по кольчугам — но глубоко впиваясь в спины и крупы коней, разрезая им шеи. Олег даже перекинул щит гнедой на круп, совершенно перестав бояться за себя, но не желая терять преданную кобылу.
Второй день привел к тому, что к сумеркам в колчанах осталось всего по нескольку стрел — да и то не у всех. Поэтому на третье утро по запетлявшим вокруг лагеря половцам уже никто не стрелял.
Степняки осмелели, стали кружить всё ближе и ближе, уже не просто пуская своих шелестящих убийц в лагерь, а выцеливая конкретных людей. Охотники, седлая коней, ругались, втягивали головы — но сделать ничего не могли.
— Ну, и как мы будем выходить, воевода? — подбежал к Олегу Захар.
— Выбери лучших стрелков. Десяток, но лучших, — вздохнул Середин. — Отдай все оставшиеся стрелы им. Остальные пусть берут копья.
В этот раз первым он вылетел из лагеря сам: застегнул бармицу, подвесив кольчугу к полумаске на глазах, крепко ухватил рогатину, взял в левую руку щит и дал шпоры гнедой, посылая ее с места в карьер. На всем скаку вырвался из-под прикрытия высоко нагруженных возков и попытался нагнать одного из лучников. Те, не ожидая подобной атаки, прыснули в стороны, как утята при появлении коршуна. В лагере половцев зашевелились, начали садиться на лошадей — тем временем и ратники выехали на открытое пространство, смыкаясь у воеводы в монолитный строй. И когда лава половцев двинулась было на лагерь — охотники все дружно, опустив рогатины, ринулись вперед. Над головами, между ратниками зашелестели стрелы, но отряд, развернувшись в тройную линию, уже решительно разгонялся для атаки.
Копейный удар конницы — страшная сила. И половцы не стали испытывать на себе его эффективность. Когда между отрядами осталось всего около ста метров, они развернулись и бросились наутек, не забывая метать стрелы. Русская конница тоже остановилась, начала отходить, закинув щиты за спины — половцы потянулись следом.
Выигранного времени хватило, чтобы обоз смог безопасно вытянуться по дороге — но на этот раз за успех пришлось заплатить не только двумя конями, но и четырьмя ранеными воинами. На малом расстоянии стрелы уже не падали сверху, они летели по прямой — в грудь, в лицо. А когда охотники отступили — то и в спину. Олег дважды ощущал тяжелые удары в щит и, даже не оглядываясь, был уверен, что там сейчас торчат две стрелы.
Рать опять разделилась натрое, не давая обходить обоз с двух сторон или подобраться к нему сзади — но сегодня охотники отступали молча, никак не отбиваясь, и половцы, что ни час, подступали всё ближе, метясь не в лошадей, а в щиты и затылки воинов — а ну, пробьет тяжелая стрела деревяшку, дотянувшись до тела? А ну, протиснется в щель под прочным шлемом, прорезав кольчужные звенья?
К полудню половцы шли уже совсем по пятам, всего метрах в ста за отступающими русскими. Судя по отдельным болезненным выкрикам, их стрелы и вправду начали пробивать щиты, а потому Олег, оглянувшись на бледного Одинца, тоже несущего в щите четыре стрелы, громко скомандовал:
— Пора! — Несколько ратников резко развернулись на «скифский выстрел», зловеще запели луки. С такого расстояния отборные мастера просто не могли промахнуться, и почти каждая из драгоценных стрел нашла себе жертву. Половцы отхлынули, оставив на снегу семь неподвижных тел — а раненых было, наверняка, больше раза в три.
Кровавый урок пошел на пользу — приближаться так близко степняки больше не рисковали. А потому третий день окончился так же, как и предыдущие — в сумерках обоз благополучно свернулся в кольцо. Однако до Олыма оставалось еще три, целых три очень долгих перехода.
На четвертый день, к изумлению ведуна, половцы позволили своим врагам тронуться в путь без всяких препятствий, а сами первые два часа светлого времени мирно скакали позади на удалении около километра. Но потом… Потом от общей массы кочевников отделились около полутора сотен всадников и с гиканьем, посвистом и улюлюканьем помчались вперед, грозно вскидывая копья.
— Ко мне!!! — закричал Олег, разворачивая скакуна. — Сомкнуться, сомкнуться!
Ратники, прикрывавшие обоз по сторонам, помчались, погоняя коней, к воеводе, сомкнули общий строй, все дружно опустили рогатины, поскакали навстречу — но в последний момент половцы отвернули — а степняки из второго ряда торопливо выпустили по нескольку стрел, гулко застучавших по щитам.
— Не гоните! — натянул поводья Середин. — От обоза далеко оторвемся! Возвращаемся…
Они повернули и поскакали назад, сопровождаемые насмешливым улюлюканьем. Но к тому времени, когда охотники нагнали хвост обоза, половцы успели восстановить прежнее построение, с копейщиками в первом ряду, и опять начали атаку. Ратники развернулись — подставить копьям спину способен только законченный самоубийца.
— Хе-хе, воевода! — проорал Лабута, оказавшийся рядом с Олегом. — Похоже, мы всё-таки уйдем из этой проклятой степи!
— Чего?! — не понял ведун.
— Стрелы у них, мыслю, тоже кончились! Вот и берегут, в копи…
Договорить бортник не смог — одна из половецких стрел вошла ему точно под срез железной шапки, пробив лоб. Степняки, сделав свое дело, отхлынули. Прихватив пошатнувшегося суравчанина за плечо, Середин удержал его в седле, ухватил поводья, поворачивая коня. Остальные ратники тоже направились за уползающим обозом.
— Одинец, — попросил ведун, когда они поравнялись с задними повозками. — Скачи с Лабутой вперед, найди телегу, чтобы его туда положить… Электрическая сила!
Половцы с радостным гиканьем затевали новую атаку.
Одинец вернулся с Багряной Челкой минут через двадцать, пристроился рядом:
— А это правда, что дядя Лабута сказывал?
— О чем?
— Ну, что у половцев стрелы кончились, и теперь они пускать токмо изредка станут?
Олег вздохнул, помолчал, думая о том, стоит ли открывать мальчишке глаза, потом решился:
— Видишь, вдалеке конница половецкая идет?
— Да, дядя Олег.
— Идет спокойно, не торопясь. Отдыхает, можно сказать. А мы с сотоварищами весь день то в их сторону скачем, то обоз нагоняем, потом опять от малой силы половецкой избавляемся, потом опять нагоняем. У нас, Одинец, этак к сумеркам сил не останется ложку держать, не то что сечу серьезную вынести. Да и лошади все запыхаются. Так что не стрелы они берегут. Они нас выматывают, чтобы к вечеру главной силой и прихлопнуть.
— А что делать, дядя Олег?
Это был серьезный вопрос — что делать? Рассчитывать на уставших не менее его самого охотников смысла нет. К сумеркам они не то что сопротивляться — они смерть с радостью примут, только бы покой обрести. Магию использовать, чтобы отвести глаза от такого огромного сборища людей и добра, — тоже тяжеловато. К тому же Ворон предупреждал, что в степи — своя магия, и особо учеников ей не учил. А может — сам знал не лучшим образом. Предупреждал только, что в степях ни в коем случае не стоит беспокоить Белого змея, хранителя безлесых угодий.
— Захара мне найди, Одинец. Немедленно!
Старший из суравских охотников примчался через полминуты — судя по тому, то у его плеча кольца брони расползлись и снизу выпирала сложенная тряпица, мужику уже досталось от настырных степных стрелков.
— Что скажешь, воевода? — с хрипотцой спросил он. — Придумал чего, али в последний путь готовиться присоветуешь?
— Слово я знаю нехорошее, Захар, — скинув рукавицу, отер лицо ведун. — Сорок сороков бед на нашу проклятую голову.
— Нешто нам этой напасти мало? — указал в сторону половцев, готовящих новую атаку, старшой.
— Так ведь степь одна, Захар…
— То верно… колдун, — кивнул мужик.
— Волосы мне нужны и слезы. Того, кто на этой земле родился. И огонь открытый.
— Ну, волосы у пленницы любой срезать можно. И слезы… Токмо куда я их соберу?
— На тряпицу любую, — облизнул пересохшие губы Олег. — Пусть в начале обоза огонь кто запалит. Одинца послать не могу. Он, сам видишь, ныне однорукий. Как огонь, волосы и слезы приготовишь, за мной посылай. Авось, успею, пока рать мимо не пройдет.
— Попробую, воевода, — вздохнул мужик. — Ныне на тебя вся надежа.
— Коли половцы прорвутся, как я одной лапой отбиваться-то стану? — вдруг высказался мальчишка. — Да еще левой!
— А каково бабам нашим приходится, коли нам их защитить не удается? — покосился на него Олег. — Нам хорошо: сгинули, коли слабы оказались, в сече — и никаких печалей. А им терпеть. Вот и побудь маленько в их шкуре. Вкуси, так сказать, разницу.
— Я же не баба, дядя Олег! — обиделся паренек.
— Ну и что? Всё равно знать нужно разницу между тем, что значит умереть с честью или победить любой ценой.
— А в чем разница?
— Чаще всего — это одно и то же. Но иногда можно выбирать. Держи Челку, знаменосец. Половцы идут…
И уже в который раз русские ратники, опустив рогатины, ринулись в контратаку — и в который раз степняки, рассыпавшись, метнули стрелы и пустились наутек. Охотники натянули поводья — но из их строя выбежали сразу два коня, помчались в степь. Один из воинов выпал из седла — другой так и остался, понурив голову, раскачиваться на своем скакуне.
— Есть выбор, — пробормотал себе под нос Середин. — Или сгинуть в честном бою и не увидеть, как добро наше грабят, раненых режут да девок обратно в рабство тащат. Или пропасть всем вместе, ни на какие милости от врага не надеясь. Что скажешь, Одинец?
— Плечо, дядя Олег. Плечо.
Стрела с граненым бронебойным наконечником вошла мальчишке опять же под правую ключицу и высунула окровавленное острие у него из спины.
— Да что же ты, бедолага… — оглянувшись на половцев, ведун обломил стрелу, ухватил наконечник под древко, дернул вперед, освобождая рану: — Скажи что-нибудь, Одинец! Ну же, скажи!
— Я умру, да?
— А чего-нибудь повеселее придумать не можешь?
— Мы все умрем…
— Только не от этой раны… — пообещал Середин и, хлопнув его коня по крупу, чтобы перевести на рысь, поскакал следом к обозу.
Голос мальчишки не изменился, кровавой пены на губах не появлялось — значит, легкие не пробиты. Заражения в такую холодрыгу тоже можно не опасаться. Значит, и эта рана обойдется, лишь шрам на память останется.
— Дядя Олег, а почему крови нет совсем? — забеспокоился вдруг Одинец. — Ведь у живого она литься должна, правда?
— У тебя под кольчугой рубаха и толстенный поддоспешник, — напомнил ведун, — они всё и впитывают. Вот только новые потом шить придется. Не отмоешь.
— Зачем? Мы ведь всё равно погибнем.
— А ты что, собирался жить вечно? — не выдержал Середин. — Мы все за Калинов мост уйдем, от прекрасной Мары никто не спрячется. Ты хотел повоевать? На войне умирают, Одинец. Ты забыл, зачем мы пришли в эту степь? Мы пришли, чтобы отомстить за деревни разоренные, за погибших и искалеченных. Мы добились того, чего хотели. Нет больше кочевья, что дорогу к нам решило проторить. Нет больше тех, кто над девками нашими надругался да детей баловства ради передушил. Некому больше к деревням русским соваться. А коли еще кто за добычей на Русь соберется, тот отныне про кочевье хана Биняка вспоминать станет. Да думать — не найти ли жертву попроще? Так что, чего мы хотели, Одинец, — мы сделали. Какая теперь разница, останемся мы живы или нет? Чуть раньше, чуть позже. Через полста лет никого из нас не станет всё равно.
— Я тоды за тобой мчался, дядя Олег, — отчего-то вспомнил Одинец. — С Челкой Багряной. Ты двух половцев срубил, да сам из седла вылетел. А другой половец на меня мечом махнул. Но я Челку подставил, да сам его мечом ткнул. Он и свалился. Потом я с другим биться начал, но на правую сторону несподручно бить было, он меня по плечу и стукнул. А потом в ухо краем шита попали, я и обеспамятовал.
— Тяжело в сече знаменосцам, — ответил ведун. — Оттого их самыми храбрыми и считают.
— Не хочу, чтобы меня, как хряка, закололи, дядя Олег. Я биться хочу!
— Тогда перестань думать о смерти. Биться только живые умеют, не мертвые… — Ведун привстал на стременах, разглядев впереди Захара, призывно машущего рукой. — Кажется, пора. За мной, Одинец. Пусть невольницы перевязку сделают. — Олег углядел рядом старшего от Кшени, громко окликнул: — Кожемяка, за главного остаешься! Мне тут дело одно надобно сотворить…

* * *

— Вот… — передал старший Олегу обрывок серой влажной тряпки, в которую была завернута прядь волос. — От половчанки одной. Она в кочевье родилась, это я точно проведал. А костер Зырянка впереди разводит. Мальчишка, что в невольники летом попался. Может, уже и запалил. Еще чего надобно?
— Как всегда, перо и полынь. Но это у меня с собой в запасе есть… — Как старший заставил несчастную половчанку плакать, Олег спрашивать не стал. — Одинец мой стрелу поймал. Перевяжете?
— Это мы сделаем, — кивнул Захар. — А ты свое дело твори, бо сил скоро не останется половцев держать.
Середин пришпорил гнедую, обгоняя арбы и отары и выглядывая впереди заветный дымок.
Увы, дымка не было. Мальчишка в широком ватном халате, снятом с кого-то из половцев, и в шапке настольно огромной, что мог, наверное, свернуться в ней целиком, сидел на корточках возле сложенных шалашиком поленьев и старательно дул куда-то под них. Но пока без особого эффекта.
— Ну, что?! — спешился рядом Олег.
— Сырое всё, дяденька, сырое, — заскулил тот. — Снег везде, холодно. Трут не тлеет, щепа не горит.
— Дуй! А то совсем погаснет.
Ведун взял крайнее полешко, начал строгать ножом, подбрасывая мальчишке растопку. Тот совал стружку под поленья, пыхтел, как кузнечные меха. Над дровами появился слабенький серый дымок.
— Счас, счас, — испуганно пообещал мальчишка — и дымок тут же пропал.
— Дуй, не отвлекайся!
Мимо одна за другой прокатывались повозки, утаптывали снег крохотными ножками пухлые овечки. Еще немного, и половцы покажутся — а огня всё еще не было. Хотя… Мальчишка облегченно отвалился в сторону, дыша так тяжело, словно целый час провел без воздуха, а сквозь щели между поленьями ослепительной желтизной замигали огненные языки.
— Всё, беги. — Олег снял из-за спины щит, кинул на землю, сел сверху. Ожидая, пока костер разгорится, раскрыл сумку с травами, поставил рядом, сосредоточился, перебирая заученные заговоры и заклинания.
Неподалеку послышались выкрики, залихватский посвист. Это означало, что ждать больше нельзя — обоз вот-вот пройдет мимо.
— Ладно, придется начинать. — Олег растер над огнем между пальцами немного мяты, из другой щепоти сыпанул соли с перцем, чтобы пробудить местных духов, начал проговаривать заговор: — Тебе, небо, поклонюсь, тебя, землю, поцелую, тебя, ветер, попрошу… Лети, ветер, семью вихрами, семью ветрами, семью бурями. Неси, ветер, слова мои всем живым и всем мертвым, каждому дереву, каждой травиночке, каждому зверю… — Ведун уронил в пламя несколько перьев. Огонь поймал их на лету, мгновенно превратил в невесомый дымок. — Летите, слова мои, на крыльях ветров, во все концы земли моей родной, слова мои, дочери твоей возлюбленной, плоть от плоти твоей единой… — Волосы рожденной здесь девушки затрещали на углях, сворачиваясь серыми колечками. — Пришла беда, откуда не звали…
— Годислав, не отставай! — чуть не над самым ухом проорал Кожемяка. — Не задели? Захар, своих вправо оттяни, не то весь строй в кучу собьете. Воевода, а ты чего сидишь?
На краткий миг ведуна охватила паника — не успел! Но Олег тут же прогнал ее усилием воли: останавливать заговора нельзя. Неведомо, чем откликнутся незавершенные слова.
— …поникли буйные головушки, поломаны милые цветочки… — В огонь упали бутоны ромашки. — Пришел на землю нашу ворог страшный, именем… — Середин вздохнул: земля на своих детей не оборотится, половцев в заговор не подставишь, нужен иноземец. А коли подставляться, то уж лучше одному. — Ворог страшный, именем ведун Олег. Кровушкой половецкие пастбища оросил, ядом страшным колодцы отравил, и нет ведуну Олегу ни страха, ни совести, ни милостивого слова. Полились на землю родную, любимую, слезы женские, горючие. Стала земля, как полынь, горька… — Середин бросил в костер приготовленную полынь. — Горька земля, как мертва вода, нет в ней места ни корням травяным, ни мышам полевым, ни червям дождевым, ни гадам ползучим, ни…
В памяти вдруг вспыхнуло ярким образом — сидящий на корточках на краю скамейки Ворон с бутылкой пива в руке, его тихие слова: «Не тревожьте в степях Белого змея. Коли Белый змей из норы вылезет, всем смертным впору самим под землю зарываться». И Олег произнес:
— …ни Белому змею. Аминь!
Поставив завершающую точку, ведун выпрямился, огляделся. Охотники гарцевали шагах в тридцати, не решаясь уйти за обозом и бросить воеводу одного. Половцы, смутясь от странного зрелища и опасаясь подвоха, тоже остановились в нескольких сотнях метров.
— Ладно, быть по сему, — передернул плечами ведун, провел ладонью над полыхающим костром: — Гори, священный огонь, защищай степи половецкие от злобного врага. Степь одна…
Он решительно поднялся в седло, поскакал к своим, и ратники тут же повернулись следом. Половцы продвинулись на освободившееся пространство, но к костру приближаться не рискнули, вполне справедливо заподозрив в нем некое враждебное колдовство. Обогнули по широкой дуге, метрах в двухстах, и продолжили погоню.
— Ну, что, колдун? — подъехал ближе Захар. — Где твое чародейство?
— Степь не моя вотчина, — ответил Олег. — Кто его знает, как и когда это подействует. И когда начнется. Да и вообще, получится или нет…
Нагнав хвост обоза, ведун придержал гнедую, закрутил головой, пытаясь найти хоть какие-то признаки изменений. Вроде ничего. Всё, как и вчера, и позавчера, и сегодня с утра. Хотя… По небу, по облакам, протянулась ровная череда завихрений, словно кто-то огромный промчался под самой нижней их кромкой, взбаламутив пухлые, мягкие очертания. Будет обидно, если Белый змей учудит что-нибудь простенькое и эффектное — типа, грохнет молнией главного обидчика, и вся недолга. Хотя, тогда бы про него не ходила столь дурная слава. Да и какие зимой грозы?
Под копытами тонкими извилистыми струйками побежала поземка, удивительно быстро занося следы от копыт. Озабоченно фыркнула гнедая, и одновременно Середин ощутил теплое прикосновение креста к запястью. Слева поднялся снежный вихрь, словно оглядывая обоз со стороны, но почти сразу рухнул. Нет, снова вырос. Опять опал — тут по лицам воинов сильно хлестнуло жестким ледяным порывом. Вихри закружились над степью сразу в нескольких местах, поднимая снег, новый порыв ударил уже колючей крупкой, затанцевал вокруг коней. Борода Захара мгновенно заблестела множеством искр. Старшой отер лицо заячьей рукавицей, довольно кивнул:
— Коли такой ветер удержится, то с луков бить несподручно станет. Снесет стрелы-то. — Тем временем поземка начала зловеще завывать, просачиваясь под брюхами повозок, между спицами телег; временами она подпрыгивала, кидаясь снегом в лица людей. — Пойду-ка я налатник накину. Тебе хорошо под плащом меховым, а я погорячился чегой-то. Половцы, мыслю, пока не кинутся.
Захар помчался вперед, вдоль обоза, и вскоре скрылся с глаз за снежной пеленой. Ветер хлестал всё сильнее и сильнее, и теперь не то что с лука стрелять — кони от резких порывов покачивались.
— Пусть сильнее грянет буря, — усмехнулся Олег тому, какие силы обрушил на него Белый змей. — Степь одна…
Буран шипел, словно настоящая гигантская змея, гнал перед собой барханы в половину человеческого роста, превращая степь в подобие белой пустыни, жалил холодом, запускал свои щупальца за ворот одежды, под полы налатника, в рукава. Это было неприятно… Но не более. Меховые штаны, войлочный поддоспешник, лисий налатник, куньи рукавицы делали любого смертного неуязвимым для самых страшных морозов. Еще шлем на малахай поменять — то и вовсе хорошо было бы.
Половецкая конница давно скрылась с глаз, но ратники пока не спешили уходить со своего места: а ну, попытаются степняки под прикрытием непогоды налететь — что тогда? Но многие, ежась, уже убирали рогатины к стремени, натягивали шапки. Некоторые доставали из сумок меховые накидки.
— Обманул я Княжича, — пробормотал себе под нос ведун. — Не только на воде следов не остается. При такой погоде хоть на версту от половцев оторвись — ни одна собака следа не возьмет.
Он всё еще опасался, что сквозь стену из белых вихрей вот-вот вырвутся кочевники в своих толстых ватных халатах поверх брони, на заиндевелых лошадях, в последней попытке дотянуться до уползающей прочь добычи — но час проходил за часом, над злобно ревущей бурей медленно сгущались сумерки, а степняки не показывались.
— Неужели ушли? — И тут гнедая поднялась на дыбы, едва не врезавшись грудью в последнюю телегу остановившегося обоза. — Это еще что? Почему стоим?!
Олег проехал рядом с телегой, увидел остановившуюся перед ней арбу, дальше — еще одну.
— Электрическая сила!
Держась ближе к телегам, где размолотый тысячами копыт снег лежал не так высоко, он пустил гнедую вперед, любуясь тем, во что превратил Белый змей военную добычу. Кони стояли плотной толпой, положив головы на крупы друг друга и безнадежно закрыв глаза, овцы просто попадали мохнатыми кочками, спрятав морды куда-то в шерсть. Возницы, что сидели на каждой десятой телеге, дрожали на облучках, кутаясь в трофейные халаты, на лицах многих раненых уже не таял снег.
В густой пелене невозможно было различить ничего, дальше конских ушей, и Захара он узнал, только когда Гнедая чуть сдвинулась, пытаясь разминуться со встречной лошадью.
— Вставать надоть, воевода! — заорал старший, пытаясь перекричать рев ветра. — Замело всё! Ночь! Дороги нет! Ветер! Холод! Сгинем!
— Вперед! — так же громко заорал Олег. — За ночь уйдем, степняки более не найдут! Следы заметет!!!
— Нет дороги!
— Костров не запалить! — замотал головой ведун. — Замерзнем! Вперед! Кто двигается — жив!
— Заплутаем в буре, воевода!
— Мимо Олыма не промахнемся!
— Нет дороги!
— Электрическая сила! Найди, чем раненых укрыть, Захар! И ратных вперед присылай!
Путь к первой телеге занял минут двадцать. Под порывами ветра гнедую качало, как надувную куклу, било о борта телег, но каким-то чудом она всё-таки держалась на ногах и не падала, подобно некоторым конягам, что дергались в постромках. Казалось, этот кошмар должен стать пределом для любой стихии, но Олег всё-таки никак не мог отделаться от ощущения, что буря продолжает набирать силу.
Перед первой телегой лежал бархан высотой гнедой по грудь. В первый миг Олег подумал просто разметать его, благо дальше должна быть прогалина с высотой покрова от силы несколько сантиметров — но ведун тут же спохватился. Коли буран намел один такой бархан — будут и другие. Нужно сделать так, чтобы они перестали быть препятствием для обоза, а не разрывать каждый голыми руками. Ведун наконец-то снял шлем, тафью, напялил теплую меховую шапку, повернул назад. Через три телеги наткнулся на Буривого с несколькими ратниками.
— Залегать надобно, воевода! — закричал горожанин. — Сгинем!
— Буря уляжется — половцы порубят! — заорал в ответ Середин. — Уходить надобно! Ночь, день, и более не найдут, степь большая!
— Заметет!
— Жить хочешь?! — И Олег выдал удивительно вписывающуюся в ситуацию банальность: — Жизнь — это движение! Коней сюда гоните. Табун к первой повозке!
Мужик кивнул, развернулся, что-то заорал воинам — за пять шагов было уже не слышно, — и они все вместе растворились в пелене. Примерно через полчаса, тяжело разбивая снежные волны копытами, вдоль обоза подошло около сотни коней, подгоняемых полусотней охотников под командой Буривого. Олег, неуверенный в своей способности управлять лошадьми, подъехал к старшему, указал на бархан, успевший подрасти еще на пару ладоней:
— Отдели от табуна десяток коней, пусти через сугроб, следом еще десяток, а дальше остальных гоните. Через полверсты первые выдохнутся — так вы других заместо них пускайте.
Ратники пришли в движение, направив своих скакунов прямо на табун, отделили от него полтора десятка лошадей, погнали к нужному месту, окружая со всех сторон — воинов оказалось почти столько же, сколько и коней. Четвероногие, подгоняемые к бархану, начали прыгать через него, задевая гребень передними копытами, падая на него в толкучке животом, пробивая грудью. Дальше, через осевший почти вдвое снег, волей-неволей пошли воины, потом остальные охотники погнали табун. Четыре сотни ног разметали препятствие до высоты ниже колен, и ведун замахал руками на возницу:
— Пошел, пошел! Не стой, заметет!
Телега наконец-то покатилась вперед, за ней — другая. Обоз стронулся — Олег поехал навстречу движению, криками растрясая погонщиков и пастухов, помогая возницам поднять уставших лошадей. Чтобы дойти до последней повозки, потребовалось столько времени, что в степи уже настала черная, непроглядная ночь — и только колея, проложенная через снежные волны, позволяла не потеряться многочисленным подводам и стадам.
— Не говори «гоп», — поправил сам себя ведун. — Еще неизвестно, сколько их уцелеет, когда буран уляжется. Может, половина уже пропала, а мы и не заметили. — И Середин, грозно покрикивая на всех, кто проталкивал обоз сквозь бурю, начал пробиваться обратно — вперед.
Таких походов — вперед и назад вдоль обоза — он сделал всего четыре, когда снежная пелена из черной стала серой, а потом и вовсе побелела. Наступал новый день — а ветер и не думал утихать, воя в ушах, словно низко пролетающий реактивный лайнер. Обоз шел — но было видно, каких гигантских усилий стоит это людям и лошадям. Еще несколько часов такой битвы — и люди начнут падать без сил.
— Ты здесь, воевода? — Когда Олег снова пробился во главу обоза, из снежного вихря перед ним появился Захар. — Сделай что-нибудь, воевода! Степь большая! По такой метели нам по ней не уйти! Как мыслишь, много за ночь прошли?! Почитай, верст двадцать! Да токмо встанем скоро! Нет, ляжем ужо! Лучше половцы, колдун! С ними хоть биться можно, а в буре токмо помирать! Кончай ее, колдун, коли в силах!
— Проклятье…
— Чегой?! — Достаточно было ответить не в крик, а просто в голос — и на расстоянии вытянутой руки никто ничего уже не слышал.
— Думаю!!!
Подумать было над чем. Накликав на степь неведомого Белого змея, Олег добился того, чего хотел: обрушив его гнев и на своих, и на чужих, сделал невозможной не только битву, но и саму погоню. Вот только не подумал о том, как остановит весь этот кошмар. Не до того было. Да и не представлял, чем хранитель степей аукнется.
А вот надо ли останавливать? Если степь утихнет, кочевники быстро настигнут уставший обоз. Они здесь дома, они налегке, фору русские набрали небольшую.
— Чего надумал, воевода?!
— Попону дай! Сала дай мне дней на пять да овса запас.
— Зачем?!
— Степь большая, Захар! Не может в ней одной погоды от края и до края быть!
— Чего?
— Попону дай! И припас! Как я уйду, буря притихнет. Так вы не останавливайтесь, до темноты идите!
— А стихнет?!
— Слово дай, что обоз не остановишь!
— Сделаю!
Чтобы найти среди вьюги арбы с нужными припасами, ушло еще не меньше часа. Олег забрал стеганую ватную попону, накрыл ею гнедую прямо поверх седла. Забрал свою медвежью шкуру, тяжелую чересседельную сумку с ячменем, суму со своим припасом — уже одну, с едой, — перекинул на спину гнедой, прижимая разрываемое ветром полотнище. Махнул Захару рукой: «Уходите!» и на пару шагов отступил назад. Радостно взвыл буран — и обоз мгновенно исчез в непроглядной белизне.
— Всё очень просто, — сказал гнедой Олег, поглаживая ее по морде. — Степь большая, в ней не может быть везде одинаковой погоды. Коли Белый змей озлился именно на меня, то центр бури всегда будет надо мной. Чем дальше наши от нас уйдут, тем легче им будет. А коли половцы не отстали, то, как они до меня дойдут, их тут сдует всех к лешему. Нашим до Олыма еще дня три идти. Хорошо бы тут, поперек дороги, буран всё это время не затихал. И врага не пропустит, и следы все скроет. Мы потерпим три дня, моя хорошая?
Кобылка, жмурясь от бьющего в глаза ветра, доверчиво ткнулась лбом в его плечо.
— Я уверен, вытерпим.
Взяв лошадь под уздцы, он довел ее до ближнего сугроба, поднявшегося по уровень плеча, отпустил ей подпругу, поскидывал вещи со спины, прямо на край сугроба бросил попону. Потом, поглаживая гнедую по шее и тяня за уздцы, заставил ее лечь, на голову положил щит — чтобы не засыпало — накрыл медвежьей шкурой, прижал сверху сумками, поднырнул…
В ушах зазвенело от нежданной тишины. Совсем забытая, она оглушала хуже барабанного боя. Вдобавок здесь было удивительно тепло. От огромного конского тела веяло жаром, как от печки. Олег придвинулся к гнедой поближе, изогнулся, прижимаясь спиной к податливому брюху. Разумеется, для них двоих места под шкурой не хватало — и его, и лошадиные ноги торчали наружу. Впрочем, в меховых штанах не замерзнешь — да и кобыла, надо думать, не простудится.
Измученная скотина дышала ровно и не шевелилась — наверное, уже дрыхла, как байбак. Она не чувствовала, как шкура всё сильнее прижимается сверху — видимо, буря наметала на усталых путников изрядный сугроб. Ну, и ладно — только теплее будет. Щит гнедой задохнуться не даст, лошадиное тело — ему.
Олег закрыл глаза — и почему-то увидел Танечку из зоопарка.
— Ну, рассказывай, — строго спросила девушка, — как гулял, с кем спал?
— С лошадью… — честно ответил Середин и провалился в объятия Морфея.

* * *

Проснулся он не от привычного ночного кошмара, а от того, что ветер сорвал шкуру, обернул ею сумки и заполоскал, как флагом. После тихого сонного тепла холод и рев ветра показались вовсе нестерпимыми. Гнедая, отбросив мордой щит, вскочила, возмущенно заржала. Олег тоже поднялся, передернул плечами.
Буран бушевал вовсю, неся на ветру плотную пелену снега, которая сразу выбелила и лошадь, и человека. Было светло. Сказать точно, сколько они проспали, Середин не мог. Может, несколько часов, а может, и сутки. С одной стороны — есть ему пока совсем не хотелось. С другой — он отлично выспался, что, учитывая минувший день, за пару часов было бы трудно.
— А ты как, подруга? — спросил ведун гнедую. Кобыла сердито тряхнула мордой и заржала.
— Понимаю, — поймал ее за повод Олег. — На человеческом языке это означает: завязывай с этим штормом, и сматываемся. Но тут есть два тяжелых вопроса. Во-первых — смогли ли наши уйти? Во-вторых — как это сделать?
Коняга снова подала голос.
— Хватит ругаться, мне тоже не сладко…
Посматривая по сторонам, ведун понял, кто раскопал их убежище: снежные барханы из высоких, почти непреодолимых, стали низкими, чуть выше колена. В такие от непогоды не зароешься.
— Давай-ка мы лучше прокатимся, укромное место поищем, — предложил он и решительно затянул подпруги.
Со всеми вещами лошади было тяжелее, чем обычно — но, опять же, и теплее. Олег пустил ее плавной трусцой, наугад метясь в направлении Олыма. Или просто — на запад. Ветер яростно выл, мягко пинал то в спину, то в бок, то в грудь — но по ровной замерзшей степи гнедая шла довольно ходко, и Середин, ежась от попавшего за шиворот снега, подумал, что по такому пути обоз должен катиться, как по шоссе — было бы желание. Если они смогли уйти за пределы бури — тогда и вовсе всё хорошо.
Впереди, в нескольких шагах, проявился высокий темный силуэт. Олег придержал лошадь; прищуриваясь, наклонился вперед. Встречный всадник подъехал так же медленно, и тоже наклоняясь.
Малахай точь-в-точь, как у Олега, глаза так же прищурены, такие же тонкие длинные усы… Отражение, что ли? Лошадь сделала еще шаг, Середин различил ворот стеганого халата: половец!
Ведун выхватил саблю, тут же рубанул — степняк отшатнулся, мелькнул его прямой меч. Олег отмахнулся, попытался нанести укол — послышался заглушивший бурю металлический звон, клинок отлетел в сторону. Ведун качнулся, отклоняясь от возможного встречного удара, гнедая, почувствовав его движение, тоже отошла — и когда Олег выпрямился, никакого противника перед собой не увидел. Только несущийся в воющем ветре снег.
— Ква… — Он оглянулся, опасаясь удара сзади, пятками подогнал кобылу вперед и натянул левый повод, заставляя ее описывать круги. Ничего, только белая рыхлая пелена.
Так же неожиданно, как и в прошлый раз, справа показался конский хвост, круп — Олег качнулся туда, выбросил саблю, метясь в спину, но ощутил жесткое препятствие — похоже, на спине врага висел щит.
— Алыб барын! — услышал он грозный возглас. Всадник повернулся боком, различимый сквозь бурю только как серый силуэт, гнедая скакнула вперед — и половец снова исчез. На этот раз навсегда. Но свое подлое дело сделал: теперь ведун совершенно не представлял, в каком направлении нужно двигаться. Оставалось одно — найти укрытие.
Увы, Олег крутился среди хлещущего ветра несколько часов, но ничего подходящего выискать не смог. Холод, несмотря на теплую одежду, стал добираться до тела. Вдобавок хотелось пить, да и голод начал давать о себе знать. Ведун спешился, достал торбу, сыпанул в нее зерна, повесил гнедой на морду, полез в суму за салом — и тут заметил, что вокруг происходит нечто странное.
Воздух вдруг стал прозрачным. Не настолько, как в обычные дни — с неба непрерывно сыпались крупные хлопья, но ветер уже не гнал их плотной непроглядной стеной. Ветер раскололся на множество вихрей, которые танцевали, изгибаясь, словно на дискотеке. Но самое невероятное — вихри один за другим начали наклоняться, складываться пополам, падать на землю и кататься по ней, продолжая причудливо выкручиваться. Рука ведуна вместо сумки потянулась к щиту, пальцы крепко сжались на рукояти, а губы прошептали:
— Белый змей…
— А-а! — Один из вихрей метнулся вперед, упал, сложился пополам и резко выбросил свою верхушку в сторону человека.
Олег вскинул щит, выдернул саблю. Крест на руке запульсировал нестерпимым жаром. И… ничего не произошло.
Ведун медленно опустил щит, выглядывая над верхней кромкой, — и увидел огромного дракона. Белый змей имел красивую клыкастую голову в вычурном китайском стиле, кружащееся вихрем бесконечное тело диаметром метра три и очень грустный взгляд, которым он вперился в свою жертву.
— Поговорим? — сглотнув от неожиданности, предложил Олег.
Вместо ответа змей кинулся вперед — Середин еле успел присесть, вскидывая щит. Нижняя челюсть дракона разбилась в куски об окантовку, верх головы пролетел дальше, ударился в землю и превратился в плотный сугроб.
— Я же предлагал поговорить! — облегченно рассмеялся ведун, но тут по земле опять прокатились вихри, всасывая снежинки, подтянулись, вставили точно такую же, как и прежде, голову, а пульсирующий жаром крест напомнил, что ведун имеет дело с нежитью — а нежить обычно умирает с очень и очень большим трудом.
Дракон снова метнулся вперед, чтобы опять разбиться о щит — но на сей раз удар был такой силы, что ведун не просто упал, а отлетел на несколько шагов.
— Электрическая сила! — поднявшись, рубанул саблей воздух Олег. — Должно же быть у тебя слабое место!
Грустно глядя с высоты в три человеческих роста, дракон качнулся из стороны в сторону, а потом резко обрушился вниз. Ведун вскинул навстречу клинок и без малейшего усилия прорубил нижнюю челюсть от начала и до конца — но вся снежная масса рухнула на него, больно впечатав в землю, забив глаза, ноздри, рот, заполнив всю одежду изнутри.
Перед глазами поплыли алые круги. Человек, с трудом отпихивая снег, повернулся на живот, прокашлялся, с облегчением сделал глубокий вдох, поднялся на четвереньки, немного продышался, потом повернул голову наверх — и увидел грустное белое создание, созерцающее эти мучения с высоты третьего этажа. В следующее мгновение дракон снова кинулся вниз.

* * *

Буран продолжался. Ветер подхватывал падающие с небес снежинки, разгонял их, словно стрелы, уносил куда-то в дальние края, а вместо них приносил другие, точно такие же, и катил их по снегу, складывая в высокие белые барханы. Между двумя такими горками, склонив голову к зажатому снегом телу, стояла гнедая лошадь, и именно ее Олегу было жальче всего. Привыкшая к полным яслям и душистому сену, навьюченная, с торбой на морде — как она выживет в морозной зимней степи? За себя ведун ничуть не беспокоился — ведь ему было тепло и покойно. И вроде бы даже сытно — во всяком случае, голода он больше не ощущал.
Поддернув подол и осторожно переступая через снежные заносы, к нему подошла высокая стройная женщина с бледным, четко обрисованным лицом, словно вырезанным мастером из слоновьей кости. Тонкий точеный нос, туго обтянутые кожей скулы, глубоко посаженные черные глаза, уши скрыты копной пышных смолистых волос.
— Здравствуй, ведун Олег, — еле заметно сместив уголки губ, улыбнулась она.
Над ее ладонью взвился вихрь, вспыхнул и сложился в легко различимые очертания человеческого черепа, окованного серебристым металлом. Видение наполнялось красками, обретало объем. Однако череп продолжал меняться. Его очертания снова поплыли, как воск под лучами солнца. Верхняя часть провалилась, оставив пустоту, стенки покрылись рельефным узором — и оказалось, что гостья держит перед ним небольшую серебряную чашу на короткой ножке. А внутри, вспыхивая рубиновыми искрами, переливается тягучая жидкость.
— И ты здравствуй, прекрасная Мара, — кивнул богине смерти Олег. — Похоже, мне пора в новый путь?
— Я всё слышу… — Богиня отвела свой взор от чаши и вперила его в Середина.
— Разве я сказал что-то обидное?
— Нет, — покачала головой женщина. — Нет. Я всё слышу, ведун. Всё, что только есть в вашем мире. И только ты называешь меня прекрасной.
— Не может быть…
— Только ты, — покачала она головой. — По-разному меня люди кличут. Темная Божиня, Ледяная Богиня, Погибель Ледяная. Убийцей называют безжалостной, и даже проклятой стервой. И только ты называешь меня прекрасной. Ты знаешь, как приятно женщине, когда хоть кто-то ценит ее красоту?
— Теперь я навсегда стану твоим, — напомнил Олег. — И ты сможешь слышать это постоянно. Целую вечность.
— Нет, не услышу, — брезгливо сморщила губы богиня. — Все, кто переходит Калинов мост, перестают поминать меня вообще. Согласись, ведун, это странно. Смертные боятся меня, пока обитают в этом мире, — но совершенно перестают опасаться, когда переходят в мое царство, под полную мою власть. Почему?
— Может быть, ты слишком редко бываешь в своих владениях? — предположил Середин.
— Да, у меня достаточно хлопот здесь, чтобы тратить время на тот мир, — согласилась Мара. — Эту землю я слушаю всегда, а свою — очень редко. Хотя нет: свое царство я не слушаю никогда. Я правлю там — но мне нечего там делать.
Окованная серебром чаша стала терять свои очертания, потекла с руки Мары белесым мороком и растаяла.
— Что ты делаешь, красивейшая из богинь? — не понял Олег.
— Я слушаю, — кивнула женщина. — Тебя.
— Ты так красива, богиня, что, знай об этом люди, любой мужчина всегда стремился бы к смерти, лишь бы хоть миг созерцать твое лицо, — горячо заговорил Олег. — Я сказал тебе об этом при нашей первой встрече и готов повторить эти слова. Ты невероятно красива. Невероятно даже для богини.
— Да, — качнула головой Мара. — Я красива. Вспоминай об этом почаще.
Она развернулась и пошла прочь,
— А я… — растерянно развел руками Олег.
— Если я заберу тебя к себе, — отозвалась через плечо богиня, — то уже никогда не услышу твоих слов. А мне нравится их слышать, ведун. Могу я позволить себе одну маленькую слабость?
— А-а-а… — Середин посмотрел на тело у ног гнедой, на богиню, опять на лошадь. — А-а… я что? Я что теперь, призрак, что ли?
— Да, совсем забыла спросить, — оглянулась Мара. — Что слаще всего льется у твоего врага?
Легкие прорезало нестерпимой болью, судорога сложила пополам — Олег исступленно закашлялся, перевернулся на живот, опять закашлял, извергая из легких куски изрядно обтаявшего снега, поднялся на четвереньки, закачался. Перед глазами плыли розово-черные круги, никак не желающие складываться в картину окружающего мира. Но уже через миг он ощутил жгучий холод и вместе с ним обрел способность к равновесию.
— Мамочка моя, что это было… — пробормотал ведун, поднялся на ноги и первым же движением сдернул у гнедой с головы торбу. Встряхнул: она была пустая. — Ква… — сглотнул Олег. — Это, значит, сколько же я пролежал? Ни себе чего… Воистину, милость прекраснейшей из богинь не знает границ. Ее маленькие слабости стоят целого мира.
Он тряхнул головой, окончательно приходя в себя, огляделся — хотя, кроме снежной пелены, все равно ничего не увидел, погладил гнедую по морде:
— Хорошая моя. Испугалась, наверное? Не бойся, мы с тобой не расстанемся ни за что… — И тут в памяти его всплыл последний вопрос Ледяной Погибели. — Слушай, подруга, а что слаще всего льется у нашего врага?
И тут же замер, осененный вспышкой озарения:
— Я знаю, родная! Я знаю, как снять заклятье! Всё, хватит бури. Хватит…
Он опять расстелил попону, заставил гнедую лечь на ее край, перекинул стеганый прямоугольник через нее и себя, прижал край коленом и, укрывшись так от ветра, начал торопливо разрывать снег, потом повыдергивал траву, обнажая твердую черную землю. Перевел дух, отполз к кобыле, расстегнул сумку, достал из нее священную чашу Суравы, встал на колени, глядя в желтое нутро черепа.
— Нет ничего слаще… Нет ничего слаще, подруга, нежели пролить кровь своего врага… — Он закатал левый рукав, выдернул нож и решительно полоснул кожу вдоль руки, от запястья до локтя. Темная струйка, выпирая из предплечья, потекла в чашу, быстро ее наполняя. Голова закружилась — Олег тут же со всей силы согнул локоть, нащупал и пережал артерию. Умирать в его планы больше не входило.
Чаша запарила, распространяя неприятный сладковатый запах, но ведун всё равно вытерпел минут пять, чтобы рана хоть немного запеклась, и только после этого взялся за чашу:
— Нет ничего слаще крови твоего врага. К тебе обращаюсь, степь раздольная. К вам, птицы и звери земные, к вам, черви земляные, к вам, гады ползучие, и к тебе, Белый змей! На вас проливаю кровь врага вашего, ведуна Олега. Пусть прольется кровь врага на земли степные, пусть вымоет горечь полынную и слезы человеческие, пусть снова сделает ее сладкой и сытной, черной и плодородной. И для трав, и для зверей, и для тебя, Белый змей… — Середин вылил кровь из чаши в приготовленное место с обнаженной землей и, откинувшись на гнедую, закрыл глаза, пытаясь справиться со слабостью от потери крови.

* * *

Когда ведун снова пришел в себя, над попоной было тихо. Олег поднял руку, сдернул в сторону стеганое покрывало — и невольно зажмурился от ослепительного солнца. Степь была не просто спокойна — она была светла, как в день творения.
— Ты почему спишь, кобыла?! — в восторге захохотал он. — Ты посмотри, где мы живем!
Гнедая фыркнула, тряхнула ногами, качнулась, поднялась. Олег перекатился на четвереньки, быстро разгреб снег:
— Видишь, что это такое? Это называется трава. Жри ее, пожалуйста, чтобы брюхо не болело, а не то овса не дам!
Вряд ли лошадь поняла его угрозы, но траву щипать начала, хотя поминутно и мотала головой — дескать, почему холодная? Середин настрогал себе сала, сжевал ломтик за ломтиком, потом скатал попону, перекинул ее гнедой на холку и поднялся в седло.
Часа через два скачки спиной к восходящему солнцу они миновали рощу, что подпирала пирамидальными тополями небо далеко по левую руку, еще часов через шесть едва не попали в поросшую камышами низину. Сумерки застали Середина в голой степи, но он кинул кобыле попону, себе взял шкуру, намотал поводья на руку и вполне благополучно переночевал, никем и ничем не тревожимый. С первыми лучами солнца он снова двинулся на рысях и еще до полудня вышел к реке.
Географию здешних земель ведун представлял плохо, но подозревал, что речушек шириной около десяти метров тут не так много — а потому двинулся вниз по течению. Вскоре девственный снежный покров, застилающий лед, оказался перепахан тысячами ног, пришедших со стороны степи и повернувших вниз; глаза зарябило от множества овечьих и конских катышков.
Середин перешел на галоп — и вскоре увидел впереди сверкающих доспехами всадников и множество телег бесконечного воинского обоза.

Дуван

— Ну, как ты ушел, воевода, дале и вправду легче стало. Сугробы ниже пошли, ужо и так проехать можно стало, без табуна. Ну, а как заместо бурана просто метель началась, то и вовсе вздохнули все. Я наказ твой сполнил, остановиться не дал. Токмо как до рощи дошли, там и встали. Костров запалить вьюга не дала, но с собой дров припасли, а новым вечером и горячего поснедали.
— Из людей никого не потеряли?
— Дык, воевода, — отвел глаза Захар. — Рази за всем уследишь? Тем паче, в бурю такую. И без того бед хватало, токмо разгребать успевай.
— Ну, и?
— Померзли в усмерть несколько увечных. Те, что совсем плохи были, сами ни покрывала поправить, ни на помощь позвать не могли.
— Понятно… — поморщился Олег. — Больше никого?
— Не, остальные на месте все. Я, как непогода улеглась, сам всех перечел, никто не отстал. Биняк твой и тот уцелел, негодяй. Полонянки не забывали, каженный день покормить его напоминали, воды дать. То ли не знают, зачем он тебе нужен, то ли недолюбливают тайно.
— Это хорошо, — кивнул ведун. — Раненых, конечно, жалко, но я опасался, хуже будет.
— А ты как, воевода? Как сумел бурю в одиночку пережить?
Олег подумал, потом засучил рукав и показал старшему длинный свежий шрам на руке. Мужик кашлянул — любому понятно, что рана не ратная, с иной целью наносилась, — но вопросов задавать не стал. Чем меньше колдовских дел касаешься, тем оно самому спокойнее.
От первых телег донеслись радостные крики. Олег привстал на стременах, разглядел над головами едущих впереди товарищей возвышающиеся на берегу бревенчатые стены и тоже улыбнулся:
— Селезни. Похоже, Захар, мы вернулись.
Обоз выбрался на берег, к сумеркам докатился до развилки, от которой шли дороги в Сураву и на Кшень. Олег уже предвкушал горячую баньку и сон на печи, до которых оставалось всего несколько верст — но ратники, не дожидаясь команд, начали выставлять обозы в круг, двинулись в лес за дровами. Вскоре на поляне заполыхали костры. Уставшие от долгого похода воины резали баранов и целиком зажаривали их над огнем, пели песни, плясали, тискали девок. Веселье длилось до поздней ночи, причем без единого глотка хмельного — выпито оказалось хмельное еще в степи всё до последней капли. Постов старшие выставили вчетверо меньше обычного, причем сторожить оставили мальчишек помоложе — тех, кому в походе не очень-то доверяли. Хотя, с другой стороны, чего на родной земле бояться? Ну, случиться может всякое — так для того караульные и стоят. Но и перестраховываться тоже ни к чему.
На рассвете ратники опять же прощаться и собирать вещи не стали. Перекусили остатками вечернего пира, после чего начали потихоньку собираться на краю лагеря, возле почти пустой телеги, на которой осталось всего несколько капустных кочанов. Середин, которого ни о чем не предупреждали, тоже придвинулся поближе, но уселся всё-таки в стороне, кинув щит возле монолитного колеса арбы с войлоком и привалившись к ней спиной.
Наконец толпа всколыхнулась, зашевелилась — это на телегу забрался Кожемяка. Скинув шапку, он поклонился на три стороны и громко спросил:
— Верите ли вы мне, люди, али иного дуванщика избрать хотите?
— Любо, любо! — разрозненно отозвались из толпы. — Не первый год тебя, старый, знаем. Дувань, тебе верим! Чай, не Кинька Кривоглазый.
Кожевенник переждал, пока люди отсмеются по поводу неведомого Киньки, кашлянул, вытащил из-за пазухи несколько берестяных лент, снова поклонился:
— Слушайте меня, люди. Счел я ныне, на дуван нами взято было юрт двадцать три малых да пять больших. Скота лошадьми — семь сотен и еще пять. Отары овечьи три, по девять сотен в каждой, да еще семьдесят на нынешнее утро, коли никто больше ни одной не сожрал. Как, не оголодал никто спозаранку?
— Видел-видел, Собышкинич чегой-то у костра ел! — заорали из толпы. — А косточки тайно под телегу отбрасывал!
— Да сам ты кости отбрасывал! — возмутились с другой стороны, замахали руками.
Кто-то засмеялся, кто-то начал угрожать, и только Кожемяка невозмутимо сообщил:
— Собышкинича я и сам счесть попытался, да оказалось, он вчерашнее добивает. А то на кошт походный списывается, у него не отнять.
— Вот так! Слыхал?
— А чего косточки от того белые были, а не желтые?
— Я сейчас у тебя самого косточки посмотрю… — То, что начиналось шуткой, грозило перерасти в драку — но смутьянов быстро утихомирили, дабы не мешали слушать дуванщика.
— Доспеха железного взяли мы на половцах тридцать две кольчуги, да семьдесят три брони дощатой, семь кольчуг мало порченных, и порченых дощатых броней осьмнадцать, шеломов числом три сотни без двух шапок. А прочие шапки, халаты, штаны и иное я зараз к прочей рухляди приписал, каковой аж одиннадцать возков загрузилось. Мечей больших взяли три сотни и еще семь, секачей разных две сотни и еще сорок два, ножей малых шесть сотен и пятнадцать, топоров разных девяносто штук. Зерна, корней всяких, да кочанов взяли без счета, да без счета и оставили, потому как скотине по дороге почитай всё и скормили. Девок разных добрых сорок пять, баб обычных два десятка, детей годных тридцать одного. И одного же хана увечного тоже взяли. Упряжи и седел нагрузили семь возков, точно счесть не смог — однако же гружено одинаково, оттого мыслю возками и делить…
Перечень добычи длился еще довольно долго: железные прутья и станины, скребки и шкуры, кошмы и попоны, ковры и посуда. Олегу это очень быстро надоело — однако ратники слушали, затаив дыхание, словно вещего старца.
— А еще в кочевье освободили мы сорок одного невольника с разных мест, — опустив грамоты, наконец-то закончил Кожемяка. — На кошт их по обычаю приняли, а ныне должны до весны приютить, дабы те по сухой дороге до дома воротиться могли. Рухлядь у них ныне есть, не голые. Дабы в тягость никому они не стали, прошу сход милостью своей по два барана на каждого отделить, да по ножу ладному, и по кошме для сна. Кто приют им даст, тому и скотина достанется.
— Любо, любо, — хоть и без особого энтузиазма, но согласились воины. — Грех землякам в беде не подсобить. Все мы люди русские, не оставим.
— Быть по сему, — кивнул Кожемяка. — Ну, а ныне с долей воеводы нашего нам определиться должно…
Олег вскинул голову — происходящее внезапно показалось ему интересным.
— Воеводе по обычаю нашему десятина всего полагается, дабы и за хлопоты ему отплатить, и расходы вернуть, и зачин ладный одобрить. Десятиной у нас коней сочтется семь десятков с небольшим, да овец две сотни, да броня, да девок четыре, две бабы, детей три, рухляди возок… Однако же, ведомо мне, воевода наш сильно в свою руку хана половецкого желал. Он, понятное дело, хоть и покалечен в сече маленько, ан с родичей за него выкуп спросить можно немалый. Тут не десятиной, а и тремя кончиться может. Посему спросить сход желаю: согласны ли воеводе нашему за хитрость, удачу и дело доходное хана половецкого без счета за десятину дать?
— Какая десятина?! Кому?! Лапотнику безродному?! — послышался удивительно знакомый голос. — Да какой он воевода?! Чего он сделал доброго?! Пред кочевьем за спины спрятался, пока мы с половцами не на живот бились, опосля добра попортил в кочевье немало, а под конец и вовсе рать бросил, в бурю куда-то сховавшись! Гнать его надобно, а не десятину давать!
— Что?! — возмутился в ответ Захар. — Ах ты, тать, душегуб кровавый! Ты, ты в погоню метнулся, воеводу не слушая! Ты родичей наших под мечи половецкие подвел! Ты!! Кто с воеводой в сечу кинулся, все целы остались! А ты токмо наших троих загубил, тварь!
Происходящего далеко впереди Олегу было снизу не разглядеть, но, судя по звукам, разгорячившегося Захара люди пытались удержать.
— Что? Что скачешь, лапотник? Где твой кузнец разлюбезный? Отчего сходу не скажет, почто за нами не пошел, почто струсил?
Толпа заволновалась, крутя головами, и в наступившей паузе ведун четко произнес:
— А чего тебе объяснять, барану тупоголовому? То, что, не кинься ты вперед, как щенок за костью обглоданной, мы не спеша всей ратью туда бы подошли да копейным ударом без потерь степняков смяли? Что из-за дури твоей мне тебя же, козла безрогого, пришлось внезапной атакой из беды выручать? Да разве тебе, шпана подзаборная, это понять удастся? Тут ведь умнее курицы быть надобно. А у тебя, Княжич, сие ну никак не получается.
Ратники подались в стороны, образовав между Олегом и ватажником живой коридор. Тот расправил плечи, положил руку на рукоять меча:
— Как ты меня назвал, грязный лапотник?
— Так ты еще и глухой? — изумился Середин.
По толпе пробежал легкий смешок. Княжич налился краской, как помидор, рванул из ножен клинок.
— Правильно, — улыбнувшись, поднялся на ноги ведун, подхватил свой щит и вытянул саблю.
Всё! Поход закончен! Он больше не нуждался в сплоченной силе княжичьей ватаги, в ее мечах и броне. Теперь настало время вспомнить хвастовство Княжича, его наглость, надменность, кубок из ягодного тиса и откровенное хамство, которое он позволил себе минуту назад. Считает ведуна трусом? Пусть докажет, что это действительно так.
Княжич вытянул в сторону левую руку — кто-то тут же вложил в нее щит, — быстрым шагом двинулся вперед. Шлема он не надевал — Олег тоже не стал бегать к своим сумкам, скинул только налатник и шапку. Судя по всему, сейчас всё равно станет жарко.
Ватажник, не замедляя шагов, метнул вперед меч — ведун принял его на щит, сделал ответный выпад и тоже угодил клинком по умбону. Тут же последовал новый выпад — Княжич бил его из-за плеча, с оттягом, нисколько не смущаясь, что выпады приходятся на щит. Видимо, рассчитывал быстро расколотить его и оставить Олега безоружным — но окантовка надежно стягивала дерево. Ведун, уловив момент новой атаки, тоже рубанул из-за головы — но рядом с приоткрытым щитом ватажника. Клинок едва не располосовал врагу лоб — но в последний миг Княжич всё-таки отпрянул, а по кольчуге кончик сабли чиркнул, не причинив видимого вреда.
Чудом избежав смерти, ватажник отступил, прикрылся щитом, двинулся по кругу, оценивая противника и придумывая новую тактику атаки. Олег вскинул саблю, открылся, словно начиная атаку, но удар нанес не клинком, а окантовкой в правый край вражеского деревянного диска. Противоположный край качнулся вперед, ватажник, как это обычно и бывает, напрягся, выправляя положение. И переборщил: край щита выдвинулся слишком далеко вперед, открывая тело, — ведун моментально сделал выпад, но Княжич отмахнулся мечом. Опять закружился, зло поглядывая над щитом:
— Ты думаешь одолеть меня, кузнец? Ты, лапотник безродный, меня, боярина в пятом колене?
— Чмо ты бездомное, а не боярин.
— А-а-а! — Княжич кинулся вперед, с силой ударил ногой в низ щита Олега, чиркнул клинком поверху, но, ни до чего не дотянувшись, тут же отскочил — ведун ответным выпадом попытался уколоть его через верх, вывернув саблю — однако промахнулся.
Ватажник опять ринулся в атаку. Олег напрягся, принимая удар ноги на эфес сабли, плечо и колено — но разогнавшийся враг не просто ударил его, а прыгнул выше, наступил на край щита, обрушился на ведуна сверху. Середин попытался ударить навстречу саблей, но та со звоном столкнулась с плечом, что-то больно резануло по уху, тело покачнулось от неожиданной нагрузки, и он потерял равновесие, падая куда-то вбок. Щит врезался в мерзлую землю, вылетел из руки, Олег больно грохнулся на плечо, подтянул ноги, пнул наугад в нависающую массу, перекатился, вскочил, взмахнул саблей — цела.
Княжич тоже поднялся на ноги, зловеще улыбнулся, окинул Олега взглядом сверху вниз и небрежным движением откинул в сторону щит, вправо-влево повел мечом:
— Всё будет честно, лапотник. Я тебя приколю по всем правилам. Дабы ты за Калиновым мостом на обманы не жалился. А, кузнец? Поиграем? — Он положил меч на сгиб локтя, замер, расставив ноги, вдруг движением предплечья резко метнул вперед — Олег еле успел отмахнуться. Княжич уронил клинок плашмя вниз, ударил коленом, заставив стремительно взлететь обратно, толкнул вперед — и если бы Олег не наклонил голову, то лишился бы уха. Меч, холодно сверкнув, опять упал, описал в руке полный круг, замер острием к нему — но ватажник резко опустился на колено, всем телом утягивая клинок за собой, разгоняя его, направляя вперед. Олег поставил поперек саблю, отпрянул — а оружие уже лежало у веселого врага на плече:
— Что же ты не бьешься, лапотник? Хоть помахай сабелькой-то своей! Не так на овцу похож станешь… — Плечо ватажника дернулось вперед, посылая клинок Олегу в грудь, и опять только хорошая реакция и стремительная, послушная сабля спасли ему жизнь. Легкость, с какой Княжич играл тяжелым, килограммов на шесть, мечом, напоминала непревзойденное мастерство Ворона, внушало ощущение безнадежности и тоски. — Ты чего примолк, лапотник? Скажи чего-нибудь гордое. Как ты боярина в сечу по воле своей посылал, как его уму-разуму учил. Будет теперича чего вспомнить. Да, пожалуй, и хватит…
Меч подпрыгнул к небу, разогнался по сверкающей дуге, явно направляясь Олегу в живот. Ведун выставил саблю поперек — и от страшного стремительного удара она взмыла высоко к зениту, несколько раз крутанулась и рухнула среди сгрудившихся повозок. Княжич засмеялся:
— Ку-ку. Улетела птичка. Не пахарям безродным с такими играть.
Олег глубоко вздохнул, принимая неизбежное, поднял руки к небу, к светлым облакам, уползающим куда-то на восток.
— Интересно, что скажет прекрасная Мара на этот раз? — тихо пробормотал ведун. — Как там с ее маленькими слабостями?
— Если ты молишься богам, кузнец, то правильно делаешь, — осклабился ватажник. — Коли просишь о пощаде, то зря.
Он опустил меч и с силой послал вперед, метясь Олегу в живот. Ведун повернулся боком, втягивая брюхо, — клинок врезался в тело не прямо, а по касательной, легко вспоров бархат бриганты, проскрежетал по приклепанным снизу стальным чешуйкам. Привычным, многократно отработанным еще в спортзале движением Середин опустил руки, левой перехватил ватажника чуть ниже локтя и дернул вперед, заставляя потерять равновесие, а правой поймал его кисть, выкручивая в обратную сторону. Как всегда напоминал Ворон, запястью супротив всей руки не выстоять, — а потому меч выскользнул у Княжича, перекочевав в ладонь Олега, ведун резанул им в обратном направлении, и падающий потомок боярского рода в пятом колене сам налетел горлом на острое лезвие собственного клинка.
Ш-ш-ших-х… Голова покатилась дальше, остановившись в нескольких шагах, глазами к ведуну. На лице замерло выражение предельного изумления. Полусогнутое тело в узорчатой броне ткнулось плечами в снег, пару раз плюнуло кровью и вытянулось во весь рост. Почти во весь.
Олег поймал себя на том, что замер в книжной позе — по стойке «смирно», удерживая меч перед лицом. Он тряхнул головой, расслабился и кинул чужой клинок на землю.
— Ты чего натворил, лапотник вонючий! — завизжал другой ватажник, схватившись за оружие.
Но его удержали сзади за руки, спереди заступил дорогу Захар:
— Они честно бились! Княжич сам признал… перед смертью.
— Убью! Живьем зарою!
— Сейчас зароешь, — согласно кивнул Олег. — Только саблю найду.
— Только суньтесь, тати, к воеводе, — пообещали в ответ. — Всех под лед спустим.
Пожалуй, Княжич зря так много говорил, что пахарям и лапотникам с кузнецами воинским мастерством владеть не дано. Забыл, наверное, что таких в рати — каждый второй, если не более.
— Дык, сказываю я, — напомнил о себе сходу Кожемяка, — сказываю, нехорошо, коли воевода до дома вовсе без добычи явится. Посему предлагаю за десятину отдать ему хана половецкого да вдобавок одного воина долю. Любо?
— Любо, любо! — на этот раз весьма бодро отозвались ратники.
— А ты что скажешь, воевода? Согласен?
— Согласен, — кивнул Олег.
— Ну, значит, и быть по сему. Теперича со старшими решить надобно. Нам по обычаю пять долей положено, однако же не знаю ныне, на Княжича считать али нет? Он ведь не с половцами в сече пал, да и жены у него нет, кому долю передать…
— Не давать! — с готовностью взревела толпа. И тут же эхом отозвалось:
— Положено!
Опять послышались угрозы, толпа закачалась из стороны в сторону. Ведун заподозрил, что сейчас всё-таки начнется драка против ватажников, и повернул к повозкам, полез под колеса. Найти саблю удалось не сразу, и когда он вернулся, ссора уже затихла, а сход обсуждал не менее горячую тему: как делить девок? По подсчетам дуванщика, каждая из них тянула на две доли. Но ведь девка — не арбуз, пополам не разрежешь. Тем не менее, выход нашелся: к каждой девке порешили давать в нагрузку освобожденного невольника, которого «счастливчику» надлежало поселить у себя до теплого сезона. Число охотников до гладких юных тел сразу поуменьшилось, и красоток быстро разыграли по жребию. Половина досталась ватажникам, половина — желающим из прочей рати. С остальными бабами и детьми оказалось проще — их оценили каждого в половину доли, что-то на уровне пары лошадей. Покричав, разыграли. На рабов опять претендовали в основном воины Княжича — видать, знали, куда живой товар можно выгодно продать. Им почти всё и досталось.
Потом возникла тихая перебранка между Кожемякой и одним из ватажников, дуванщик решительно махнул рукой:
— Любо?
— Любо, любо… — согласились те, кто стоял ближе, и ватажники начали выбираться из толпы. Похоже, выторговали себе еще какую-то долю на всех и больше ни на что не претендовали.
Действительно, вскоре послышалось ржание коней. Отъехали в сторону несколько повозок. Мимо Середина прошли трое ратников, подняли тело своего командира, забрали голову, меч.
— Еще увидимся, кузнец, — пообещали ведуну сквозь зубы. — Земля маленькая.
— И вам того же желаю, — кивнул в ответ Олег. Он отлично понимал, что в ближайшее время беспокоиться не о чем: нагруженным добычей ватажникам будет не до мести. И всё-таки с их уходом на душе стало спокойнее.
А «дуванивание дувана» продолжалось. Уравнивались по долям юрты и доспехи, рухлядь и кони, овцы и повозки, шкуры и мечи. Временами дело доходило до драки. Иногда, словно устав от споров, ратники начинали соглашаться на все предложения Кожемяки подряд. Торговались охотники до глубокой ночи и легли спать на пустое брюхо: готовить ужин оказалось некому и не из чего, весь скот оказался учтен до последнего хвостика.
Олег потерял интерес к спорам еще в середине дня. Пару часов он просто слушал перебранку, восхищаясь высочайшим интеллектом здешнего народа, ухитряющегося удерживать в памяти огромное количество разнообразных мелочей, сравнивать по некой абстрактной шкале гвозди с рогами и порченую броню с жеребыми кобылами. Но вскоре он окончательно запутался, отошел к своим сумкам, завернулся в шкуру и закрыл глаза, решив наконец-то отоспаться за все ночи и тревоги долгого похода. Время от времени, выплывая из дремы, он навострял уши, ловил обрывки фраз, снова отключался, потом снова прислушивался.
Споры оборвались только в полном мраке, чтобы возобновиться на рассвете. Олег провалялся сколько смог, потом поднялся, порезал на ломти недоеденный овцами кочан, пожевал капусты, чтобы хоть чем-то наполнить брюхо, попытался развести огонь, чтобы растопить снега для сыта.
И вдруг настало затишье. Не веря в такое чудо, ведун вскочил, забыв про кресало. Действительно, ратники подводили к телегам лошадей, запрягали, а мимо бегал Кожемяка, сверялся с берестянками и указывал:
— Это нам, это нам. Это в Глазок Пинещиничу и Наместу на двоих. Это Захару, это мне, эго семье Словятиной за отца сгинувшего, отсюда половину седел на пустой возок, для Суравы перекиньте, это Гнездилу и Савину, заместо коней…
Олег с большим удивлением узнал, что на них с Одинцом каким-то образом выпала большая юрта на двоих и три повозки, одна из которых с рухлядью. Это не считая скота, что определялся: «как всем одному».
Телеги начали разъезжаться в стороны, составляя сразу три разных по длине обоза. Самый короткий оказался суравский — всего около полусотни телег. Впрочем, и в поход от деревни уходило лишь три десятка желающих. Четверо из них ныне лежали холодными, еще трое — не могли ходить, да человек пять имели на теле раны не особо опасные. Почти половина воинов попробовали на себе крепость половецкой стали, тяжелая выпала на этот раз война. Но возвращались — с честью!
Охотники врезались в табун, отделили небольшой косяк лошадей, пересчитали, двух отпустили назад, прочих погнали по дороге. Следом, возмущенно блея, потрусили похожие на грязные клубки овцы. Олег, поднявшись в седло, подъехал к Одинцу, что устраивался на облучке телеги с объемистыми тюками войлока — наверное, являвшегося покрытием той самой юрты, жерди и прутья к которой возвышались на втором возке.
Знакомые и родичи из Кшени и Суравы, из ближних деревень начали обниматься.
— Ну, а нам целоваться не с кем вроде бы, — кивнул ведун Одинцу. — Поехали домой.

Воля мельника

В Сураву ратный отряд входил во всей своей грозной красе. На гребне холма, перед спуском, Захар приказал пустить коней и овец вниз — куда они из долины между лесом и болотом денутся? Обоз составили в общий поезд, вожжи первой телеги накинув на луку седла одного из ратников. Мужчины расхватали рогатины, надели вместо шапок шлемы, скинули налатники и двинулись по дороге.
Селяне уже сбегались к воротам — трудно было не понять, что случилось, когда неведомо откуда появляется богатый табун и выходит из леса огромная отара. Рать неспешным шагом двинулась по дороге, миновала валун, вышла на прямой путь. Впереди гордо гарцевал, удерживая Багряную Челку, Одинец с замотанной в лубки правой рукой, следом ехали Олег с Захаром, при полном оружии, дальше — все остальные. Зрелище должно было выглядеть довольно грозно: ровный ряд нацеленных в небо пик, блеск шлемов и брони, большие щиты в руках воинов.
К своим мужчинам с криками кинулись жены, дети. Две незнакомые ведуну девицы ухватились за стремена Одинца — это были не сестры, и уж точно — не Людмила. Но вскоре появилась и она, в темной душегрейке поверх сарафана и темно-зеленом платке на волосах. Подбежала к сыну, отпихнув одну из девиц, погладила по ноге, заглядывая в лицо. Но он, балбес, гордо таращился прямо перед собой, пытаясь олицетворять мужество и неколебимость. А женщина отступила, глаза ее забегали, остановились на Середине. Она облегченно вздохнула, низко поклонилась, приложив руку к груди.
— Сейчас разъедемся, — негромко сообщил Захар. — Коней своих оставим, броню скинем, да сюда вернемся, скотину разберем. Я детей пошлю дрова заготовить, тризна с тебя. Согласен, воевода?
— Само собой, — кивнул ведун.
— Да, и хан твой в моей повозке вместе с юртой катается.
— Сделай доброе дело, Захар, пусть он еще пару дней у тебя побудет. А то я за себя не ручаюсь. Потом поможешь мне кару для него устроить. Договорились?
— Добро, — кивнул старшой. — Токмо не затягивай.
Они въехали в ворота, отвернули в разные проулки. На то, чтобы снять с себя броню и завести лошадей в конюшню, ушло несколько минут. Еще столько же — чтобы обнять Третю, потискать в объятиях сестру. Ведун с Одинцом вместе вышли из поселка, забрали из оставленных повозок свои, пошли на поле снова.
— Ну, Челкач, — приветствовал Одинца старший, — ты у нас оберегом был, у тебя и глаз должен быть верным, поворачивайся к полю спиной. Чьи кони?
Коля и Трувор — захаровские пострелята, как раз отделили от табуна трех коней.
— Это… Твои!
— Быть по сему! Лада, ты где? Гони их к нам на двор. А это чьи?
— Проскури.
Как и дележ дувана, процесс распределения коней вызвал всеобщий интерес, каждая тройка, уходящая к новым хозяевам, провожалась радостными криками. Себя Одинец назвал последним, заполучив пару чаграевых кобыл и саврасого мерина. Потом точно так же разошлась по рукам отара — с помощью сестры и брата Людмилин сын угнал себе на двор пятнадцать овец.
Там через щель над дверью бани уже вовсю шел дым, предвещая парную и сколько угодно горячей воды — но сегодня путники не спешили смыть с себя грязь после долгого пути. Одинец с восторгом рассказывал, как он рубился одной рукой, иногда прикрываясь древком Челки, как едва не погиб от меча половца, но отделался покалеченной рукой, как удар краем меча в ухо едва не снес ему половину головы — и даже не замечал, как постепенно каменеет лицо его матери. Однако он не просто рассказывал — здоровой рукой он распускал узлы, стягивающие рухлядь на доставшемся в качестве трофея возке. Наконец кожаный полог сполз. Олег увидел большую груду половецких халатов, не меньше сотни, почти все старые и истрепанные, но под ними… Под ними, скатанные в аккуратные рулоны, лежали яркие самаркандские ковры.
— Да помогите же! — взмолился уставший Одинец.
Олег, не мудрствуя лукаво, прихватил от стены конюшни оглоблю, оперся ею в халаты, толкнул, сбрасывая всю кипу на землю. Небрежно отметил:
— Сойдут попоны сшить.
Потом подхватил один из ковров, раскатал. Девчонка пискнула, наверное, впервые увидев столь яркий рисунок из неведомых цветов.
— Нравится? — Она закивала. — Ну, так давай на стену повесим. И красиво, и дуть будет меньше. Давайте, таскайте да на полу расстилайте. Пусть проветриваются, а то моль сожрет.
Через полчаса изба Людмилы стала напоминать чертоги шамаханской царицы: разноцветные ковры с коротким плотным ворсом закрывали весь пол, висели на стенах, прибитые к растрескавшимся бревнам деревянными щепами, выстилали топчан и полати. Помимо красоты, ковры скрадывали шумы, поглощали эхо — и теперь каждое слово, каждый шаг звучали в избе вкрадчиво и таинственно, словно в сказке.
Кроме того, среди рухляди нашлись две связки лисьих шкур, несколько шапок разных форм и размеров, несколько пар детских меховых штанов — и в конце концов, при виде преобразившегося дома, при виде детей, щеголяющих в соболиных треухах и беличьих колпаках, даже Людмила смягчилась, и глаза ее наполнились радостью.
— Всё, ратники, в баню выметайтесь, а я вам пока стол накрою, как на праздник положено.
— Идем-идем, мама, — согласился Одинец. — Токмо как же я с лубьем-то?
— Как все, — пожал плечами ведун. — Старую одежду придется срезать, новую поверх лубка натянуть. Ну, и не мыть пока правую руку, только тело споласкивать…
Они вышли на улицу. Паренек сразу потрусил к баньке, а ведун остановился, прислушиваясь к странному звуку. Среди радостного разноголосого гомона, несущегося со всех сторон, резким перепадом отличался протяжный однотонный вой, лишь иногда прерываемый всхлипываниями. Совсем неподалеку плакала женщина. Одиноко и безнадежно. Похоже, в чей-то дом вместе с богатой добычей пришла и тяжкая, непоправимая беда.

* * *

К небогатому святилищу Суравы участники похода собрались только в полдень. Прочие деревенские остались у ворот, издалека наблюдая за таинственным обрядом прекращения войны.
Несмотря на мороз, все воины — и здоровые, и раненые, — юные и зрелые мужи были обнажены по пояс, шли безоружные, сжимая в руках по толстому жгуту соломы. Только Олег нес священные атрибуты войны и победы — чашу из черепа древнего латинянина и несущую свежие зарубки на древке Багряную Челку. Перед валуном, на поле их уже дожидалась высокая поленница, на которой покоились Малюта, Лабута, Путята и еще один сельчанин. Вокруг стояли еще несколько составленных для костра поленниц.
Ежась от холодка, Середин остановился в четырех шагах от Велеса, взглянул на его снежную шапку и подумал о том, что старику, должно быть, тоже не жарко. Тем временем из-под валуна выбрался волхв в сопровождении мальчишек, вооруженных деревянными вилами. Он подошел к Олегу, сурово потребовал:
— Говори!
— Я пришел вернуть великому Велесу его обереги, которые смогли сохранить нашу рать в тяжелом походе и позволили добиться небывалой победы над злобным врагом, — склонив голову, протянул ведун чашу и Челку.
Волхв принял вымпел, оглядел, удовлетворенно хмыкнул:
— Я вижу, она билась в сече, смертный?
— Да, она сражалась вместе с нами и принесла нам победу.
— Что же, отныне и твое имя станет частью ее славного имени, твоя жизнь станет частью ее истории, твоя отвага станет частью ее отваги и продолжит приносить победы нашим детям, — принял Багряную Челку старец, отнес к валуну, вернулся. Взял у Олега чашу, осмотрел. Осторожно принюхался: — Здесь была кровь?
— Да, волхв.
— Чья?
— Моя, волхв, — показал ссадину на предплечье ведун.
— Ты решил смешать свою кровь с амулетами предков? — настороженно склонил голову старик. — Ты хотел получить их силу?
— Я пытался спасти нашу рать, — честно ответил Середин. У меня не было другого выхода.
— Ты использовал силу предков, смертный, — укоризненно покачал головой старик. — Тебе это помогло?
— Но ведь мы живы, волхв, — напомнил про очевидное Олег.
— Да, живы, — согласился волхв. — Да, ты смешал свою кровь с нашей, твоя сила станет нашей силой и сделает детей наших еще сильнее. Ты поступил правильно, смертный. Сила никогда не приходит без крови. Родная кровь дает новую силу. Ты сделал амулет сильнее, смертный, Велес благодарит тебя за это.
Старик спрятал оберег, вернулся с косой длиной около метра и толщиной в руку, сплетенной из соломенных жгутов. Замер перед Олегом, сверля его взглядом:
— А скажи мне, смертный, не творил ли ты зла, находясь в ратном походе?
— Я делал только то, что должен, волхв, — пожал плечами Середин.
— Ужели? — волхв начал зыркать по его телу, словно искал кого-то мелкого и ловкого. — Ведомо мне, к людям, трудом тяжелым, ратным занятым, извечно окаянники пристают. За плечами прячутся, мерзости советуют, злобствуют руками человечьими, непотребства учиняют жестокие… А ну, признавайся, не творил ли ты зла в походе ратном!
— Творил! — вздрогнул от неожиданности Олег. — Убивал людей в походе как мог, волхв, боль им причинял, страдание и разорение.
— То не ты, то окаянники баловали! — Волхв хлестнул ведуна по плечу, по спине: — Вот я их! Всех побью! Всех изведу, повыдергаю… Ой, вот они прилипли… — Старик брезгливо отбросил косу, попав, тем не менее, точно на один из заготовленных костров, вытянул руку, присыпал голову, плечи Середина теплым и сухим шелестящим песком: — Накрой, Триглава, одеянием своим сына верного, за тебя нестрадавшего. Очисти его от греха чужого, окаянного. Очисти от помысла злого, от деяния прошлого, от памяти чужой. Очисти живот, очисти сердце, очисти душу… Всё, смертный, нет более на тебе стыда. Чужое зло я с окаянниками прогнал, твое мать твоя Триглава взяла. Чист ты отныне пред землей, Велесом, перед людьми и прародителями нашими. — Старик обогнул ведуна, встал перед Захаром:
— Скажи мне, смертный, не творил ли ты зла, находясь в ратном походе?
— Я убивал волхв и причинял боль.
— И на тебе окаянников вижу, ратный. — Старец забрал у него соломенный жгут и принялся охаживать: — Но прогоню я их, прогоню… Вот они, размазал…
Волхв откинул солому, посыпал Захара песком, двинулся дальше. Мальчишка пробежал между мужчинами, наколол жгут вилами, опасливо перекинул на кострище поверх косы.
Когда старик дошел до последнего ратника, над костром появился слабый дымок. Вскоре он повалил всё гуще и гуще, по соломе заплясало пламя, над которым поднимался вязкий смолянистый дым.
— И вы гляньте, сколько мерзости окаянники для вас напасли, — покачал головой волхв. — Какие твари злобные. Ну, да зло сгорит, вы для земли останетесь. Пусть улетает кровавое зло, не бывать ему на вас, прочь!
Как ни странно, но Олег действительно испытал облегчение — он понял, что эта страница перевернута. Войны, страха, боли и крови больше нет. Есть жизнь, в которой живут обычные, нормальные люди. Такие, как он.
Суравчане, увидев густой дым, поспешили к святилищу, неся своим родичам рубахи, тулупы, теплые налатники. Многие прихватили кувшины с медом, караваи хлеба, некоторые гнали баранов. Олег понял, что обряд плавно перетекает в следующую часть.
— Мир вам, дети мои, — обойдя вокруг приготовленной поленницы, осыпал павших воинов серым порошком волхв. — Вы принесли животы свои ради покоя земли нашей, за что поклон вам низкий от каждого из нас, от каждой травинки и каждого деревца. Вашей жертвой не оскудеет земля наша детьми и хлебом, скотом и дичью. Ваша кровь с нами остается, в жилах наших, в жилах потомков, вами оставленных. В них честь ваша и ваша плоть. Покуда не прервутся колена наши, покуда не исчезнут дети и внуки с земли русской — до тех дней и вы живы будете, с нами и радуницами нашими. Ступайте спокойно в счастливые земли, дети мои. Не посрамим мы вашей памяти, не предадим ваших заветов.
Незнакомая женщина в темпом шерстяном платке заплакала, схватив Путяту за руку, и не отпускала его несмотря на то, что сухие дрова, запаленные сразу в нескольких местах, разгорались стремительно, дыша во все стороны жаром. Ее оттащили только тогда, когда платок и тулуп на ней начали тлеть, а костяные пуговицы обугливаться. Несчастная упала на колени и жалобно завыла, как подстреленный волк.
Тем временем умелые мужицкие руки спустили с барашков шкуру, принялись закреплять туши над теми небольшими кострами, которые были приготовлены вокруг. Людмила накинула на плечи Одинцу и ведуну по тулупу, поставила на снег крынку, деревянные мисочки, примостилась рядом. Олег налил себе, мальчишке и ей, поднял чашу, задумчиво сказал:
— Хороший был парень Малюта. Храбрый. Когда мы с конокрадами столкнулись, от верной смерти меня спас. Спасибо ему… — Олег отпил хмельного меда.
— Лабута хорошим был человеком, — отозвались с той стороны погребального костра. — Помню, пока маленький был, всегда медом меня угощал. Как увидит, обязательно немного сот отломит.
— Малюта мне как-то рыбу всю отдал. Мой малой увидел, как тот кукан несет от болота, да стал рыбки просить. А Малюта возьми, да и отдай.
— Путята работящим был мужиком. И в помощи никогда не отказывал…
Так и длился этот день. Собравшиеся вокруг костра люди пили хмельное пиво, закусывали жареным мясом и вспоминали всё то доброе, что видели от людей, чьи души с дымом костра улетали в новый, неведомый мир. Это продолжалось, пока от поленницы и погибших не остался лишь ровный прямоугольник из догорающих углей. Тогда деревенские начали один за другим возвращаться к домам. Захар тоже поднялся, но возле Олега присел снова:
— Замучил он совсем. Катается, мычит. Когда убивать станем?
— Завтра, на рассвете поедем. Ты мне поможешь?
— Отчего бы и нет, — пожал плечами бородач. — Вестимо, помогу.

* * *

Хотя Одинец, придерживая меч левой рукой, и рвался помочь ведуну в его деле, Олег от его помощи категорически отказался.
— Еще помну, коли впаду в беспамятство, — покачал он головой, седлая гнедую, — А тебе с одной рукой и не отбиться. Нет, сами с Захаром управимся. Он мужик крепкий, сдюжит.
Небо за ночь развиднелось. Солнце, серебря снег множеством искорок, осторожно выглядывало над далеким горизонтом — такое яркое, красивое, светлое… Что-то будет сегодня? Чем задумка давняя выльется?
Захар к серединскому приезду уже успел запрячь кобылу, вывести телегу из сарая. В ней, на голых досках, шевелился продолговатый сверток из ватных халатов, перемотанный сверху бечевой.
— Крутится и крутится, крутится и крутится, — покачал головой старший. — Може, чует что?
— А хоть бы и так, какая разница? — повел плечами ведун. Потом расстегнул пояс с саблей, ножом, ложкой и поясной сумкой, опустил на повозку: — Пусть у тебя побудет, Захар.
— Пусть побудет, — невозмутимо ответил мужик. — А что за пытку такую страшную ты придумал, колдун.
— У мельника на дворе увидишь. Только просьба одна у меня будет. Коли я до приезда туда и выгрузки пленника нашего опять в беспамятство впаду, кидаться на половца стану, еще чего чудить — ты меня оглуши чем-нибудь да в телегу кинь. Договорились?
— Оглушить, гришь? — с усмешкой мотнул головой Захар. — А что? Отчего не оглушить хорошего человека? Сделаю…
Он запрыгнул на телегу и тряхнул поводьями:
— Н-но, пошла, ленивая!
До дома Творимира они доехали часа за четыре. Захар предусмотрительно оставил телегу за воротами, заглянул во двор. Олег, замотав поводья гнедой, двинулся следом.
Внутри за минувшие месяцы не изменилось ничего — если не считать, конечно, снежного покрывала, придавшего чистый, нарядный вид и покосившемуся навесу, и выломанной двери, крыльцу и сараям.
— Здесь смерти его предать желаешь? Это добре. Где пакостил — там пусть и ответ держит. Сожжешь его с домом, да?
— Давай, притащим этого паразита сюда… — Вдвоем они сняли с телеги пленника, затащили во двор, распутали веревки, выкатили половца из халатов. Одновременно поморщились: хотя кормить хана и кормили, но выгуливанием его никто не занимался — со всеми вытекающими отсюда последствиями. В окровавленной полотняной рубахе и темно-синих штанах, обшитых атласом, с короткой русой бородкой и взлохмаченными кудрями, лет тридцати, Биняк на вид ничем не отличался от точно таких же парней, что жили в окрестных деревнях, любили своих жен, растили детей. С той лишь разницей, что этот степняк был кровавым мясником, убийцей, насильником и разорителем.
— Фу, какая гадость, — брезгливо тряхнул руками Захар. — И что теперь?
— Давай привяжем к столбу навеса. — Мужчины подняли пленника, прижали спиной к столбу, скрутили руки за спиной. Половец застонал, мотнул головой, пытаясь спрятать глаза от непривычно яркого света:
— Кто вы такие? — внезапно прохрипел он. — Проклятье на ваш род до самого седьмого колена! Отпустите меня! Отпустите, не то карающие мечи очень скоро надут на ваши головы. Вы знаете, кто я такой?!
— Обложить его сеном? — спросил старший.
— Отрежь от его бечевы кусок веревки и свяжи мне руки за спиной.
— Тебе-то зачем?
— Свяжи, потом скажу.
— Ох, уж эти чародеи, — фыркнул Захар, однако просьбу выполнил и стянул Олегу руки довольно туго, даже пальцы онемели. — Теперь чего?
— Что вы делаете, дети собаки? — насторожился половец. — Вы знаете, кто я такой?
— Слушай меня, Захар. Сейчас я кое-что скажу. Потом хватай меня, как бы я ни сопротивлялся, что бы ни говорил, чего ни обещал, кидай в телегу и вези в Сураву. Договорились?
— А этот степняк?
— Просто хватай и вези. Биняк — это не самое главное. Есть кое-что поважнее.
— Ну, как скажешь, — пожал плечами Захар. — Ране от твоих слов беды не случалось, токмо ладное всё…
— Я хан Биняк! — захрипел пленник. — Отпишите про меня родичам, вам заплатят выкуп. Огромный выкуп. Вам хватит его на всю жизнь и детям…
— Заткнись и слушай меня, — повернулся к нему Олег. — Посмотри по сторонам. Ты узнаешь этот двор? Здесь ты и твои подонки загубили целую семью.
— Бросьте! Несколько жалких лапотников! Одних побьешь, новые народятся. За меня вы получите выкуп. Дайте мне поесть и новые штаны.
— Мне не нужно от тебя выкупа, убийца. Ничего не нужно. Я тебя отпускаю. Ты связан, но, если захочешь, можешь раскачать столб, перетереть веревки, ослабить их и выбраться. Потом уметайся в свою степь. Захар, бежим отсю…
Олег едва успел переступить порог, как ощутил знакомый позыв тошноты, нечто неосязаемое словно ударило его изнутри в горло и…

— Ну, ты и вязать… — борясь с болью в запястьях, Олег перекатился на бок, приподнял голову. Он валялся с телеге, позади послушно трусила гнедая, впереди виднелись вершины леса. — Мы что, всего на пару верст отъехали? А, Захар? Что со мной было?
— Как сказывал, колдун, так и было, — ответил с облучка мужик. — Как из ворот вышел, так и начал назад рваться, бился как припадочный, по земле катался, телегу грыз. Ну, а я, как ты указывал, в повозку тебя затолкнул, к борту подвязал, дабы не выпал, да поехал. Ты тут бился, словами непотребными бросался. А опосля затих. Теперича что?
— Наверное, ничего, — вытянулся во весь рост ведун. — Кончилось.
— Может, поведаешь всё же, к чему чудачества сии? Свербит ведь любопытство-то!
— Ты же видел, Захар, как мельник Творимир в меня вселился. Как из-за семьи своей убивался.
— А то, помню. Рази забудешь такое?
— Как думаешь, разве стерпел бы мельник, кабы знал, что убийца его детей и любимой цел остался да на свободу вот-вот вырвется, домой уйдет? Думаю, когда он понял, что его увозят, а хана отпускают, то должен был всё сделать, чтобы на волю вырваться и половцу отомстить. Темницей его, так получилось, тело мое стало, которое он по осени заполучил. И если ему хотелось вернуться…
— А ты хитер, колдун, ох хитер, — тряхнул вожжами Захар. — Выжил, стало быть, из себя чужую душу, избавился. Вот только половца жалко. Уйдет ведь.
— Разве? — не поверил Олег. — А ты помнишь, как мы к мельнику в плен попали? Вот то-то. Причем мы попали на время, а хан Биняк — навсегда.
— Рази забудешь? — повторил мужик.
Середин попытался приподняться, поднять голову:
— Интересно, что там сейчас с мельницей происходит? Может, вернуться, посмотреть?
— Пусть мокрицы смотрят, — ответил Захар. — А я лучше на внуков полюбуюсь.
— От елки-палки, — опять перекатился с боку на бок Олег. — Слушай, да развяжи же ты меня, больно! Теперь-то это зачем? Всё уже позади.
Старший опять оглянулся на него через плечо, хмыкнул в бороду:
— Тут такое дело, колдун. Знал я мельника нашего, знал. Ох, и ушлый был мужик! Хитрый, верткий… Посему полежи-ка ты пока связанным. Вот в Сураву приедем, тогда и отпущу.
— Да я это, я!
— А хоть бы и так. Полежи, отдохни маленько.
— Может, ты и прав, — откинул голову на дно телеги Олег. — Полежу.
От Суравы соблазнительно пахло вареным мясом. Причем за версту — Олег учуял запах, когда телега еще только перевалила гребень холма и покатилась вниз.
— Эк вкусненьким-то повеяло, — попытался сесть он. — В лесу все волки слюной захлебнутся.
— А куды денешься? — пожал плечами Захар. — Скотины-то ныне много оказалось. А сена заготовили не очень, токмо для той, что на дворе была. Давай путы-то обрежу. Нехорошо, заметят еще с терема. Так получается, колдун, избавился ты от заклятия Творимирова? И что делать ныне станешь?
— Работа найдется, Захар. Одинец, вон, однорукий ныне, не помощник. Дел же не перечесть. Не управится Людмила одна, подсоблю. Да и кузнец в деревне нужен, куда вы без него?
— Ладные слова гришь, чародей, добрые, — отбросив веревки, кивнул старший. — То и верно — чего тебе у нас не остаться? Живи.
Что означают слова Захара про нехватку сена, Олег понял, только въехав в ворота двора. Там, на перекладине возле хлева висела освежеванная туша барана, с которой Людмила срезала в миску ломти мяса. Всё, что мог делать Одинец своей левой рукой — так это носить полные миски в дом. Ведун завел лошадь в конюшню, расседлал, налил воды, скинул налатник и пошел помогать.

Всё это походило на хорошо отлаженный конвейер: утром Олег закалывал очередную овцу, свежевал, счищал с костей мясо. Людмила раскладывала его по горшкам и крынкам, ставила в жарко протопленную печь на несколько часов, после чего выносила на улицу, на мороз. Желтоватый бараний жир, плавающий поверху толстым слоем, быстро схватывался, закупоривая горлышко сальной пробкой — и горшки отправлялись в погреб, на ледник. Кости собирались в чугунок, тоже долго вываривались — и на ужин, завтрак и обед в доме постоянно были густая мясная похлебка и холодец. Дети поначалу радовались непривычно щедрой мясной диете — но уже через несколько дней начали просить кашки, репы да капусты.
Передышка наступила, когда в хлеву осталось только три овцы. Людмила решила, что на них запасов хватит, а шерсть пригодится — пусть растут и плодятся. Однако одно цепляет другое — чтобы припасы в плотно набитом погребе не испортились за лето, нужен был лед. Причем сразу всей деревне, а потому разлив ручья перед болотом спасти Сураву не мог — на нем этого естественного морозильника от силы на один ледник намерзало. Причем за десять дней — раньше лед нужной толщины набрать не успевал. А потому возить его пришлось с Олыма — тем паче, что там и вода чище, и лед зеленоватый, прозрачный, ядреный.
Мужики собирались к опустевшим Селезням целым обозом. Полдня пути туда, еще полдня на то, чтобы нагрузить телеги. Тут и темнота наступала — люди запаливали костры, пили пиво, отъедались мясным кулешом. Поутру — домой, чтобы денек отдохнуть, а потом обратно на Олым — ко льду, пиву и кострам.
Заготовка льда закончилась общим праздником — Велесовым днем. И хотя все сельчане с самого утра величали Велеса, пили в его честь хмельной мед, приносили к идолу жертвы и подарки, однако все игрища почему-то оказались связаны с волками.
Мальчики с палками сторожили пущенные проветриться деревенскую отару и табун — в то время как ребята повзрослее, накинув на себя серые шкуры, пытались незаметно подкрасться к скоту. Парни с девками, напялив венки из сена, небольшими группками рыскали по деревне, заглядывая в каждую щель в поисках волков — дескать, как бы не затаились! Ближе к вечеру волков начали искать по сеновалам, и чаще всего — парочками.
Одинцу в честь праздника волхв снял лубки. Рука, как оценил Олег, срослась правильно, рана зажила. Но вот мышцы за месяц с лишним полного безделья совершенно усохли, и рука напоминала обглоданную цыплячью лапку.
За Велесовым днем настало подсечное время — время расчистки пашни от леса и заготовки дров. Потом — Турицы, праздник мужского естества. Опять заготовки… Постепенно Олег втянулся в ритм деревенской жизни, в котором дни тяжелого труда прерывались веселыми общими праздниками, а многие насущные потребности оборачивались общими застольями.
После виевых дней в Сураву неожиданно приехал из Кшени тамошний кузнец — счастливый, как наевшийся сметаны кот. Привез, как водится, бочонок меда, соленых грибков, большущий свиной окорок и — полтора десятка крупных, с голову, похожих на покрашенный в серый цвет пенопласт, криниц. Рассказал, что дочка у него вышла замуж и вроде даже как уже на сносях, долго обнимал Олега, предлагал при любой беде обращаться за помощью и, прожив два дня, уехал, оставив Людмилу в полном недоумении. Причину подобной щедрости он так и не объяснил, а Олег выдавать чужие тайны тоже не привык.
В кузне снова послышался звон: ведун и Одинец расковывали криницы в лепешки. Больше, впрочем, работал мальчишка — ему руку нужно было разрабатывать. Спешить с криницами всё равно ни к чему — они и непрокованными могут своего времени спокойно подождать.
Спустя неделю обнаружилась новая напасть: заготовленный прежним хозяином уголь кончился. Нужно было пережигать новый.
Собственно, добыть уголь не так уж и сложно — это не руду в домницах пережигать. Сложить груду дров высотой метра полтора, сверху засыпать землей, поджечь и подождать, пока деревянные чурбаки не превратятся в угольные. Но это в теории. А на практике достаточно вспомнить, что только горит эта куча целые сутки, и каждую минуту за ней надобно следить, чтобы огни наружу не вырвались — не то весь труд насмарку. А еще — нужно заготовить сами дрова, площадку, трубу, мокрую солому, землю, продыхи…
Готовый уголь Одинец и ведун начали перевозить на теплый и сухой чердак дома только через десять дней — и Олег с удивлением заметил, что, оказывается, снег уже не нарастает, а начинает сходить, оставляя на южных сторонах кочек, холмиков и мелких взгорков влажные черные проплешины.
Весна…

* * *

— У-а-а!
Заспавшийся Олег от неожиданного шума вздрогнул, повернулся на постели, открыл глаза — и шарахнулся к стенке, испугавшись уже по-настоящему: прямо перед ним, выставив вперед черные рога, стояло красно-коричневое чудище с большими черными глазами и торчащими из соломенных волос длинными петушиными перьями. Ведун схватился за запястье — нет, крест холодный. Тогда что?..
— Вставай, весну проспишь! — вышло из-за печки еще одно соломенное чудище, но с Людмилиным лицом и ее голосом. — Волхв всех созывает зиму прогонять. Напугать надобно хорошенько, не то так навсегда и останется. Идем!
Хозяйка дала двум маленьким чудовищам оловянный котелок и деревянную миску — и те немедленно начали лупить в них ложками.
— Только не здесь! — взмолилась Людмила. — На улицу ступайте.
— Ква, — перевел дух Олег. — Так человека можно заикой оставить.
— Так ты идешь? — Женщина натянула на голову деревянную расписанную маску с кисточками по нижнему краю и взяла в руки колотушку для белья.
— А как же вы без меня…
В сенях Олег напялил вывернутый мехом наружу тулуп, на голову накинул мешковину, прихватив ее на шее веревочкой, взял немытую ношву, из которой хозяйка кормила поросят, длинное полено. Шагнул на улицу.
Здесь стоял такой гвалт, что все окрестные звери и птицы наверняка должны были разбежаться куда подальше.: и на всю жизнь заречься приближаться к Сураве ближе десяти верст. Во всех дворах люди колотили в доски, орали, мяукали, каркали. Где-то свистели, где-то трубили в рог. Нагоняя вышедших в проулок Людмилу с детьми, Олег тоже постучал поленом в ношву. Тихо гукнул, рассмеялся собственной стеснительности и заорал во всю глотку:
— У-а-а!!! Зима, прочь иди!
— Зима, прочь иди!!! — подхватили Людмила с детьми и еще яростней заколотили в свои инструменты.
Вслед за селянами Середин вышел за ворота, присоединился к грохочущей и вопящей процессии, что двигалась к ручью, к тому самому плесу, возле которого и пропадали в деревне мужики. Скоро опять пора будет сторониться. Это зимой мавки не то спят, не то из-подо льда вылезти не могут. А как вода откроется — только злее становятся.
На широкой прогалине между тыном и ручьем красовалась среди прибрежной прошлогодней осоки воздетая на шест Масленица. Хотя здесь ее, наверное, называли как-то иначе. Коли проводы Зимы — то Зимой, наверное. Толпа сельчан собралась перед соломенным чучелом, громыхали, свистели, кричали. Грозили ему кулаками. Как показалось Середину, многие, войдя в раж, делали это уже всерьез.
Положение спас волхв, разрезав толпу с посохом в одной руке и факелом в другой. Остановился, крестообразно осенил чучело посохом:
— Была пора, была ты нам госпожа и хозяйка! Ныне нет тебе боле ни дня, ни минуточки. Пришел из-за поля, из-за гор господин новый, от века Хорс нареченный. Глаза у него горячие, лик у него светлый, голос его могучий. Его отныне власть и сила, не тебе Хорсу перечить! — Волхв поднес факел, и чучело в несколько минут занялось ярким огнем. — Неси, вода чистая, вода быстрая, Зиму холодную за дальние леса, за высокие горы, в омута глубокие, под камни тяжелые. Забирай вода, Зиму, не нужна она земле более!
Волхв толкнул чучело — и оно медленно завалилось на темный лед ручья. Огонь затрещал, но не погас — вода до него добраться не смогла. Деревенские же радостно заорали, побросали маски, кинулись обниматься и целоваться:
— Нет больше Зимы! Кончилась! Ныне Хорс пришел, лето за собой ведет!
Вскоре на поляне загорелся костер, в который многие побросали свои соломенные костюмы. Ведун тулуп пожалел, отступил в сторонку и ушел к деревне. В доме оставил ношву и верхнюю одежду, прихватил со стола оставленный хозяйкой кувшин со сладко пахнущим медом. Да и вообще — стол был накрыт, как для праздника: пироги, миски с грибами, квашеная капуста, тушеная баранина. Можно подумать, Людмила не знала, что сегодня гульбище большое предстоит.
Когда ведун вернулся к ручью, девушки уже водили на нем хоровод, а парни прыгали через костер — то ли избавляясь от злых духов, то ли просто для веселья. Пламя стояло высоко, в рост человека — так что и удаль молодецкую они тоже показывали. Ближе к воде, на расстеленных коврах — богато зажила деревня — стояли блюда с большущими блинами, миски с медом — не хмельным, обыкновенным. Хмельной мед был в крынках, приглашающе открывших свои широкие горлышки.
Олег с удивлением заметил, что вокруг чучела уже образовалась довольно обширная полынья — то ли из-за тепла огня, то ли благодаря обряду, но ручей очищался ото льда буквально на глазах. Ведун присел на край ковра, кивнув Захару и Скреженю, скатал один из блинов в трубочку, макнул в мед.
— Прощай, Зима, идет Ярило! — похоже на тост произнес старший, поднимая свой блин.
— Долой Зиму, ура Яриле, — кивнул Олег, ответив на тост своим блином.
Впрочем, запивали угощение всё равно пивом и медом, причем с большим удовольствием.
Костер частично прогорел, пламя осело. Теперь через него начали прыгать подростки, а парни, разбив хоровод, затеяли с девушками игру в жмурки. Причем игравшие мало-помалу всё больше удалялись от общего застолья. Тем временем захаровские мальчишки принесли котел, торжественно зачерпнули из дошедшей до берега полыньи «ярилиной» воды, водрузили на угли. Ребятня, отогнанная в сторону, затеяла игру в шапки, быстро переросшую в драку. Их начали разнимать парни постарше… И дело кончилось классической русской забавой — кулачным боем. Иначе говоря, слегка облагороженной правилами боя общедеревенской дракой «стенка на стенку».
Олег ввязываться в веселье не стал, его тревожило совсем другое: серебряный крест потихонечку начал нагреваться, указывая на нарастающее со стороны воды магическое воздействие. Вот только подсказать не мог христианский оберег: то ли это колдовство вызвано обрядом изгнания зимы, то ли водяная нежить подтягивается к открытой воде, собираясь наконец-то выглянуть из своего царства на воздух. Болото, насколько хватало глаз, покрывалось темными пятнами из-за выступившей из-под липкого снега воды. Кое-где, скорее всего, это была уже не вода, а самые настоящие полыньи. Сила Хорса пробуждала болото ото сна.
Драка закончилась перемирием, блинами, пивом и перловой кашей из котла. На месте прогоревшего парни запалили новый костер, прыгать через который подбивали уже девиц. Те хихикали, отнекивались, но иногда, взяв кого-то из молодых людей за руку, всё же прыгали. В свете пламени приближающиеся сумерки были незаметны, и Олег не поверил своим ушам, когда раскрасневшаяся Людмила присела рядом:
— Младших пора укладывать, Олег. Останешься али с нами пойдешь?
— Пойду…
Только во дворе, в тени дома, сараев и навесов, стало понятно, что на Сураву опускается ночь — вокруг было так темно, что приходилось ходить чуть ли не на ощупь. Людмила повернула в конюшню, подвела малышей к сваленному в углу сену, велела ложиться на брошенную поверх сухой травы попону:
— Смотрите не подеритесь ночью! — предупредила она детей, накрывая каждого отдельным тулупом. — Коли по нужде побежите, не забудьте, куда спать вертаться.
Середин ошарашенно оглянулся на избу, потом повернулся к детям.
— Вот, — выпрямилась женщина. — Давно ли я Одинца так же укладывала. А ныне уже — мужчина вырос. Может и вовсе не прийти, не спрашивается.
— А чего в дом-то не идем? — перебил ее ведун.
— Дык, последний день зимы сегодня, — напомнила Людмила. — С мертвого на живое всё меняется. Навий день. Духи предков сегодня в дома возвращаются. Смотрят, всё ли в порядке, как дети порядки и заветы их чтут. Я им и стол ужо накрыла. А живым сегодня в дома нельзя. Навки с собой в зиму унесут, враз застынешь до смерти.
— Где же тогда спать? Ныне даже сеновалов нет, пустые, лето на носу.
— Ну, кто где может, тот там и устраивается, — засмеялась хозяйка, взяла его за руку, повела к бане.
Олег собрался было напомнить про всякого рода банщиков и их сотоварищей, но Людмила зашла с другой стороны, указала на приставленную к чердачному окошку лестницу. Забралась вслед за ведуном.
Наверху было тесно, пахло перегноем. Олег ощутил под ногами толстый, рыхлый слой соломы, настеленной, должно быть, для тепла. Продвинулся чуть дальше и оказался на толстой попоне.
— Помню, в девках была, сколько раз над баней ночевала. Отец строгий был, до петухов не успела — зараз двери на засов. Ты там опасливей крутись, мед опрокинешь.
— Так ты и мед сюда принесла?
— Я же знала, где ввечеру укладываться придется. Там и хлеб должон лежать, и расстегаи с грибами.
— Нашел. — Олег отхлебнул немного, протянул ей на голос. — А Одинец сюда не явится?
— Кто же в его годы домой спать ходит? — хихикнула Людмила. — Нешто у девок сеновалов нет? Бери пирог… Нащупал?
Так, на ощупь, они допили мед, каким-то чудом не разлив по чердаку, поели пирогов.
— Еще хочешь? — спросила женщина. — Последний. Я больше не буду.
— Давай, — вытянул руку Середин, но вместо холодного теста ощутил пальцами нечто мягкое и горячее, обтянутое полотняной тканью. — Что это?
— Это не он, — с усмешкой ответила Людмила.
— Я посмотрю…
Олег придвинулся вперед, дотронулся губами до горячей кожи, понял, что попал на брови, и начал легкими прикосновениями спускаться вниз, пока не нашел горячие губы, прижался к ним. Людмила откинулась на спину, забросила руки за голову, подставляя поцелуям подбородок, шею. Ведун провел рукой вниз, чувствуя, как тело жадно прижимается к ней в ответ, нашел юбку, собрал ткань в горсть, нащупал раскаленную, как сам Хорс, ногу и так же медленно начал продвигаться по ней наверх, к самому главному сокровищу.
— А-а-а-а!!! — Вопль, исполненный неподдельного смертельного ужаса, заставил его дернуться вверх, больно удариться головой о стропила. — А-а-а…
— Электрическая сила… — Олег колебался всего секунду, потом отполз к окошку, спрыгнул вниз. Крик перешел в хрипы, и было понятно, что доносится он из-за частокола, со стороны ручья.
Навки не навки — ведун всё равно заскочил в дом, схватил пояс с саблей, застегнул, побежал по проулку, на ходу бормоча заговор на кошачий глаз. Ворота Суравы были заперты, но Середин, благо находился внутри, подпер плечом засов, скинул на землю, толкнул левую створку, кинулся вдоль забора к заводи.
Здесь, возле самого берега, лежала Всеслава, в высоко задранной нижней рубахе, босая, с растрепанными волосами и бледным, как мел, лицом. Олег упал рядом на колени, прижал пальцы к горлу, нащупывая пульс… Нет, ни малейшего биения…
Распухший, как надутый козий мех, утопленник распластался чуть дальше, лицом вниз. Кожаная безрукавка и штаны выдавали в нем степняка. Половца.
— Эх ты, девчонка, — закрыл Всеславе глаза ведун. — Дались тебе эти черевики и сарафан? Нешто не понимаешь, что просто так хороших вещей никто в траву не бросит.
У ворот показались яркие пятна факелов, повернули к ручью. Олег поднялся, провел ладонью по лицу, стряхивая наговор.
— Чего? Кто здесь? — первым, запыхавшись, показался Захар.
— Мавка признавалась, двух половцев в омут затащила, — ответил Середин. — Стало быть, больше опасаться некого. Вот только она, думаю, не одна ночью гуляла. Интересно, парень ее куда делся? Может, хоть для него обошлось?
Старший вытянул факел, освещая второе тело, поморщился:
— Скаженные, нигде от них покоя нет. Ни от живых, ни от дохлых. Ладно, его завтра закопаем, а Всеславу хорошо бы домой всё же отнести. Неча ей тут ночью… Проснулась, стало быть, мавка? Разбудили…

* * *

Одинец, с кругами под красными глазами, но довольный, как пригревшийся на солнышке змей, появился, когда Середин уже разжег горн и докрасна раскалил в нем один из недавно прокованных из криницы блинов
— Нагулялся, кот мартовский? — не удержался от комментария Олег. — Давай-ка, рубаху красивую сними, фартук надень да зубило возьми.
Ведун ухватил клещами блин, перекинул на наковальню:
— Вот здесь, по краю полосу отруби.
— Сделаем, дядя Олег…
От недавней раны у него теперь оставался только шрам, рука обросла мясом и работала не хуже, чем раньше. Да и сам парень за зиму заметно подрос, расширился в плечах. И вправду, как сказала Людмила, мужик. Пусть пока и безусый.
— Дядя Олег, — перехватив взгляд ведуна, спросил Одинец: — а когда мы снова на степняков пойдем? Скоро трава в степи поднимется, с собой ничего вести не нужно будет. После посевной время свободное появится…
— Никогда, — отрезал ведун, бросил блин на землю, а отрубленную полоску опустил на угли. — Иди лучше, меха покачай.
— Почему? — взялся за рукоять парень. — Вон как нынешней зимой славно сходили.
— И на кого ты идти собрался? Кто из степняков тебе зло причинил?
— Ну… — задумался Одинец, пожал плечами и повторил: — Дык, славно ведь зимой сходили, дядя Олег.
— Угу, — кивнул Середин. — Скажи уж прямо, понравилось, когда за пару месяцев сразу несколько коней, отару овец и груду рухляди заполучить можно.
— А разве плохо?
— Эх, мальчишка… Не понимаешь ты, что нельзя на чужом горе своего счастья построить. Потому, что когда за добром ты к людям с мечом ходишь, когда чьим-то рабским трудом выжить пытаешься — то мечтать все окрест станут только о том, как извести тебя скорее да надежнее. И раб твой при первом случае нож тебе в спину вгонит, и родичи обязательно освобождать его придут. Как бы силен ни был ты, но рано или поздно, а улучат момент, да изведут под корень, как мы кочевье половецкое извели. Разве не так? Сила народа русского, земли русской, духа русского в том и состоит, что своими руками мы богатство свое создаем, на себя только, на руки и мастерство свое надеемся. А с мечом — не грабить, а карать только выходим да слабых защищать. Понятно? Оттого и стоять земля русская в веках будет. А половцы с их нравами разбойничьими в небытие скоро сгинут. Как сгинули туда и хазары, и авары, как сгинут и печенеги, и византийцы, и римляне. На чужой крови и костях невозможно построить ничего. Можно только отравить ядом свой род. Рано или поздно этот яд выступит, убив если не тебя, то детей, внуков, правнуков. Как бы то ни было, но колено разбойничье истреблено будет полностью, до последнего человека. Так устроен этот мир. И ты знаешь, Одинец, это правильно. Очень правильно.
— Сложно ты как-то говоришь, дядя Олег.
— А чего тут сложного? Убить честного человека — грех. Убить татя и душегуба — благо. Разве не так? А народы, Одинец, страсть как на людей похожи. И характеры у них есть, и привычки. Вот поймал ты татя, горло ему перерезал — честь тебе и хвала. И коли золото на нем взял — то награда богов за благой поступок. Но бойся кровавую охоту за серебром в ремесло свое превращать, всякого встречного путника добра его лишать. Может, и поживешь немного в богатстве и праздности — но ведь придет охотник и по твою душу. Наколет голову твою на копье к всеобщей радости да бросит собакам на ужин. Хочется такого? Нет? Ну, так давай, берись за ручник. Мне крюк сковать надобно, размером с указательный палец, а толщиной вдвое меньше.
Найти когти оказалось легко — Захар вспомнил, что у Скреженя, с которым они вместе ходили на половцев, долго висела на виду волчья лапа. Заколол по молодости матерого серого в лесу, вот и хвастался. Сходили вместе, мужик изрядно поеденную молью лапу в сенях нашел и отдал бывшему воеводе безо всякого спроса. Труднее было превратить эти когти в порошок. Они не крошились, не давились — понадобилось сидеть до ужина и скрести ножом на лоскут замши.
Дальше всё пошло проще: перец у ведуна имелся в достатке, цветы и бутоны «куриной слепоты» он тоже за время странствий успел запасти. Осталось всё в миске растереть для лучшего запаха рукоятью ножа да пересыпать в берестяной стаканчик. Железный крюк он привязал себе на шею веревочкой так, чтобы тот не доставал до пупка сантиметров пять. Саблю брать не стал — в этом деле пользы от нее никакой.
За частокол ведун вышел уже в сумерках. Хотя на берегу и в болоте кое-где еще белели полоски снега, здесь было достаточно тепло, и к тому же безветренно. Олег остановился на том месте, где накануне погибла Всеслава. Достал стаканчик и, высыпая из него тонкую струйку порошка, двинулся по кругу:
— У родовитого холма, на мертвом россохе, на Алатырь-камне дуб стоит, небо держит. Ветви в небо вросли, корни в камни вросли. Никто его не покачнет, не передвинет, ни со света сживет. Дай, дуб, силу когтям волчьим за землю держаться, как корни твои держат, дай стенам силу, чтобы, как ты, не качались. Построй, дуб, округ меня забор железный, дом булатный, нору камену, но открытую. Да не будет из той норы хода ни злому, ни доброму, ни летучему, ни ползучему, ни холодному, ни горячему, ни слову колдовскому, а только плоти живой, человеческой. Да не будет стене той ни износу, ни обману, ни перегляду до самого моего века. Аминь…
За время чтения наговора круг получился не одинарным, а двойным, даже с хвостиком. Что же, прочнее будет.
Олег уселся в центре круга спиной к заводи, наклонился вперед, так, чтобы крюк оказался на уровне пупка, и завел острие в выемку. Поправил одежду и приготовился ждать.
На небе потихоньку расползлись облака, засверкали холодные далекие звезды, а вскоре из-за лесистого холма выбралась и луна, словно желая посмотреть — что это тут такое происходит. В болоте плеснула вода, успокоилась. Однако крест начал согреваться, и вскоре донесся новый всплеск, уже от заводи, зашуршала осока. Ведун ждал, не оглядываясь, не показывая водяной нежити своей внешности.
— Лы-ыку-уша-а… — тихонько пропели за спиной.
Олег не реагировал. Снова зашуршала осока, послышались шаги:
— И кто это тут загостевался? Отзовись, добрый человек. Коли стар ты, будешь дедушкой. Коли зрел, станешь батюшкой, коли юн да красив, станешь милым другом…
И опять нежить не дождалась ответа.
— Ай, никак заснул гость дорогой, молодец красный? Чую, стучит сердечко горячее, течет кровушка красная. Отчего же не крутится его головушка?
Шаги приблизились. Мавка обошла Олега и остановилась в двух шагах перед ним:
— Да никак ты это, милый друг? Ай не обманул с подарками славными, не хитрил с девой беззащитной…
Томила теперь была не просто красива — а красива ослепительно! Русые косы доходили до пояса, пухлые губы призывно улыбались, на щеках играл задорный румянец. Вышитые на сарафане тюльпаны и маки горели огнем, словно внутри прятались маленькие лампочки, лодочки на ногах переливались из серебра в золото и обратно.
— Что же ты ждешь? — изогнулась ее соболиная бровь. — Я так ждала тебя, мой желанный. Ну, иди же ко мне, иди…
Она раскрыла объятия. Не чувствуя в этот миг ничего, кроме страстного желания целовать эти губы, овладеть этим телом, Олег вскочил… И тут же острая резкая боль чуть не вспорола живот, принеся короткое просветление в завороженное сознание. Этого как раз хватило, чтобы сильно оттолкнуться и выкатиться из круга. Мавка шагнула следом — но наткнулась на невидимую стену.
— Что это? — Она толкнула преграду, стукнула по ней кулаком. — Что это? Стой, свояк! Это ты? Выпусти меня. Выпусти-и!!!
Олег, согнувшись, выдернул крюк из пупка, растер пальцами, щупая ткань рубахи. Вроде, сухая. Значит, крови нет. Всё прошло даже лучше, чем он ожидал.
— Свояк! Свояк! Я ведь помогала тебе. Я ведь тебе поверила. Вьппусти-и-и…
Отрезанная от человеческого сознания, она выглядела теперь жалкой, мокрой бродяжкой с выцветшими волосами и блеклым лицом.
— Извини, — глядя мимо, произнес ведун. — Мы из разных племен.
Он снял с шеи веревку с крюком и побрел к воротам Суравы. Под теремом сел на корточки, привалился спиной к частоколу и закрыл глаза.
Разбудил его истошный болезненный вой. Первые солнечные лучи как раз расцветили лес на холме, проявили старческую личину Велеса под камнем, осветили воздевшего руки к небу волхва.
— Давай, открывай, — застучал Олег по воротам. — Не спи, охрана, утро уже.
Вскоре послышался стук запора, скрипнули створки. Середин протиснулся внутрь сразу, едва образовалась достаточно широкая щель, быстрым шагом пошел по проулку к дому старшего:
— Эй, Захар! Не спишь?
— Поспишь тут с вами, — сонно ответил хозяин и открыл калитку. — Чего там опять стряслось?
— Крик слышишь?
— А то! За глухого принимаешь?
— Это мавка.
— Что? — Сон из глаз старшего моментально исчез. — Опять она?
— Понимаешь, Захар, мавки без воды не живут, высыхают. Это на нее солнце светит, влагу тянет, вот и мучается Томила ваша. Убить мавку нельзя, зато высушить можно. На солнце за неделю сгинет, никакая сила вернуть не сможет. Ты, главное, проследи, чтобы не подходил к ней никто. Если границу заговоренного круга снаружи нарушить — вырвется.
— Ты так говоришь, кузнец, словно тебя здесь и не будет более… — тихо отметил старший.
— Пора, — ковырнул землю носком сапога ведун. — Ремесло мое, Захар, не кузнечное, и не ратное. У вас я свое дело сделал, пора и в дорогу собираться. Не вам одним подмога требуется. Русь большая.
— Вот оно как… — покачал головой старшой. — Да, помню, зачем звал. О серебре мы с тобой так и не урядились. Сколько просишь за мавку?
— Ох, Захар, — поморщился Олег. — Эту деревню я уж и мечом оборонял, и знанием ведовским, и ремеслом кузнечным помогал, и праздники с вами праздновал… Совсем родной стала. Разве со своих деньги берут? Ничего я не хочу. Живите в радости, да не поминайте лихом.
— И ты счастлив будь, колдун… — Захар вышел со двора и крепко обнял Середина. — Прощай.
От старшего Олег вернулся в Людмилин двор, в сарае отыскал свой мешок, пошел в кузню собирать инструменты. Затем вывел чалого, начал навьючивать сумки и тюки. Из дома показался Третя, добежал до уборной. Потом, не глядя на Середина, вернулся в избу. Через мгновение оттуда выскочили Людмила и Одинец.
— Ты чего, дядя Олег? — сошел с крыльца парень. — Никак, съездить куда собрался? Может, с тобой прокатиться?
— Нет, Одинец, ты здесь нужен. Должен же мужик при хозяйстве быть?
— Так ты что… Надолго сбираешься.
— Надолго, — кивнул Середин, стараясь не смотреть в сторону Людмилы. — Пора мне ехать, Одинец, пора.
— Зачем же, дядя Олег? Тебе в этом доме рады…
— Понимаешь… — остановился ведун. — Ты знаешь, кто такой приживалка, Одинец? Знаешь, не отворачивайся. Тот, кто в чужой дом, в чужое хозяйство приходит да живет, пользуется всем готовым. Как считаешь, достойно это мужчины? Можно честному человеку так жить? Это всё, всё вокруг твой отец строил, копил, берег. Для того, чтобы детям своим отдать. Трете, тебе. А никак не бродяге заезжему. Так пусть всё и будет по желанию его. Хозяйствуй, Одинец. Ты стал совсем взрослым, справишься.
Людмила развернулась, кинулась в избу. Громко хлопнула дверь.
— Ты обидел мою мать, дядя Олег, — сглотнув, сказал парень.
— Я знаю. И мне очень жаль. Если бы можно было жить, никого не обижая и не обделяя, я был бы счастлив. Но на этот подвиг моих сил недостаточно. Ты береги ее, Одинец. За меня, за себя, за отца своего. Твоя мать дорога нам всем.
— А чего ты только двух коней берешь, дядя Олег? А остальные? Мне ты пару в поход давал, у половцев трех взяли.
— Ты видишь, сколько у меня вещей, парень, — развел руками ведун. — На что мне лишние лошади? Пои их, корми, в конюшню определяй, а проку никакого. Пусть остаются.
— Тогда юрту возьми! Может, остановишься где в дороге, вот и пригодится.
— Ты видел, как ее ставить? Какого она размера? Ну, куда она мне одному.
— Дядя Олег… — насупился Одинец. — Сам ныне про честность сказывал, про то, что чужое брать стыдно, а опосля добром своим меня заваливаешь? Бери свою долю с добычи нашей, не то обиду на тебя держать стану. Я свою честь тоже хочу в чистоте сохранить!
Олег поморщился: похоже, нашла коса на камень. Учил парня честности — вот и получи. Он ведь и вправду обидится. А ведь сейчас и без того по живому приходится рвать — почти срослись за зиму, родными стали.
— Ладно, будь по-твоему. Грузи свою юрту.
Грузить юрту не понадобилось — ее никто с повозок и не снимал. Пришлось расседлывать чалого с гнедой да заводить их в оглобли. Провозились они с этим минут двадцать. Одинец, похоже, успокоился, но Людмила из избы больше так и не показалась.
— Ладно, Одинец, — похлопал пария по плечу Олег. — Долгие проводы, лишние слезы. Коли будет воля богов, еще свидимся. Прощай.
Под истошные крики мавки ведун покинул Сураву, перевалил холм, за полдень подъехал к россоху и натянул вожжи.
— Ну что? — завел он разговор сам с собой, начиная привыкать к одиночеству. — Прямо ехать — это в Кшень попадешь. Там через реку как-то переправляться надобно, да еще есть изрядная толпа с острыми мечами, что про меня наверняка не забыла. Налево ехать — дороги неведомые. Однако же там Олым ото льда наверняка вскрылся, ладью торговую можно встретить, юрту за полцены продать. Хоть какую денежку получу, а то поиздержался я с походом ратным. Опять же, сказывали, вдоль берега тракт проезжий в Рязань ведет, а в Рязани я еще не был… И-и-и, ех!
Он потянул левый повод, заставляя гнедую повернуть к Олыму, и хорошенько тряхнул вожжами:
— Н-но, пошли, залетные! Застоялись на дармовых харчах! Ужели вам в Рязань не хочется? У них в Рязани грибы с глазами, их едят — они глядят. Айда, посмотрим!

Александр ПРОЗОРОВ
КРОВЬ ВОРОНА

Чернава

После долгой холодной зимы весенний воздух казался теплым, как на средиземноморском курорте, солнце жалило, будто в африканской саванне, и даже сохранившиеся в тени кустарников темные снежные сугробы и медлительно плывущие по реке голубоватые льдины не могли испортить ощущение стремительно надвигающегося лета. Потому и сидел Олег Середин на облучке телеги в одной красной шелковой рубахе, без какого-либо налатника или поддоспешника, родная косуха из далекого двадцатого века ныне валялась в возке, поверх ковров и войлочного покрытия юрты, а сабля не болталась, как обычно, на поясе, а покоилась рядом, под левой рукой. Дорога шла вдоль не особо извилистого Олыма, иногда ухаясь куда-то вниз, на дно очередного, тянущегося к реке, оврага, иногда взбираясь на пологие холмы, петляя меж вековых дубов или пробивая густые заросли лещины. Когда возки попадали в тень, становилось зябко, но едва короткий обоз из двух телег выкатывался на открытое место — солнце немедленно, сторицей возвращало тепло и одинокому путнику, и его верным скакунам.
Самым забавным для Олега было наблюдать, как мимо, вниз по течению, проплывают льдины со следами подков, темными овечьими катышками, с обглоданными костями. Очень может быть — костями, обглоданными и выброшенными им самим всего четыре месяца назад, во время похода на половцев. Этакая машина времени получалась: река заставляла его встретиться с собственным прошлым, пусть и опосредованно, через следы привалов, кровавые пятна от перевязок, черепа баранов, отдавших свои жизни во имя наполнения желудков немногочисленной, но удачливой армии.
— Да, армия удачливая, но только воевода голым остался, — горько усмехнулся ведун.
Зимний поход на половцев, повадившихся разорять порубежные деревеньки, не принес ему ничего, кроме разора. На снаряжение рати он вывернул все карманы, оставшись с жалкой горстью серебра, — а добычу пришлось отдать мертвому деревенскому мельнику, который и ушел с нею за реку Смородину, по Калинову мосту. И единственное, что осталось воеводе от славной победы, — так это трофейный половецкий шатер, который едва помещался на двух повозках, да осознание честно исполненного долга, которое, как известно, на хлеб не намажешь.
— Боги изволят шутить, — вздохнул Середин. — Мало я старался для их блага и защиты их земной вотчины — так нет, вогнали в отместку в нищету и разор, обобрали как липку. И где, спрашивается, справедливость? А, Белбог? За что расчехвостил меня, как индюка недощипанного? Вот и верь вам после этого, покровители, электрическая сила, небесные…
Он причмокнул, тряхнул вожжами, побуждая гнедую бежать чуть веселее. Чалый мерин, впряженный во вторую телегу и привязанный за вожжи к заднику первой, возмущенно заржал, не желая ускорять шаг. Оно и понятно, кони-то — верховые, скакуны. А он их — в оглобли. Да куда денешься? Других лошадей нет, при разделе добычи не досталось.
— Справедливость, ква… — раздраженно сплюнул Олег. — Еще поди продай эту несчастную юрту. Кому она нужна на Руси? Разве купец какой на юг плыть будет… Так ведь у них, людей торговых, и своего товара в достатке. В лучшем случае за половину цены возьмет. А то и за треть, дабы в барыше остаться. А скорее, вообще раз в десять цены сбить попытается. И ведь не откажешься. Войлок-то жевать на ужин не станешь, и за постоялый двор стойками для стены не расплатишься…
Гнедая тревожно заржала, словно соглашаясь с мнением хозяина. Середин усмехнулся и отпустил волоки, предоставляя лошади трусить с той скоростью, с какой ей хочется: в самом деле, чего гнать, куда спешить? Приедет он в Рязань днем раньше или днем позже — какая разница? Даже лишняя неделя пути всё равно ничего не изменит — никуда город не денется. Успеет он его осмотреть и дальше двинуться — куда глаза глядят. И даже месяц ничего не изменит в его судьбе. Припасов с собой взято в избытке, дел насущных пока не видно… Ведун зажмурился, подставляя лицо ласковому солнышку, и продекламировал, безбожно перевирая Некрасова из школьного курса литературы:

Весна! Крестьянин торжествует,
Его лошадка что-то чует,
Идет-бредет куда-нибудь,
На дровнях обновляя путь…

К сумеркам чуток подморозило. Впрочем, когда на телеге в чересседельной сумке лежит свернутая медвежья шкура — холод не кажется чем-то сильно неприятным. Лошадкам досталось по торбе с овсом, путнику — копченая половина курицы. Очертив заговоренным порошком из растертой сушеной полыни и соли с перцем защитную черту вокруг стоянки, Середин спокойно заснул и глаз не разомкнул до тех пор, пока их не коснулись лучи утреннего солнца. Легкий завтрак из квашеной капусты с холодной тушеной бараниной — и обоз снова двинулся в путь.
Казалось, мир замкнулся в кольцо: день не отличался от дня, ночь от ночи. Дорога петляла через холмы к низинам, от низин к холмам, от березовых рощ к сосновым борам, от боров — к дубравам, потом опять к рощам. Мерно шелестела прибрежной осокой река, неспешно уплывали к далеким морям льдины, теперь уже несущие на себе клочья вмерзшей травы, прошлогоднюю листву; а на одном осколке ведун заметил несчастную мышь, которая неведомо как попала в ловушку и теперь тоскливо созерцала проползающие мимо берега. Не менялось ничего — и даже тянущаяся навстречу теплу молодая зеленая травка, казалось, день ото дня почти не отрастала.
Вечером Олег наткнулся на подготовленную стоянку: широкая прогалина, окруженная светлым березняком, пологий спуск к воде, два застарелых кострища, обложенных валунами. Даже небольшая поленница дров сохранилась, но оказалась влажной — видимо, зимовала под снегом. Впрочем, особых проблем с топливом в лесу не было. Пройдясь с топориком по ельнику за холмом, Середин быстро нарубил нижних сухих веток, из которых и сложил костер. Сварил пшенную кашу с остатками тушенки из крынки, развел в горячем кипятке немного меда, подсыпал брусничного листа. Не чай, конечно, с сахаром, и уж тем более не сбитень — но пить можно. Поароматнее сыта, коим на Руси всякое застолье завершать принято.
Немного питья вместе с еще оставшимся белым хлебом отнес он к низким зарослям рябины — берегине здешней, дабы за беспокойство не сердилась и покой ночной берегла.
И она явилась: стройная, обнаженная, с длинными волосами. Присела рядом, вглядываясь в лицо завернувшегося в медвежью шкуру гостя. Протянула руку, пригладила ведуну волосы, еле слышно шепнула:
— Ближнее селение ниже по реке… Полтора дня пути осталося…
Середин, будучи уже в полудреме, в ответ только улыбнулся и погрузился в теплую ночную негу…

* * *

— Электрическая сила! — невольно вырвалось у Олега, когда он почувствовал на себе мокрые штаны.
Первые мысли при подобном пробуждении оказались, естественно, не самыми приличными, но когда Середин понял, что стремительно намокают не только штаны, но и все ноги, вплоть до босых ступней, а также рубашка, медвежья шкура, он сообразил: обвинять собственное естество не стоит. Что-то случилось с окружающим миром. Продираясь из сладкого глубокого сна к реальности, он откинул края своей немудреной постели, выпрямился, непроизвольно прихватив саблю, по очереди тряхнул ногами, неожиданно оказавшимися в глубокой и неприятно холодной луже.
— Ква… — оглядываясь, покачал он головой. — Сотворить такое я явно не мог…
Березки вокруг поляны, рябинник, скрывавший берегиню, дорога и уж тем более — срез берега были щедро залиты водой, в которой красочно отражалась полная полуночная луна. Похоже, случилось то, что каждый год извечно случается в русских землях совершенно неожиданно, то, о чем он в своих печалях и думать забыл, то, что свидетельствует об окончательной победе весны над зимней стужей: половодье!
— Вот… Не вовремя-то как, — скрипнув зубами, сплюнул ведун, шаря глазами по сторонам и одновременно выхватывая из воды и перекидывая на повозки вещи.
Над стоянкой возвышался холм, за который он бегал вчера в ельник. Можно забраться наверх, но… Паводок может длиться неделю, а то и две. Сам-то Олег, конечно, столько протянет. Но вот что всё это время лошади жрать станут. Овса надолго не хватит — даже если забыть, что от такой пищи, если ее не разнообразить, колики у скакунов случаются, — травы на взгорке нет, не выросла еще. Да и вообще: две недели на небольшом холмике, в окружении воды…
— Дед Мазай и зайцы, электрическая сила, — снова сплюнул ведун. — Вода ведь и на два метра подняться может, и на три. А то и поболее… С холма ни пешему, ни конному хода не будет. И дров не хватит, и плот рубить из сырого дерева глупо. Тяжелый… Не управиться с ним одному. Да и долго. От реки в лес убегать — только ноги в незнакомом месте переломаешь. И телеги всё едино не пройдут. Че делать-то?
И тут он вспомнил услышанные перед сном слова берегини: «Полтора дня пути до ближнего селения…»
— Вот, значит, она о чем… — Он по очереди вынул из воды ноги, засучил штанины, ибо уровень воды дошел уже чуть не до середины колена. — Ишь, как поднимается. Не иначе зажор недалеко. Эх, залетные, опять на вас вся надежа…
Олег подбежал к лошадям, по очереди завел их в оглобли повозок, прыгнул на облучок передней, тряхнул вожжами:
— Пошла, родимая! Выручай, не то вместе, как зайцы, пропадать будем. Гони!
Гнедая, которой и самой не нравилось месить копытами воду, довольно резво перешла на рысь, и возки, распуская колесами волны, помчались по тракту, более или менее угадываемому между деревьями и кустарником. Когда метров через сто дорога выбралась на холм, Середин облегченно вздохнул, отпустил вожжи, надеясь на благоразумие лошади, намотал на продрогшие до костей ступни сухие полотняные портянки, натянул сапоги. Стало немного легче — хотя подмокший бок и студил тело. Но переодеваться полностью Олег не рискнул — недолго ведь и в ловушке оказаться. В доброго деда Мазая или его последователей здесь, в диких чащобах, верилось с трудом.
— И понесла же меня нелегкая по первому теплу… — Дорога ухнулась вниз, телеги врезались в воду чуть не по самые ступицы, но лошади не подвели, протащили груз через заводь чуть не трехсотметровой ширины, поднялись на новый холм. Отсюда, с высоты, перед ведуном открылось обширное поле битого льда, поверх которого струилась прозрачная вода, неся на себе всё новые льдины — которые застревали, поднимая стихийную плотину всё выше и выше. Это и был зажор — с холма дорога спустилась уже не в глубокую воду, а в череду незначительных луж. Однако это не значило, что опасность миновала. Половодье — везде половодье, а потому вода всё равно будет подниматься, хотя и медленнее. К тому же плотина как возникла, так может и прорваться. И что тогда ждет одинокого путника, оказавшегося ниже по течению…
— Давай, давай, родимая! — опять тряхнул вожжами Олег. — Первый же поворот от реки наш будет! Ты только до него добеги…
Но час проходил за часом, небо просветлело, на него выползло радостное теплое солнце, а отворотов от приречного тракта всё не встречалось. Спасая порядком запыхавшихся коней, Середин перевел их на шаг, хотя и здесь, за зажором, всё чаще и чаще протяженные участки дороги оказывались покрыты водой. Спасибо хоть, утоптанные и не до конца оттаявшие колеи пока не размокли — но ведь и это дело времени. А потому Олег никаких остановок и роздыхов ни себе, ни лошадям не позволял. Разве только на сухих участках спрыгивал с облучка и шел рядом — всё меньше гнедой тащить. И ни разу даже не закинул в рот жесткого, как подошва, вяленого мяса — из солидарности.
Около полудня ведун миновал еще одну стоянку — над кострищами перекатывалась вода в две ладони глубиной, аккуратно попиленные поленья плавали дружной стайкой, у спуска к воде колыхалась охапка прошлогодней травы. Правда, до дороги растекающаяся река еще не добралась, но оставалось ей для подобного броска всего ничего.
— Н-но, моя хорошая, — опять тряхнул вожжами Олег, подгоняя гнедую. — Потом отдохнешь, как место безопасное найдем.
У него уже начал появляться соблазн рискнуть и в самом деле повернуть в лес, пока его не залило. Авось, удастся до сухого места добраться… Но как угадать, далеко ли половодье в здешних местах достает? Оно ведь может и на пару километров всё залить. Поди проберись так далеко с телегами и лошадьми! А ну, бурелом встретится? Тогда придется не только возки, но и скакунов на верную гибель бросать.
Как назло, дорога ухнулась вниз, в воде закружили глинистые вихри, поплыла черная гнилая листва, колеса гулко загрохотали по чему-то жесткому. То ли каменистая россыпь встретилась, то ли бревенчатый мосток через ручей. Повезло, стало быть. А ежели овраг глубокий поперек пути попадется? Туда ведь и по горло можно влететь, если не с головой.
Впрочем, выбора у одинокого путника всё равно не оставалось, и он снова припустил лошадей. Очень скоро впадина осталась позади, тракт забрался на высокий холм, поросший мшистыми корабельными соснами в три обхвата толщиной, обогнул невесть откуда взявшийся посреди бора могучий дуб и начал спускаться вниз. Внезапно впереди оказался густой молодой осинник, за которым лес и вовсе оборвался. Впереди, насколько хватало глаз, открывался простор. Бескрайний водный простор, в иной ситуации показавшийся бы красивым и романтичным: этакое море со множеством лесистых островков, с ровными линейками торчащих прямо из воды кустарников, с одинокими могучими вязами, там и сям стремящимися к небесам. Просто водный мир какой-то, в котором даже за дровами нужно плыть на лодке, а лес валить придется, свесив ноги за борт.
— Ква… — выдохнул Олег, натягивая вожжи. — Такое водохранилище зажором уже не объяснить. Тут что-то глобальное творится. Чего делать станем, подруга?
Отзывчивая гнедая заржала — но как-то неопределенно, без четко выраженной позиции.
— Есть два варианта, — предложил Середин. — Первый: это попытаться поставить юрту, заготовить дрова, лечь кверху брюхом и переждать денечков …дцать, пока весь этот кошмар схлынет. А вы пока осиновые ветки пожуете, травку куцую пощипаете. Второй: попытаться добраться во-он до тех холмиков и задаться тем же самым вопросом уже там.
Кобыла возмущенно фыркнула.
— Сам понимаю, что дороги под водой не видно, — согласился Олег. — Да только юрту ставить тоже лениво. Ни разу в жизни этим делом не занимался. Боюсь, только перепутаю всё, а собрать не смогу. А за холмами, глядишь, чего интересное найдется…
Гнедая опять фыркнула и несколько раз переступила с ноги на ногу. Сзади заржал чалый.
— Да ну вас, — спрыгнул с облучка на землю ведун. — Видите — прямые линии из кустарника? Дикие ивняки так не растут. Наверняка, это межи между наделами. Поля это чьи-то, стало быть. А коли поля здесь, то и хозяева их неподалеку живут. И вообще, кто в доме хозяин — я или кошка?
На сей раз лошади промолчали. Олег оценил их скромность, вздохнул и принялся стягивать сапоги, штаны. Затем взял гнедую под уздцы и тронулся вперед. Лошадям ведь всё равно, куда копытами своими стучать. А здесь, в чистом поле, где никакие деревья или кусты колею не ограничивают, есть только один способ дорогу нащупать: ножками. Так и побрели они через паводковое «море»: Середин, по колено в ледяной воде, двигался первым, тщательно выискивая путь. Обоз — следом.
До холма добирались часа три, и когда дорога выползла-таки на холм, ведун уже совершенно не чувствовал ног. Олег немного поплясал на месте, разгоняя кровь, потом растер ступни, оделся. Дальше, по забирающемуся на взгорок тракту, пошел рядом с телегой — однако ноги всё равно продолжали мерзнуть, словно он так и не выбрался из ледяного весеннего половодья.
— Ну, если окажется, что зря…
И тут через редкий березняк впереди открылись острые кончики совсем близкого частокола, пахнуло дымом, послышалось недовольное коровье мычание, прерываемое оглушительным собачьим лаем: впереди находилось человеческое жилье!
Тын, верх которого углядел с холма ведун, был вкопан не в землю, а шел поверх земляного вала метров пяти высотой, так что все укрепление достигало высоты трехэтажного дома. Против крупной рати с осадными приспособлениями за подобной стеной, само собой, долго не отсидишься, но мелким степным шайкам в две-три сотни воинов или судовой рати, что плавает на торговых ладьях, защищая товары, а заодно присматривая себе беззащитную добычу, такой орешек явно не по зубам. Особенно, если защитников на стенах хватает. Хорошо местный люд обосновался, прочно. Впрочем, на берегу реки иначе и нельзя. Люд всякий по водным путям плавает. Только зазевайся — обязательно двуногий хищник по твою душу найдется. По форме селение напоминало большой равносторонний треугольник с невысокими, крытыми тесом, площадками на каждом углу; ворота располагались справа, над крутым обрывом, возвышающимся над Олымом, что уже поглотил в своем течении все причалы и помосты, которые, надо полагать, стояли на берегу. Не могло же селение у реки вовсе не иметь никаких причалов?
Вскользь оценив крепость деревеньки, Середин покатил вниз, миновал влажный распадок, не затопленный еще, однако, половодьем, медленно проехал под стенами, стараясь не смотреть вверх — туда, откуда, окажись он врагом, сейчас наверняка бы сыпались валуны, бревна, летели стрелы и лилась кипящая смола. Возле ворот ведун придержал лошадей, посмотрел на пухлого полуобнаженного старичка, что дремал на солнышке, привалясь спиной к теплой воротине. Пожал плечами: ну, коли стражи нет, то и вход, стало быть, бесплатный, — и въехал в селение.
Изнутри деревня показалась уже не столь прочной крепостью, как снаружи. Вдоль улицы тянулись жердяные заборы, огораживая обширные дворы. Во многих строениях отсутствие трубы выдавало сараи, а дома, добротные пятистенки, стояли довольно далеко один от другого, метрах в пятидесяти. В общем, рыхлая застройка, неплотная. Дворов сорок всего, может, чуть больше. А значит, и жителей немного. На стены, самое большее, сотни полторы выйти сможет. Не считая баб и детей, естественно…
— Эй, красавица! — натянул поводья Олег, углядев впереди девицу в душегрейке поверх простенького полотняного платья, в белом платке с вышитым синей нитью краем и с коромыслом на плече. — Пожалей путника, дай воды колодезной напиться!
Курносая туземка остановилась, окинула его васильковым взглядом, осторожно опустила коромысло на землю, освободила от крючка одну из бадеек:
— Отчего же. Хорошему человеку воды не жалко. Пей.
— Благодарю, красавица… — Ведун поднял деревянное ведро, поднес ко рту, сделал несколько глотков обжигающе-ледяной воды, куда больше пролив себе на плечи. А попробуй попей нормально из широкой емкости почти в пуд весом, да еще с толщиной стенок не меньше сантиметра! Подходящей пастью создатель разве что бегемота наградил. Олег опустил ведро, отер губы. — Спасибо тебе, красна девица, спасла от жажды. Да еще с полными ведрами навстречу попалась. Стало быть, удача меня сегодня должна подстерегать. Не подскажешь, торг у вас где будет?
— Какой ныне торг, мил человек? — пожала плечами девушка. — Он, как реки-то разлились. Ни купцам, ни покупателям хода нет. Вот и пустует площадь. Нет никого.
— Реки? — навострил уши Олег. — А их у вас много?
— За воротами Олым разлился, — зацепила красотка ведро крючком коромысла, — а по другую сторону Сосна плещется.
— Так вот отчего всё так залило! — понял Середин. — У вас тут сразу две реки разлились. И обе отнюдь не ручейки… Кстати, а как селение ваше зовется?
— Чернавой прародители нарекли… — Девушка поднатужилась, закинула коромысло обратно на плечо. — Сказывали, от шелковицы всё округ черно было, как первый сруб ставили. С тех пор черными и зовемся.
— Постой еще секунду! — попросил Олег. — Подскажи, а постоялый двор у вас тут есть?
— Есть, отчего не быть, — попыталась пожать плечами голубоглазая туземка, но смогла шевельнуть только одним. — Токмо закрыт он ныне, да и подтоплен, вестимо. За стенами, у Сосны стоит. Ныне ведь половодье, путников, почитай, нет. От Манрозий Горбатый дома и отдыхает, пока по двору волны гуляют.
— Да, среди воды мне и самому ночевать неохота, — поморщился ведун. — Может, еще у кого на постой встать можно? Я бы заплатил… Может, у тебя приют найдется, красавица? Серебра отсыплю, сколько скажете.
— Нет! — неожиданно грубо вскинулась девушка и даже отступила на пару шагов. — Откель ты тут вообще взялся, в разлив-то самый?
— Ну, нет так нет, — хмыкнул Середин, несколько обиженный подобной отповедью. — Была бы честь предложена. А более отзывчивых хозяев у вас в деревне нет?
— Хочешь, ступай прямо до самой стены, да вдоль нее до второго двора, с чуром на воротах. Там Севар Шорник живет. У него дочь средняя на выданье. Может, он примет. Ему ныне серебро в самый раз придется. Приданое ведь давать понадобится, а еще и своих младших кормить надобно.
— И на том спасибо, красавица. Удачи тебе, и мужа хорошего… — Олег забрался на облучок телеги и тряхнул вожжами. — Поехали, родная. Будут тебе скоро и отдых, и ясли с ячменем.
Найти нужный двор особого труда не составило. Земляную стену Чернавы Середин, и захотел бы, не миновал. Вдоль вала шел узкий проезд, как раз в телегу шириной; ворота, на левом столбе которых красовалась умело вырезанная, черная, как негр, личина с большими усами и бритым подбородком, трудно было перепутать с любыми другими. Похоже, от гнили деревяшку щедро пропитали дегтем и теперь мавр с запорожскими усами стал почти вечным.
Спешившись, ведун громко постучал в ворота и, отойдя обратно к телеге, привалился к боковине возка. Спустя пару минут во дворе послышались шаги, воротина чуть приоткрылась, и наружу выглянула женщина лет сорока в потрепанном сарафане, еще сохранившем праздничную вышивку — но нитки от времени поблекли, и теперь розы, травы и птицы еле угадывались на фоне материи.
— Мир этому дому, — поклонился ей Середин. — Севар Шорник здесь живет?
— Здесь, — вышла со двора женщина. — Чего тебе надобно, чужеземец? Купить чего в дорогу али шкуры продать желаешь?
— Олегом меня зовут, — решил для начала представиться ведун. — Добрые люди подсказали, ночлега у вас можно спросить. Не милости ради, хозяйка. Серебром расплачусь сполна. Половодье меня в пути застало, под крышей хотел бы переждать, а не в лесу, как пес бездомный.
— Серебром? — переспросила женщина. — Настоящим, али на золото или меха пересчитать думаешь?
— Чешуи новгородской у меня маленько есть, — пожал плечами Середин. — Хотя, коли желаете, золотых монет тоже пара имеется. Да только дороговато золотом-то за пару недель ночлега платить. Даже если в дорогу снарядите по чести и кормить одними гусями всё время станете. Сдачи просить буду.
Хозяйка промолчала, поправляя выбившуюся из-под платка прядь русых волос. Карие глаза смотрели даже не на гостя, а куда-то через плечо ведуна. Со щек медленно сходил румянец.
— Пусто отчего-то у вас в деревне ныне, — разорвал затянувшуюся тишину Олег. — Никого на улицах не видать. Прямо… сенокос, что ли?
— Ставень у распадка мужи разворачивают, — спокойно ответила женщина. — Паводок ведь. Как вода сходить станет, изрядно рыбы за ставнем застрянет. Пировать станем, рыбным днем лето встречать.
— Это здорово, — согласился Середин. — Если повезет, может, и я праздник увижу.
Туземка опять надолго замолчала. Ведун прокашлялся:
— Так чего, хозяйка, возьмете на постой? Мне ведь много места не надобно. И ем не за троих, сильно не обременю. Да и заплачу сполна, уговоримся.
В воздухе опять повисла тишина. Олег, которому всё это начало надоедать, уже собрался было ехать дальше, стучать к соседям местного кожевенника, как хозяйка вдруг отступила, слегка поклонилась:
— Отчего же, заезжай. Токмо, не обессудь, с поклажей и лошадьми помочь некому. Сам уж распряги, да под навес поставь. Там и вода в бочке есть…
Она приподняла воротину, отвела ее в глубь двора. Потом точно так же отворила вторую. И… ушла в избу.
— Странно тут, однако, гостей привечают, — покачал головой ведун, взял гнедую под уздцы, повел во двор.
Телеги свои он поставил у самой ограды, выпряг лошадей, завел под навес, на вымощенный тонкими сосенками пол. Тут, по всей видимости, был сеновал — но к весне от припасов осталась только невысокая желтая кипа у дальней стены. Зато хозяин успел сделать две загородки. То ли складывать чего удумал, то ли скотину прикупить. Как раз в загородку Олег и завел скакунов. Подобрал стоявшую возле пахнущего влажным теплом хлева бадейку, зачерпнул воды из кадки, отнес коням. Пока он с местом определялся, они давно успели отдышаться, так что не запарятся. Потом кинул им две охапки сена — овсом в дороге наелись, пусть отдохнут от зерна немного.
Внезапно он ощутил на себе чужой недобрый взгляд. Остановился, медленно повернулся к дому. На крыльце, вперившись в него исподлобья, стояла в накинутом поверх полотняной рубахи тулупе девушка лет двадцати, чем-то похожая на хозяйку: те же круглое лицо и острый нос, те же русые волосы — правда, сплетенные в длинную косу. Платок накинут небрежно, только на затылок. Ни «здрасте», ни «помочь чем?», ни познакомиться… Странные тут люди, однако…
Пожалуй, если бы ведун не успел распрячь коней, он бы сейчас и вправду развернулся да поехал искать приют на другой край деревни. Но теперь собираться было лень, и Олег улыбнулся девушке как можно дружелюбнее:
— Красавица, корец не вынесешь доброму гостю? А то пить я не меньше лошадей хочу, да из бочки скотной как-то неприятно.
— Воды токмо дать могу… — буркнула себе под нос девица.
— Да я и воде рад буду… — Улыбка сама собой сползла у Олега с губ. — Могу и сам зачерпнуть, коли в тягость.
— Я принесу… — Девушка ушла в дом и почти сразу вернулась, неся в одной руке деревянное ведро, в другой ковш. Бадью поставила на землю, ковш пустила плавать по воде, сама отступила в сторону: — Пей.
Середин от такого обращения начал злиться, но пока еще держал себя в руках. Всё-таки в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Русь огромна, в разных ее концах разные обычаи. Кто знает, может, и он сейчас по местным меркам нечто неприличное творит. Потому ведун просто зачерпнул из ведра полный корец, поднес к губам… Вода опять оказалась ледяной, колодезной, пробивающей холодом до самых костей. Олега начал бить озноб, и он понял, что всё еще не согрелся после перехода через залитые паводком поля. А без хорошей бани наверняка не сможет отогреться вообще. Между тем дело двигалось к концу дня. Еще немного — и баню топить будет вовсе поздно. До полуночи не успеют — а мыться вместе с нежитью ведуну не улыбалось.
Он кинул ковш обратно в ведро, пошел к повозке, размотал узел чересседельной сумки, нащупал бобровый налатник, вытянул, набросил на плечи. Засунул руку поглубже, выискивая меховые штаны, и тут… Створка ворот приоткрылась, внутрь просочилась хозяйка — а он и не заметил, как она ушла! Следом ступил чернобородый мужик в синем суконном зипуне с топором в руках, за ним еще один, в рубахе с мокрыми рукавами и меховой душегрейке, и тоже с топором. Потом появился рыжебородый и рыжеволосый крепыш со сломанным носом, сжимающий вилы с деревянными, но остро наточенными зубьями. Мужик в лисьей остроконечной шапке с косой. Потом еще, еще, еще…
— Вот те, бабушка, и Юрьев день. — Ведун ощутил меж лопаток неприятный холодок, а потому оставил в покое сумку и перешел к передку телеги, положил ладонь на рукоять сабли. Опоясываться оружием при враждебно настроенной толпе он не рискнул. — Интересно, чью мозоль я отдавил на этот раз?
Между тем толпа мужиков с косами, вилами, топорами увеличилась до трех десятков человек. Чернобородый в зипуне, поигрывая своим плотницким инструментом, нарочито небрежно поинтересовался:
— Ты из чьих будешь, мил человек?
— Из новгородских земель пришел, — изложил свою обычную легенду Середин. — Вот, езжу по землям русским. Себя хочу показать, на других посмотреть.
— Стало быть, гость ты в наших местах далекий, неведомый, — опять подкинул топор чернобородый. — Никто тебя не знает, никто за имя твое поручиться не может. Как же ты с Новгорода Великого к нам в Чернаву аккурат в половодье забрести исхитрился? Когда ни по дороге залитой, ни по реке ледоходной никакого пути нет? Откель ты взялся, мил человек? С неба свалился али из-под земли вылез?
— Вдоль Олыма по дороге приехал… — Ведун всё никак не мог понять, почему мужики заявились с подручным инструментом, почему никто из них не сбегал за мечом, копьем. Ведь наверняка в каждом дворе оружие есть, как же без него? И время у деревенских имелось, не запыханные они, сломя голову не бежали. — Последние версты во весь опор гнать пришлось. Просто чудом от воды убежал.
— Убежал, сказываешь? А может, она тебя как раз и принесла?
— Я что, бревно, что ли, чтобы меня по воде приносило? — Местные нападать явно не торопились, а потому Середин руку с сабли пока убрал.
— Тогда скажи, мил человек, откуда ты мог приехать по Олыму-то? Вестимо, селений на нем окрест нет ни единого. И не стояло никогда!
— Как это не стояло?! — возмутился Середин. — А Кшень? А Сурава? Я с Суравы как раз и еду. Зима меня там застала, задержался.
— С Суравой ты промахнулся, чужеземец, — засмеялся бородач. — Гости мы там редкие, но бываем. И они нас навещают по-родственному. У меня там свояков двое. У Сбыслава, вон, сестра замужем. Тебе ведомо хоть, кто там за старосту считается?
— Зимой Захар был, — пожал плечами Олег. — А кто ранее, и впрямь не знаю.
— И вправду Захар, — удивился мужик. — Он ведь свояк мой, не сказывал? Промыслом меня кличут.
— Постой… — опустив вилы, подошел ближе рыжий со сломанным носом. — А Людмилы моей ты там не видел? Белян у нее еще в мужьях…
— Видел, — кивнул Середин. — Живет. Красивая. Детей трое, все здоровы пять дней назад были. Одинец с кузней управляется, так что не голодают, кормилец есть.
— Отчего Одинец? — насторожился Сбыслав. — А Белян где?
— Утонул он, — развел руками Олег. — Год назад еще. — Подробнее про свои отношения с Людмилой и о причине смерти ее мужа он распространяться не хотел.
— А в Селезнях ты не бывал? — подступили мужики слева. — Чернава там наша замужем. Одна с таким именем. О прошлом годе трое детей у нее росло.
— Нет больше Селезней. Половцы прошлым летом сожгли. За то мы зимой в отместку их кочевье разорили дочиста. Видите, юрта на возках? Это как раз моя доля в добыче. В Кшене ее продать некому, мы ведь их больше десятка захватили. Вот в Рязань и везу. Да как-то забыл про половодье, прямо во сне меня прихватило.
— Это что! — отозвались слева. — Три года тому наших аж пятеро с лошадьми и дровами на черном холме водой отрезало. Два дня сидели, пока жены лодки догадались пригнать.
— Ужели с Селезней никто не уцелел? — пытались перебить рассказчиков мужики. — Может, ты видел ее? Родинка у нее еще здесь, над бровью…
— А назад ты поедешь, мил человек? — одновременно с ними спрашивал Сбыслав. — Может, гостинец передашь?
Отчуждение пропало, будто и не бывало никогда. Чернавчане обступили гостя, оживленно расспрашивая его про каких-то родственников и знакомцев, что-то рассказывали, вспоминали. Ответить сразу всем ведун не мог — но мужики вели себя так, словно он с каждым разговаривает, и каждого слушает, понимает. Между тем, едва напряжение спало, Олег снова почувствовал озноб и думал сейчас только об одном: о жарко натопленной парилке с широким полком. Нынешняя сумасшедшая спешка даром не прошла — после бессонной-то ночи, да в мокрой одежде, да потом еще несколько часов по колено в воде, и всё на голодный желудок… Тут уже просто горячим сбитнем не обойдешься. Прогреваться надобно на совесть, снаружи и изнутри.
— Извини, зря побеспокоили, Радша. Свой он оказался, с Суравы заявился…
Во двор, прихрамывая, вошел сгорбленный старик с совершенно голой головой — даже бровей и ресниц не росло. Левой рукой он опирался на посох, на верхушке которого болтался небольшой березовый туесок, пальцы правой постукивали камушками, собранными на тонкий ремешок подобно четкам. Облачен он был в толстую шерстяную накидку крупной вязки. Будь она надета на голое тело — ее можно было бы назвать власяницей, но на горле и в рукавах у Радши поблескивал тонкий шелк дорогой исподней рубахи.
— Зря, не зря, — склонив голову набок, пробормотал старик, — однако же сторожка не повредит… Откель бредешь, чего ищешь, мил человек?
— Олегом меня мать нарекла. Из Новгорода я, Радша, — потер тряпицу на запястье ведун. Примотанный к коже серебряный крест стремительно нагревался, показывая скрытую в старике немалую магическую силу. Похоже, мужики позвали взглянуть на странного гостя местного волхва. — Мир захотел посмотреть, себя показать. Вот и скитаюсь по свету. Где помочь кому надобно, помогаю. Где мне тяжело приходится — серебром за добро плачу.
— Не боишься серебро-то в руки брать? — крякнул волхв.
— Да вы что, за нежить болотную меня принимаете? — не выдержал Олег, дотянулся до косухи, дернул из кармана серебряный кистень, вытянул руку, сжимая его в кулаке: — А это тебе как?
— Сам вижу, не нежить, — спокойно ответил Радша и провел ладонью над туеском. Из множества щелей повалил сизый дым. Старик вытянул посох, окуривая гостя со всех сторон.
— Что у тебя там за отрава… — закашлялся Олег.
— Токмо полынь, да можжевельник, да слово Велесово, — покачал головой старик. — Не терпят их духи подлые да твари, Чернобогом придуманные. Вижу, заловил ты, мил человек, марьянок водяных, что в грудь забираются да душат смертного кого до муки, а кого и до смерти… Али еще какая ломота к тебе прицепилася.
Волхв отступил, дунул на туесок, и дымление тут же остановилось.
— Нельзя тебе, гость наш, с людьми ныне в одном доме жить. Марьянки, твари подлые, с человека на человека быстро бегают. Севар, твой двор?
— Мой, Радша, — выступил вперед один из мужиков. Как раз тот, что входил за Премыслом, в рубахе с мокрыми рукавами и короткой всклокоченной бородой.
— Баню свою истопи, в нее гостя покамест поселишь. Пока марьянок не изведем, со двора не выпускай. Завтра приду, посмотрю, каков будет.
— Так ведь вечер скоро, волхв!
— Сам вижу. Свечу жировую принесу отговоренную. Не сунется нынче нежить в баню, не боись.
— И-эх, — крякнул мужик и двинулся к дому. Хозяйка побежала следом, что-то тихо приговаривая.
Прочие деревенские наоборот, подступили ближе, с видимым изумлением рассматривая подвешенный на стальной тросик двухсотграммовый серебряный груз с множеством острых граней.
— Никак, всю казну свою в кистень перелил? — поинтересовался Премысл.
— Жизнь дороже… — отвернув голову, опять закашлялся ведун. — Коли нечисть на пути встретится, так саблей от нее особо не отмахнешься. А вот кистень из священного металла в самый раз приходится. Зачастую лишь покажешь — болотник али водяной враз в омут свой прячутся.
— И часто встречался? — поинтересовались из толпы.
— Приходилось, — кивнул Середин и, пользуясь случаем, перешел к рекламе: — Я ведь, большей частью, тем на жизнь и промышляю. Где рохлю из дома сведу, где волкодлака в лесу поймаю, где мавку или криксу изведу. Глядишь, селяне и на стол накроют, и в дорогу припасов соберут, а где и серебра отсыплют, коли тварь опасной окажется.
— То-то тебя самого марьянки оседлали, — презрительно хмыкнул кто-то из мужиков и стал пробираться к воротам. — А ведь туда же, ведуном прикидывается. И ведь имя какое выбрал — Олегом назвался! Видать, под Олега-ведуна прикидывается. Кистенем серебряным хвалится. Тьфу!
Еще несколько человек двинулись за ним.
— Знатно, знатно, — покачал головой Сбыслав. — И в лоб дать сподручно, и казна на черный день всегда под рукой. Ну, ты это, ломоту свою гони. А коли назад в Сураву сберешься, меня кликни. Кузница моя у Мокрого угла, всякий покажет.
— Ты прости, что за человека зараз не признали, — запахнув зипун, чуть поклонился Премысл. — Сам видишь, половодье кругом. Зело чудно, коли по воде путник на телегах является.
— Так в том и дело! — попытался оправдаться ведун. — Почти сутки ноги в холодной воде, вот и простыл…
Он опять закашлялся.
— Ты не боись, волхв у нас мудрый. И от нежити оборонит, и с ломотой любой справится. — Бородач тоже направился к воротам, увлекая за собой прочих деревенских.
Поняв, что для здешних обитателей он опозорен окончательно и бесповоротно, и никаких заказов и просьб к нему не будет, Олег пожал плечами:
— Вот и думай. То ли гордиться, что имя мое в каждой захудалой деревушке известно, то ли обижаться, что признавать ведуном не хотят… — Он отвернулся к телеге и туго затянул узел сумки. Если хозяева баню обещают, то там и отогреется, можно и без меховых штанов немного потерпеть.
— Ушли наконец… — На дворе опять показался хозяин в покрытой черными пятнами рубахе, опоясанной широким, в полторы ладони, ремнем, с разлохмаченными, как и борода, каштановыми кудрями. Он закрыл ворота, повернулся к гостю: — Тебя, сказывал, Олегом кличут?
— Есть такое дело, — кивнул Середин.
— Баба моя молвила, ты серебро новгородское за постой сулил?
— Чешую[38] обещал, — на всякий случай уточнил ведун.
— Мы так помыслили… — Хозяин пожевал губами. — По монете за день с тебя попросим.
— За три, — покачал головой Олег. — С едой, дровами, баней и постелью.
Монета в день — это было слишком много. На торгу осенью за три монеты возок огурцов купить можно. А по весне — по бочке квашеной капусты за деньгу.
— Кони еще у тебя. И ломоту изгонять волхв придет. А ну, в доме останется?
— Ладно, — смирился Середин. — По монете в два дня. Только как с простудой справлюсь, в дом меня примешь! Еще мне не хватает, чтобы банники ночью запарили. Волхв-волхвом, а поберечься стоит.
— Баня топится ужо, — ответил Севар. — Ну, коли сговорились, задаток клади. За пять ден, не менее. А то, может статься, и нет у тебя серебра вовсе.
Олег презрительно хмыкнул, перебросив с руки на руку тяжелый кистень, полез опять развязывать сумку:
— Три монеты дам. За шесть дней. Не перекусывать же одну пополам?
— Тюки свои под навес перебрось, — повеселел мужик, пряча серебро за пояс. — Бо дождь случиться может. Да и роса, что ни ночь, обильная выпадает. Кабы не отсырели. Пойду дров в печь подкину. К сумеркам проветрю, да можешь укладываться, коли Радша свечу принесет. Устал, небось, за день?
— Дорога — она не спрашивает, — мрачно ответил ведун, вешая сумку на плечо. — Устал ты, нет — ей без разницы. Гонит, и всё.
Тюки с запасной одеждой, дорожными припасами, посудой и кузнечным инструментом он сложил под навес, а вот оружие и чересседельную сумку с деньгами отнес в баню, кинул на пол и, закашлявшись, поскорее выскочил наружу. Банька топилась вовсю — из широкого продыха над дверью валил сизый дым.
Середин проверил коней — подбросил сена, наполнил бадейку доверху. Поговорил с гнедой, ткнувшейся мордой в плечо, отер ее и чалого шкуры пучком сухой травы, подобранной возле крыльца.
Потихоньку вечерело. Сразу стало заметно, что зима, в общем-то, отступила совсем недавно: холодок стал пробираться под налатник и рубаху, изо рта вырывались клубы пара. Олег — чего уже давно не случалось — застучал зубами, опять закашлялся, плюнул на всё и пошел в баню.
В очаге под медным котлом еще горела краснотой россыпь углей, но дыма от них почти не было, и ведун решительно закрыл доской продых над дверью, развернул медвежью шкуру, расстелил на нижней полке, сел было сверху — и тут же с руганью вскочил:
— Мокрая, зар-раза!
Он вздохнул, перекинул шкуру выше, чтобы сохла, разделся и разложил сверху остальную свою одежду — тоже ведь влажная. Несмотря па раскаленную печь, голому в бане ему показалось зябко. Олег достал и натянул на ноги меховые штаны, на плечи накинул налатник. Простер руки над очагом.
— Никак, мерзнешь?
От неожиданности ведун чуть не подпрыгнул, как потревоженная кошка, резко развернулся, облегченно перевел дух:
— Это ты, волхв?
— Не пугайся, коли так пронимает. — Старик поставил на печь небольшой оловянный котелок. — Места здешние таковы, всякая нежить во три-десять раз сильнее, духи в сорок раз вреднее.
— С чего это?.. — собрался было расспросить ведун, но его опять задушил кашель.
— Наверх тебе надобно, в самый жар, — покачал головой волхв. — Марьянки жара не любят, убегают. И пара горячего не любят. Потерпи, пугнем их маленько.
— Дым наверху, — поморщился Олег. — Першит.
— Тебя першит, их прочь гонит…
Радша достал из рукава толстую бурую свечу, поднес к углям, запалил, повернулся к двери, дунул. Свеча погасла, но длинный тонкий дымок потянулся в угол. Волхв зажег ее снова, потушил в сторону противоположной стены, опять зажег… Только в пятый раз запалив огонек, поставил свечу на пол:
— Гляди, не опрокинь. Пока огонек тлеет, нежити сюда входа нет. И не поднимай. Задохнется в пару свеча.
— Я сильно париться не собираюсь, — ответил Середин. — Мне бы выспаться с дороги.
— Успеешь еще бока отлежать. — Волхв кинул в котелок один из камушков, что были в очаге, плеснул из большого котла воды. Послышалось шипение, вверх поднялся столб пара. — Ты, мил человек, давай налатник свой на голову накинь, да над репой пареной жаром подыши. Духи лихоманок всяких страсть этого не любят. Может статься, и убегут. Ворожить ныне не с руки. Тяжко ночью супротив Чернобога колдовать, его время.
Вздохнув, Олег склонился над обжигающим лицо и легкие котелком. Тут же вспомнилась мама, что в детстве точно так же выгоняла из него простуду. Вот так, бегут века. То лихоманки, духи и марьянки человека донимают, то чахотка, то ОРЗ. А гонят их все одинаково: горячим паром, да накинув полотенце на голову.
— Как остынет, на камни воды плесни, да наверх забирайся, на шкуру свою, — прозвучал совсем рядом совет волхва. — А я поутру приду проведать.
Кашель ведуна действительно отпустил. Посидев под налатником минут пять, Олег выбрался, выплеснул воду из котелка на камни, достал сладкую распаренную репу, запустил в нее зубы и полез на верхний полок. Шкура, конечно, мокрая — но уже горячая, не хуже репы. Печь раскалена, что кузнечный горн. Так что замерзнуть ему до утра не грозит. Хоть и не княжеские палаты, а жить можно…
Заснул Середин чуть ли не мгновенно — сказался тяжелый долгий день. Но вместо отдыха он ухнулся в какую-то кроваво-красную кашу, в которой, как в бочке с вязким медом, бился до самого рассвета и пробуждение воспринял как радость. Но не надолго: при первом же движении голову пронзила резкая боль, глаза почти не открывались — похоже, опухли; грудь словно стянуло раскаленным обручем, а руки и ноги — залило неподъемным свинцом.
— Электрическая сила… — простонал ведун, пытаясь подняться, но после короткой борьбы с собственным телом решил взять передышку и немного полежать. Всё едино половодье, спешить некуда. Можно и отдохнуть.
Олег прикрыл глаза и снова заснул. А скорее — впал в беспамятство, потому как совершенно не замечал происходящего вокруг, пока не закашлялся от едкого дыма, заползающего в легкие. Он дернулся, пытаясь сесть, но бессильно свалился обратно на шкуру, захрипел.
— Ништо, ништо, — узнал он голос волхва. — Терпи, мил человек. Что тебе противно, то марьянке гибель. Молодец, Даромила, вовремя меня покликала. Мало совсем, и сожрала бы лихоманка гостя. Зело крепко прихватило. А ныне ступай, дай с нежитью болотной словом перемолвиться…
Олег услышал, как хлопнула входная дверь, после чего Радша приблизился, и голос его прозвучал совсем рядом с Серединым:
— Сказывали, похвалялся ты, мил человек, что с нежитью всякой управиться способен? Как же ж тоды мелкую пакость водяную в грудь свою пустил? Эх, колдуны бродячие. Много гонору у вас, да мало с вас пользы… От как исцелю, все твои штуки чародейские в уплату заберу, дабы разума боле никому не туманил.
Ведун ощутил холодное прикосновение к груди, которое почти сразу перешло в резкое жжение. В висках упруго запульсировали жилы, из легких вырвался тяжелый, словно предсмертный, хрип.
— Ли, добруха, кумоха, тетушка, гостьица, — услышал распевные слова волхва. — Пойдем со мной на чисто солнышко, за широкий стол. Молочка тебе налью, кашкой тебя покормлю. Будешь сытая, станешь веселая. Погуляти захочешь, в чистом поле цветов собрать, в речке широкой на себя посмотреть. А я тебя привечать стану, угощать стану, дом тебе большой поставлю, будешь в нем в холодке жить, воду-пиво пить, по мягким мхам кататься, над ряскою стлаться …
Голос удалялся и удалялся, пока не прозвучал откуда-то из-за препятствия. Хлопнула дверь — и впервые вместо удушливого дыма и озноба Олег ощутил приятный дымок и пышущий от печи жар. Даже отек с глаз вроде бы спал, и он смог осмотреть помещение не через щелочку между веками, а просто раскрытыми глазами.
Разумеется, за ночь в бане не изменилось ничего: три полка на разной высоте, пара лавок вдоль стен, три шайки на полу, большой медный котел с водой над полыхающим очагом. Сизый дым, поднимаясь вверх, стлался под потолком и неторопливо выползал в продых над дверью.
Створка приоткрылась, пропуская внутрь ту самую остроносую девицу, что вчера выносила ему из дома ведро с водой. Она присела перед очагом, поворошила палочкой угли, подбросила с пола еще несколько поленьев.
— Это ты, что ли, Даромила? — с легкой хрипотцой поинтересовался ведун. — Ты волхва позвала?
— Радша лихоманку твою со двора к реке уманил, — ответила та. — Ныне тебе легче станет.
— Спасибо тебе, красавица, — прикрыл глаза Середин.
— Меня батюшка с кашей к тебе послал. Сказывал печь затопить, коли остыла, — выпрямилась девушка. — Я и увидела, как ты в беспамятстве мечешься.
— Спасибо, — повторил Олег. — А где каша, кстати?
— Остыла, небось, уже… — Даромила подошла ближе, наклонилась и подняла откуда-то глубокую деревянную миску, до краев полную коричневатых крупинок ячки. Там же лежали и три ровных кубика мяса с тонкими прожилками.
— Ничего, — приободрился ведун, пытаясь сесть. — Лучше холодная каша, чем горячий голод.
— Дай помогу… — наклонилась вперед девушка. Они едва не столкнулись лбами, но Даромила резко отвернулась, и Олег получил по щеке шлепок толстой тяжелой косой. И вдруг подумал, что для двадцати лет, на которые выглядела помощница, она уж слишком засиделась в девках. Старая дева уже, можно сказать. Обычно замуж на Руси лет этак в пятнадцать, шестнадцать, ну, в семнадцать выдают. Редко когда позднее.
— Благодарю, красавица. Что бы я без тебя делал? — От перемещения в вертикальное положение у Середина закружилась голова, и он понял, что встать пока не сможет. По крайней мере, в ближайшие пару часов, пока хорошенько не подкрепится и окончательно, не придет в себя.
— Слушай, милая. Сделай доброе дело, принеси ложку. Она на поясе. Вон, поверх сумок у печи лежит.[39]
Даромила кивнула, сходила к печи, расстегнула чехольчик, достала главный инструмент всякого русского человека:
— Ух ты! С самоцветами! Дорогая, наверное?
— Уж какая есть. — Олег принял от нее ложку, тут же подцепил и перекинул в рот все три мясных кусочка, прожевал, потом принялся торопливо черпать чуть теплую кашу.
— А правду сказывали, что у тебя кистень серебряный?
— Какой есть, — лаконично повторил занятый трапезой Середин.
— Тоже, небось, немалых денег стоит… А может, ты и не путник вовсе? Может, боярин переодетый, что от княжьего гнева прячется?
Олег промолчал, а девица, увлеченная неожиданным «прозрением», заметалась по бане:
— Отчего же переодетый? Рубахи у тебя шелковые, штанов разных целый мешок, сапоги дорогие, оружие странное с рукоятью из самоцветов…
— Какой боярин?! — поспешил вмешаться в ее мыслительный процесс Олег, сообразив, что рискует стать героем вовсе невероятных слухов. — Какой боярин! Ты телеги мои у забора видела? Это добыча ратная. Думаю, до Рязани доберусь, за две-три гривны продам. Обычный воин я, саблей себе прибыток зарабатываю. Дома и семьи у меня нет, так что доход весь на себя трачу.
— Целых три гривны? — изумилась Даромила. — За един поход?
— Не за один поход, а за целый год доход у меня такой получился, — на всякий случай предупредил Олег. — К тому же из трех сотен, что со мной на половцев ходили, полста головы свои сложили, а еще два раза по столько ранеными возвернулись. Вот и считай: две гривны за свой живот — много это или мало?
— Три гривы? — словно не услышала его девушка. — За един раз?
— Ты чего, в ратники решила записаться? — усмехнулся Олег. — Так имей в виду: шанс с добычей вернуться один из четырех примерно получается.
— Отчего это? — не поняла девица.
— Победишь или разгромлен будешь это один к одному, — растопырив четыре пальца, тут же загнул два ведун. — И еще один к одному — что в случае победы ты жив останешься, а не живот свой в чужих краях потеряешь.
— Но ты же цел? — после некоторого раздумья сказала Даромила.
— Мне повезло, — вернул Олег вычищенную до донышка миску. — Спасибо тебе, красавица. И за угощение, и за то, что волхва вовремя позвала. Вот уж обидно так обидно: половецкий поход без единой царапины пережить, а в родных землях живота лишиться.
— Радша батюшке велел курицу для тебя сварить, а бульоном заместо сыта отпаивать, — глядя куда-то мимо гостя, сообщила девушка. — Я покуда ощиплю, а вечером отвар принесу. Ты отдыхай пока. Лихоманка много сил берет, зараз не оклемаешься.
Середин, ощутивший в желудке приятную тяжесть, спорить не стал, благо укладываться оказалось просто донельзя: набок отвалиться, и всё. В этот раз вместо вязкого месива он оказался в чистом небе. Над головой светило солнце, и именно к нему тянулся ведун всей душой — пока девичья рука не прикоснулась к плечу:
— Вот, испей, боярин.
Олег вздрогнул, просыпаясь, и уже без посторонней помощи сел на полке, принял у Даромилы миску, мелкими глотками выпил горячий бульон.
— Кашу чуть опосля принесу, — пообещала девушка. — В печи томится.
Когда кормилица ушла, Середин спустился, прогулялся по жаркой бане, думая о том, куда бежать по нужде — к хозяевам, или так выкручиваться. После некоторых колебаний вспомнил, что в дом ему входить запрещено, и «выкрутился», благо баня изначально предназначена для удобного слива воды, да и самой воды запас имелся.
Даромила пришла, как и обещала, «чуть опосля», примерно через полчаса. Принесла вареную крупными кусками репу, жареную капусту, вареный куриный окорок, а когда гость взялся за еду, с гордостью сообщила об уловке:
— А на боярина ты откликаешься!
— Ой, милая, — покачал головой Олег, — как меня только ни называли. И купцом, и колдуном, и боярином, и бродягой. Я уже на всё согласен, лишь бы миску полную наливали.
— Как это на всё? — не поняла девушка. — Ужель не позорно, коли обидным словном кличут?
— Коли не со зла, то и не обидно, — спокойно ответил Середин. — А коли со злом, то сабелька завсегда при мне. Чик, и нет головушки у языкастого…
Одновременно с последним словом за Даромилой захлопнулась дверь.
Впрочем, новым утром она опять появилась, принеся блюдо с двумя крупными копчеными лещами. В первый миг ведун хозяйскую дочку даже не узнал: в жемчужной понизи, в кокошнике, в расшитом сине-красными лентами сарафане с пышными плечами она показалась чуть не на полголовы выше и в полтора раза шире в плечах.
— Ну, ты просто чаровница писаная! — развел руками Олег, спрыгивая с полка. — Неужели ради меня так убралась?
— Сватов ныне ждем. — Девушка поставила рядом с блюдом миску бульона. — Сестру просить обещались.
— Сейчас? — удивился ведун. — Я думал, свадьбы больше по осени играют.
— То играют, — отвернулась Даромила. — Токмо пока сговорятся, пока попряничаются, пока сберутся, аккурат до осени время и пройдет.
— Понятно… — Олегу показалось, что на глазах девушки блеснули слезы, и он прекратил расспросы, посвятив внимание завтраку.
Однако, покончив с едой, тоже достал из сумки свежую рубаху из темно-синего шелка, натянул шаровары, добротные сапоги, опоясался саблей и вышел из бани. Огляделся, подобрал у изгороди иссеченный чурбак, на котором, видно, не первый год кололи дрова, отнес к бане и уселся на него, привалившись к теплой бревенчатой стене, зажмурившись и подставив лицо солнцу.
— Ей, мил человек. А правду сказывают, что ты боярин тайный и от княжеского гнева прячешься?
Олег с удивлением поднял голову. Перед ним стояла уже знакомая голубоглазая туземка, что направила его позавчера на этот двор. Только на этот раз красотка выглядела куда более броско: по лбу поблескивал венец из серебряных монет, ограничивающийся большими височными кольцами, волосы укрывала бисерная сетка, на плечах лежал платок с красным набивным рисунком по краю. На расшитом катурлином сарафане красовался наборный поясок из чередующихся медных блях и крупных жемчужин неровной формы. Впрочем, такая она тут была отнюдь не одна. На дворе успело собраться не меньше полусотни деревенских — женщин, мужиков, подростков. Все одеты, как на праздник, и все делают вид, что забрели сюда случайно — глядят по сторонам, мнутся у сараев и изгороди. Некоторые, правда, беседуют между собой.
— Так ты и вправду боярин?
— Тебе-то чего? — Поняв, что слухи уже поползли, Олег спорить не стал. Всё равно бесполезно. — Я к тебе первой попросился. Коли погнала, чего теперь спрашивать?
— А ты тогда без сабли был, боярин… — оценила она богатый поясной набор ведуна.
— Смотрела плохо. Рядом она, на телеге лежала.
— А у тебя рукоять меча и впрямь из самоцветов собрана?
— Какая есть. — Разве объяснишь здешним обитателям, что такое прозрачная пластмасса и как легко ее можно красить пастой от обычной шариковой ручки?
— Дай глянуть…
— Ку-уда! — чуть не хлопнул ее по ладони Середин. — Мужской инструмент бабьих рук не терпит!
— Да надо мне оно… — обиделась девица и пошла к навесу.
И тут с улицы донеслось:
— Едут, едут!!!
Перед воротами пробежали несколько босоногих мальчишек, а следом показались пятеро богато одетых гостей: в зипунах и подбитых лисой шубах, в высоких шапках из горностая[40] и бобра. Первым шествовал осанистый рыжебородый мужик. На вид — лет сорока, не больше, однако с высоким резным посохом и в длинном, почти до пят, зипуне яркого небесного цвета, с кручеными желтыми шелковыми шнурами, пришитыми снаружи вдоль всех швов.
Мужик остановился перед воротами, но повернулся к ним спиной, ткнул посохом в направлении вала:
— Тудыть, что ли?
— Нет, нет, странник! — вернулись назад мальчишки. — С другой стороны.
— Туда? — повернулся на треть оборота мужик.
— Да нет, нет! Здесь, сюда!
— Тут? — наконец в повернулся в нужную сторону гость.
— Тута! — радостно заорала малышня.
— Ну так, слуги мои верные, наградите проводников наших богатыми дарами…
Дети кинулись к сватам, и те, что шли позади, начали раздавать им пряники и печенье. Мужик же шагнул в ворота, сделал несколько шагов, остановился посреди двора, стукнул посохом оземь, скинул шапку, поклонился на все четыре стороны и громогласно вопросил:
— Кто хозяин в доме сем богатом? И да будут долгими его дни, да даст ему Сварог-батюшка здоровья богатырского, детей без счета, прибытков многих и разных.
Собравшиеся промолчали, и мужик вдруг, нахлобучив шапку на голову, развернулся к воротам:
— Ай, да нет же тут никого.
— Есть! — не выдержал кто-то из собравшихся деревенских.
— А, так ты хозяин? — немедленно развернулся к нему гость и поклонился в пояс. — Тебя-то мне и надобно. Долг за тобой в пять алтын…
— Не я! — спохватившись, попятился деревенский. — Обознался.
— Обознался? — уточнил сват. И вдруг опять рванул к воротам: — Нет же никого!
— Здесь, здесь! — гурьбой остановили его спутники.
И тут на крыльцо дома наконец вышел Севар с неизменно лохматой бородой, но зато в опрятной косоворотке с шитым воротом, в кожаных штанах и высоких сапогах с шитым же голенищем:
— Что за гам такой у дома моего?! Ни заснуть, ни поработать доброму человеку не дадут!
— Уж прости, мил человек, скитальцев заблудших, — поклонился первый из гостей. — Ищем мы Севара Шорника, ладным товаром своим известного. Семь пар сапог истоптали, семь ладей хлеба сжевали, да не найти нам его никак, прям хоть домой с пустыми руками возвертайся.
— Коли так, то есть у меня для вас благая весть, — ответил хозяин. — Ни к чему вам боле сапоги топтать, ни к чему хлеб понапрасну изводить. Милостью Велеса великого, пришли вы к доброму порогу, нашли кого искали. Жена, поднеси гостю корец с медом хмельным, испить с дороги.
Хозяйка, тоже нарядно одетая, степенно выплыла из-за его спины, неся в руках ковш размером с хорошую братину — в такой полведра влезет, и еще место останется. Гость крякнул, повел плечами, словно перед рукопашной схваткой, отдал посох назад, принял ковш и поднес к губам. Послышались мерные глотки, по рыжей бороде потекли тонкие пенные струйки. На несколько минут над двором повисла мертвая тишина. Внезапно сват рывком оторвал от себя корец и перевернул. С острого носика скатились и упали на землю две сиротливые капельки.
Двор взорвался восхищенными криками — многие деревенские даже срывали и били оземь шапки.
— Так откель принес вас попутный ветер к моему порогу, гости дорогие? — поинтересовался шорник.
— Из дальней сторонушки. — Мужик отдал хозяйке корчагу, забрал посох и с силой стукнул им о землю. — Издалека мы сюда прибыли и, вестимо, не без дела.
— Просим милостиво, — опять поклонился хозяин. — Какова же ваша нужда?
— Прибыли мы сюда по делу по торговому, — пригладил голову гость.
— Да торговому человеку у нас завсегда рады, — развел руками шорник. — Есть у нас седла добротные деревянные и кожей шитые, с подпругой одной, двумя и тремя, как кому по душе более. Есть мясо парное да копченое, есть хомуты прочные да потники, цветами полевыми вышитые. В место вы хорошее прибыли, гости дорогие, место прибыльное. Дай вам Велес еще девяносто лет здоровия, вспоминать наш товар станете с радостью. И цену невысокую возьмем, и товар погрузить поможем. Что желаете, люди торговые? Седел али уздечек красных, али снеди в путь-дорогу?
— Слыхать, есть у вас другой продажный товарец, — улыбнулся мужик, — а у нас купец. Ваш товар, как мы слышали, дорогой, хороший и нележалый. А наш купец — богатый, хороший и неженатый.
— Купец богатый, хороший и неженатый — это разговор совсем другой получается, — понимающе развел руками Севар. — Неженатые молодые совсем другого завсегда хотят, это мы понимаем. Есть у нас товар, что и молодому неженатому по нраву придется… — Шорник сделал долгую паузу. — Ковер персидский есть. Мягкий, что трава лесная.
Среди деревенских кто-то прыснул в кулак.
— Ай, хорошая вещь — ковер персидский, — не моргнул глазом рыжий. — Пусть здрав будет тот, кто хранит редкостную вещь такую в доме своем, да будут здоровы дети его и внуки. Но купец у нас, опять же, редкостный. Купец тот — Версавий, сын Премысла Сосновского, соседа моего. И ковры обычные покупать ему как-то невместно.
Когда прозвучало имя Версавия, по рядам сельчан пронесся короткий вздох. Теперь исчезла даже малейшая неопределенность, и всем стало ясно: кого сватают и за кого взять хотят.
— Да, купец у вас редкостный, — признал Севар, покачав головой из стороны в сторону. — Такому ковры персидские и стекло цветное предлагать не по чину. Однако есть у нас тоже товар редкий, чудесный, каковой простому человеку и показать боязно.
— Что же за ценность столь великая у тебя может быть? — засомневался сват.
— Юрта половецкая на двух телегах! — Услышав такое, Середин чуть не подпрыгнул на чурбаке: ведь это его юрта, не севаровская! Но тут же взял себя в руки: понятно же, что народ валяет дурака. Половодье, поля залиты, из селения не выйти, работ почти нет. Так почему бы со скуки и не поточить лясы, не пошутить перед важным делом? Хотя, очень может быть, пока выбранный в главные сваты рыжий бородач заговаривает зубы и отпивается хмельным медом, его спутники не спеша осматриваются, оценивают хозяйство, отношение соседей. Должны же они знать, с кем породниться собираются: с крепким мужиком, с пьянчужкой али голытьбой безлошадной? Чего просить можно, в чем, случись надобность, поддержку у отца жены искать?
— Мелок товар, — даже не оглянувшись, решил сват. — Мелок… Э-э, зря ехали! — Он сорвал шапку, кинул оземь: — Поехали отсель. Обманули нас, нет у хозяев красного товара.
— Есть-то есть, — покачал головой шорник, — да красный товар не каждому на глаза выпускают, не каждый оценить может.
— А покажи, хозяин! — обрадовался мужик, поглаживая бороду. — Глядишь, и сторгуемся…
— Не покажу.
— У вас товар, у нас купец… Как без показу-то?
— Не покажу.
— Ай, покажи, покажи товар! Покажи, хорошую цену дам.
— Не покажу, — отмахнулся шорник. — Не уговаривай, человек торговый, не покажу.
— Покажи, покажи, сосед, — принялись уговаривать Севара уже односельчане.
— Не покажу!
— А купцу нашему редкостному покажешь? — сделал хитрый и неожиданный ход мужик.
— Купцу вашему?.. — надолго задумался хозяин, а потом резко и размашисто махнул рукой. — И-эх, была не была. Привози купца своего завтра к полудню, покажу товар редкостный, товар красочный, товар дорогой! Покажу!
— А теперь, гости дорогие, — выступила хозяйка. — Не желаете ли угоститься с дороги, чем богаты?
— Отчего же не угоститься, — поднял шапку мужик и нахлобучил обратно на голову. — Вижу, мастерица хозяюшка. У доброй хозяйки не угоститься — грех…
Сваты пошли в дом, а деревенские собрались у навеса, живо обсуждая, как лихо гость выпил хмельной мед. Впрочем, кто-то тут же заявил, что и он так может, ему предложили попробовать — и парни, продолжая задорно перекрикиваться, двинулись со двора. Ясно, к вечеру все до единого лежать будут. Разве в таком споре одной корчагой дело обойдется?
Поняв, что представление закончилось, Олег пошел к себе в баню, но, приоткрыв дверцу, вдруг услышал тихое всхлипывание.
— Кто здесь? — шагнул он внутрь и увидел на нижнем полке Даромилу, прижавшуюся лбом к стене. — Эй, ты чего, красавица? Что случилось?
Девушка не ответила, только накинула на голову платок, чтобы закрыть лицо.
— Тебя кто обидел? Кто, скажи? Ну же, Даромила, ответь. Что случилось? — Олег подступил ближе, присел рядом, гадая, можно ли ему обнять девушку, чтобы утешить, или лучше руки не распускать. — Скажи, может, сделать чего? Помочь? Хочешь, голову обидчику снесу или порчу напущу на все его колено?
В ответ доносились только всхлипывания. Середин немного поколебался, взял ее за плечи:
— Да скажи хоть что-нибудь, милая моя. Ответь. Я ведь пред тобой в долгу. За волхва, что позвала вовремя, за заботу. Могу расплатиться, чем скажешь. Ну, Даромила, что случилось-то?
— Ты чего с ней сделал, чужак?! — как обычно, в самый неподходящий момент сунулся в баню лишний свидетель — все та же голубоглазая туземка. — Даромила, что он с тобой сделал? Он снасильничал, да?
— Отстаньте от меня! — первой не выдержала девушка, отпихнула Олега, пробежала мимо туземки и выскочила наружу.
— Ты чего с ней сделал, негодяй? Чужак нерусский, нелюдь болотная!
— Можешь звать меня просто боярином, коли имени упомнить не способна, — ответил Середин. — И хватит голосить, как воробей из навоза, не трогал я ее.
Туземка осеклась, то ли переваривая услышанное, то ли думая над достойным ответом, и ведун воспользовался паузой:
— Слушай, красотка, а почему Даромила в кокошнике ходит? Это ведь замужних женщин наряд, а она вроде как при отце с матерью живет.
— Так замужем она, боярин, — всплеснула руками туземка. — Неужто не знаешь? Еще четыре года назад ее Сваролюб из того же Засосенья сосватал. Всё чин по чину, да токмо за десять ден до свадьбы он с другами двумя на лодке ставень проверять поплыл, да и не вернулся боле никто. Ни лодки, ни молодцев никто так и не встретил. Живы ли, утопли — неведомо. Так и осталась Даромила соломенной вдовой. Ан и вдовой ли… Всякое ведь случается. Хотя в любом случае — кто же ее теперича за себя возьмет? И года не те, и кто она пред богами — неведомо. А хоть бы и вдова: разве ж на них женятся? После смерти, вестимо, все мужья и жены опять вместе сходятся. Коли на вдове женишься — она к мужу своему первому уйдет, а ты един, как перст, останешься.
— Кого же гости сватали?
— То среднюю, Умилу. Когда старшая замужем, можно и остальных дочерей выдавать.
— Вот стало быть, отчего она вся в слезах… — наконец сообразил Середин. — Свою, стало быть, неслучившуюся свадьбу сегодня вспомнила. Да, жалко девчонку. Красивая ведь, молодая. Жить да жить, детей рожать, мужа любить. Как же она теперь?
— А ты, коли такой жалостливый, взял бы да женился на ней. А, боярин? Бери Даромилу за себя, и не станет у нее никаких несчастий. А? — с плохо скрываемым злорадством предложила туземка. — Все вы такие жалостливые, пока от вас ничего не надобно. А самим лишь бы под подол залезть, да убечь опосля поскорее!
Выстрелив гневной тирадой, туземка гордо вскинула голову и выбежала наружу. Впрочем, даже без ее ответа Олег мог себе представить дальнейшую судьбу Даромилы: останется она до конца дней своих при отцовском доме. Будет ходить в старых девах, чужих детей и внуков нянчить, по хозяйству помогать. Может, так и останется доброй тетушкой. А может — бегать к ней, голодной на ласку, деревенские мужики станут. Бабы все проклинать начнут, мужики же, хоть и бегая, всё равно с презрением «гулящей» нарекут. И детей принесет она не на радость мужу своему, а «в подоле», отцу на позор. И станут детишки невинные зваться байстрюками, а мамочку их, совершенно запросто, еще и прочь погонят. И из дома отцовского — от позора, и из деревни — от ненависти общей бабьей…
— Тьфу, нечистая сила, — тряхнул головой Олег, отгоняя темные мысли.
Горе, радость Даромилы — это всё же не его беда. Не повезло девушке, ополчились на нее боги за что-то. За что — и сама, может статься, не знает. Да только всех девок несчастных за себя не возьмешь. И не при его образе жизни о семье думать. Опять же, коли семью создавать — то по любви, а не из жалости. Всех не пережалеешь.
— Тьфу, пропади! — усилием воли опять отогнал ведун думы о случайной, в общем-то, знакомой, забрался на полок и завернулся в медвежью шкуру, пытаясь заснуть. Отдыхать нужно, пока возможность есть, а не над чужой судьбой несчастной голову ломать!
К вечеру Даромила «потухла». Ужин гостю принесла уже не броская красотка, а бледная деревенская девица в выцветшем потертом платье.
— Долго мне еще тут взаперти сидеть? — поинтересовался Середин, принимая у нее кулеш с салом. — Чего волхв говорил?
— Ничто не сказывал, — пожала она плечами. — Ушел просто, и всё. Но батюшка без его дозволения тебя в дом не пустит. Лихоманки боится, что в тебе затаиться может.
— На нет и суда нет, — отмахнулся ведун. — Всё едино я здесь уже обжился. Могу и в бане спада воды подождать.
Правда, к следующему дню его мнение успело поменяться. Ходить из угла в угол прискучило довольно быстро, греться на солнышке можно час, ну два — а потом тоже надоедает. Устав валять дурака, Середин смазал кузнечный инструмент и оружие салом — чтобы не ржавело, — перетряхнул вещи. А то ведь подмокнет тряпица всего чуть-чуть — а за пару месяцев вся одежда рядом с ней в труху перепреет. Вычистил своих лошадей — хотя особой нужды в этом, в принципе, и не было. Так день и прошел. К вечеру ведун поклялся, что завтра пойдет гулять по городу, что бы там местный волхв ни говорил. Осмотреться, с людьми познакомиться, на торгу погулять. Если на торгу никого нет — то хоть по мастерам местным походить, посмотреть, чем богаты, что умеют. Подарок Даромиле приглядеть. Он ведь действительно перед ней в долгу. Могла ведь и не побеспокоиться о чужаке, никого к нему не звать. Чувствовал Олег себя совершенно здоровым, а сидеть взаперти — так он не тать какой-нибудь, чтобы в порубе жить.
Правда, новое утро началось с развлечения: во дворе шорника загодя начали собираться соседи, друзья. К полудню явились сваты. В этот раз они прибыли без болтливого рыжебородого мужика, зато между ними шел парень с еще только пробивающимися усиками, но уже широкоплечий, крепкий. Кафтан из замши, доходящий до колен, был расстегнут на груди, демонстрируя цветастую атласную рубаху, перепоясанную широким матерчатым кушаком. На шее поблескивала серебряная гривна, на запястье — жемчужный браслет.
— Мир этому дому, — поклонился крыльцу один из сватов. — У вас товар, у нас купец. Выходите, хозяева, на торг. Расставляйте прилавки, выкладывайте свое добро.
На крыльце появился Севар, низко поклонился:
— Нашему товару ни прилавки, ни зазывалы ни к чему. Он и сам себя покажет, собой все слова скажет…
Олег подумал, что сейчас опять начнется долгое словоблудие, однако на крыльце появилась девочка лет пятнадцати, хрупкая, как тростинка, но с розовыми щеками и плохо скрываемой улыбкой на губах. Она старательно смотрела вниз, в шаге перед собой, но время от времени не выдерживала и коротко стреляла взглядом вперед, на своего жениха. Она была вся в красном: красное платье, красная шапочка, похожая на низкий поварской колпак, красные туфельки время от времени выглядывали из-под длинной юбки. Жених выступил из-за сватов, двинулся навстречу. Молодые люди почти сошлись, но промахнулись друг мимо друга примерно на шаг, прошли еще немного вперед, развернулись по небольшой дуге, опять прошли мимо, опять развернулись. Неожиданно жених вытянул руку — невеста подняла свою, и Середин увидел, как блеснули у нее на пальцах жемчужины браслета.
Тут местные так заорали, словно любимая команда забила гол заезжим чемпионам, и жених с невестой рванули в разные стороны. Ведун закрутил головой, надеясь найти того, кто объяснит смысл происходящего, углядел в нескольких шагах туземку, подошел к ней, наклонился к самому уху, шепотом спросил:
— Ну, и что теперь?
Она вздрогнула от неожиданности, оглянулась, кивнула:
— Как что? Раз подарок не уронила, теперича к жениховым родичам на смотрины ее повезут. Ну, а уж там про приданое да хозяйство рядиться станут.
— А если бы уронила?
— Плохая примета. Если невеста подарок от жениха роняет, то, стало быть, и свадьбе не бывать. Дидилия против, коли под руку толкает.
— Добрый у тебя товар, хозяин, да всякому ли по нраву придется? — начали заранее известную речь сваты. — Не дашь ли у нас дома посмотреть, соседям на зависть, нам для разуменья?
— Отчего не дать, — кивнул шорник. — Наш товар без изъяну, нам стыдиться нечего. Приезжайте послезавтра, сам его к доброму дому и провожу…
Деревенские тем временем уже расслабились, начали болтать между собой, кое-кто потянулся со двора. Видимо, самым напряженным для всех был именно момент передачи подарка, и более никто ничего интересного не ждал.
— Постой, красивая, — двинулся следом за туземкой Середин. — Ты мне не подскажешь, что у вас девушкам дарят, когда замуж зовут?
— А тебе зачем? — моментально встрепенулась туземка. — Ужель глаз на кого положил.
— Ни на кого я ничего не клал! — мотнул головой ведун. — Просто интересно.
Между тем вопрос был отнюдь не праздный. Обычаи в разных местах разные, и зачастую самое невинное подношение может оказаться не знаком обычной благодарности за оказанную помощь, а недвусмысленным предложением, связывающим человека по рукам и ногам. Вроде как в Древнем Риме подарить девушке ключ или в Европе двадцатого века — кольцо. Потом не отбрыкаться будет.
— Ты ведь, боярин, со двора севаровского и не выходил вовсе. Окромя Даромилы и не видел никого… Ужель и вправду ее взять решился? Запал на нее, да, боярин? — Туземка закрутила головой. — То правда, она у нас девка справная, в теле, хозяйственная…
Олег открыл рот, надеясь вставить хоть слово в стремительный монолог девицы, потом закрыл, так и не найдя подходящего мгновенья.
— …а рукодельница, просто чудо какая. Вышивает — глаз не отвести! Пироги печет — вся Чернава слюнки глотает. Красна собой, словно лебедь белый. А сердце чтобы открыть, ты ей платок подари ситцевый, с рисунком красным, и пусть квадратики в рисунке будут, вроде как дом общий, и цветы, как в душе расцветают…
«Оп-паньки! — мысленно порадовался своей предусмотрительности ведун. — А ведь я ей совершенно запросто платок мог подарить! Вот тогда бы точно ни в жизнь не отбрехался».
— Ой, торга-то у нас и нет ныне… Ну, так хочешь, боярин, к бабе Северии тебя отведу? Платки она сама не ткет, зато узоры набивает, глаз не отвести!
— Нет!!! — испуганно вскинул руки Олег. — Нет, не нужно! Не сейчас!
— И верно, — на удивление легко согласилась туземка. — Ныне сватов все смотреть выбрались, не застать никого но дворам. Где ж Даромила бродит? И не знает поди ничего!
— Только ей ничего ляпнуть не вздумай, туземка. — Олег почувствовал, как его пробил холодный пот. — Я ни на ком жениться не собираюсь, понятно? Бродяга я бездомный, мне жены не положено.
— Ага, — кивнула девица, шаря глазами по двору.
— Ты меня слышишь, туземка? — тряхнул ее за плечо Середин. — Я жениться ни на ком не собираюсь. Не вздумай ничего Даромиле говорить!
— Значит, на ней всё-таки?
— Тьфу, — сплюнул ведун. — На колу висит мочало… А ну, клянись Велесом, что не скажешь ей ничего! Клянись немедля!
— Хорошо, не скажу, — вроде бы стали наконец доходить до разума туземки его слова. — А как ты меня кликал-то всё время, боярин?
— Никак, — отпустил ее плечо ведун.
— Обознался ты. Желаной я наречена.
— Ничего никому не говори, Желана, — еще раз напомнил Олег. — Я жениться не собираюсь. Скорее наоборот, понятно?
— Угу… Где же она прячется? Опять, что ль, плачет? — Девушка задумчиво потерла подбородок, а потом двинулась к небольшому сарайчику за домом.
Ведун же, с облегчением вздохнув, подался в другую сторону — к воротам и на улицу. Свежим воздухом подышать, осмотреться.
Сперва он из любопытства прошелся вдоль вала, поднялся наверх. Прочный тын из бревен в половину обхвата толщиной поднимался на высоту в полтора роста, примерно на высоте пояса находился узкий помост в три жерди. Внизу между многими кольями имелись щели в три пальца шириной — аккурат, чтобы стрелу пустить или пику просунуть; с интервалом в два-три метра стену подпирали бревна толщиной уже в обхват.
Дабы не вызывать лишних подозрений, долго разглядывать укрепления ведун не стал. Глянул сверху, где в деревне имеется просвет, сбежал с вала и двинулся туда.
На краю площади стоял идол Макоши — щекастой женщины в старательно, со всеми складочками, вырезанном платке, из-под которого выглядывала толстая коса. Перед идолом слабым дымком курилась кучка каких-то благовоний. Хотя, возможно, это были остатки жертвенного костра. Справа и слева от богини, покровительницы богатства, тянулись дощатые прилавки. Все, как и предупреждала Желана, пустые. Половодье, ледоход, заторы-зажоры. Ладьи не плавают, проезжие не показываются. С кем торговать? А свои, коли что понадобится, и так знают, на какой двор за чем идти.
В этот миг до Середина донесся мерный звон молота, и ведун, встрепенувшись, пошел на звук.
Для кузнеца, известное дело, сезонов нет. Хоть с града, хоть зима, а работа завсегда найдется. Стучать в темные, подгнившие снизу, ворота Середин не стал — кто же его в таком звоне услышит? Толкнул створку, шагнул во двор, кивнул кормящей кур женщине и сразу повернул вправо, к кузне, что стояла в конце огорода, подальше от прочих строений.
Сбыслав в толстых кожаных штанах, замаслившихся от долгой носки, и в кожаном фартуке как раз отбросил на землю ручник, прихватил подкову клещами и кинул в горн. Взялся за рукоять меха.
— Неужто не готова еще?
— Дыры под гвозди надобно пробить, — покосился на него кузнец. — А, это ты, чужак. Никак обратно в Сураву собрался?
— Куда там обратно, — отмахнулся Олег. — Вода, вон, поднимается только. Спадать и не думает.
— Дык, на лодке, — пожал плечами Сбыслав и ухватил другую заготовку, раскрасневшуюся до ярко-алого оттенка.
— Помочь? — предложил Олег.
— Сам управлюсь.
— Да я денег не спрошу. Так, от нечего делать подсоблю. Бери пробойник.
Олег перехватил у хозяина клещи, сдвинул заготовку к отверстию на наковальне. Не заставив себя уговаривать лишний раз, Сбыслав ухватил заточенный стержень, ручник и, быстро переставляя пробойник, шестью сильными ударами пробил шесть отверстий.
— Куда?
— В вошву кидай, пусть подкалится.
Вода в деревянном корыте зашипела, забурлила, по поверхности поплыла окалина и белая зола. Середин развернулся к горну, поворошил клещами угли, нашел еще одну красную подкову, перекинул на наковальню. Вместе они закончили работу всего за несколько минут. Сбыслав снял фартук, присел на брошенное возле входа бревно, поднял с земли большую крынку, молча протянул гостю. Олег присел рядом, отпил несколько глотков чуть терпковатого пива, крякнул, вернул кузнецу. Тот тоже сделал несколько глотков, поставил на землю, отер бороду:
— Ну, и как тебе? Я для него бражку поперва с рябиной настаиваю, а уж потом перевариваю, да хмель кладу.
— Непривычно. Но нравится, — кивнул Середин и за похвалу получил еще несколько глотков.
— Чего же пришел, коли назад не собираешься, чужак? Видать, нужда в чем появилась?
— Да вот, спросить хотел. У вас в Чернаве украшения какие женские купить можно?
— Какие-никакие — всякие, — усмехнулся кузнец. — Проще сказывай, чего именно ищешь?
— Сам не знаю, — пожал плечами ведун. — Подарок хотел девице сделать. Не очень дорогой, но чтобы память добрая осталась.
— От оно как… — для лучшего мышления Сбыслав хлебнул еще изрядно пива. — Ну, платков, сам понимаешь, у меня нет. Ан колец пара лежит. Балуюсь иногда с желтым металлом, коли работы мало. Дочка, чай растет. Скоро красоты захочется. На, допивай. Сейчас принесу.
Олег от угощения отказываться не стал, а ухватил крынку за широкое горлышко и привалился спиной к стене. К тому времени, когда глиняная емкость опустела, как раз вернулся хозяин, протянул ведуну небольшой сверток, сам вошел в кузню, чем-то там загремел. Середин развернул тряпицу и восхищенно цокнул языком: это были крупные височные кольца из желтой меди со спиральным рисунком из серебра и небольшим отверстием посередине, в котором покачивались жемчужинки. Похоже, с речным жемчугом в здешних местах проблем не было — пихали его куда только можно.
— Великолепно! — не стал скрывать впечатления ведун. — Я такой красоты даже на Новгородском торгу не встречал.
— Да? — высунул голову из-под полога Сбыслав. — Я чеканку мыслил лаком покрыть али эмалью, да зелья нигде узнать не смог. Оттого и решил серебро вбить.
— Блеск! Так оно даже лучше получилось. Жаль, тебе они самому, наверное, нужны.
— Моей малой еще десяти весен нет, — засмеялся кузнец. — Я ей еще не одни смастерить успею. Куда краше этих будут. В Рязани буду, еще раз тайну лака ювелирного вызнать попробую.
— Не пробуй, — покачал головой Середин, сворачивая тряпицу с кольцами. — Сколько хочешь за товар свой изящный?
— Согласись, сорок белок будет совсем не много.
— У меня нет беличьих шкурок.
— Тогда девять кун.
— И куниц нету. Я же не промысловик, чай сказывал
— Чем де тогда платить хочешь?
— Серебром, Сбыслав. Думаю, ты не считаешь, что серебро хуже мехов?
Кузнец скользнул беглым взглядом по пальцам гостя, и ведун улыбнулся уголками губ. Большинство обитателей этого мира больше привыкли считать деньгами не содержимое кошелька, а то, что человек носил на себе. Заплатить за покупки кольцом, перстнем, шейной гривной, монетой с монисто или серебряной пластиной с собственного боевого пояса, золотой пуговицей, пряжкой, наконечником шнурка считалось в порядке вещей. Оттого-то и ходили многие разукрашенными, как попугаи, коли казна позволяла. Не красоты ради — а для демонстрации платежеспособности. Ну, и приобрести если чего захочется — капитал всегда при себе. Точнее — на себе. У Олега же сохранились старые привычки: он сунул руку в карман косухи, достал вышитый кисет и подбросил его в ладони, позволив монетам негромко, но весомо звякнуть.
— Персидское?
— Новгородское. Чешуя.
— Ну, — прикинул кузнец, — две чешуйки в чеканку я точно вбил. И металла еще на две потратил. Жемчужины по чешуе, не меньше стоят. Стало быть, шесть…
— Шесть так шесть… — Поскольку работу Сбыслав почему-то включать в счет не стал, Олег решил не торговаться, развязал кисет и отсчитал монетки. — Спасибо тебе, мастер. Золотые у тебя руки.
Ведун вернулся на двор к шорнику, закрылся в бане и запалил печь. Коли делать нечего — так хоть на огонь полюбоваться…
Перед самыми сумерками Даромила принесла большую глиняную миску со щами, большой ломоть хлеба, поставила на лавку кувшин:
— Батюшка пива свежего сварил. Коли сговорится со сватами-то, пивом заливать надобно. После пива уговор уж не рвут. Ты попробуй. К сватам ведь за стол не пустят.
— Спасибо, хозяюшка. Балуешь…
Олег перевернул одну из шаек, сел перед лавкой, на которой был устроен простенький стол, вынул из чехла ложку. Покосился на девушку. Та почему-то не уходила — слонялась по бане и заглядывала в углы, словно видела их в первый раз.
— Жарко тут у тебя, боярин.
— Так ведь волхв сказывал, лихоманка жара боится. Вот и стараюсь.
— Ох, жарко… — присела на нижнем полке девушка, уронила на пол мягкие черевики и заболтала ногами. — Прямо дышать нечем.
— Приходится терпеть. — Середин отвернулся к щам и принялся за еду.
— Как же ты живешь так, боярин? Без жены, без дома, без земли.
— Живу, — пожал плечами Олег. — Оно ведь, с другой стороны, и спокойнее. Коли нет ничего за душой, то оно и бояться нечего. Потому как нечего терять. Коли в сечу иду — не боюсь, как жена без меня жить станет, на кого хозяйство останется, кто на землю позарится. Я и сабля — и нет для меня в бою иных дум. Очень, кстати, полезное состояние.
— Но как же без супруги-то?.. — не поняла она. — Кому семя свое отдашь, кто детей тебе родит, кто род твой на земле оставит?
— Ну, я же не говорил, что моя жизнь идеальна… — усмехнулся ведун.
— Коли детей нет, зачем живешь? Для кого голову кладешь, как дедам в очи смотришь?
— Не смотрю, — повернулся к ней Олег. — Я же говорил: нет у меня за спиной ничего. Ни детей, ни родителей. Один я.
— Бедный ты мой, — покачала головой девушка. — Сирота.
Ведун вздохнул. Изливать свою душу случайной знакомой он не имел ни малейшего желания. Объяснять, как оказался в этом мире — тем более. Между тем, Даромила явно ждала ответа.
«Интересно, чего это она сегодня такая обходительная да заботливая? — подумал он и тут же сам и ответил: — Желана… Ну, как баба может при себе хоть что удержать! Конечно же, упредила подругу, что от гостя сюрприза ждать нужно…»
— Да, хотел перед отъездом, но чего тянуть? — буркнул он себе под нос и достал сверток. — Возьми, Даромила. Это тебе. Красивая ты девушка, и добрая. Вот и решил подарок от себя оставить.
Она приняла сверчок, неуверенно посмотрела на Олега, на подарок. Потом осторожно отвернула край и ахнула:
— Какая красота!!!
Девушка вскинула кольца к вискам, но тут же спохватилась, шагнула к гостю, крепко его поцеловала, опять подхватила украшения, метнулась в одну сторону, в другую, попыталась заглянуть в котел — ничего, естественно, не разглядела, выскочила наружу. Олег притворил за ней дверь, отпил из кувшина пивка, кинул на лавку косуху, штаны и забрался наверх. Поставив пиво на расстоянии вытянутой руки, он распростерся на мягкой шкуре, глядя на близкий прокопченный потолок.
Да, простые нравы в этом мире, простые и понятные. Дети, дом, семья. Семя свое оставить — вот она, настоящая цель жизни. Главный след мужчины на земле — это род свой. А всякие высшие идеи: наука, философия, литература, слава ратная… Кому она, и вправду, нужна, если детей нет, что все это унаследуют?
— Боярин! — постучали в дверь.
Олег промолчал, и девушка постучала громче:
— Боярин, дай миску забрать.
Середин спрыгнул с полка, подошел ближе, отпихнул ногой подпирающее дверь полено. Улыбающаяся Даромила скользнула мимо, подобрала пустую посудину, смахнула на пол крошки, повернулась:
— Ну, пошла я, боярин. Спокойно тебе в тепле почивать.
Олег посмотрел в ее совершенно черные в сумерках, бездонные глаза, шагнул ближе, обнял и крепко впился ртом в мягкие горячие губы.

* * *

— Ей, боярин, не беспокою? Пироги снедать станешь?
Олег вздрогнул. Похлопал рукой рядом с собой: никого. Он протянул руку еще дальше, нащупал кувшин, вылил остатки хмельного угощения в рот и тряхнул головой:
— Забористую тут бражку варят, однако. Причудилось, что ли?
— Нешто спишь, боярин?
Середин сел на полке, прикрыв низ живота шкурой, глянул на дверь:
— Так открыто же! Заходи.
В баню вплыла Даромила, неся на деревянном подносе пару расстегаев и несколько мелких пряженцев, поставила на лавку, крутанулась, подхватила пустой кувшин:
— Сыта опосля принесу, пока рукоделья моего отпробуй.
— Сегодня, что ли, пекла? — удивился ведун.
— А когда же? Пробуй, горячие еще!
«Стало быть, и вправду причудилось, — понял Середин, наблюдая за девушкой. — Когда бы она всё успела, если бы ночь тут провела?»
Даромила выглядела совсем как накануне вечером: платок на волосах, старый выцветший сарафан, но… Что-то в ней изменилось. Теперь она словно вся светилась изнутри, и порхала легко, как по воздуху.
— Вставай, боярин! Всё лето проспишь! — Она выскочила наружу.
Олег поднялся, сунул палец в котел на печи, потом зачерпнул оттуда шайкой воды и вылил себе на голову. Удобно это всё же порой — в бане пожить. Наклонился к пирогам, выбрал румяный пряженец, сунул в рот. Он оказался с жареной капустой и яйцом, чуть недосоленный, но всё равно удивительно вкусный.
— Вы поднялись? — заглянула внутрь Даромила. — Или только ты, боярин?
«Не приснилось…» — сообразил ведун.
Девушка поставила на лавку снова наполненный кувшин — только пахнущий уже не хмелем, а медом, — пальцами пробежалась, как по флейте, по мужскому Олегову достоинству. Оно немедленно откликнулось, а Даромила, чуть прикусив ведуну ухо, шепнула:
— Давай скорее, а то батюшка чего подумает. Мне еще скотину надобно напоить.
К ночи Середин уже в точности знал сельский трудовой распорядок. Скотину напоить, корму задать — четверть часа перерыв. Птицу накормить, воды в кадки от колодца натаскать, чтобы грелась, бурду для поросят запарить — еще перерыв. Потом гостя обедом попотчевать — тут уже полчаса времени выкраивается. Опять вода, дойка коровы и трех коз, чистка хлева — перерыв. Затопить печь в доме, кашу протомить, корм скотине запарить, золу развести, дабы тряпье завтра постирать — опять передышка. Потом дело к вечеру подходит, а стало быть — Олегу ужин нести пора. И торопиться в темноте уже некуда…
Проваливаясь в спасительный сон, Середин уже не знал, кто за этот день устал сильнее: Даромила — на работе, или он — не вылезая из-под шкуры.
Новое утро началось непривычно — с ласкового прикосновения сухих мягких губ к глазам, потом к кончику носа, к губам.
— Даромила… — пробормотал Олег, возвращаясь к реальности, попытался поймать ее за руку, но девушка отстранилась:
— Смотри, как красиво…
Ведун открыл глаза: Даромила в расшитом праздничном сарафане крутанулась вокруг своей оси. Под краями кокошника на ее височных кольцах блеснули ярким светом серебряные спирали, окаймляя чуть розоватые жемчужины.
— Класс! — вскинул большой палец Олег. Значения этого слова и жеста девушка знать не могла — но поняла, что ее хвалят, зарделась, подбежала, поцеловала гостя в губы и выскочила из бани. Середин усмехнулся: приятно всё-таки доставлять людям удовольствие! Поднялся, выпил принесенного чуть сладковатого сыта, пироги трогать не стал — не чувствовал пока голода.
Учитывая праздничные ожидания деревенских, Олег надел синюю шелковую рубаху, что была куплена в Белоозере уже так давно — и не вспомнить, опоясался саблей, собрав лишнюю ткань рубахи на спине в одну складку. После небольшого раздумья накинул на плечи не престижный, по местным меркам, бобровый налатник, а изрядно потертую косуху — неудобно всё-таки без карманов обходиться. В правом, как всегда, лежал тяжелый серебряный кистень с выведенной наверх петлей, в левом — кисет с оставшейся новгородской «чешуей». Пригладив волосы, ведун вышел во двор, где опять собралось изрядно соседей, присел на чурбачок на солнышке. И почти сразу услышал шепоток:
— Идут! Идут…
Середин встал, подобрался поближе. Любопытство, как говорится, не порок — особенно если делать ну совершенно нечего! За оградой показались неспешно топающие вдоль вала сваты, которые, словно преданные телохранители, окружали жениха. У ворот они остановились, поклонились па все четыре стороны, шагнули во двор и… И ведун ощутил, как примотанный к запястью крест отозвался на их приближение теплом.
— Может, заговоры какие охранные используют? — пробормотал он себе под нос, но поверить в подобное предположение не мог. Ведь сваты приехали уже в третий раз — и до сего освященный крестик никакой магии в гостях не отмечал. — Электрическая сила, что же это происходит?
— Здравствуй, хозяин, и пребудут долгими года твоей жизни, да наполнятся до краев твои амбары, и да будет твое пиво пенным, а стада — тучными, — поклонился один из сватов. — Прибыли мы на твой двор, дабы получить товар дорогой, товар сладкий, товар редкостный, да отвести к хранилищу прочному, в коем отныне он от чужих глаз храниться станет…
Слова были обычные — уважительные, витиеватые, как и полагалось для торжественного случая, доброжелательные. Вот только чересчур витиеватые для сватов, что прежде вели себя не так… старательно. И крест — крест пульсировал на запястье жаром, чуть не крича: «Здесь появилось нехристианское колдовство!».
— Ох, и высмеют меня, как последнего идиота… — пробормотал Середин.
Отступив назад, он за спинами наблюдающих за встречей деревенских быстрым шагом прошел к навесу, к своим вещам, подобрал щит, кинул его за спину. Петлю кистеня выпустил из кармана наружу, развязал узел кисета.
— Ох, не в свое ведь дело опять лезу…
У крыльца Севар уже ответил сватам столь же витиеватым приветствием, вывел за руку дочь, голову которой покрывал тонкий, почти прозрачный льняной платок, а плечи — подбитая лисой шуба. Сам шорник ради такого случая нарядился в высокую горлатную шапку и слегка потертый малиновый зипун с шелковыми шнурами. Как же иначе — впервые в дом к будущим родственникам собирается! И свое достоинство уронить нельзя, и невесту надобно лицом показать.
Ведун прокрался к воротам, приблизился к сватам, чувствуя, как крест наливается нестерпимым жаром, и громко спросил:
— А я могу жениху от себя подарок дорогой сделать?
— Подарок? — развернулись к нему не ожидавшие такого вопроса гости, и Олег, воспользовавшись кратким замешательством, схватил жениха за руку, повернул ее ладонью вверх и спешно прихлопнул своей.
— В-в-ва-а-а-а-у-у-у! — сорвался на звериный вопль гость, рванул конечность к себе. В воздухе пахнуло паленым, на землю упали две серебряные монетки.
— Что же ты драгоценный металл так не уважаешь? — усмехнулся Середин и перекинул щит из-за спины в руку.
— А-а-а! — Распахнув пасть с длинными клыками, жених ринулся вперед, но Олег, готовый к такому раскладу, рванул саблю из ножен лезвием вверх.
Стремительный клинок, молнией блеснув в воздухе, срубил ему кисть чуть выше запястья и макушку черепа. Ведун отскочил, покосившись на землю, и с облегчением перевел дух: никакой крови вокруг обрубка не растекалось. Значит — нежить!
— У-у-у! — кинулись к Олегу сваты справа и слева.
Навстречу одному Середин выставил щит, другого располосовал сталью, тут же упал на колено, рубанул саблей под нижним краем щита, снося чьи-то ноги. Нежить — она нежить и есть, убить ее почти невозможно. Но вот на кусочки раскромсать — запросто. Пусть все эти ступни, голени, руки, головы продолжают шевелиться, ползать, пытаются укусить толкнуть или щипнуть — но лучше сотня маленьких огрызков, чем один большой дракон.
Середин придавил пяткой ползущую пятерню, хорошенько растер и тут же отскочил, подперев щит плечом и эфесом сабли. Удар одновременно прыгнувших сватов оказался силен — но опрокинуть ведуна им не удалось. Олег из-за края щита опять рубанул нежить, снося с плеч голову с бельмами вместо глаз, пнул ногой щелкающий зубами сапог и, отступив еще на шаг, глянул по сторонам. Деревенские созерцали происходящее, отвесив челюсти, словно зрители в кинотеатре, — ничего не предпринимая и не сдвигаясь с места.
— Волхва зовите!!! — заорал Середин во всю глотку. — Волхва! Один я…
Щит содрогнулся от тяжелого пинка, заставив ведуна отступить еще на шаг, сбоку выросла темная фигура. Олег выбросил вперед клинок, легко погрузившийся едва ли не по самую рукоять, — нежить резко повернулась вокруг своей оси и довольно загоготала. Застрявшая в теле свата сабля вырвалась из рук своего хозяина, не причинив твари видимого вреда.
— Ты победил? — хмыкнул ведун, отступая еще на шаг и запуская руку в петлю кистеня. — Доволен?
Нежить зарычала, бросаясь вперед. Олег рванул кистень, резко крутанул и впечатал его в совсем близкий лоб.
— У-а-а-у!!! — Серебро не просто размозжило кости черепа — голова нежити зашипела, задымилась, опрокинулась за спину, увлекая за собой всё тело.
И в этот миг щит содрогнулся, ударил Олега в грудь, и не ожидавший нападения ведун откинулся на спину. Злое утробное мычание, длинные клыки у самого лица — Середин и сам не понял, как ему удалось так глубоко втянуть голову в плечи, чтобы нежить не смогла вцепиться в лицо. В следующий миг ведун поддернул под деревянный диск ноги, каким-то шестым чувством осознав, что им грозит опасность. Щит затрещал, прижимая Олега к земле с такой силой, словно сверху на него наехал тяжелый танк, и…
Тяжесть внезапно исчезла. Олег мгновенно вскочил, увидел, как кувыркается прочь одетая в косоворотку бесформенная тварь, а за ней, держа наизготовку оглобли, поспешают трое мужиков. Повернулся, кинулся вслед за другой нежитью, убегающей на четвереньках с вывернутой на спину головой, впечатал кистень в середину хребта. Послышался треск, шипение, глаза монстра вспучились, он кувыркнулся — Олег в прыжке дотянулся до рукояти сабли, одновременно выбрасывая вперед щит и дробя его окантовкой ребра гадкому порождению колдовства, рухнул в пыль двора, давя какие-то мелкие шевелящиеся куски, катнулся через правый бок, снова вскочил, выставив щит и помахивая саблей.
Вроде пока спокойно — одно из странных порождений оглоблями гоняют по двору мужики, не давая ни убежать, ни кинуться на кого из людей, другое ползает на руках, волоча обрубки ног, третье — бьется, переломанное в пыли. Четвертое лежит, недвижимое, неподалеку от ворот. Притворяется, наверно — но оно и безопаснее. Угрозы от него нет, и ладно.
Олег перехватил клинок зубами, сунул свисающий с запястья кистень в карман, снова сжал в ладони рукоять сабли:
— А где еще одна?
— А-а-а!!! — С навеса крыльца на него рухнула и близко не похожая на человека тварь — с вытянутой, похожей на крокодилью, мордой, под которой болтались на тонких ниточках человеческие глаза, с длинными шипами вместо кистей рук и перепончатыми ногами.
Ведун успел рубануть навстречу саблей, отсекая левое плечо, прикрыться щитом. В тот же миг древесина сухо треснула, толстый белый шип, пробив доску, впился Олегу чуть ниже ключицы. Настала очередь ему взвыть от страшной боли. Однако самообладания он не потерял и дернул щит вверх, заставляя тварь поднять верхнюю конечность — назвать это рукой язык не поворачивался, — и боковым ударом поперек брюха рассек тушку на две части. Ноги нежити отбежали на несколько шагов, потеряли равновесие и упали, продолжая молотить землю кончиками ступней, верхнюю половину Середин бросил сам — уж больно тяжелой оказалась. Она плюхнулась на спину и затрясла единственной конечностью, пытаясь стряхнуть щит.
— Не давайте им сближаться! — указал Середин на копошащиеся тут и там обрубки. — Срастись могут.
Некоторые из отрубленных ног, рук, кусков тел обзавелись когтями, глазами и пастями — но всё равно оставались слишком уродливыми и неуклюжими, чтобы причинить людям вред. Деревенские мужики на удивление хладнокровно пинали их сапогами, давили, растирали в пыль, в то время как бабы, непрерывно визжа, отсиживались, забравшись с ногами на лавки, перила крыльца, кадки с водой, а две девки ухитрились даже вскарабкаться на верх загородки, за которой хрипели серединские кони.
— За волхвом побежал кто-нибудь или нет? — поинтересовался Олег, вытирая пот со лба.
— Так, значит, это не сваты? — запоздало спросил у него за спиной Севар.
Ведун повернулся к нему — но почему-то не смог остановиться, крутанулся вокруг оси раз, другой, третий и понял, что закружился…

Плечо засвербило, побежали холодные мурашки — Середин невольно дернулся, открыл глаза и увидел над собой спокойное лицо Радши.
— Это ты, волхв? Наконец-то! Тут такой… — Олег вдруг сообразил, что вокруг не так светло, как на улице, и пахнет здесь дымом и мятой, и вообще… В общем, он лежал в бане. Но тем не менее, по инерции ведун закончил: — Одному всего, пожалуй, и не прибрать.
— Я уж прибрал, — кивнул старик.
— Ты ведь два дня лежнем лежал, боярин! — высунулась из-за его плеча Даромила. — Я уж спужалась совсем. От батюшки тебе поклон с благодарностью. Ты как нежить побил, малец из Засосенья приплыл. У сватов, как отчалили, весло сломалось, они и не поплыли. Плохая примета. Его заместо себя на другой долбленке послали. Видать, заманить кто из колдунов батюшку и сестру мою хотел. Кабы не ты…
— Умолкни, балаболка, — перебил ее, не поворачивая головы, Радша. — Да и вообше, ступай отсюда. Гостю нашему твои прелести ныне недосуг, силы беречь надобно.
Девушка замолчала, чего-то недовольно буркнула себе под нос, фыркнула носом, но ушла.
— Зачем ты ее так, Радша? — укорил волхва Олег. — Ты ведь уйдешь, а мне одному тут хоть вой со скуки.
— Нешто она долго в стороне усидит, как я уйду? — хмыкнул тот в бороду. — А то, что молвить хочу, ей слышать не след.
— Это чего же?
— Прощенья у тебя попросить хочу, ведун Олег. Как увидел тебя, за хвастуна никчемного принял. Ан вишь, как обернулось… Я нежити и не заметил, а ты ловцов смертных наших остановил.
— Скажешь тоже, — поморщился Середин. — Я тут как хроник, только лечиться успеваю. То от лихоманки, то от раны. Не везет что-то в последнее время.
— Да, — провел волхв рукой над волосами Олега, — ныне не твое время. А хочешь — оставайся, лучших дней дождись? К себе в дом пущу, ничем не обижу.
— Я бы и остался, — задумчиво ответил ведун, — да боюсь, кое у кого слишком много надежд на мой счет зародится. К чему лишний раз девку потом обижать?
— Тоже верно, — согласился волхв. — Ну, так вода, мыслю, дня через три спадать начнет, а рана уж завтра к вечеру затянется. Мазью я тебя от мертвого яда целил. В кожу он, вестимо, впитался, но еще пять ден мыться тебе нельзя, запомни. Зато стойкость к отраве сей до конца дней обретешь.
— Ничего себе! — изумился Середин. — Это что же, у вас нежить трупными ядами клыки мажет!? Кто ее такому научил?
— Я тебе намедни сказывал, ведун. У нас на реке духи с нежитью особую силу и злобу имеют, — напомнил Радша. — Потому как река Смородина рядом. От нее и силу свою зло черпает.
— Это какая? — забыв про рану, сел на полке Олег. — Та самая?
— Она, — согласно кивнул волхв.
— Та самая, что Явь от Нави отделяет?
— Да.
— Через которую Калинов мост перекинут?
— Да, ведун, она самая, — в третий раз подтвердил Радша. — От нее-то, от силы Мариной, от нави близкой нежить свою силу злобную и черпает.
— Но этого не может быть! — замотал головой Середин. — Огненная река смоляная Смородина, через которую Калинов мост узкий, каменный перекинут, без ограды, без перил… Она… Она ведь… — Он вскинул руки к небу: — Она ведь там! Там, куда жаворонки души людские уносят, где бескрайнее царство прекрасной Мары раскинуто.
— То мне неведомо, ведун, — поджал губы старик. — Нет у меня той власти, что у великого Вельмеся, волхва князя Черного, имелась. Может статься, он реку Смородину с небес на землю опустил. Может, земли близкие ввысь вскинул. Однако же появилась по велению князя река Смородина в здешних местах. Оттого меж нами и Рязанью селений почитай что и нет. Там она где-то. Путь к ней заговорен словами тайными, заклятиями страшными. Охраняют ее твари жуткие, огнедышащие, безжалостные. Кого заговоры не остановят, того звери сии пожрут. Кто со зверями справится, тому в смоле речной гореть. Кого смола не спалит — того мост острый, что сталь булатная, пополам разрежет…
— Я помню, каков он, Калинов мост, — откинулся обратно на шкуру Олег. — Вот только зачем волхву великому страшное место сие на землю русскую помещать?
— А разве не слышал ты сей молвы, ведун? — удивился Радша. — Про князя Черного, злых хазар и мудрого волхва, великого Вельмеся?
— Расскажи, — попросил Олег, — сделай милость.
— Давно это было, ведун, — словно вспоминая, возвел глаза к потолку старик. — Сказывают, не было на здешних землях достойного князя, и оттого считали их своими дикие злобные хазары. А для доказательства власти своей, что ни год, объезжал кто-то из воевод хазарского кагана земли здешние да собирал с кого дань, с кого подарки, с кого откуп, а кого и просто грабил не жалеючи. Детей, девок красных в полон гнал, а мужей, что к совести взывать пытались, и вовсе ако скот резал. И так привыкли хазары на землях русских бесчинствовать, что выезжали сюда, как на легкую охоту. Не токмо с ратью, а и с гаремами своими, беками придворными, татрами дорогими, посудой дорогой. Украшенные все, богатые, да еще и с казной на случай прихотей каких, коли с русских данников собрать много не случится. А в те времена пришел в южные края отважный князь Черный — порядок на Руси навести. Было это чуть не полтораста лет тому назад, а может, и более. Пришел, город новый основал, столицу свою, кою так и нарек: Чернигов. А опосля с дружиной своей отправился земли окрестные рядить. Аккурат по тому времени направил свои стопы в пределы наши каган-бек именем Манасия. С ратями, с придворными своими, танцовщицами, рабами многими и ценностями великими. Грабил он селения окрестные, а сам роскошью своей наслаждался, сластями и винами, да новыми невольницами. Немало из-за него слез пролили люди русские, жены с матерями, немало он душегубством своим даней и откупов набрал. Да токмо не привел ему Сварог-батюшка назад к кагану вернуться, встретил он на узкой дороженьке дружину князя Черного. А как у нас испокон веку с татями положено поступать, ведун? Вот и взялись князь да богатыри его за мечи вострые, и принялись крушить душегубов хазарских за ради дела отчего, покоя землицы родимой. Четыре дня, сказывали, рубили они погань хазарскую, да еще три ноченьки. Истомилися, все мечи иступили, но покончили и с каган-беком Манасием, и со всеми его ратями до последнего скотника. Увидел князь Черный добычу богатую, богаче которой и не бывало еще, услышал слова благодарственные от невольников, что свет свободы увидели, за долю свою успокоились. Но не возрадовался князь, а опечалился. Помыслил о том, сколько еще слабых и обездоленных в неволе хазарской томится, сколько матерей по детям своим слезы льют. И порешил он идти на хазар, в самое их логовище и резать нещадно, пока не останется поганого злобного племени, ни одно жалкое семя. А добычу свою великую, несчитанную, дабы с собою не везти, повелел волхву своему, Вельмесю, заговорить страшным словом чародейским, запереть засовами колдовскими, отгородить заклятьями неодолимыми. Так и появилась в здешних землях река Смородина. Вельмесь ее сюда привел, дабы добычу княжескую от рук жадных отгородить. Вот она, память и беда наша, ведун. Добыча княжеская, сокровище хазарское. И название селения нашего — Чернава — от того идет, что сокровища князя Черного поблизости схоронены.
— А дальше? — облизнул пересохшие губы Середин. — Дальше что было?
— Ничего не было, ведун, — тяжко вздохнул Радша. — Не вернулся князь за добычей, сгинул в сечах на земле хазарской. Так и осталась она, заговоренная, без хозяина. А каган хазарский порешил, сказывают, с местью к нам прийти. Раз пришел — да побил его князь Олег Новгородский. Два пришел — побил его князь Игорь Рюрикович. Три пришел — побил его Святослав Игоревич. Да так крепко побил, что Владимиру Святославовичу, князю киевскому, и вовсе в Хазарию идти пришлось, дабы ворога найти. Так и не стало боле хазарского разора на Руси, как князь Черный и пожелал.
— Пару лет назад у Мурома я с ратью хазарской повстречался. Не один, естественно, с дружиной тамошней. Потоптали, само собой, поганых. Однако же была рать — тысячи три, наверное.
— Разве же то рать для Хазарии старой? — усмехнулся волхв. — То охрана была у крепостиц порубежных, то рать с купцами по степи такая ходила. Разве рать это? Во времена каган-бека Манасия токмо при гареме его, молва донесла, больше стражи имелось. А вся рать, когда в путь уходила, так головной дозор уж на ночлег вставал, а последние скотники еще из старого лагеря выйти не успевали. А ты, ведун, никак в Муроме бывал?
— Занесло пару лет назад.
— Правду ли сказывают, князь тамошний веру византийскую принял, богу распятому поклоняется?
— Есть такое дело, — признал Середин.
— Стало быть, и вовсе скоро край нам придет… — чуть не простонал Радша. — Он ведь, сказывали, повелел святилище отчее снести?
— Не слышал, врать не стану.
— Путник о том ныне сказывал, по зимнику в Киев шел. Дескать, по весне князь богов в реку повелел кинуть, дабы плыли к тем, кому надобны. Не поверил я тогда, но коли и ты о том же молвишь.
— Я такого не слышал! — повторил Олег.
— Коли князь от богов отчих отрекся, то мог и такое повелеть…
— До Мурома отсюда… — попытался прикинуть Середин, но не смог определить даже примерно. — В общем, далековато. Княжеская блажь не дойдет.
— Как же не дойдет, коли волхв Вельмесь из муромского святилища будет, и волей богов муромских сокровища княжеские запирал! Не было тогда окрест иных святилищ. И градов иных — тоже. Коли боги рухнут, коли покинут землю русскую, то и заклятия Вельмесовы пасть могут! Ринется тогда нежить, в нави за рекой огненной запертая, на наши веси, вовсе с нею сладу не станет.
— Зачем сразу о плохом думать? Может, наоборот: сгинет река с мостом Калиновым на седьмое небо. Глядишь, и вздохнете спокойно, и нечисть всякая утихомирится.
— Ох, ведун, не пугай, — покачал головой Радша. — Коли рухнут запоры чародейские, то ведь и путь к сокровищам княжеским откроется, устремятся к ним охотники со всех сторон. Кто делить, кто захватывать, кто отнимать. Добыча князя Черного велика зело. За нее, опасаюсь, немалые рати тут всё окрест кровью зальют, порубят, посекут. Не минует и нас беда сия. От войны за воротами не запрешься. Разорят нашу Чернаву, ох, разорят. И ведь весна ужо пришла ныне. Надобно дозорных к реке поставить. А ну, сюда идолы поплывут? Нужны они мне, ох, как нужны!
— Мне кажется, ваша деревня заметно ниже по течению стоит, — тихо отметил ведун. — И немного на другой реке…
— По воле богов и реки вспять текут, и русла вмиг перекраиваются! — резко поднялся волхв. — Не тебе судить об их чаяньях. Ты спи, тебе нужны силы…
Радша решительно ткнул указательным пальцем Середину чуть не в переносицу, и тот ощутил, как послушно закрылись глаза, из-за внезапной слабости упала на шкуру голова, а всему телу сделалось тепло и приятно.

Рязань

Место для стольного города, сердца Рязанского княжества,[41] выбрали сами боги, отрезав двумя оврагами от высокого берега Оки высокий ломоть земли шириной в полкилометра, а в длину и вовсе без размера. Всё, что оставалось сделать людям — так это возвести над обрывистыми склонами рубленые стены да прорыть между оврагами ров, окончательно превратив свой город в неприступный остров, соединенный с большой землей тремя мостами и четырьмя воротами. Четвертые ворота выходили на реку, к многочисленным причалам.
Только увидев город воочию, можно было понять, как решалось здешнее княжество спорить величием с самим Киевом. Размерами Рязань Киеву, а уж тем более Новгороду, уступала — хотя ненамного. Стен каменных не имела, зато предполье — обширные посады, застроенные сараями, мастерскими и немудреными, часто без печных труб, избенками, распаханные под огороды или цветущие садами, — было не только обнесено добротным тыном, но и прикрыто с внешней стороны высокими башнями, на которых дежурили настоящие дружинники, в кольчугах и шлемах, а не обычные ополченцы по очереди в круг. Если Киев, что стоит на впадающем в Черное море Днепре, больше ориентировался в торговле на Византию и Европу, куда тяжело груженные ладьи везли хлеб, мечи, колокола, льняные ткани, пеньку, сало, получая взамен стеклянный бисер, вино, изящную посуду, вырезанную из цветных каменьев, и опять же льняные ткани — но уже выделанные египетскими мастерами, способными превратить грубые волокна в легчайшие платки, то Ока несла свои воды к Волге, еще именуемой Итилем, и дальше — к полусказочной Персии, откуда на Русь везли ковры, шелк, хлопок, пряности, самоцветы, медные узкогорлые кувшины. На востоке хватало своих мастеров, поэтому мечами они не очень интересовались и даже сами привозили диковинные сабли и мечи, гнущиеся, точно ивовый прут. Зато, как ни странно, на жарком юге высоко ценились меха. Еще там с радостью покупали говяжий жир, пеньку, воск, жемчуг. Именно в Рязани, откуда торговые суда плыли через бескрайние поволжские степи, ведун и рассчитывал если не с выгодой, то хотя бы быстро продать свою добычу. Здешние купцы всё ж таки знали, что такое юрта и кому ее продавать.
— Я уж думал, опять заблудился, — натянул вожжи ведун перед гостеприимно распахнутыми воротами, в которые и поворачивала утоптанная грунтовка. — Надеюсь, это Рязань, а не Царьград? А то больно долго еду.
— Ништо, мимо нас не промахнешься, — рассмеялся шутке дружинник, по подбородку которого шел широкий розовый шрам, разрывающий бороду на два неравных клочка. Дорога была пустынна, поэтому подгонять путника воин не стал. — Коли на торг собрался, мил человек, то припозднился ты ныне. Вечереет, закроется он вскорости.
— На торг-то на торг, — признался ведун, — да только товар у меня большой и тяжелый. Опасаюсь, за один раз не продать. А коли в город да обратно кататься, да каждый раз тамгу на воротах платить — так и не окупится товар, как мыслишь?
— Это верно, — признал стражник. — Перед городом за каждую повозку с тебя по деньге спросят. Это токмо пеших путников князь дозволил без мыта пропускать.
— Спасибо на добром слове, — кивнул Середин. — Тогда я, пожалуй, повозки где-нибудь оставлю да сперва так схожу, поинтересуюсь, кому мое добро приглянется. Тут постоялый двор есть хороший?
— Божибор Клыкастый добрый двор держит. Большой, и хозяйка ладно стряпает. Скажешь, я послал, он тебе и светелку почище отведет, и скидку сделает. Ветенегом меня кличут, он знает. Прямо езжай, пока крону яблони не увидишь, что над дорогой свисает. Скривилась она за год отчего-то, того и гляди свалится. За яблоней зараз поворачивай, да смело вперед поезжай. Как в тын упрешься, по правую руку и двор будет.
— Спасибо за совет, Ветенег. Так и сделаю, — тряхнул вожжами Олег. — По-ошла, хорошая моя, сегодня под крышей спать будешь. Коли Макошь смилуется, завтра под седлом дальше поскачешь. Отмучились!
За время дороги от Чернавы до стольного города ведун успел проклясть всё на свете и заречься от летних поездок по лесным трактам. Мало того, что три сотни верст, каковые верхом он одолевал дня за три, на телегах пришлось вымучивать десять суток, мало того, что за всё время он ни одной деревни не встретил, ни разу в баньке не попарился, пивка не попил, на печи не погрелся, так ведь еще раз двадцать всякие протоки вброд переходить пришлось по пояс в воде ледяной! Не-ет, путешествовать по Руси можно только в ладье, и никак иначе. Разве только в седле.
Единственное, что получилось у него но уму — так это с Даромилой проститься. Похвалил ее, поклялся, что краше девок не встречал и что сердце вот-вот порвется, — да вот только при ремесле его, дескать, жен не берут. В любой миг за Калинов мост можно уйти, к Маре в вечное царствие. Вот, и в Чернаве чуть не сгинул от клыка нежити нежданной. Даромила всплакнула, но сцен устраивать не стала, только платочком помахала вслед.
— Ладно, коли Среча поиграть захочет, то, может, еще и свидимся, — тряхнул головой Олег, отгоняя грустные воспоминания, и натянул вожжи: — Тпру, красавица моя единственная! Кажись, приехали.
Середин спрыгнул с облучка, вошел в приоткрытые ворота, повел носом, уловив соблазнительный запах жаркого. Под навесом слева, подпирая друг друга лоснящимися боками, фыркали лошади, справа возмущенно хрюкал кабанчик, коего волокли за задние ноги на заклание.
«Кого-то скоро свеженькой свининкой побалуют», — мысленно отметил Олег, поднимаясь на крыльцо и толкая дверь.
В горнице плавали клубы пара, словно ведун попал не в трапезную, а в баню, рубашка моментально стала влажной. Краем глаза Середин отметил, что большинство здешних постояльцев — крепкие мужики, частью в рубахах или косоворотках, но многие и в поддоспешниках. Ну, а уж широкие пояса с мечами имеются просто у каждого. Не иначе, князь рязанский дружину для дела какого скликает… Хотя, коли это люди ратные, званые, то почему на постоялом дворе, в посадах сидят, а не в детинце, на дворе княжеском? Странно.
Из подпола поднялся, тяжело дыша, упитанный, если не сказать крепче, хозяин. Из приоткрытого рта его выглядывали несколько торчащих во все стороны неправильно выросших зубов, создавая впечатление клыкастой крокодильей пасти — трудно не догадаться, откуда у владельца корчмы такое прозвище.
— День добрый, хозяин. — Олег подошел к обширному столу в углу горницы, на который Божибор выставлял толстостенные кувшины с одной, но прочной ручкой. — Не приютишь путника?
— Коли платить есть чем, садись, покормлю, — предложил через плечо Клыкастый. — А коли ночлега ищешь, то у меня на дворе все углы распроданы. Нету места боле, хоть за спасибо, хоть за золото. Нету мест.
— Как это нет? — За годы скитаний по Руси такое ведун слышал впервые. — Мне светелку на одного, да коней к яслям поставить.
— Какая светелка! — нехорошо засмеялся Божибор. — У меня аж на сеновале, и то все углы раскупили. Токмо пиво носить успевай.
— На сеновале? — Олег повернулся к забитой людьми горнице, обвел ее взглядом. Похоже, хозяин сказывал чистую правду. Этакую толпу на ночлег уложить — места изрядно понадобится. А ведь в трапезной наверняка не все собрались — день на дворе. — Ты тут что, рать в поход собираешь? Хазарию воевать намерен, али к булгарам пойдешь?
— Не княжеские люди… — чуть понизил голос хозяин. — И не к князю, и супротив него ништо не молвят. Токмо пиво переводят, да дожидают чегой-то. Вроде приплыть кто по реке должон.
— Ну, что хмельного меда не жалеют, тебе ведь только с руки, — усмехнулся Середин. — А что места нет… Ну, тогда сказывай, где еще у вас постоялые дворы имеются?
— Э-эх, мил человек, — развернулся и присел на край стола Божибор. — Дворов-то в Рязани много, да токмо нонеча полны все отчего-то. Разве в самом городе светелку да ясли свободные выискать можно. Да токмо дорого там. За въезд в стены плати, за подход с уважением тоже лишка спрашивают. Али по домам к хозяевам можно спроситься.
— Ну, коли дворы битком забиты, то и у хозяев, вестимо, лишнего угла не найдется, спрашивалыцики и до меня нашлись… — задумчиво почесал нос ведун. — Чего это у вас нынче творится, Божибор? Ужель не ведаешь? Откуда толпа нежданная набежала?
— Ну, положим, толпа не так уж и велика, — решил поспорить хозяин. — Мы ведь и так по весне с пустыми горницами не стоим. Кто приплывает, кто отчаливает… Ну, три-четыре светелки обычно гостей дожидаются. Ныне на эти светелки два десятка мужиков набежало. Дворов постоялых в Рязани полста, може чуть боле. Коли на всех избыток раскидать, так всего десять сотен лишних гостей получится. У князя дружина в сорок раз боле будет, не считая бояр окрестных.
— Если на дворах у кого еще люди остановились… — попытался прикинуть Середин. — Пожалуй, и вправду тысячи полторы, самое большее, приезжих добавилось. Для Рязани, понятное дело, погоды не сделают. А вот коли путнику на пару ночей кров нужен…
— Ты мне не намекивай, мил человек, — резко оторвался от стола хозяин. — Хоть убей, а нет у меня ни угла свободного!
— Тогда совет хороший дай! У кого еще совета в Рязани спрашивать, как не у местного?
— Не ведаю, — мотнул головой Божибор.
— А ты подумай. Может, чего в голову и придет?
— Не ведаю, — опять повторил Клыкастый. — Разве токмо…
— Ну? — приободрил запнувшегося хозяина Середин.
— Разве Весяка Баюн… У него завсегда пусто. Кто не ведает, ночует, да только сбегает зараз, порой и средь ночи бежит. Сказывают, баечник у него завелся хитрый. Раз пять извести его Весяка пытался, волхвов звал, ведьм муромских привозил: не уходит баечник. От чародеев прячется, а гостей каженную ночь изводит. Серебра Весяка мало просит, от и соблазняются гости. Зачастую и знают про баечника-то, ан всё едино ночуют. Пробуют. Мыслят — обойдется. Плата-то малая, от и жадятся.
— Так бы сразу и говорил, — рассмеялся ведун. — Я тоже до серебра своего жадный. Давай, признавайся, где баечник ваш обитает?
Двор Весяки стоял в самом углу посада, прижимаясь к тыну на стыке Оки и Городенского оврага. Выглядел он вполне опрятно, и не скажешь, что нечистью заражен. Крест, впрочем, и на сараи, и на хлев, и на сам дом отреагировал вполне спокойно, не нагревшись ни на градус, и уколол запястье, только когда мимо Олега пробежал с полным ведром помоев мальчишка в меховой безрукавке на голое тело. Ведун проводил пацаненка взглядом, но делать пока ничего не стал, а вошел в дом.
Внутри тоже было опрятно: чистый пол, выскобленные стены, ветки можжевельника под притолокой и над окнами с распахнутыми ставнями. Два длинных стола тянулись вдоль горницы от окна в одной стене и до завешенного пологом прохода в другой. Светелки, как обычно, находились на втором этаже, куда вела лестница прямо от входной двери. Посетителей здесь тоже хватало — хотя и не так много, как у Божибора. Впрочем, конечно, зайти перекусить — это не ночь рядом с нежитью провести. Особенно, коли у хозяина и вправду цены ниже, нежели у соседей.
— Ау, кто тут за главного?! — прямо от дверей позвал Олег. — Верно ли сказывают, что тут на пару дней крышу и постель получить можно?
Мужики, что хлебали ложками щи или обгладывали куриные косточки, дружно повернули к нему головы, и на некоторых лицах появились глумливые усмешки. Однако предупреждать гостя о возможной опасности никто не стал — почти сразу все обратились к прерванной трапезе.
— Коли задаток дашь, так и можно, — тихо ответил из-за спины щуплый мужичок с куцей рыжей бородкой, придерживающий в руках корзинку с куриными яйцами. — Деньгу за светелку с лежаком и простыней чистой, деньгу за еду и овес для лошадей. Твои телеги?
— Мои… — Середин мысленно прикинул, что за постой в городе с переполненными дворами хозяин мог загнуть больше раза в четыре, и полез в карман. — Ты мне свининки кусок хорошей запеки, и щей или борща горячего налей. А то обрыдла каша за дорогу. И яичницу сделай. Ну, и медку хмельного отлей, само собой.
— И борщ найдется, и кабана как раз подворник разделывает. Токмо чего две монеты даешь? За два ночлега четыре выходит.
— Ты же задаток просил, хозяин. Как съезжать стану, так и рассчитаемся.
— А ну, как ты середь ночи сбежишь? — скривился мужичок. — А простыню перемени, светелку подмети, прибери… За светелку еще монету кинь, с остальным опосля разберемся.
— Как скажешь. — Сделав вид, что не замечает смешки мужиков, Олег полез в карман косухи. — Только и ты сначала комнату покажи. Может, в ней и жить-то нельзя приличному человеку.
— Обижаешь, гость дорогой… — поставил корзинку на стол Весяка. — Пойдем.
На втором этаже хозяин распахнул первую же дверь, пропустил Олега вперед. Следовало признать, что выглядела комната так же опрятно, как и трапезная внизу: выскобленная до белизны, с небольшим прибитым к стене у окна столиком и двумя табуретами под ним, с массивным сундуком напротив высокого топчана. Олег попробовал мягкость тюфяка на лежаке, распахнул затянутые промасленной тряпицей створки окна — оно, оказывается, выходило на реку, — стукнул кулаком по столу, поднял крышку сундука.
— Коли купцы надолго приезжают, рухлядь свою складывают, — пояснил мужичок. — Ну, а коли что ценное есть, то и запереть можно. Токмо я замка не даю, дабы не заподозрили в чем. Своим запирают. А отхожее место в самом конце по проходу. Не рядом, вестимо, зато и запаха нет.
— Пошли кого-нибудь сумки принести с повозок, — отдал обещанную монету Середин. — Нечего им в сырости там валяться. И коней, само собой, пусть распрягут, овса им насыплют. Замаялись они у меня.
— Снедать вниз пойдешь, али сюда велеть принести? — сжал Весяка кулак с серебром.
— Сюда, — кивнул ведун. — Поем, да сразу и завалюсь. Давненько я в постели не спал.
Тем не менее, до топчана он добрался только за полночь. Уж очень приятно оказалось сидеть перед распахнутым окном с кувшином меда в руке, вдыхать влажный свежий воздух, смотреть сперва на плавно текущие воды, по которым время от времени бесшумно скользили лодки рыбаков или степенно проползали пузатые ладьи, а потом — на желтую полоску отраженного от луны света, что дробилась и плясала на волнах, на сам огромный диск с пятнами морей, складывающимися в уродливую подслеповатую рожу, на застывшие в бархатной черноте яркие блестки звезд, среди которых то и дело мелькали искорки падающих метеоритов. Эх, до чего прекрасна летняя ночь, когда тепло еще не успело накопиться на грешной земле, а потому над ней не вьются тучи комаров и стаи вездесущих зеленых мух.
Олег очнулся от созерцания только услышав возле дверей тоскливый протяжный стон и тихое поскрябывание, словно когтями по двери. Потом створка несколько раз дернулась, звук царапанья стал подниматься на уровень потолка.
— Кому не спится в ночь глухую? — зевнув, поинтересовался Середин, и в ответ тут же послышалось злобное хихиканье, звяканье ножей.
Ведун тяжело вздохнул, допил остатки меда и потянулся к брошенному на стол ремню — там, в поясной сумке, лежали рассортированные по березовым туескам и тряпочным сверткам его снадобья и порошки. Баечник, как известно, при всей своей злобности, вреда человеку причинить не может, только пугает. Но кому понравится, когда всю ночь то дергают за одеяло, то царапают по телу мягкими коготками, то вдруг подбрасывают на подушку ядовитую змею или щелкают над головой крокодильей пастью? И поди разбери спросонок — что настоящее, а что нет?
Отсыпав защитную черту, Олег разделся донага — как давно он просто не раздевался! Откинул край хозяйского одеяла — ватное, толстое. Аккуратно пробрался под него, чувствуя всем телом прикосновение чистой прохладной ткани.
От двери послышалось зловещее шипение, снизу в темную щель влезла длинная пятнистая гадюка, подняла голову, кратко выстрелив раздвоенным язычком, быстро извиваясь ринулась к постели и… Ударилась в черту из заговоренной соли с перцем и полынью. Съежилась, забавно чихнула — прямо как настоящая, и пропала. Вместо нее возле черты оказался невысокий, по колено человеку, одетый в рогожку старичок с седой бородкой, короткими ручками и неестественно вывернутой правой ногой. Глядя в сторону лежака, баечник по-собачьи взвыл — но получилось это у него как-то неуверенно, без азарта. Середин в ответ молча показал фигу, с головой накрылся одеялом и отвернулся к стене.

* * *

Улегшись поздно, ведун и проспал, естественно, чуть не до полудня. И лишь когда прямые солнечные лучи коснулись его лица, резко уселся на постели, тряхнул головой:
— От, электрическая сила! Этак опять торг закроется, пока я до него доберусь… — Олег начал было одеваться, но, натянув рубаху, принюхался и недовольно сморщился: — Провонял я за эти дни, как пес бездомный.
Рубаху он всё-таки надел, опоясался, вышел к лестнице и быстро простучал пятками по ступенькам:
— Эй, хозяин! Баню вечером стопи! И щей вчерашних вели налить. После меда твоего кисленького хочется. Чего застыл? Бани, что ли, нет?
— Й-йесь… ть… — промямлил Весяка, застыв у входа на кухню с полотенцем в руках. — Есть… Вчерась топили…
— Вода там теплая осталась? Я тогда сбегаю, ополоснусь. А ты мои порты и рубахи постирать забери, я чистое надену. И скажи, три яйца мне пусть сварят. Соскучился я по этому угощению. Ты меня слышишь, хозяин?
До Олега запоздало стало доходить, отчего Весяка и немногочисленные посетители его трапезной смотрят на постояльца, как на вышедшую из болота нежить. Ведун усмехнулся, подошел ближе и предложил:
— Хочешь, баечника твоего изведу?
— Не сможешь… — облизнув губы, пробормотал хозяин. — Многие брались, да не нашли.
— Как хочешь. Лично мне… — Середин презрительно цыкнул зубом. — Лично мне — без разницы.
Времени париться у ведуна, естественно, не было, но даже после простого обливания теплой водой и растирания тела с щелоком он почувствовал себя уже совсем другим человеком — свежим, отдохнувшим. В таком виде не стыдно и на людях показаться. Для полного шика вместо косухи он надел налатник, сунул кистень в рукав, прихватив ремешком чуть ниже локтя, чтобы не вывалился, пучком сена отер от пыли сапоги.
— Ну, теперь все девки мои, — выбросив сено, решил Олег. — Жалко, зеркала нет…
Для полного выпендрежа не хватало еще оседлать гнедую — но платить за пустое бахвальство вполне реальное серебро Середин не собирался, а потому отправился в город пешком, перейдя мост со стороны Городенского оврага.
Как и обещал Божибор, стража из четырех дружинников на одинокого путника внимания не обратила. Тем более что им в лапы попался обоз из пяти возков с солидными капустными кочанами. Хозяин клялся, что везет их князю в детинец, но даже неопытный в местных хозяйственных вопросах Олег засомневался, что ключник здешнего правителя станет закупать капусту в таких количествах у кого-то чужого. Нешто своих припасов нет? Коли и взял чего по случаю — то наверняка немного, некий недостаток восполнить, заминку с подвозом али еще почему. А крестьянин надеется под эту марку и свой товар беспошлинно провезти.
Дожидаться, чем всё кончится, ведун не стал — прошел по широкой, метров пяти, улице, мощенной дубовыми плашками, до площади, с края которой возвышался идол Велеса, поклонился скотьему богу и повернул налево, к реке: оттуда доносился неясный шум. А чему еще шуметь в городе, как не базару? Ошибся Середин совсем немного. За чередой мрачных двухэтажных домов с узкими окнами перед ним вместо торговой площади вдруг открылась разноцветная улица из плотно стоящих бок о бок лавок, на распахнутых ставнях которых висели отрезы тканей и грозди уздечек, яркие ковры и расписные щиты. Босые зазывальщики бегали туда сюда, хватая за рукава, толкая, перекрикивая друг друга, убеждая отпробовать копченой рыбы или горячих пирогов, пощупать сукно или железо, оценить кувшины или соль. Местами над лавками были видны вторые этажи — судя по заставленным слюдой окнам, не с кладовыми, а с жилыми комнатами. Кое-где от лавок к лавкам тянулись парусиновые навесы, суля покупателям защиту то ли от солнца, то ли от дождя. А может, от всего сразу — только заходи да кошель свой скорей развязывай!
Пройдя мимо лотков с вяленым мясом и колбасами, потом мимо прилавков с кожаными поддоспешниками и сапогами, Олег свернул к смуглому торговцу коврами, отпихнул мальчишку, предлагавшего выпить сбитеня с дороги, пригладил ворс узкой красно-зеленой дорожки:
— Издалека, вижу, привезена. Персидская работа?
— Мамаркандская! — прошамкал толстяк в стеганом, крытом атласом халате. — Тепе в хогомы, бояин, али князю похлониться мышышь?
— Я думаю, кому бы мне юрту большую предложить?
— Я потаю, — отмахнулся беззубый купец, — не похупаю.
— Много не спрошу… — пообещал Середин. Однако торговец презрительно отвернулся, и ведун двинулся дальше. Кому могут понадобиться степные юрты? Портному — вряд ли. Жестянщику — тоже. В следующей лавке торговали атласом, шелками, парчой, жемчужными и бисерными поволосниками.
— Богатый товар, я смотрю, — оперся на прилавок Олег. — Видать, и купец знатный.
— Не хвали, цены не собьешь, — усмехнулся безусый парень лет восемнадцати. — За лесть серебром не плачу. На что глаз упал?
— Ткани, я смотрю, больше восточные. Значит, и в товарах восточных ты разбираться должен. Юрту я хочу продать. Большую, половецкую. Немного за нее спрошу. Возьмешь?
— Этот товар не здесь, его у Каспия покупают, коли надобен, — скривился юный купец. — Да токмо кто его брать-то станет? Окромя степняков, никому юрты не надобны. А они и себе сами сделают, и соседям, коли понадобится, продадут.
— Так, может, и сдадите товар у Каспия по малой цене?
— С Руси степнякам юрты возить? — засмеялся торговец. — Нешто иного товара нет? Места она займет много, а прибытка никакого. Нет, мил человек, не возьму. Ни в подарок, ни за серебро, ни ради доброго слова. Коли хочешь, у ратных людей у кого спроси, может, они разжиться захотят. Тут князь приезжий намедни парусину цветную хотел взять, да не нашел, чтобы понравилась. А на что цветная парусина, окромя как на шатер, нужна? Спроси — глядишь, и юрту у тебя купит. Она, вестимо, потеплее полотняного дома станет. И костер развести можно, и с собой забрать. Что летом, что в зиму вдали от дома отдохнуть. Коли возьмет, меня не забудь. За совет — монета.
— Как найти князя-то твоего?
Парень замолчал, глядя куда-то вверх, и Середин покачал головой:
— Пивом напою от пуза, коли юрту продать получится. Ну, где этот князь бродит?
— Он с дворней своей постоялый двор снял, что второй от Речных ворот. Вымпел его там развевается с птицей золотой. Рюриком[42] его кличут. Так смотри, про обещание свое не забудь!
— Не забуду, — кивнул ведун и двинулся по базарным рядам дальше.
Миновав несколько торговцев, остановился у прилавка кузнеца, окинул взглядом стремена, шпоры с длинными шипами, трехгранные кинжалы. Взял меч, примерил к руке, проверил кончиком пальца острие булата и положил обратно.
— Что, тяжеловат? — поинтересовался курчавый мастер, что сидел на чурбаке в глубине лавки и медленно, с детской осторожностью, правил клинок длинного косаря. — У меня и полегче есть, и подешевле. Каленые, трехслойные. Не булат, сам понимаешь, но панцирь обычный прорубит. Булатная броня всё едино редко в сече встречается. Дык его не в панцирь, а в мясо разить надобно. Пару раз порежешь, опосля сам свалится.
— Ты ведь воинскую справу продаешь? — согласно кивнув, завел свою тему ведун. — Может, юрту половецкую кому продашь? Я тебе задешево отдам, в хорошем прибытке останешься…
— То, может, и правда, мил человек. Дешево купил, дорого продал. Руки белы, а в золоте ходить станешь. Дык ведь за день ее не продашь. И за неделю не продашь. А коли не повезет, то и за месяц не расторгуешься. Товар редкий, дорогой. Куда я его дену?
— Тут куда-нибудь положишь…
— Ага… А свой товар где всё это время держать стану? Она у тебя какого размера, мил человек?
— Ну, — пожал плечами Середин. — На двух телегах помещается.
— От то-то и оно. Половину места займет. Ни повернуться, ни свой товар спрятать. А когда покупатель найдется — сама Макошь не угадает. Сам-то как торгуешь, много у тебя на нее охотников?
— Ищу…
— Дык, ищи. Али на кусочки порежь да шорнику на потники отдай. Цены большой он, сам понимаешь, не даст. Дык ведь ты много и не просишь.
— Жалко портить хорошую вещь…
— Это я понимаю, — взявшись за точильный камень, вернулся к косарю мастер. — Ты у купцов с восточным товаром поспрошай. Може, кто соблазнится добычу твою обратно в степь отвезти.
— Откуда знаешь, что добыча?
— Ты еще скажи, — крякнул от смеха мужик, — что в деревне соседской со двора ее стащил. Откель еще на Руси юрте взяться? Ты еще посмотри, в крови окажется. Так и вовсе никчемный товар выйдет. Токмо на потники и сгодится.
Об этом Середин как-то не подумал. Ведь и вправду немало людей на стоянке полегло, пока кочевье половецкое добивали. А ну, внутри кого зарезали? Глядишь, и вправду кровью залита окажется. Когда дуван дуванили, никто ведь ее не проверял…
— Ладно, и на том спасибо…
Он побрел дальше, уже не такой жизнерадостный. Купцам с восточных земель, получается, юрта не нужна, местным не нужна. Варягов спросить? Так они, когда с заработков к себе в Скандинавию возвращаются, в домах живут. Или на лодках, драккарах своих, обитают. А здесь, в княжеских дружинах — тоже на всем готовом. И зачем им, в таком разе, юрта?
— Отстань, пострел, пока ляхам не продал! — рявкнул Середин на занудливого мальчишку, который, дергая за рукав, призывал его попробовать гречишного меду. Тот сразу отстал — хотя, кто такие ляхи, наверняка не знал.
Олег миновал последние лавки, и вид при этом имел такой, что больше к нему никто не приставал. Улочка уперлась в пухлую Макошь с румяными, видно подведенными, щеками. У ног богини лежала корзинка, из которой два тощих пса что-то торопливо выедали. Похоже, здешний волхв остался без очередного прибытка. А может, сама Макошь решила жреца за нерадивую службу не награждать.
Ведун повернул налево, дошел до высокого частокола, из-за которого доносились пьяные голоса, отвернул направо — и увидел дальше по улице развевающийся синий штандарт, на котором раскинула крылья золотая птица, похожая на Феникса.
— Ты смотри… На ловца и зверь бежит! — Он направился к воротам, собранным из темных досок, толкнул створку и вошел внутрь.
Во дворе кипела обычная жизнь: под навесом перемалывали челюстями сено разномастные коняги, в хлеву недовольно мыкали коровы, которых то ли забыли выгнать на покрытое молодой травкой пастбище, то ли уже успели загнать обратно; подворники в грязных рубахах таскали на ременных рукоятях бадейки с водой. Десяток полуобнаженных мужчин играли железом: двое работали мечами против одинокого копейщика, пара билась друг против друга с щитами и топориками, еще несколько бородачей в войлочных поддоспешниках, с мечами на широких ремнях играли на крыльце в кости. Чуть дальше сидела на лавочке боярыня в длинном плаще, подбитом на рукавах горностаем с собольим воротником. На голове ее, закрепляя собранные в кичку каштановые волосы, поблескивала самоцветами золотая заколка. Разговаривала она с девицей в беличьей шубке, в руках у которой был большой лист бересты, а рядом стояла чернильница из коровьего шейного позвонка.
— А тебе чего надобно, смерд? — подняв на гостя голову, зевнул один из бородачей.
Олег открыл было рот — но тут боярыня повернула на вопрос голову, и он увидел светло-светло-голубые глаза, острый носик, тонкие алые губы, чуть выступающий вперед подбородок с темной ямочкой.
— Верея?! — еле шевеля губами, выдохнул Середин.
Щеки девушки прямо на глазах начали наливаться румянцем, брови чуть дернулись вверх.
— Чего, немой, что ли? — переспросил бородач.
— Сказывали люди, князь ваш шатер на торгу спрашивал, — негромко заговорил ведун, не отрывая глаз от девушки. — У меня юрта большая половецкая на продажу есть. Крепкая, хорошая, теплая. Я не жадный, много серебра не спрошу. Может статься, интересно это князю Рюрику? Спросите его, пусть ответит.
— Ничего не слышу, — поднялась Верея со скамейки, запахнула плащ. — Не тревожь князя, Боброк, я купца расспрошу. Токмо в дом войду, бо слаб он совсем голосом.
Величаво неся себя над землей, боярыня дошла до крыльца, поднялась по ступеням, толкнула дверь. Олег, сглотнув, двинулся следом. Они оказались в трапезной, пропахшей хмельным медом, как пивоварня. Девушка недовольно тряхнула головой:
— И тут ничего не услышишь!
Она повернула к лестнице, поднялась в коридор, небрежным жестом отведя в сторону скучающего у верхних ступеней дружинника, дошла до третьей двери, оглянулась на охранника:
— Хоть у меня в светелке никто не орет, поговорить можно.
Олег тоже покосился на ратника, вошел вслед за Вереей и притворил за собой створку.
— Что ты тут делаешь, ведун? — яростно, но еле слышно зашипела боярыня. — Опозорить меня решил?! Брак мой расстроитъ?!
— Какой брак? Кого расстроить?! — схватил ее за плечи Середин. — Я тебя больше года не видел! Ты сама откуда взялась? Что тут делаешь?
— Не твоя забота! Чего тебе надо?
— Разве ты не слышала? — усмехнулся Олег. — Юрту здешнему князю хочу продать…
Он привлек боярыню к себе и прильнул к столь желанным губам. Верея ответила, закинув руки ему за шею и обняв с неожиданной силой. Но едва только Олег отстранился, тут же прошептала:
— Уметайся отсюда немедленно! Кто-нибудь может что-нибудь помыслить.
— Кто? Чего?
— Дикарь безродный! Я боярыня наследная, я вот-вот за князя Керженецкого замуж выйду! Упаси Дидила, кто чего заподозрит. Убирайся немедля!
— А юрта? — Олег качнулся вперед и украл еще один мимолетный поцелуй.
Однако Верея тут же оттолкнула его прочь:
— Иди вон!
Середин до боли прикусил губу, но подчинился, не желая ломать планы девушки. Он вышел в коридор, с невозмутимым видом миновал стражника, выбрался на крыльцо и, не оглядываясь, направился к воротам.
— Боброк! — услышал он позади строгий женский голос. — Вели проследить за смердом сим. Желаю товар его осмотреть. Как с Младой закончу, то схожу, оценю. Может, и подойдет для планов наших.

На постоялом дворе Весяки боярыня появилась часа через три, когда солнце уже начало клониться к закату. Ее сопровождали трое угрюмых могучих ратников, способных одним своим видом у кого угодно отбить желание проверять прочность их кулаков и длину мечей. Сидящего на ступенях крыльца Олега Верея снисходительно поманила пальцем, кивнула:
— Где?
— Вон, две повозки у забора, — поднялся навстречу Середин.
— Так она не разобрана? — удивилась девушка.
— А где же я ее тут поставлю? — в свою очередь изумился Олег.
— Ладно, — после краткого колебания решила боярыня. — Гляньте на нее, какое впечатление будет, а я пока с хозяином переговорю.
Ратники повернули к возкам, почесывая в затылках, Верея же вошла в дом — и теперь настала очередь Олега показывать дорогу к своей светелке. И опять, едва за ними закрылась дверь, девушка оскалила зубы:
— Ты чего делаешь обманщик?! У меня только удачная партия наметилась, достойная моего рода, а тут ты лезешь! Я же запретила тебе даже близко ко мне приближаться, чтоб тебе пусто было!
— Милая, желанная, дорогая, единственная моя, — взял ее за руки Олег. — Чудесная моя девочка. Может, ты не заметила, что мы от твоей усадьбы верстах в двухстах, не менее? Я к тебе и не приближаюсь! Мы не у тебя в поместье. Я просто заехал в Рязань!
Он говорил всё тише и тише, одновременно наклоняясь вперед, пока не прикоснулся губами к ее лицу и не начал целовать глаза, брови, щеки.
— Подлый предатель… — еще тише ответила она, а Середин подхватил девушку на руки, положил на постель. Гулко стукнулись о пол туфли, и Верея еле слышно прошептала: — Не смей…
Полы мехового плаща расползлись. Олег запустил руки ей под сарафан — боярыня застонала, выгнулась дугой, и всё ее одеяние моментально оказалось поднято выше головы.
— Подлый обманщик, предатель, негодяй… — Верея замолчала, только найдя его губы, пнула воздух ногой. Середин выпрямился, рванул застежку ремня, содрал с себя рубаху, дернул завязку штанов. — Если они сейчас войдут, убьют на месте…
— Пусть. Мне без тебя не жить. Ты мне каждую ночь снилась. Я о тебе днем и ночью вспоминал, ты мне за каждым поворотом чудилась… — В эти мгновения он и сам верил своим словам.
— Ну и пусть… — непонятно ответила Верея, крепко вцепившись ему в волосы, и их тела наконец-то вновь слились в единое целое.
На какие-то минуты Середин совершенно утратил контроль над своим разумом, словно потеряв сознание и уносясь в некий сладострастный водоворот, всё падая и падая — пока невероятным взрывом не выбросило его обратно на лежак, на мягкий тюфяк из еще не успевшего сваляться сена.
— Великие боги, наконец-то ты снова рядом со мной… — без сил отвалился на спину Олег.
— Великие боги, за что вы наслали на меня такое наказание, — эхом отозвалась Верея. — Ну, почему Лелио так смеется надо мной, почему не одарил страстью к достойному. Почему я вспоминаю о тебе, проклятый ведун, почему мне так хорошо с тобой, почему я желаю тебя, а не достойного моего звания мужа?
— А я, значит, недостойный? — обиделся Олег.
— Конечно! — подтвердила Верея. — Ты бродяга без дома и чести, без рода и племени. А князь Керженецкий имеет земли округ реки Кержени на три дня пути, сотни дворов, город, детинец, дружину. Если я стану его женой, то мой род, звание детей моих будут уже не боярскими, а княжескими. Ни одна сила не посмеет посягнуть на мои владения и мое звание. Мои дети до света будут правителями, а не подданными. Они станут князьями, ты слышишь — князьями!!! Ну, зачем тебя принесло в этот несчастный городок?!
— Ты не поверишь, Верея, — усмехнулся Олег. — Я хотел продать взятую у половцев юрту.
— Уезжай, — поцеловала боярыня его в губы. — Уезжай, милый мой, родной, ненаглядный. Уезжай! Не трави мою душу, не смущай мою совесть, не наводи подозрения на мою честь…
Она говорила и целовала, целовала и говорила — и Олег ощутил, как его мужское достоинство отозвалось на ее слова, поднялось и налилось силой, и в этот миг он скорее бы умер, чем отступил перед ее требованиями. Но Верея не сопротивлялась — она приняла его плоть в себя, крепко обняв возлюбленного и устремившись навстречу, тело ее содрогнулось.
— Почему, почему… — Она целовала его, внезапно откидывала голову, снова целовала, кусала ему губы, прижимала к себе и отталкивала — однако ногами лишь прочнее охватывая его чресла.
И вновь их поглотило горячее облако блаженства — но на этот раз, возвращаясь в грешный мир, Олег вдруг ощутил сильный толчок, от которого свалился на пол, а потом услышал:
— Уезжай отсюда немедля, ты понял?! Уезжай! Не смей позорить меня и рушить мою судьбу! Этой же осенью я стану княгиней Керженецкой, а ты — чтобы и близко не смел ко мне приближаться! Понял?
Верея вскочила, нашла свою одежду, торопливо оделась и выбежала из светелки с такой скоростью, что ведун едва за ней поспевал.
— По виду и впрямь справная юрта, — двинулись навстречу дружинники, когда боярыня выбежала на двор.
Но тут Верея заругалась с неподдельной злобой:
— Да за такие деньги я себе дворец на колесах отстрою! Жадина, крохобор, вымогатель! Чтобы ноги его близко от нашего двора не было! Слыхали все? И близко не подпускать! Меня, родовую боярыню, обобрать, как дуру безродную, задумал!
— Да я… — сбавив шаг, растерялся перед такой отповедью Олег.
— И чтобы глаза мои тебя больше не видели!!! — напоследок выкрикнула боярыня и выскочила со двора.
— Ты это… — оглянулся один из ратников, явно не понимая, как реагировать на бешенство хозяйки. — Ты не балуй!
Середин остановился посреди двора. Всё, что ему осталось, — так это развести руками, сплюнуть и пойти обратно в дом.
В трапезной тем временем заметно прибавилось народу. Пришедших в Рязань на торговых ладьях моряков, что подолгу питались холодной солониной и квашеной капустой, а теперь, устав от однообразной походной снеди, решили недорого подкрепиться в знакомом месте горячими разносолами, Олег уже знал. Во всяком случае, в лицо. Двое усталых мужиков, что с аппетитом хлебали деревянными ложками борщ, закусывая изрядными ломтями хлеба, могли быть местными крестьянами, доставившими на торг некий товар. А может, и на постоялый двор припасы подвезли. Их, верно, сам хозяин покормить соизволил. Вряд ли простой мужик станет тратить серебро на то, что у него на огороде бесплатно растет — даже если в дороге одну кашу дней пять запаривал и оголодал в стольном городе, а готовить здесь, понятное дело, негде. Пожевал бы, скорее, чего вроде репы, или капусты отрезал, дабы червячка заморить. А нормально перекусил уже после, в дороге.
Но вот шумная троица в свободных атласных рубахах с вышитыми воротниками, что заказала себе на стол целого кабанчика и дорогого греческого вина, — это, конечно, купцы. Причем удачливые, коли денег не жалеют. Эти наверняка на ночлег у Весяки решили устроиться. Выбор-то теперь в Рязани небольшой. Люди заезжие, про дурную славу здешнего двора не слышали. И ведь еще ловкости своей, пожалуй, радуются, что так дешево устроились. Купцам прислуживал незнакомый мальчишка — видать, свой. К делу с малолетства приучают. Со своей прислугой приехали еще четверо гостей, что обосновались на дальнем от купцов краю стола. Точнее, с одним холопом на всех: крепким, ладно сложенным, круглолицым пареньком лет двадцати. Холоп бегал на кухню и обратно, таская подносы, хлеб, миски, иногда на ходу прихлебывая что-то, оставленное хозяевами. Мальчишка как мальчишка, из нищеты продавшийся в рабство. Но вот хозяева…
Людей с «босыми» лицами — то есть чисто бритыми, — Олег за всё время скитаний встречал раз-два и обчелся. Кроме того, почти никто не ходил по русской земле с неприкрытой головой и уж тем более — в тоге. А тут — весь букет невозможного одновременно. Лысыми и гладко выбритыми были все четверо мужчин. Однако один из них, с кожей, покрытой черными рубцеватыми пятнами, уходящими по шее вниз под воротник, утратил растительность, скорее, из-за тяжелых ожогов. Удивительно еще, что у него уцелели под опухшими веками глаза и не потерялась форма острого носа. Остальные трое, наклонившись над тарелками, словно выставили на всеобщее обозрение черные татуировки на макушке в виде вписанного в круг солнечного колеса. И, наконец, старший из гостей был одет в желтую тогу, собранную во множество мелких складок. Правда, лежала она не на голом теле, а поверх полотняной рубахи, рукава которой спускались до самых запястий.
Самое интересное — никто из присутствующих в сторону странной четверки старался не смотреть. Все делали вид, будто ничего особенного на постоялом дворе не происходит, и бритые путники с татуировкой на лысине гуляют тут каждый день.
Впрочем, после встречи с Вереей ведуна и самого не тянуло разгадывать какие-то тайны.
— Эй, хозяин! — хлопнул он в ладоши, привлекая внимание суетящегося возле углового стола Весяки. — Меда мне хмельного дай! Две крынки. А то совсем горло пересохло…
— Сей момент! Закусывать чем изволишь?
— Рыба копченая есть?
Олег двинулся меж столов к нему.
— А как же! Лещи, сибили, сазан, язь. А еще, коли рыбки захотелось, имеется сельдь, щука и лещ на пару, сушеная лососина, белорыбица, осетрина, спинки стерляжьи и вязига белужья, спинка белорыбицы на пару, уха щучья с шафраном, тавранчук осетровый, да тавранчук стерляжий…
— Леща копченого хватит. От меда на еду не особо тяне… — Середин осекся, ощутив, как крест у запястья обжег кожу с такой яростью, словно ощутил приближение ожившего мертвеца или крепкого болотника с сильными магическими способностями.
Ведун остановился, повел взглядом по сторонам. Двинулся дальше.
— Лещ так лещ, — согласился Весяка. — Токмо в погребе они, холодные. Сюда принесть, али в светелку?
— В светелку, — решил Середин, не желая делить свои размышления с компанией случайных знакомых. В чужой компании драки хорошо затевать, а не вспоминать о внезапно промелькнувшем совсем вблизи прошлом.
Он оглянулся. Трое странных постояльцев продолжали невозмутимо доедать гречу с мясными обрезками и запивать чем-то ароматным и парным, вроде сбитеня. Скорее, именно сбитень это и был.

* * *

В желтом, как янтарь, и тягучем, точно сосновая смола, меде хмель почти не ощущался. Чуть сладковатый напиток пился легко, как компот, а опьянение подкрадывалось незаметно, поначалу путая мысли и воспоминания, сливая воедино прошлое и будущее, скрывая заползающие в светелку сумерки. А когда Олег попытался встать, чтобы зажечь масляную лампадку из глины, то оказалось, что и по ногам хмель нанес свой коварный удар. Глаза неожиданно стали слипаться, и ведун еле успел насыпать вокруг кровати защитную линию.
По всей видимости, уже наступила полночь, время рохлей и баечников — нежити, что обитает в человеческом жилье и в то же время ненавидит людей лютой мертвящей ненавистью. Пол дома мелко задрожал, послышался нарастающий топот, светелка залилась неестественно-белым светом, бревенчатые стены словно раздвинулись — и внезапно в комнату ворвалось стадо мчащихся во весь опор быков с красными горящими глазами, низко опущенными головами, коричневыми рогами, направленными, казалось, прямо в грудь. Уж на что ведун был привычен ко всякого рода морокам — и то его пробила волна смертельного ужаса. Кабы не мед хмельной, ноги не хуже пут повязавший, — вполне мог и не выдержать, сорваться с места и кинуться прочь.
Взбесившееся стадо налетело на заговоренную черту — но не разбилось об нее, а растаяло, словно и не было. Топот между тем нарастал, прокатываясь по второму этажу. За стенкой послышался отчаянный человеческий крик, стуки, предсмертный визг. Хлопнула дверь, другая. В коридоре зазвенело железо.
— Дерутся, что ли? — с тревогой поднял голову Середин, однако, вставать не стал. Черту если нарушить — то и заклинание действовать перестанет, баечник вмиг в оборот возьмет, ни в жизнь не поймешь, что вокруг настоящее, а что он навевает. По полу поползли гадюки — похоже, трюк со стадом закончился, и теперь нежить перешла к новым развлечениям с перепуганными людьми. В воздухе пахнуло сыростью, зачмокала болотная тина. По лестнице грохотнуло нечто тяжелое — словно сундук с нее спустили. Послышался плеск, ругань, новый визг. Змеи в светелке Олега исчезли — баечник решил не тратить силы на невозмутимого ведуна и сосредоточился на жертвах в коридоре. Там что-то мычало, шипело, тявкало. Трубили рога и звенело железо.
— Нет, не драка, — понял Середин. — Морок такой. Видать, для купцов старается…
В принципе, можно было попытаться выйти и развеять сотворенное нежитью наваждение. Но Олег как бывалый путник отлично знал, что вместо благодарности легко можно схлопотать оглоблей по голове — кто там в панике разбирать станет, друг ты или враг? А еще того хуже — ведуна же в колдовстве купцы наверняка и обвинят. И поди докажи чего незнакомым людям. Тем более что баечник жертв своих только пугает. Кусить, как рохля, или порвать, как криксы, не способен. Убегут торговые гости на улицу, тем для них беда и кончится.

* * *

Утром Олег проснулся рано — легкий с вечера, к утру хмель оказался тяжелым, будто кузнечный молот. Голова гудела, каждый удар пульса отдавался в висках, во рту пересохло, как в пустыне Гоби.
— Кто бы мог подумать, — удивился Середин, поднимаясь с постели. — А по виду в меде одна вода…
Он натянул штаны и рубаху, опоясался саблей — никогда не знаешь, когда клинок понадобится, — спустился по лестнице. В трапезной еще было пусто — только трое лысых мужчин уже подкрепляли свои силы жиденьким супчиком с длинными полупрозрачными полосками капусты.
— Вас, значит, баечник не испугал? — негромко отметил ведун. Надо сказать, троица воззрилась на него с не меньшим удивлением. Впрочем, сейчас Середину было не до них: — Хозяин! Квасу принеси. Чую, не отпиться от меда твоего будет.
— Может, щец кисленьких вчерашних? — заботливо предложил Весяка. — Али рассола огуречного?
— Квасу! Остальное потом…
Середин подхватил поданную ему холодную — видать, только с погреба — крынку и вышел на крыльцо. В трапезной Олегу показалось душно. Он присел прямо на ступенях, с наслаждением втянул в себя холодный утренний воздух. Солнце, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, красило крыши, трубы, кроны деревьев в розовый цвет, в котором не было ничего зловещего. Наоборот — это был цвет тепла, радости, пробуждения. Ведун сделал несколько больших глотков и с чувством выдохнул:
— Хорошо!!!
В ответ под навесом что-то зашуршало. Фыркнули, шарахнувшись в загоне, лошади, возмущенно вякнула кошка, и на свету, отряхиваясь от сена, показался еще один гость из вчерашней компании — тот, что с обожженной головой. Вид у него был, надо сказать, неказистый, и если бы Олег не видел вчера, как ему наравне со всеми прислуживает холоп, самого бы принял за смерда.
— Утро доброе, мил человек, — хмыкнул Середин, прихлебывая квас. — А чего ты тут, а не со всеми… Трапезничаешь?
— Они ужо встали? — перевел дух бедолага и еще раз отряхнулся. — А там как?
— Где? Чего? — не понял ведун.
— А-а-а… Ты ведь тоже того… Из приезжих?
— Как бы да.
— У-у-у, опять мое гope-злосчастье, стало быть, прицепилось… — жалобно простонал мужик и плюхнулся рядом на ступеньку. — Одного меня, стало быть, полуночью нонешней зацепило.
— О чем стенаешь? — Отхлебнув еще квасу, Олег протянул бедолаге крынку. — На, промочи горло. И скажи, отчего в сене спишь, а не в светелке, как други твои?
— Какие други?! — чуть не подпрыгнув, испуганно прошептал тот. — То ж волхвы храмовые, с Руяна![43] Ужель коловратов на головах у них не видел? Чур, чур, защити. За долей в сокровище прибыли, для храма.
Олег удивленно повел бровями. Про остров, на котором стоял главный из храмов Солнца, он, как и любой смертный на Руси, разумеется, слышал. Но вот как служителей Святовита занесло под Рязань?
Вслух же Середин спросил совсем другое:
— Что же ты от спутников своих отрекаешься? Видел я вчера, как вы вместе за столом сидели. Али повздорили уже?
— Какое повздорили, мил человек! Ты бы видел, что за ужас ночью на меня обрушился! Быки прямо в светелке топтать начали, опосля змеи кинулись, а за дверьми метохи ждали, с мечами тут же зарезать попытались. Я отбиваться начал, стены покромсал токмо — а метохам урона никакого, они же мертвые. Из-под дверей опять змеи полезли… В общем, еле мы с Валдаем ноги унесли. Тута тоже гвалт стоял немалый. Гости торговые метались, драку учудили, вроде как зарезали кого. Ну, холоп наш вовсе убег, а я у коней в сено схоронился… — Бедняга вдруг вспомнил про квас и жадно прильнул к крынке. Утолив жажду, отер рот рукавом и продолжил: — Помыслил я, на двор наш беда обрушилась — ан видно, опять токмо меня непруха достала.
— Ну, купцы ведь тоже убежали, — попытался утешить его Середин.
— А може, и не было их вовсе? А ну, тоже привиделись? Откель стаду в светелках взяться? Змеям откуда? Тебя, вон, не пужали… — Мужик отпил еще. — То рок на мне сошелся, порча черная, отметка ночницына. На болоте в детстве заплутал, с тех пор беда мимо не ходит, всё ко мне свернуть норовит. Сколько, пока рос, и падал, и ломался. Коней подо мной аж пятеро то хромели, то оступались, то крапа хватали. Мечом ногу себе при баловстве пустом чуть не отсек — спасибо, волхв обратно приговорил. Как отец мне надел выделил, у смердов моих враз коровья смерть всю скотину извела, собак с кошками и то не оставила. Они жертвы принесли, с меня серебро подъемное спросили — скотину новую купить. Ан до осени обернуться не успели. Зима началась, мор накинулся. Так и не стало моей деревни. Ни людей, ни скота, и куда серебро староста упрятал, неведомо. Меня с холопом Мара отчего-то помиловала. Да видать, токмо для смеха, злосчастью и дальше баловать оставила. Мороз зимой был изрядный, так мы печь ввечеру истопили. Я на нее спать полез, а она подо мной возьми и развались. Я так в топку жаркую с углями и ухнулся. Угли разлетелись, усадьба моя хоть и малая, а полыхнула чуть не до неба. Искры на деревню снесло. Нешто там еще оставалось, чему пропадать. Валдай, неведомо как, меня беспамятного к волхву в святилище вывез. Опять мудрец меня выходил. Батюшка серебра чуток отсыпал, однако же к себе не звал. Боится к себе злосчастье занести. От я на Руян и отправился. У Святовита помощи просить и заступничества. Али откупа, коли вина моя в бедах сих имеется.
— Помогло? — Устав дожидаться, Середин сам забрал у невезучего соседа квас.
— С собой меня храмовые служители взяли. Сказывали, на мою долю золо…
— Половина бед твоих, боярин Чеслав, от языка длинного исходит!
Громкий голос заставил невезучего бедолагу подпрыгнуть, метнуться в сторону, к хлеву. Мимо Олега, оставшегося на своем месте, прошел один из храмовых служителей, остановился во дворе. Здесь, когда он выпрямился в полный рост, стал виден почти правильный треугольник его туловища: от узких бедер расходилась к плечам внушительная мышечная масса, посередине которой буквально тонула в мясистом теле маленькая голова. Это была не хлипкая плоть волхва, замученного зубрежкой древних тайн, — это было тело тренированного бойца, воспитанного за десяток лет из худосочного мальчишки.
— Храмовый воин, — сделал единственно возможный вывод ведун. — Что же вы тут делаете, вдали от святилища Солнца?
— Иди, поешь, боярин Чеслав, — предложил служитель Святовита. — Там на стол собрано давно.
Бедолага кивнул, пробежал по двору, шмыгнул в дом. Волхв, провожая его взглядом, плавно повернулся, оказавшись лицом к лицу с Олегом. Хищно прищурился:
— Да, мы воины храма. И прибыли сюда по делам храма. А что делаешь здесь ты, путник, не замечающий по ночам морок сильного и злого баечника?
— Я здесь по делам торговым, — невозмутимо прихлебнул кваса Олег. — Вот, юрту хочу продать.
— Ты думаешь, я поверю, что человек, способный спать под мороки, сводящие с ума его соседей, промышляет торговлей шатрами? — презрительно скривился волхв. — За кого ты меня принимаешь?
— За кого принимаю — мое дело, — пожал плечами ведун. — А что до юрты, то уж так жребий выпал. Досталась она мне как доля в добыче, что в походе на половцев взята.
— Ведомо ли тебе, путник, — вскинул подбородок жрец, — что вся земля русская под покровительством бога Святовита находится? Что токмо его волей растут хлеба, проливаются дожди и греет землю животворящее солнце? Что токмо его волей даруются победы ратям русским, и посему каждый русский обязан десятину из добычи воинской своей в дар Святовиту приносить?
— Согласен, — моментально кивнул Олег. — Юрта стоит десять гривен. Вы платите мне девять и забираете ее себе. Одна гривна остается вам, как мой вклад в казну вашего святилища.
— Ты торгуешься с богом? — Глаза волхва нехорошо приоткрылись.
— Нет, отче, я боюсь его обидеть. Не могу же я, согласись, отрезать ему в качестве дара шматок войлока и отсчитать десятую часть жердей? А иных денег у меня нет. Квасу хочешь?
— Что же, путник, — после короткого колебания согласился храмовый воин. — Возможно, бог решил, что тебе не нужно благодарить его за милость дарами. Возможно, у тебя есть перед ним заслуги, за которые он желает одарить тебя сам. У тебя есть заслуги перед Святовитом, путник?
— Разве дано мне узнать его мысли и волю? — вскинул руки ведун.
— Но бойся навлечь на себя его гнев, путник, — неожиданно низким голосом предупредил волхв. — Боги не любят лжи и предательства.
Воин Святовита ушел в дом, а Олег, допив квас и оставив крынку на ступеньках, поднялся, оправил рубаху и двинулся к воротам. Солнце уже разогнало утреннюю дымку, и стало ясно, что день будет жарким, так что налатник или косуху можно не надевать. А что серебро в светелке осталось — так он ведь не за покупками идет, а своим товаром торговать.
— Однако что-то интересное творится в стольном городе Рязани, — пробормотал он себе под нос. — Храмовые воины, много сотен лишних приезжих. Верея вот еще с каким-то князем… Боярин Чеслав про сокровища некие ляпнул.
Можно было предположить, что трое воинов приехали из далеких северных земель, чтобы получить подношения Святовиту от Рязанского князя, но… Но подарки в святилища обычно посылают сами князья, их не выпрашивают, за ними не направляют сборщиков. И к тому же обычную церковную десятину вряд ли кто назовет «сокровищем».
Опять же — Верея. Она, конечно, самая прекрасная в подлунном мире. Однако на первом месте она всегда держала власть. Власть и богатство. Почему два голубка, нашедших друг друга, воркуют не в своих усадьбах, а в чужом городе, сняв целый постоялый двор и готовясь к какому-то походу? Разве только милая девушка тоже прослышала что-то про некие богатства и не могла не попытаться наложить на них ручку…
— Однако у ребят полно конкурентов, — хмыкнул Середин, вспомнив подсчеты, которые они делали на дворе у Клыкастого. — Тысячи две, небось, наберется. Интересно, что это за сокровище, про которое так много народа слышало, а никто до сих пор не отыскал? И ради которого не жалко пол-Руси пройти и еще не один день на постоялом дворе сидеть?
В этот миг в его памяти что-то промелькнуло, крохотная мыслишка чиркнула по сознанию — и тут же исчезла, потерялась среди множества других.
В этот раз Середин не просто прикидывал, кому из купцов может быть интересна половецкая юрта, а спрашивал всех подряд, обещая скидки и расхваливая размеры походного степного дома. Когда не нашел покупателей на главном торгу, побродил по ближним улицам, высматривая лотки и лавки поменьше размером. Так почти весь день он и прослонялся без толку.
К сумеркам у Олега подвело живот от голода с такой силой, что в сторону постоялого двора он не пошел, а потрусил, торопясь хлебнуть ароматного раскаленного сбитеня, а потом расчехлить свою ложку и с достоинством и аппетитом умять тушеную в кислой капусте утку, томно-коричневую, с золотистой кожей, или же обглодать хорошенького поросенка размером с овцу.
— Хозяин, чего уже готового есть? — глотая слюнки, крикнул он, входя в трапезную. — Тащи всё, не то счас помру, останешься без платы.
— Борщ сегодняшний с убоиной, заячьи потроха на вертеле…
— А сам заяц?
— Самого купец ржевский спросил, — указал на нового постояльца Весяка.
«И вправду, зачем ему баечника изводить? — подумал ведун. — Каждый день постояльцы незнакомые появляются, с каждого задаток дня за три берет. И каждый в первую же ночь сбегает. Правда, рано или поздно за такое дело морду набьют, но покамест, похоже, всё ему с рук сходит»…
— Тетерева есть заливные. Токмо холодные они. Но большие, с полгоршка каждый, не рубленые.
— Борщ, тетерев, — сделал выбор ведун, присаживаясь к столу. — Но сперва сбитеня корец налейте, душу согреть.
— Один есть будешь, или на всех доставать?
— На кого «на всех»? — не понял Олег.
— Ныне днем ведь девицы твои подъехали, наверху сейчас.
— Какие еще…
Середин в несколько прыжков преодолел лестницу, толкнул дверь в комнату и застыл на пороге:
— Вы… Откуда?
— Ты как уехал, — Даромила тяжко вздохнула, — у меня так сердце защемило, так защемило. Всё глаза твои, руки вспоминала, слова ласковые. Мучилась я, мучилась. Ни днем, ни ночью покоя не было на душе. Не спала, не пила, хлеба кусок в горло не лез. Поняла, что жить не смогу так боле, у Желаны лодку спросила, да по Сосне и поплыла. Вниз-то по течению ходко получается, чай не на лошадях с телегами. По Дону, правда, пришлось супротив воды грести, но токмо до Рановы. Там двадцать верст всего переволок. Мы лодку там оставили, к Ранове дошли и к купцам весяковским на ушкуй попросились. Там опять вниз по реке ходко поплыли, прямо сюда уж. Про тебя нам у ворот сказывали — упомнили тебя по усам тонким и сабле с каменьями. Сюда зараз и послали.
— Понятно, — перевел дух Олег. — Ладно, у нее хоть «сердце защемило». А тебя-то куда понесло?
— Да боязно стало подругу одну отпускать, — подняла голову Желана, которая помогала Даромиле укладывать в сундук какие-то тряпицы. — Так с ней и подалась. Чего же делать-то?
— Да… Да… Да… — бормотал Середин, наблюдая за нежданными гостьями и пытаясь сообразить, что же ему теперь делать. Но в голове пульсировала только одна, очень короткая мысль: «Попал…»

Кровь ворона

— Пошли вон. — Чего у красавицы не отнять — так это того, что повелевать она умела. Боярыня даже не повысила голоса, отдавая свой краткий приказ, а никогда не видевшие ее чернавские девицы моментально шмыгнули за дверь. Верея прошла в центр светелки, расстегнула золотой аграф мехового плаща, сбросила его на сундук, оставшись в атласном изумрудном платье с пышными рукавами из бархата и тремя рядами нашитых на груди бус. В платье приталенном — что на фоне бесформенных сарафанов с поясками, затягиваемыми сразу под грудью, казалось космическим прорывом в портновском деле. Руки девушки украшали множество перстней, по одному на палец, в ушах поблескивали рубины. Олег смахнул свой изрядно отощавший кошелек со стола в карман косухи, поднялся навстречу:
— Глазам не верю, единственная моя. Какими судьбами?
— Единственная? — Верея наклонилась вперед, крылья носа расширились. — Единственная?! Не успела я за дверь выйти, ты себе сразу пару девиц завел, негодяй! Как ты посмел?!
— Чур меня, родная, — мотнул головой Олег. — Ты-то откуда узнала?
— Кто же такое не увидит?
— Верея, сокровище мое. Никак ты следила за мной, улыбка богов?
— Еще чего! — вскинула подбородок боярыня. — Холопов послала. Всё едино за рекой смотрят. Вот и наказала еще и тут приглядывать. А ты, подлый человечишка, оказывается, себе девиц завел, едва я отвернулась?
— Ты же сама сказала, что мы разошлись навеки? — пожал плечами Середин.
— Ты лжешь! — Она вытянула вперед свою изящную руку и чувствительно вонзила Олегу в горло остро отточенный ноготь. — Я велела тебе уехать!
— Прости любимая, — перехватил ее ладонь ведун и нежно поцеловал запястье. — Не получается.
— Меня! Меня, родовую боярыню, променял на каких-то чернавок!
— Откуда ты знаешь? — удивился Середин.
— Что?
— Что они из Чернавы.
— Я не знаю, — отдернула руку Верея и подошла ближе, обжигая его лицо своими словами. — Я не знаю этого, и знать не хочу! Подлый бродяга! Значит, я для тебя недостаточно красива? Значит, после меня ты способен смотреть на кого-то еще?
— Не способен, — закинул руки ей за спину Олег и привлек к себе. — Не способен, моя прекрасная, моя единственная, моя желанная. Куда ни посмотрю, только тебя вижу. Чего ни слышу, всё твой голос мерещится, к чему ни прикасаюсь, кожу твою под пальцами ощущаю.
— Отпусти, платье помнешь, — совсем тихо, глядя ему в глаза, попросила боярыня.
— Хорошо, платье мы спасем. — Крючки застежек находились у гостьи на спине, и ведун начал их расстегивать один за другим.
— Что ты делаешь?
Ответить Олег не смог, поскольку мягкая ткань мгновенно соскользнула с плеч девушки, и молодой человек уже целовал ее пахнущую персиком теплую кожу, скользил пальцами по ее спине, а сердце в груди колотилось, точно после долгого бега.
— Осторожно, не царапайся. У меня снизу ничего нет, чтобы складки не проступали. Пусти, я сама сниму. Ведь помнешь же всё…
Верея разложила свое драгоценное одеяние на сундуке. Олег тем временем сорвал с себя рубаху и штаны, подхватил девушку на руки, отнес на постель и наконец-то поцеловал в губы:
— Чудо мое, мое сокровище…
— Чего пристаешь? — осклабилась Верея. — Две-то девицы наверняка всех сил за ночь лишили. Ничего не сможешь.
— Какая ночь, какие девицы…
Его резкое проникновение заставило девушку вскрикнуть, закинуть голову, скребануть ногтями.
— Нет у меня никого, кроме тебя… нет..
Верея вцепилась ему в волосы, привлекла к себе и крепко поцеловала, затыкая рот. И Олег замолчал, выбросив из головы всякую суету, думая лишь о той, что находилась в его объятиях, впитывая в себя ее образ, ее энергию, жар ее тела, ее отзывчивость на каждое прикосновение — лаская ее, целуя, сливаясь с ней в единое целое душой, страстью и телом, пока всё это одновременно не полыхнуло в жарком взрыве.
— Как ты мог… — услышал Олег, приходя в себя. — Как ты мог променять меня на каких-то девок…
— Разве я не доказал, что ни на кого своих сил не тратил? — вздохнул ведун и повернулся к ней, приподнявшись на локте.
— Может, ты уже отдохнул. Рассвет, вон, уж два часа как наступил. Али, скажешь, девок у тебя тут не было?
— Если тебя это так тревожит — то хочешь, к тебе в усадьбу перееду и днем и ночью отходить не стану?
— Чтобы на меня все соседи пальцами начали показывать и в приличные дома пускать перестали? Родовитой боярыне с бродягой связаться?
— Тогда скажи, чего ты хочешь, Верея? Ты не хочешь, чтобы я был твоим, ты не хочешь, чтобы я стал чужим. Ты не хочешь обо мне слышать, но не хочешь, чтобы я забыл о тебе. Ну, ответь: чего тебе нужно? Ты уже все уши мне прожужжала своими родами и моим безродием. А сама держишь за сердце, как собаку на цепи.
— Ты рода моего боярского не трожь! — моментально окрысилась девушка. — Сам-то кто? Хоть про своего отца что знаешь?
— Отец — программист, дед артиллеристом был, прадед тоже. Полег на Отечественной.
Боярыня некоторое время лежала, обдумывая услышанное, пока наконец не высказалась:
— Колдунами в роду пугать людей знатных еще можно, но похваляться ими — никак. Я же велела тебе уезжать! Ты меня перед людьми позоришь. А ну, заметит кто, что знакомы мы? Вспомянет, что на свадьбе в Белоозере ты круг шатра моего вился часто?
— Вранье, — отмахнулся Середин. — Я из него не выходил…
— Вот именно! — стукнула его Верея кулачком по плечу. — Позора моего добиваешься? Уезжай из Рязани, Олег. Я тебе еще четыре дня назад велела: уезжай! Уезжай немедля, коли и вправду любишь.
— Отчего тебе самой не уехать, коли это так страшно? — откинулся на спину Середин. — Вы ведь птицы вольные — куда хотите, туда и катите. Это мне никак с товаром своим не сладить.
— В другом месте отдашь, Русь большая. А у нас тут дело важное, неотлучное.
— Что же это за дело такое хитрое? Только не говори, что вы тоже собираетесь заграбастать себе всё сокровище…
— Так ты знаешь?! — рывком села в постели Верея. — Ты что, тоже за этим приехал?
— За чем?
— За схроном князя Черного.
В голове у Середина словно бомба взорвалась: ну, конечно!!! Как он сразу не догадался? Легенда о князе Черном, основателе Чернигова, сгинувшем в походе на южных разбойников, на Руси от мала до велика всем известна. Чай, выросли на этих землях, не свалились, как Олег, из других времен. Вот почему тут столько народу в городе сидит да за Обью смотрит! Ждут, когда идолы вверх по реке поплывут. Как он сам-то не догадался? Если Муромский князь и вправду идолов отчих порубит, то ведь с реки Смородины не просто заклятие спадет, что Явь от Нави обороняет. Там ведь и защита магическая рухнет, которая добычу княжескую от рук чужих стережет. Про клад этот все ведают. Про пристрастие князя Глеба к вере византийской, про его указ святилище снести — тоже многие слыхали. Немало людей и вывод правильный сделали…
— Ты не знал… — Нежные пальчики боярыни сжали его горло. — По лицу вижу: не знал!
— Знал, не знал — но про сокровища первым спросил, это не ты мне проболталась.
— Теперь и ты никуда не уедешь… — Девушка отпустила его горло, пригладила усики, бородку, провела кончиками пальцев по губам. — Князь Рюрик сразу всех ратников с собой забрал. Сеча, сказывал, случится немалая, когда все охотники у схрона вместе соберутся. Найти не успеют, а уже делить начнут.
— Так уезжай, Верея, пока не началось.
— Еще чего! — фыркнула девушка. — Чтобы золото всё в чужие руки ушло? По совести, мне оно должно принадлежать. Я его больше всех достойна!
— Это почему?
— Пора мне, — не ответила на вопрос боярыня и накрыла ладонью его рот. — Я князю Рюрику сказывала, токмо на волхвов глянуть иду, что из святилища Святовита, с Руяна. Как бы не заподозрил чего.
— А хочешь, я его на поединок вызову? Или оскорблю так, что сам с мечом кинется?
— Я тебе дам! — На этот раз ее кулачок больно стукнул ведуна по носу. — Титула княжеского лишить меня хочешь? Я тебе дам судьбу мою калечить! Мы осенью сговорились свадьбу справлять, земли объединять под сына старшего, дабы род крепчал. Только посмей.
— Ну-ну, — поднялся с постели Олег и двинулсяк одежде. — Вам, конечно, сокровище аккурат к месту будет. Для казны княжеской да свадьбы богатой. Меня хоть пригласишь?
— Ты куда пошел?
— Что?
— Куда пошел? — строго поинтересовалась Верея. — Коли ты ночью спал, а не блудил, как кот мартовский, то сил у тебя еще должно остаться. Иди сюда. Докажи, что не обманываешь…
— Докажу, — бросил Олег порты обратно на пол. — Но раз так, признайся, Верея, с кем тебе в постели лучше — со мной или с князем?
— Да ты никак обезумел, смерд? — вскинула брови девушка. — Как я, родовитая боярыня, могу до свадьбы разделить свое ложе с будущим мужем? Осенью узнаю… И только попробуй хихикнуть, бродяга! Зарежу! Триглавой клянусь, зарежу!
— Почему Триглавой? — подступил к постели Олег и опрокинул Верею на подушку. — Ведь это мирная богиня?
В этот момент над городом промчался низкий гул. Небольшая пауза — и снова гул, потом еще.
— Никак, набат? — отпихнула молодого человека Верея. — Пожар? Набег чей-то?
Она пробежала к сундуку, схватила платье.
— Откуда набег? — Непривычному к порядкам здешних городов Олегу передалась тревога боярыни, и он тоже кинулся к одежде. — Булгары вроде тут не балуют, хазары разгромлены, половцам Рязани не в жизнь не взять. Не по зубам степным шайкам крупные твердыни.
— Половцам — нет. А вот огню — всё по зубам. Крючки застегни, чем занимаешься?
Середин, поспешно затянув веревку коричневых шаровар из овечьей шерсти, подошел к девушке, пробежал пальцами по крючкам, стягивая ткань на ее спине, метнулся за рубашкой. Однако Верея требовательно топнула ножкой, и Олег, спохватившись, поднял плащ, накинул ей на плечи.
— А может, идолы плывут, — неожиданно предположила девушка. — Тогда и вовсе весь свет про схрон вспомнит иль прознает. Ведомо тебе, где река Смородина течет, ведун?
— Такую тайну скрыть невозможно, — натянул рубаху Середин, схватился за саблю, перепоясался. — Найду.
— Боярин! Набат! — не постучавшись, влетели в светелку обе девицы.
— Какой он боярин, чернавки? — презрительно хмыкнула гостья. Закутанная в дорогой меховой плащ, она уже была холодна, надменна, даже чопорна. — Это же обычный бездомный скиталец. Хорошо, коли не ярыга беглый.
— Дым есть? — поинтересовался Середин.
— Вроде, нет… — Под презрительным взглядом боярыни девицы втянули головы в плечи и вроде как стали меньше ростом.
— А шум какой у реки? Звона какого, звуков брани нет?
— Нет.
— Какие же вы дикари, — с презрением бросила Верея, ступая за порог. — Это вечевой колокол, неучи. Народ здешний на совет глава рязанский сзывает.
Олег вернулся за косухой, заодно окинул комнату быстрым взглядом. Всё как обычно, только постель разворошена, словно на ней занимались борьбой. Однако после того презрения, каким наградила его, уходя, гостья, вряд ли у кого могло возникнуть хоть малейшее подозрение.
— Даромила, Желана. Я, пожалуй, схожу на площадь, послушаю, о чем народ кричать станет. А вы пока приглядите за волхвами, что солнечный крест на голове носят, и за боярином обожженным, что с ними ходит. Мало ли что…
Найти вечевую площадь труда не составило — призывный звон колокола заставил ведуна повернуть от Городенских ворот вправо, в сторону от торговых рядов, миновать несколько частоколов, отгораживающих богатые дворы от узкой улицы, и выскочить на площадь у самых Ровных ворот — трехэтажных, широких и основательных, вполне способных заменить в случае нужды отдельную крепость. Витающий в воздухе запах гнильцы, лохмотья чахлой ботвы, ошметки раздавленной сапогом моркови — всё это объясняло, почему городское собрание созывается здесь, а не на шумной торговой улице. Одного базара для столь крупного города было маловато, вот рязанцы и организовали второй — специально для продажи овощей, сена, хлеба и прочих съестных припасов.
Впрочем, на саму площадь ведун не попал: мужики, многие из которых отчего-то явились с топорами и кольями, заполонили не только торг, но и изрядную часть улицы. Вдалеке, на возвышении, стояли несколько богато одетых людей: в тяжелых шубах, с отделанными самоцветами посохами — естественно, бояре. Одутловатый старик с жиденькой, но длинной и седой бородой — разумеется, волхв.
Что-то выкрикивал, оживленно размахивая руками, каждую минуту подбирая и тут же бросая оземь шапку, простоватого вида мужик в полотняной косоворотке без вышивки, в темных шароварах, но дорогих, расшитых сапогах. Толпа то и дело вторила его азартной речи громкими возгласами, гудела, иногда вскидывала колья и топоры — в общем, разобрать ни слова не удавалось.
— Чего случилось? — положил Олег руку на плечо стоящего позади всех мужика. — Князя, что ли, изгнать решили?
— Ага, — через плечо подтвердил рязанец. — Токмо не нашего, а Муромского. Зедерод, вон, поутру оттуда приплыл. Сказывает, князь Глеб святилище тамошнее повелел порушить да сжечь вместе с богами, прямо одним костром. Сам, мол, видел. Ныне кличет вече князю нашему челом бить, да к соседям идти, за святотатство Глеба наказать, за отчей веры поругание. Как мыслишь, може, и двинуть туда после посевной? Нехорошо как-то князь Муромский себя ведет, не по-людски. Коли молится распятому богу — пусть. Почто же истинные святыни-то рушить?
— Сами-то муромцы как такое допустили? — не понял ведун. — Почему не защитили святилище?
— Дык, сказывает! — указал вперед рязанец.
Середин же подумал, потом развернулся и быстрым шагом пошел назад. Самое главное он уже узнал: идолы по реке не поплывут. А решат отомстить за веру рязанцы или нет, его не очень заботило. Пусть по своей совести поступают. Олега куда больше интересовал клад князя Черного. Не потому, что в кошельке сквозняки завывать начинали, а просто из любопытства: чем там всё кончится? Идолов князь Глеб порушил. Значит, защита Велеса с реки Смородины упала. Что теперь?
— Теперь, — замедлил шаг ведун. — Теперь нужно узнать, где эта река протекает. Идолы к ней на защиту не поплывут. Значит… Значит, узнавать про это нужно у самого Велеса — в святилище!
Олег замедлил шаг, прикидывая, куда поворачивать. В пределах селений волхвы своих храмов не возводят. Святилище где-то снаружи. Подъезжая к Рязани, Середин ничего похожего не видел. Получается, к реке нужно выйти и ниже по течению поспрошать — через Ровные ворота сейчас всё едино не пробьешься.
Боги оказались милостивы к любопытному ведуну: выстроенное на высоком берегу, почти у самой реки, окруженное могучими столетними дубами и совсем юными березками святилище он увидел почти сразу, едва миновал город и перебрался по утоптанной тропе через Березуйский овраг.
Возле святилища гарцевали несколько всадников в епанчах — но поначалу Олег не придал этому особого значения. Рядом с храмами и должны находиться люди. Но когда он увидел, что врата святилища, которые должны быть распахнуты и днем, и, по возможности, ночью, закрыты — то замедлил шаг, а рука невольно сползла к сабле, обняла рукоять, убеждаясь, что верный клинок здесь, рядом.
— Боярин! Олег! — поднялась с корней дуба и кинулась навстречу Даромила. — Мы здесь!
Середин вскинул к губам палец — девушка сообразила, замолкла и продолжила, лишь когда они сошлись лицом к лицу:
— Там они все, боярин. Все три волхва. Как вошли, так за ними врата сами и запахнулись, как привязанные.
— И этот, обожженный, — подошла Желана. — Он тоже внутри.
— Его вроде боярином Чеславом кличут, — припомнил Середин.
— Всё едино внутри запершись.
Со стороны города послышался топот, и вскоре из-за посада к священной роще выметнулись еще полсотни всадников. Заметив у храма людей, они перешли на неспешную рысь, а поняв, что ворота заперты, — и вовсе подъехали шагом.
— Идет коза лохматая, бодатает рогатами, — пробормотал Олег, обратив внимание на шлем с рогами, что болтался у седла одного из воинов. Такие, вопреки расхожему в будущем мнению, носили здесь не крестоносцы, а хазары, которых почти два столетия пришлось усмирять русским князьям, и которыми по сей день… Да что сегодня — еще не один год будут пугать непослушных детей русские матери.
Воин, что ехал чуть дальше, в мисюрке, со щитом «капелькой», хорошо прикрывающим ногу от стрел, был одет в кольчугу тонкой работы с бронзовыми блюдцами на груди. Явно восточная броня — на Руси воины защищали подобными пластинами солнечное сплетение. Из-под нижнего края кольчуги выглядывал атласный подол. Тисненые голенища сапог были украшены поверху золотыми пластинками, уздечка коня — несколькими самоцветами. Атласный кушак, в котором тонули кинжал, сабля с оголовьем из крупного рубина и сразу два увесистых бархатных кошеля, расшитых не бисером, а золотыми и серебряными нитями, собирающимися в тонкую вязь арабского письма, — всё говорило о том, что не прост этот воин, совсем не прост. Такой трофейную броню носить не станет, наверняка сам и заказывал, и полную цену золотом оплачивал. Значит — и вправду с востока прибыли охотники за черниговским добром…
Двое копейщиков, что скакали следом, придерживая оружие у седла, лишь утвердили Олега в его мнении — телохранители. Значит, и иноземцам про здешние дела ведомо. Интересно, кто такие? Хазары? Судя по шлему — может быть. Но Хазария ведь иудейской была, а кошели вышиты по-арабски. Стало быть, булгары?
Тут запястье обожгло огнем, и Середин обратил внимание на седовласого, гладко бритого старика в мягком бархатном колпаке и темно-зеленом плаще, украшенном на плечах двумя тяжелыми золотыми заколками. Старик не имел при себе никакого оружия, но относились к нему иноземцы с явным почтением. Он подъехал почти к самому входу в святилище, задумчиво погладил по гриве скакуна, разглядывая ворота из плотно подогнанных досок, потом повернул назад и приблизился к воину в кольчуге. Они о чем-то зашептались.
Олег, чтобы не мучиться от боли в запястье, отошел от чужеземного колдуна подальше — а со стороны Рязани уже доносился новый топот. Дружинников из этого отряда Середин не знал, но мальтийские кресты на щитах, солнечные колеса и львиные рожи, полуобнаженные тетки, одна из прелестей которых ловко вписывалась в остренький, как крепкая девичья грудь, умбон, неопровержимо доказывали, что это ребята свои — русские. Ну, а следом…
Следом, сверкая броней, приближалась полусотня, во главе которой, развернув плечи и красуясь бархатным дуплетом, подбитой соболем шапкой с высоким пером и золотой цепью на шее, скакал большеносый щеголь с короткой бородкой и густыми усами. Впрочем, дело было не в нем — стремя в стремя с красавчиком, запахнув меховой плащ, мчалась сосредоточенная, погруженная в себя Верея.
— Ква… — Ведун шагнул к ближнему дубу и уперся в него лбом.
— Что с тобой, боярин? — кинулась следом Даромила.
— Ничего. Упарился маленько. Голову хочу остудить.
Запястье опять кольнуло теплом. Олег встряхнулся, повернулся к дереву спиной и привалился к шершавой коре. Верея со своим князем как раз промчались мимо, за ними следом скакал странный тип в длинном волчьем плаще, легко заменяющем попону, поскольку он полностью закрывал круп скакуна и свисал почти до уровня стремян. На голове его был нахлобучен и вовсе бесформенный меховой блин непонятного происхождения.
— Зато ему, надо думать, тепло… — пробормотал ведун, понимая, что человек, которому безразлично, как он выглядит, почти наверняка углублен в нечто иное, отвлеченное от реального мира.
Верея с князем Керженецким Рюриком проехала мимо ворот, по большой дуге обогнула святилище и остановилась у самого обрыва. Вместе с дружиной жениха, естественно. А от города подъезжали всё новые и новые отряды. Одни насчитывали больше сотни ратников, другие, как у иноземцев, — всего несколько воинов. Но при каждой из таких маленьких дружин неизменно присутствовал некто, на кого примотанный к запястью крест реагировал легким или сильным нагревом.
— Собственно, так и должно быть, — оглядывая всё прибывающих и прибывающих конкурентов, пригладил шею Олег. — Потому-то сюда к весне вся Русь и не собралась. Через заколдованную реку без магии не перебраться, без крепкой охраны сокровища не увезти. Так что всем желающим тут делать явно нечего. Только тем, у кого есть в кулаке и сила, и магия, готовые принять волю хозяина. Пожалуй, ребята с Руяна примчались сюда зря. Им тут ничего не светит…
Сказал — и рассмеялся, представив себя со стороны: один да еще две девицы, как хомут на шее. Вот уж кому точно тут делать нечего — так это…
— Открываю-ю-ю-ют!!!
Ворота дрогнули и поползли вперед. Масса конницы всколыхнулась, двинулась к ограде, сошлась в общей давке, потом чуть подалась назад, давая возможность дохнуть скакунам и открывая перед святилищем свободное место для самих створок и для тех, кто сейчас выйдет и прояснит, что же происходит с храмом, внезапно отгородившимся от смертных.
В этот раз Олегу повезло — могучий дуб прикрыл и ведуна, и его спутниц своим стволом, не дав лошадям раздавить прижавшихся к дереву людей. К этому времени возле храма собралось уже никак не меньше двух, а то и трех тысяч всадников — однако в первом ряду по воле богов оказался именно ведун.
Створки ползли и ползли вперед. Наконец на почти вытоптанную молодую траву упал яркий белый свет — по ослепляющему лучу и выступили вперед трое волхвов, каждого из которых за прошедшие дни Олег видел много раз. Правда, сегодня посланцы с далекого острова вышли не просто со словом Святовита на устах, но и сжимая в руках оружие: высокие, в полтора роста, бердыши, на сверкающих стальных полумесяцах которых темнели нанесенные тонкими, скупыми черными линиями изображения вставших на задние лапы безгривых львов и женских ликов, окруженных птичьими перьями. Средний храмовый воин шел в тунике и с пустыми руками, а двое других двигались рядом, повернув лезвия в разные стороны, отчего главный из них оказывался как бы в центре сверкающего круга — пусть и неполного.
— Вы пришли сюда с единой целью, други мои, — шевельнул губами бритый волхв, и его еле слышные слова неожиданно четко прозвучали в ушах всех присутствующих. — Вы пришли сюда с целью корыстной, но не грешной. Вы ищете злато, утратившее хозяина и лишенное покровителя. Однако же все вы знать должны, что взято оно, милостью Святовита, в честной битве с черной силой. По закону земному и божьему, десятая часть богатства этого храма принадлежит Святовиту, чьей милостью и одерживаются победы воинами русскими.
Собравшиеся начали недоуменно переглядываться, однако вслух никто пока ничего не говорил.
— Посему, милостью богов, реку я волю высшую, что избрана предками нашими, принята богами и открыта нам, смертным их служителям. Десятая доля добычи, сокрытая князем Черным в здешних землях, принадлежит богу. И только тем, кто закон этот примет, будет открыт путь к тайной реке. Волею предков наших, принятой богами и открытой нам, их смертным служителям, каждому из вас, кому будет открыта тайна, надлежит расплатиться за милость Святовита и передать ему еще десятину всего, что будет найдено. Сверх того, что ему и без того принадлежит.
«Двадцать процентов получается, — мысленно отметил Олег. — Сиречь, пятая часть клада — храму. Губа у них, однако же, не дура».
— Не жирно будет дикарям северным чужое добро делить? — низким басом осведомился воин из свиты «восточного» гостя. — Молитесь и радуйтесь подаркам, язычники. И не лезьте в чужие дела. Не вам добро каганское хапать!
«Если „каганское“, — прикинул Середин, — то наверняка хазары. Но вот с язычниками ругаться только мусульманам с руки. Тогда, значит, и впрямь булгары».
Между тем главный из руянских повернул голову вправо, кивнул — и уже знакомый Олегу по позавчерашнему разговору храмовый воин, вскинув бердыш, двинулся вперед.
Всадник презрительно хмыкнул, взмахом руки сцапал рогатый шлем, пришлепнул на голову, мясистыми пальцами застегнул ремень, тронул пятками коня, потом еще. Скакун вырвался из толпы, начал набирать скорость. Иноземец подтянул расписанный голубыми капельками верховой щит, ухватил его левой рукой, одновременно удерживая поводья. В пяти шагах от волхва он рванул из ножен саблю, вскинул над головой, готовясь опустить с лихим посвистом на дурную голову северянина — как вдруг, когда до столкновения оставался от силы шаг, храмовый воин упал на колено. Бердыш, упершись подтоком в землю, вскинул остроконечный полумесяц лезвием вверх, а кончиком — вперед. Ратник еще успел увидеть случившееся, но конь его — нет, и со всей скорости налетел грудью на острую сталь. Иноземец попытался достать врага саблей — но волхв ловко скользнул под брюхо уже падающего коня, выждал, пока скакун с распоротым почти до задних ног брюхом улетит вперед, сделал шаг вперед, выдернул оружие из земли и невесть откуда взявшейся тряпицей отер древко.
— Ах ты, тварь подколодная! — уже совершенно по-русски взвыл кувыркнувшийся по земле хазарин, вскочил на ноги и кинулся к бритому служителю Святовита. Тот расставил ноги, перехватив левой рукой древко под косицей, у самого обуха, а другой — чуть ниже. — А-а-а!!!
Напирая всей массой, воин попытался удариться в волхва щитом — храмовый воин спокойно принял толчок двумя руками на бердыш, одновременно перекрывая верхним его краем возможность для удара саблей, а потом резко отступил, утягивая бердыш за собой. Длинное лезвие врезалось в верхний край щита, вгрызаясь в дерево, увлекая его за собой. Щит дернулся вперед, открывая для врага лицо хазарина и верхнюю часть его тела — волхв внезапно толкнул бердыш в обратную сторону, и его острый кончик легко вошел противнику в горло.
— А-ахва!!! — Из толпы вырвались телохранители восточного гостя и помчались на победителя, опустив копья.
Волхв вскинул бердыш вертикально, резким движением влево смел оба наконечника, одновременно поворачивая его горизонтально. Кончик стального полумесяца резанул левого коня по морде от ноздрей к глазу, а обратным движением служитель Святовита вогнал острый подток другому коню в тело перед самым седлом, вырвал, развернулся.
Правый враг падал, конь левого — метался, высоко вскидывая то передние, то задние копыта, словно пытался кого-то пнуть. Волхв быстро догнал второго, занятого только конем, резким выпадом вогнал острие полумесяца ему в спину, и развернулся к первому. Тот, вскочив, кинулся наутек.
— А-ахва!!! — На этот раз в схватку кинулся уже сам воин. Он промчался шагах в пяти мимо храмового воителя, стремительно качнулся с седла, подцепил с земли копье, метрах в тридцати развернулся, перехватил древко поудобнее в руке, опустил, зажимая кончик под мышкой, вогнал шпоры в бока скакуну так, что тот аж захрипел, скакнул пару раз с места и начал разгоняться.
Волхв выпрямился, чуть повернулся, отставив назад правую ногу, прижал бердыш к груди. Широкое лезвие закрыло почти половину туловища — каленый наконечник врезался в сталь, высекая снопы искр, скользнул дальше. Тогда служитель богов вскинул свое оружие вверх, перехватив за самый низ древка, и рубанул, как топором на очень длинной рукояти. Однослойная бармица не выдержала: голова храбреца неестественно качнулась набок, и через несколько шагов уже мертвое тело выпало из седла.
— Кто мы без милости богов? — вскинул руки к небу главный из руянцев. — Тлен и пыль. Токмо по их милости приходим мы в мир, токмо по их милости одерживаем победы, минуем моры и множим свой род. Кто мы без милости богов? И кто посмеет противиться их воле?
Старик в бархатном колпаке развернул коня и потрусил к городу.
«Первый отпал», — понял ведун. Семи пядей во лбу не нужно, чтобы понять: ничего не получит чужеземец, не признающий русских богов и не имеющий за спиной нескольких клинков, готовых подкрепить его мнение.
— Ну-ка, девочки, — тихо попросил Середин, — бегите на двор, запрягайте лошадей да подъезжайте сюда. Чует мое сердце, так просто всё это не кончится.
Он выдернул из кармана кошелек, кинул Даромиле — чтобы с Весякой расплатиться. Мелькнула было мысль, что с такими деньгами девушки могут и смыться. Мелькнула и пропала. Бабы с возу — кобыле легче. Меньше головной боли будет.
Храмовый воин тем временем отер о штаны мертвеца оружие, вернулся к товарищам и замер, заняв свое место.
— Признаете ли вы право Святовита на пятую часть сокровищ князя Черного, смертные, али сами дорогу станете искать? — громко вопросил волхв.
— Конечно, признаем! Кто же против божьей воли попрет? — выкрикнул Олег, быстро вычленив во фразе служителя Святовита главное: похоже, северные волхвы знали дорогу к заговоренной реке.
— На всё воля богов… Да будет так… Признаем… — один за другим начали склонять головы прочие кладоискатели.
— Пусть приблизятся сюда чародеи, что желают применить силы свои, борясь с древними запретами! — вскинул руку волхв.
«Пожалуй, ко мне это тоже относится…» — решил Середин и двинулся вперед, чувствуя, как всё сильнее и сильнее пульсирует на руке православный крест.
Колдунов-кладоискателей оказалось преизрядно, не менее полусотни. Больше половины выглядели соответственно званию: длинные седые волосы и бороды, серые хламиды, высокие посохи. Однако нашлись и кудесники несколько странные: румяные толстяки в вышитых косоворотках, хмурые воины в кольчужной броне, совсем еще молодые пареньки в атласных штанах и шелковых рубахах, солидные купцы в подбитых бобрами и соболями епанчах и пухлых шапках из куницы и песца. Выделялся на общем фоне только один: сопровождающий князя Рюрика маг в волчьей, никак не обработанной, шкуре, заменяющей плащ. Однако о нищете его говорить было рано: края шкуры скреплял крупный золотой аграф, украшенный двумя продолговатыми изумрудами, а на груди проглядывал кожаный поддоспешник с вытисненным на нем двуглавым орлом — без корон, но сжимающим в когтях чешуйчатую змею. Пышной бородой чародей похвастаться не мог — так, куцая рыжая лопатка с проседью. Однако выцветшая пергаментная кожа и пронзительный взгляд свидетельствовали о немалом возрасте и опыте.
— Я подозвал вас, мудрецы, чтобы обратиться за помощью, — тихо, только для магов произнес главный из служителей Святовита. — Вы все знаете, что муромский князь не просто порушил идолов своих, но и предал их огню. Теперь они не смогут доплыть до рубежей, кои призваны оборонять, и показать нам туда дорогу. Значит, нам нужны глаза, что видели путь князя Черного. Те, что укажут нам тайное место.
— Где же их взять, глаза-то? — подал голос толстяк, опоясанный кушаком на булгарский манер. — С похода того ни един воин не вернулся, вызывать из нави некого. Хазар можно поднять из могильника, да токмо погибли они до того, как князь схрон свой строил. Точного места не видели.
— К богам нужно обратиться! — предложил один из молодых, в косоворотке с пуговицами из золотых монеток. — Им ведомо всё. Разве вы не способны на это, волхвы Святовита?
— К чему богов из-за каждого пустяка беспокоить? — не удержался Олег. — Этак при настоящей нужде их и не докликаться будет. Как давно князь Черный в свой поход уходил?
— Лет сто назад. Может, чуть более, — ответили слева.
— Всего-то? — хмыкнул ведун. — Да половина щук в Оке под этим берегом втрое дольше живет. Я уж про белорыбиц и сомов не говорю. Так что глаз, что князя нашего видели, вокруг в достатке. Правда, из реки за ратями особо не последишь. А вот ворон старый, что вороненком еще видел, как рать черниговская в поход выходила, найтись может. Вот вам и глаза.
— А ведь верно! — поддержали Середина сразу несколько чародеев. — Воронов окрестных надобно скликать. Самым старым в глаза глянуть.
— Так давайте сзывать!
— Давайте, братья! Давайте, за дело!
Не дожидаясь ответа служителей Святовита, кудесники чуть разошлись, чтобы не мешать друг другу, и начали ворожить. Кто замер на месте, закрыв глаза и опершись на посох, кто забормотал заклинания себе под нос, кто вскинул лицо к небу, кто, отступив до коней, и вовсе завел странные плавные танцы. Олег же сел там, где стоял, сложив по-турецки ноги, опустил на колени повернутые ладонями вверх руки, закрыл глаза и сосредоточился, представляя себе усыпанную пшеном и дохлыми крысами поляну, над которой вьются стрижи и вороны, кудахчут куры и щелкают клювами сороки. Им сытно, им хорошо, тут много, очень много самой разной еды. Сюда нужно лететь, лететь как можно скорее, пока все это не склевали другие…
Ведун сделал образ как можно ярче, накачав его внутренней силой и эмоциями, — и отпустил, ощутив, как призывная волна к дармовой кормушке покатилась во все стороны, расходясь на много-много верст. Потом повторил свое действо еще и еще раз.
О том, насколько эффективен именно этот способ подманивая птиц, Олег не знал. Учитель никогда не учил их подобным фокусам, а потому пришлось импровизировать самому. Однако совместные усилия сразу пятидесяти магов разных школ не могли не дать эффекта — в воздухе захлопали крылья, послышалось радостное чириканье, в плечо Олега впились тоненькие коготки, по щеке скользнуло перо.
Середин осторожно приоткрыл глаза, скосил вправо. Там, похоже, сидел яркий, как попугай, небольшой черно-красный клест. Еще несколько неуклюже ковыляли в метре перед ним. Дальше копошились в траве воробьи, синицы, вышагивали цапли.
Однако в воздухе всё нарастал и нарастал гул от тысяч хлопающих крыльев, на святилище и поляну вокруг легла плотная тень, тут и там опускались пичуги самого разного размера и расцветки. Удоды, дятлы, дрозды, кукушки, вальдшнепы, вьюрки, вяхири, грачи, зырянки, иволги…
Многие из охотников за сокровищами, сообразив, что тут скоро начнется, начали поворачивать коней и отъезжать подальше — но чародеям не оставалось ничего, кроме как смириться с будущим и продолжать колдовство. Святилище и роща вокруг уже напоминала собой многоцветный шевелящийся ковер, птицы покрывали всё в два, даже в три слоя. Они заставляли прогибаться ветки дубов и обламываться — веточки березы, они путались в волосах, прокалывали когтями ткань штанов, теснились на плечах, падали с частокола, на помещаясь на его остриях. Во всем этом галдящем месиве перемещались храмовые воины, выискивая в постоянно меняющемся рисунке живого ковра иссиня-черное оперение воронов, вытягивая к ним руки. Птицы при этом чуть приседали, расставив крылья и возмущенно каркая, но волхвы тут же презрительно отмахивались и шли дальше:
— Молод, молод. Все они слишком молоды!
— Разумеется, — выпрямился Середин, стряхивая с себя надоедливых крикливых постояльцев. — Самые молодые и сильные примчались первыми. Старики приползут позднее. Птицы еще слетаются. Вон, кстати, еще ворон тащится…
Прикрыв левой рукой глаза от солнца, другою Олег указал на черную точку, что двигалась от поросшей лесом излучины.
— Да, это ворон, — согласился, глянув туда, главный из волхвов. — А дальше — сокол. Соколов почему-то здесь еще не было.
— Что это? — Олег не поверил своим глазам, увидев, как сокол, сделав короткую горку, обрушился ворону на спину. — Что за бред? Соколы не едят воронов и не охотятся на них. Этого не может быть!
— Может — если кто-то из колдунов не хочет, чтобы нам попали его глаза! — Храмовый воин выхватил у одного из товарищей бердыш, вытянул его в направлении птиц, что-то забормотал. Однако схватка в небе продолжалась.
— Стреляйте! — закричал Олег воинам, что стояли в той стороне, побежал к ним. — В сокола стреляйте!!! Стреляйте же!
Ратники подняли головы, кое-кто потянул из саадаков луки, стрелы. Воздух начали штриховать стремительные черточки. Наконец одна перечеркнула сцепившихся птиц, и обе они, кружась, как листки цветной бумаги, понеслись вниз.
— Ворона ловите!!!
К счастью, Олег успел вовремя, чтобы подхватить окровавленное тельце птицы с разорванной до мяса спиной и кровоточащей шеей. Вдобавок стрела, сбившая сокола, пробила ему крыло, и перья намокли от крови. Сердце ворона еще продолжало неровно постукивать, но глаза уже задернула белесая пелена.
— Нет, нет, только не это…
Ведун сжал птицу между ладонями, сосредоточился, стягивая свою ауру, сдувая, как шарик, вбирая в себя — и выпустил всю свою энергию, которая поддавалась управлению, в ладони, отдавая ее ворону. Сердце пернатого старика сразу забилось ровнее, а у Середина тут же закружилась голова. Покачиваясь, он пошел к святилищу. Навстречу кинулись несколько кудесников, предлагая помочь, но Олег только прошептал:
— Скорее с глазами. Я не смогу вечно удерживать его по эту сторону яви.
Подбежал храмовый воин, склонился над птицей, потом отмахнулся, и тут же десятки тысяч птиц взмыли ввысь, заставив как будто качнуться от неожиданного толчка саму землю. Подобно выстрелу из вулкана, плотная черная стая взлетела на высоту полукилометра, после чего медленно рассеялась.
— Слепца готовьте!
Земля вокруг святилища — как, впрочем, и всё остальное, — была покрыта толстым бело-черным слоем того, что всегда оставляют за собой пернатые друзья. Для обряда все вместе торопливо очистили круг в два шага шириной — в святилище же послышались мерные удары. Один из храмовых воинов из медного чайника очертил это место струйкой черного, угольно поблескивающего порошка и отступил, поставив чайник на землю и молитвенно сложив на груди руки.
К мерным тяжелым ударам добавились более звонкие, стучащие вдвое чаще. Звук начал нарастать. Из ворот, тоже сложив руки, вышел служитель Святовита в тунике, а за ним… За ним брел, непонимающе крутя головой, боярин Чеслав. Сзади, отрезая пути к отступлению, двигался третий волхв.
«Так вот зачем они тащили с собой этого невезучего бедолагу! — сообразил ведун. — Лишить человека его души не так-то просто, а уж тем более — заменить на воронью жизнь. Другое дело, коли смертный сам этого пожелает. Простенький обряд с послушной жертвой — и всё готово».
У очерченного круга они остановились, глава волхвов повернулся к несчастному:
— Помнишь ли, боярин Чеслав, мольбу, с которой обратился ты к великому Святовиту?
— Да, отче… — кивнул тот, опасливо поглядывая по сторонам.
— Готов ли ты сжечь свою старую судьбу, дабы принять из наших рук новую?
— Готов…
— Клянешься ли ты в этом богам неба?
— Да…
— Клянешься ли ты в этом богам земли?
— Да…
— Клянешься ли ты в этом богам воды?
— Да…
— Клянешься ли ты в этом богам огня?
— Да…
Внезапно порошок полыхнул, круг для обряда вырос в многометровый огненный столб. Через несколько мгновений огонь осел, но не погас, приплясывая до уровня пояса. Удары стали громче и чуть чаще. Главный из волхвов рванул на боярине ткань рубахи, раздирая в клочья и разбрасывая по бокам:
— Тогда войди в круг и прими волю богов!
Бедолага громко сглотнул, глядя на языки пламени, пару раз кашлянул. Олег подумал было, что боярин сейчас попятится и пошлет всех подальше — но, видать, судьба-злодейка довела его до того, что он был согласен даже сгореть заживо, лишь бы прекратить всё раз и навсегда… И Чеслав решительно перешагнул огненную черту. Пламя снова взревело, полностью скрыв его в себе, и опять опало. Смертный, которого почему-то била мелкая дрожь, оказался цел и невредим.
— Справишься? — стрельнул на ведуна взглядом волхв в тунике.
— Да, — кивнул Середин.
Храмовый воин макнул пальцы в кровь ворона, шагнул в огонь и начертал на спине жертвы два иероглифа, похожих на багор, обогнул боярина, вывел священные знаки у него на груди:
— Тебя, Стратим непобедимая, вызываю в плоть земную, к травам зеленым, к рекам глубоким, к небу синему, к пашням черным, к деревьям высоким. Лети, Стратим, к детям своим смертным, дай им силы животные, дай страсть небесную, дай перья легкие, дай клювы острые, дай когти крепкие, дай глаза вострые…
Начитывая заговор, волхв продолжал очерчивать последовательно низ живота, грудь, руки, ноги, несмотря на то, что кровь полумертвой птицы уже стерлась с его пальцев:
— Силой четырех стихий, силой неба, воды, земли и огня призываю тебя, птица Стратим, к нашему алтарю, к своему ребенку, к новому животу. Прими его в свое племя, дай свое имя, свой глаз, свою плоть. Именем Святовита небесного, именем Сварога творителя, именем Стрибога носителя, призываю тебя, Стратим: явись!!!
Огонь, в языках которого невозмутимо ходил храмовый воин, неожиданно затрещал, закоптил, цвет его потемнел.
— Она здесь! — Волхв повернул голову к Олегу, кивнул, потом приказал Чеславу: — Сделай глубокий вдох и задержи дыхание. — Обошел боярина и обнял его своими сильными руками под нижними ребрами.
Перевести душу из одного тела в другое легко и тяжело одновременно. Нужно, чтобы плоти совместились, чтобы одновременно первая плоть разрушилась, а вторая потеряла волю к сопротивлению и чтобы на это была воля богов…
Ведун перестал поддерживать старую птицу своей жизненной силой, наоборот — сжал тщедушное тельце, выдавливая из ран себе в ладонь кровь ворона, затем двинулся через черту пламени. Боли не было — только по телу, словно электрические искры, побежали колкие мурашки. Боярин удерживал дыхание из последних сил: выпучил глаза, напряженно шевелил губами.
— Силой неба, Стратим! Силой воды, Стратим! Силой земли, Стратим! Силой огня, Стратим! — Волхв со всей силы сжал руки и чуть поднял Чеслава, отрывая его ноги от земли. Боярин гулко ойкнул и уронил голову. Середин вытянул правую ладонь, закрывая ему нос и рот. Служитель Святовита отпустил руки. Бесчувственное тело сделало рефлекторный вдох, вместо воздуха втягивая в нос и рот кровь ворона, и в тот же миг Олег пальцами левой руки сломал умирающей птице шею. Чеслав предсмертно заклекотал, пуская бурые пузыри — огненный круг погас, несчастный рухнул на землю и распластался без всяких признаков жизни.
Храмовые воины переглянулись, обступили Чеслава. Тут боярин вдруг дернул рукой, еще раз. Поднял ее, удерживая полусогнутой над головой. Потом открыл глаза, чуть приподнял голову, толкнулся от земли, вставая на ноги — попятился и рухнул на спину, уставясь в небо и удивленно хлопая глазами.
— Получилось! — облегченно вздохнул главный из волхвов.
Боярин же забил руками по земле, явно пытаясь встать — но не зная, как это сделать.
— Явор, — произнес старший жрец.
Тут же воин, с которым разговаривал Олег на дворе Весяки, подскочил к Чеславу, подхватил под плечи, поднял. Тот неуверенно зашатался, растопырив руки, странно скривился на левый бок, согнул правую ногу в колене, выставил вперед. Согнул левую — выставил. Согнул правую — и начал стремительно заваливаться, зачем-то замахал руками, но тут его поймал Явор, поставил прямо.
— Про князя его спроси! Про князя Черного! — Храмовый воин обогнул боярина, остановился перед ним. Чеслав повернул голову влево, пару раз хлопнул глазами, затем повернул вправо, опять захлопал веками, глядя на стену святилища. Явор схватил его ладонями за виски, повернул лицом к себе:
— Ты стар. Ты стар. Пока был юн, рати видел. Рати. Ратников… — Волхв повернул его лицом к всадникам, которые ожидали за рощей, чем закончатся старания чародеев. — Большая. Самая большая. Куда пошла?
Чеслав дернул головой, открыл рот, издал какой-то горловой звук.
— Самая большая, — повторил волхв, глядя боярину в глаза, словно надеясь пробиться к его памяти. — Рать ушла. Сеча была. Большая сеча, много мертвых. Давно. Очень давно. Сеча. Рать. Давно. Ну, сказывай! Помнишь?
Боярин резким движением склонил голову набок, чуть дернув подбородок к небу.
— Давно… Очень давно… — сосредоточенно повторил храмовый воин. — Рать. Большая. Очень большая. Сеча. Большая…
Чеслав опять курлыкнул горлом, дернул головой, освобождаясь от рук волхва, быстрым шагом двинулся вдоль реки, дернул от плеч руками, споткнулся, растянулся во весь рост и закрутился, пытаясь встать.
— Он помнит! — уверенно повернулся к главному служителю Явор. — Говорить пока не способен, но память принял. Покажет.
Середин облегченно перевел дух: обряд прошел как нужно. Боярин Чеслав лишился прежней души с ее горестной судьбой и приобрел новую, с чужой памятью и повадками. Если ему повезет, и прежняя память, былые навыки успешно соединятся с новой душой, то скоро он сможет и ходить, и разговаривать, и на мечах рубиться, и родителей узнавать. Хотя, конечно, он навсегда станет иным Чеславом, несколько странным для людей, с совсем другим раскладом судьбы. Чего он, собственно, и желал.
— Вероятность один к одному, — вслух пробормотал ведун. — Зато он понимает человеческую речь и помнит то, что довелось увидеть ворону.
— Да, помнит, — согласился Явор. — Нам повезло с кровью ворона. Птица видела Черную рать. Теперь мы точно найдем ее добычу.
— А теперь скажи мне по секрету, — тихо поинтересовался ведун. — Раз вы привезли с собой Чеслава, значит, знали, что его плоть понадобится для чужих глаз. Зачем тогда устраивать цирк с советом чародеев?
— Кто-то из сильных колдунов хочет помешать нам доставить долю Святовита в его храм. На князя Глеба, как люди донесли, морок наведен был, дабы он сжег истуканов, а не бросал в реку. Вот мы и хотели проведать, здесь сей колдун али издали следить намерен.
— Он здесь, — кивнул Олег, вспомнив про сокола.
— Встает…
Боярин Чеслав, словно опираясь на расставленные в стороны руки, мелко засеменил ногами, подводя их под тело, пока не оказался на корточках, замер так минуты на три, потом резко выпрямился, покачался, опять засеменил вперед.
— За ним! — Явор отбежал к святилищу, схватил у ворот свой бердыш, кинулся за полуптицей-получеловеком.
Олег тоже заторопился, но в другом направлении: он уже давно заметил на ведущей от посадов к святилищу дороге две повозки, в которые запряжены ставшие уже почти родными гнедая кобыла и чалый мерин.
— За боярином Чеславом правьте! — махнул он девицам, сидевшим на облучках. — Вот он, к дороге ковыляет.
— Что это с тобой, боярин? — округлились глаза у Даромилы.
Желана только пискнула, прикрыв ладонью рот.
— Чего-чего, — поморщился Середин, брезгливо оглядывая свою бело-черную обтекающую одежду. — Птички прилетали, вот чего! Тут вопросы прошлого и будущего решаются, а у вас только показуха на уме. Правьте за Чеславом!
Из ратников, предусмотрительно отъехавших от святилища, далеко не все сообразили, что нужно ехать за неуклюже передвигающимся незнакомцем, а потому повозки ведуна оказались в походе чуть ли не первыми. Олег на телегу, естественно, садиться не стал. Пошел рядом. Когда дорога вильнула к реке, подтянул к себе сумку, развязал ремешок, извлек из нее сменную рубаху, меховые штаны — обычные на смену купить все руки не доходили. Кивнул Даромиле:
— Пусть Желана пока правит, а ты пойди со мной.
С высокого обрыва, слишком крутого для лошадей, но более или менее преодолимого для человека, ведун скатился вниз и сразу врезался в воду. Тело тут же пробило иглами от холода — Ока еще помнила недавний ледоход.
— Электрическая сила! — выругался Середин, бухнулся в холод с головой, несколько раз крутнулся вокруг своей оси, вскочил. Подождал, пока течение отнесет вниз бурое облако и — куда денешься? — снова макнулся с головой, покрутился. Наконец побрел к берегу.
— В волосах еще осталось, — заботливо сообщила Даромила.
— Говорила мне мама, не ходи без шапки… — Ведун снял пояс с оружием и сунул девушке в руку. Остальную одежду, содрав, кинул на землю. — Э-эх-ма!
Не давая себе времени одуматься, он разбежался в несколько шагов, прыгнул, падая на бок и вороша волосы пальцами, спешно выбрался обратно на берег.
— За что ж муки такие, боярин? — покачала головой девушка.
— Доля такая боярская. То златом осыпают, то стрелами, а то в воду ледяную швыряют и радоваться велят. Д-давай скорей сухое.
— Бедный ты мой, бедный…
Одевшись, продрогший ведун возблагодарил себя за то, что надел-таки меховые штаны. Догнав повозки, он накинул на плечи еще и налатник. Саблю вытянул, отер о войлок, положил рядом. Оба ножа воткнул в край облучка — пусть сохнут, а то как бы не заржавели. Поясной набор закинул на верх возка — пусть сохнет. Сам, сидя рядом с Даромилой, отвалился на тюки с войлоком. Боярин Чеслав уже начал осваиваться с новым телом и топал по дороге довольно бодро, следом спешили храмовые воины, скакали несколько ратников.
«Интересно, как остальные чародеи с костюмчиком своим разобрались? — подумал Олег. — Не все же решатся в Оку сигануть. Если в таком виде в Рязань вернутся… Нет, вряд ли. Сначала в бане нужно отмыться да переодеться, коли есть во что. Пожалуй, могут и отстать от отряда, если задержатся. Это хорошо, несколькими конкурентами меньше».
Он всё еще не предполагал разбогатеть на кладе князя Черного, поучаствовать в его дележе — но мысли всё равно то и дело сворачивали в одном и том же направлении. Трудно удержаться, когда так близко к носу вдруг замаячила этакая морковка.
— Ладно, покамест покатаемся, — решил он. — Я человек вольный. Там посмотрим.
— На что? — повернула голову Даромила.
— В чем тебе домой возвращаться. Хочешь шубу боярскую с самоцветами?
— Никуда я не вернусь, — нахмурилась девушка. — С тобой останусь, боярин. Погонишь — сзади ходить стану. Не люба — служанкой назовусь. Ликом противна — личину деревянную вырежу. Сгинешь — руки на себя наложу.
— Ква… — вздохнул Олег, выслушав ее признание, больше похожее на угрозу. — Ладно, правь за Чеславом. Увидим.
Версты три боярин вел их вверх по течению, но, когда дорога нырнула в овраг, вдруг повернул налево и стал продираться сквозь молодой, по пояс высотой, но густой осинник. Видать, ливни регулярно смывали всё, что успевало нарасти в ложбине, а потом откуда-то налетали новые семена. Ряды первых дружинников потоптали поросль, поэтому телеги прокатились по ним уже без особого труда. Чеслав между тем уже шагал через Оку, словно некая колдовская сила не давала ему провалиться в глубину. Всадники, чуть придержав коней, с тревогой переглянулись, но всё-таки двинулись дальше — и оказалось, что им тоже вода достает лишь немногим выше стремян.
— Похоже, забытый брод… — огляделся Середин. — Дожди с оврага землю наносили. Сейчас бы морок перед поворотом поставить. Глядишь, отставшие и не найдут. Наваждение чтоб разогнать, знать ведь нужно, что это не реальность… Ладно, бегать не стану. Может, кто из задних колдунов догадается.
Телеги вкатились в реку. Вода медленно поднималась, пока не коснулась днища повозки, потом телеги вдруг резко ухнулись вниз, перекатываясь через яму, — и оказались на противоположном берегу.
— А дорога-то старая за сто лет наверняка заросла, и следов не найдешь, — предсказал ведун. — Сосны, небось, в два обхвата стоят.
Однако, к счастью, он ошибся. Кровь ворона вела Чеслава по подсохшему наволоку, едва покрытому молодой хрустящей осокой. Помимо скорости, это означало еще и то, что видимого с противоположного берега следа отряд не оставит. А значит — кто отстал, тому окончательно не повезло.
— У-у-ух! — Телеги перекатились еще через одну узенькую речушку, повернули вверх по течению, продавливая в мягком прибрежном иле глубокую колею.
Олег со страхом ждал того момента, когда впереди наконец появится девственный лес, в который войдут всадники, а ему с телегами придется, несолоно хлебавши, поворачивать назад, но боярин в сопровождении храмовых воинов перемахнул совершенно безлесный холм и зашагал по усыпанному тюльпанами лугу. Затем, словно специально заметая следы, Чеслав спустился к новой, довольно широкой реке и но песчаному плесу двинулся через нее. На этот раз проводник полез через густой ивняк. Тут даже лошадям было не продраться — ратникам пришлось спешиться и достать мечи, чтобы прорубать дорогу.
Олег нашел среди своих вещей топор, поторопился им на помощь. Общими усилиями удалось пробить просеку длиной метров в пятьдесят, перевалить через взгорок — там оказалась довольно широкая прогалина, поросшая по краям рябинником. Боярин Чеслав сидел посередине на корточках, опасливо озираясь. Храмовые воины выжидающе замерли возле него.
— Что такое, волхвы? — Ратники, ведя коней в поводу, подошли ближе. — Никак, ваш колдовской проводник заблудился?
— Может, случилось здесь что? — пожал плечами старший из них. — Явор, поторопи его!
— Подожди, — остановил его Олег. Даромила, подъехав ближе, натянула поводья, и Середин спрыгнул на землю:
— Может, он еще верст десять бежать станет. Смеркаться скоро станет. Что же, за ним в темноте бежать?
Желана подъехала с другой стороны, и Чеслав, оказавшись между двумя телегами, внезапно быстро перебежал и спрятался под защиту одной из них.
— Забыл, видать, дорогу ваш следопыт! — взмахнул плетью остроносый, богато одетый ратник. — Иначе к чему так хорониться-то?
— Может, пуган тут был. Али добычу какую нашел, остановился, — неожиданно поддержал Олега Явор. — Надобно остановиться, посмотреть. Поторопимся — чего не заметить можем. А ну, здесь сеча и случилась?
— В двадцати верстах от Рязани? — недоверчиво хмыкнул ратник. — Откель тут вороги?
— Сто лет назад Рязань в сто раз менее была, — ответил Середин. — Так, крепостица порубежная. Это, скорее, хазары не ожидали тут сильной рати встретить.
— Привал, — лаконично решил старший волхв. — А сечи тут быть не могло. Отсюда князь добычу отправил бы в Рязань, прятать не стал. Мыслю я, еще не един день нам до места того идти. Но спешить, однако, не станем.
— Распрягай, — кивнул девицам Олег и с надеждой спросил: — В путь ничего купить не догадались?
— А как же! — гордо вскинула подбородок Даромила. — Пирогов у хозяина купила, сала, пива, меда — воду подслащивать, хлеба белого.
— Молодчина, — искренне похвалил ее ведун. — Что б я без тебя делал!
С пирогами и пивом разводить огня смысла не имело — готовить не нужно. Отведя коней к рябиннику пастись и на всякий случай спутав им ноги, Олег вернулся к повозкам, где его красавицы уже накрыли на полотенце ужин, присел вместе с ними, хлебнув пива, взялся за расстегай с вязигой.
Под телегой послышался шорох. Середин наклонил голову, вглядываясь в тень, кивнул:
— Присоединяйся, боярин. Тоже, видать, брюхо к спине прилипло.
Чеслав заворочался на месте, никак не откликаясь на призыв.
— Вот, откушай, сделай милость.
Боярин чуть сдвинулся вперед и вдруг, резко дернув головой, оттяпал кусочек пирога, пару раз жеванул, закинул голову, не без труда проглотил, опять коротким рывком оттяпал кусочек.
— Триглава милостива… — охнула девушка. — Что же это с ним сделалось? Он же намедни нормален был! Это до века?
— Нет, не до смерти, — сообщил сидящий у колеса второй телеги Явор. — Тело человеческое для птицы велико, ей его не занять. Оттого много старого, людского завсегда остается. Оно вскорости верх и берет, а птичье в глубину уходит. Однако же память новая остается. Токмо маленько размывается.
— Так он исцелится?
— Да.
— Вот видишь, боярин, не бойся. На, еще покушай… — Желана протянула ему другой пирог.
— Садись к столу, волхв. Пива попей, пирогов весяковских попробуй, — предложил Олег.
— Благодарствую, но вне святилища хмельного мы не пригубляем, — покачал головой Явор.
— Ну, так пирогов поешь!
— Сыт я, спасибо.
— Не едите, не пьете, — усмехнулся Середин. — Удобные слуги у великого Святовита. Много вас таких?
— В святилище на Руяне завсегда три сотни воинов стражу дела небесного несут. Кто на острове, кто окрест. Коли кто гибнет, тут же волхвы новому стражнику из отроков бреют голову, знак Святовита наносят и бердыш вручают, а в стену детинца нашего гвоздь серебряный вбивают. С мой рост уже гвоздей набито, поутру стена светится, ако само Ярило.
— А коли не на острове воин погиб? Ну, там, в походе дальнем. Тогда как?
— Волхвы новому стражнику бердыш вручают… — Воин повернул голову и чуть усмехнулся, отвечая на невысказанный вопрос: — Боги видят всё. Поэтому волхвам всегда ведомо, коли из стражи кто живота лишился.
— Боги мудры, — не стал спорить Середин.
— Мы рядом с тобой на ночлег устроимся, колдун, коли уж следопыт наш телегу твою приглядел. Не против?
— Поляна общая, — пожал плечами Олег. Отряды охотников за сокровищами один за другим втягивались на поляну, расседлывали коней, отводили на край прогалины, разбивали лагерь. На глаз людей и вправду показалось меньше, чем было у святилища, но всё равно набиралось никак не меньше двадцати пяти сотен. Сила. Если конечно, из-за чужого добра меж собой передраться не успеют, да под корень друг друга не изведут. Всякое бывает…
Начало смеркаться. Ведун пощупал ножны поясного набора, натер салом ножи, клинок сабли, всё убрал. Девицы расстелили один из ковров под телегой — не дом, конечно, но всё крыша, коли дождь накрапывать начнет, да и просто от росы неплохо спасает. Накрылись все вместе медвежьей шкурой. Желана даже боярина Чеслава позвала, но тот не ответил.
После долгого дня Олег провалился в сон почти мгновенно. И сразу оказался в огромном зале падишахского дворца: со стрельчатыми окнами и дверьми, охранниками в пышных тюрбанах с изумрудами на лбу. На мраморном полу танцевали невольницы в газовых прозрачных шароварах и вуалях, закрывающих лица чуть ниже подбородка. Из распахнутых окон веяло нестерпимым жаром — а по всему залу вдобавок стояли жаровни, в которых исходили голубоватыми огоньками угли.
— Зачем они здесь? — попытался спросить Олег, но, как это бывает во сне, язык ему не повиновался, из груди не удалось выдавить ни звука. Тогда Середин попытался указать на ближнюю жаровню рукой, но случайно попал запястьем в пламя, чугь не закричал от боли — и проснулся.
Кожа под серебряным крестиком горела так, словно он и вправду попал ею в огонь. Все вокруг спали, кроме…
Ведун схватил саблю, что всегда ночевала рядом с ним, выкатился из-под телеги и поднялся навстречу позднему путнику:
— Ты кто таков, мил человек? Ну-ка, стой! — Странная личность чуть замедлила шаг, но не остановилась. Олег дотянулся до возка, подобрал с него свой щит, перехватил за рукоять и двинулся навстречу, выставив саблю:
— Стой, кто идет?!
Из-за тучи выглянула луна, и странный гость вскинул лицо к свету. Середин тут же узнал остроносого ратника, с которым чуток поспорил вечером… Но на вечернего ратника крест не реагировал как на колдовское создание.
— Стой, говорю! Чего надо? Чего ты тут бродишь?!
— Уа-и там? — с зевком поднялся с травы Явор, что завернулся в какую-то накидку у задка телеги. Зашевелились и другие ратники, отдыхавшие неподалеку.
— Гость у нас, братцы. Не знаю, откуда. — Ратник, почти уткнувшись грудью в кончик сабли, наконец остановился.
— Кто? Кто еще? Откуда?
Некоторые кладоискатели просто уселись на своих походных ложах, некоторые поднялись, а храмовый воин подошел ближе.
— Это же воин из рязанской дружины! Чего ты на него взъелся, друже?
— Я… — Олег помолчал немного, думая о том, выдавать ли свой маленький секрет, но решил оставить его пока при себе. — Почему он молчит. Ты чего не откликаешься? А, служивый? Звать тебя хоть как?
Ратник продолжал стоять молча.
— Немой, что ли? Ну, Явор, и как это понимать?
— Может, ему до ветра охота, и он слово сказать боится, чтобы не расплескать… — Ратники вокруг засмеялись. — Ладно, отпусти его.
Тут луна, ненадолго скрывшаяся в дымке, вновь залила поляну желтизной, и Олег даже вздрогнул от неожиданности:
— Явор, если это рязанец, тогда вон там кто? — Он указал на остроносого ратника, сидящего на войлочной подстилке.
Гость тоже обернулся, гневно зашипел — в воздухе вытянулось длинное тело, и голова так ничего и не понявшего парнишки исчезла в черной пасти.
— Это минди!!! — Волхв прыгнул к телеге, а змея подземного владыки вскинула голову на высоту второго этажа и резко обрушилась вниз.
Олег подставил щит, однако от страшного удара всё равно отлетел от повозки, больно ударившись о боковую жердь, выставил саблю — но вернувшаяся к истинному облику змея уже кидалась на внешне беззащитного Явора. Однако всякий раз перед распахнутой ее пастью оказывался выставленный бердыш. Края пасти резались о широкое лезвие, и всё же нежить упрямо продолжала свои атаки. Ведун устремился на помощь — в воздухе свистнул хвост чудища, хлестко врезался в щит, и Середин покатился с ног.
Ратники повскакивали на ноги, расхватали мечи и копья, подступили к минди со всех сторон, кромсая длинное толстое тело. Сталь оставляла на коже змеи длинные порезы, пронзала ее, как глиняную фигурку, но только злила незваную нежить. Ответные удары оказались куда страшнее. То и дело удар сильного хвоста отбрасывал кого-то из людей, а пасть вцеплялась в чьи-то тела и откусывала головы.
— Даромила, куртку! Куртку мою тащи! — Олег тоже успел пару раз достать тварь клинком и тут же понял, что это бесполезно: из ран ничего не текло. Всё равно что дерево колоть.
Минди развернулась к телеге, выбросила вперед голову — ведун опять прикрылся щитом, и от страшного удара у него едва не отнялось плечо. Змея отступила, ринулась на храмовых воинов, сомкнувшихся плечом к плечу, налетела на стремительные бердыши, рассекшие ей глаз и выхватившие кусок из шеи — однако даже глаз у нежити не вытек, а остался блестеть двумя половинками!
— Даромила, куртку!
— Здеся…
Девушка высунулась из-под телеги с мокрой после купания косухой. Олег упал на колено, бросил саблю, нащупал петлю кистеня, продел в нее руку, выдернул оружие — и мгновенно успокоился, ощутив привычную тяжесть. Повернулся левым боком вперед, призывно посвистел:
— Эй, веревка с глазами! Иди сюда, я тебе уши нарисую…
Вряд ли минди умела обижаться — тем не менее опять повернула к нему, выбросила голову. Олег в то же время взмахнул кистенем, и серебряный грузик аккурат в момент нового тяжелого удара перехлестнул верх щита, впиваясь в неживую плоть. В воздухе запахло гнилью и сыростью. Ведун разжал левую руку — деревянный диск шмякнулся на длинный, извилистый валик из глины.
— Кажется, минди ушла к своему господину, — облегченно вздохнул он. — Надеюсь, сегодня больше гостей не будет, а то у меня левая рука вовсе отвалится.
— Как ты узнал? — пнул глину ногой Явор. — Как ты узнал, что это нежить? Ведь она не отличалась от человека!
— Ну, — развел руками Олег. — Ведун я или нет? Как же мне и не узнать?
— Ведун, — раздельно произнес волхв. — Я могу спросить твое имя, мой доблестный спутник?
— Олегом мать нарекла.
— Ведун Олег… — Храмовый воин приложил к груди правую руку. — До нашего святилища дошла молва о твоей доблести, брат. Я рад, что смог увидеть тебя и сразиться с тобой бок о бок.
— Для меня тоже честь биться рядом с такими умелыми бойцами, — склонил голову Середин. — Однако сейчас нам нужно подумать о том, почему минди не схватила кого-нибудь с краю лагеря, а полезла в самую середину?
— Ее послали за неким определенным врагом… — Явор повернул голову к телеге, под которой прятался боярин Чеслав. — Ты прав, ведун Олег. Нам надобно выставить рядом с ним отдельную стражу.
— Вот именно, — кивнул Середин. — Но только, чур, я сегодня уже караулил…
И он полез под медвежью шкуру.
Утром сосчитали пострадавших: четыре убитых и столько же покалеченных. Не сильно — змеиный хвост бил в основном по ногам, однако путь дружинники продолжать уже не могли. Всех их передали рязанской сотне: та повернула назад в город, увозя своего боярина, что потерял в ночной стычке голову — ее так и не нашли ни на поляне, ни в глине, в которую превратилась нежить после гибели. Остальные же ратники готовились к продолжению похода: собирали сумки, седлали коней, вычерпывали ложками из котлов наскоро заваренный кулеш.
Боярин Чеслав короткими клевками покусал сало из рук Желаны, умяв за несколько минут угол почти трехкилограммового шмата, после чего без всяких напоминаний поднялся, пересек поляну и ринулся через кусты, что ограничивали стоянку с юго-восточной стороны. Ближние к тому краю воины попрыгали в седла, рванули следом, вытаптывая тонкую осиновую поросль, и когда туда доехали телеги Олега и девиц, особого препятствия уже не встретилось.
Телеги перекатились через пологую гриву, и ведун облегченно перевел дух, увидев впереди не густой лес, а просторную равнину с частыми вкраплениями отдельных кустиков. Рощи тоже виднелись — но довольно далеко и не сплошной зеленой массой, а отдельными вкраплениями на фоне почти степного пейзажа.
— Ну, коли до сего часа боги не отпускали нас своей милостью, то и дальше, глядишь, не бросят, — махнул рукой Олег. — Давай, Даромила, погоняй. Посмотрим, куда кривая вывезет.
Кровь ворона не дала искателям сокровищ остановиться ни разу за целый день. Земля делалась всё суше, заметно поднимаясь выше и выше. Если поначалу путникам на глаза попадались рощи, пусть и не большие, то к полудню деревья встречались либо редкими кучками возле глубоких ложбин, либо полосками вдоль непонятно откуда взявшихся канав.
Может быть, это были русла ручьев, возникающих на этом обширном взгорье во время дождей, а может — следы неведомых рас, сгинувших в толще времен. Незадолго до заката пропали и эти редкие деревца.
Неожиданно Чеслав, бежавший в сопровождении волхвов впереди, закрутился на месте, сделал небольшой круг, подбежал ко второй телеге и стремительно юркнул под нее — Желана еле успела натянуть поводья, чтобы не переехать проводника колесами.
— Похоже, привал, — наклонившись с облучка и оглядываясь, понял Середин. — Ладно, давайте распрягаться.
— Привал, — подтвердил старший храмовый воин, подойдя ближе. — Похоже, люб ты боярину нашему, ведун Олег. Дозволь опять рядом встать.
— С хорошим соседом и ночь черная светлой покажется, — кивнул Середин. — Располагайтесь.
— Это ты, что ли, ведун Олег, что хвастовством от Лабы до Урала славен? — громко хмыкнул молодой волхв в косоворотке с золотыми пуговицами, придержав своего пегого в яблоках скакуна возле телег. — То и видно, что даже ради похода от бабьей юбки оторваться не смог.
Он довольно обернулся, и несколько задержавшихся поблизости всадников радостно заржали.
— Тебе не понять, — громко вздохнул Середин, развязывая хомут у гнедой. — На твою-то рожу ни одна баба даже под заклятьем не глянет, не то чтобы близко подойти.
Всадники опять заржали, оценив быстрый и достойный ответ.
— Да у меня столько баб, что тебе и в мечтах не иметь! — покраснел мальчишка. — Я если захочу, хоть всех к себе приворожу!
— Зачем тебе, дитятка? — пожал плечами Олег. — У тебя женилка еще не выросла на девок ворожить. На коне и то не углядеть, а коли на земле окажешься, так и вовсе жук затопчет. Че у тебя быть-то может?
Всадники опять обидно загоготали, вгоняя своего чародея в еще большую краску.
— Боярин, не надо! — попросила, почуяв неладное, Даромила.
Однако Середин думал иначе. Молодой волхв явно рассчитывал поквитаться за то, как перебил его у святилища ведун, и за то, что прав оказался Олег, а не он. Так к чему откладывать? Всё равно придется доказывать, что он, Середин, с двумя девками и неприличным для воинского похода грузом — не мальчик для битья.
— Ты чего, пиписьками помериться хочешь, смерд? — спрыгнул на землю парень и вытащил из петли седла длинный боевой топорик, похожий на варяжский. — Может, тебе ее просто отрезать?
— Чем резать станешь, коли даже оружия у тебя нет, недомерок? Хоть бы нож у бабки какой украл, нищета варяжская!
— Я не железом воюю и не похвальбой пустой, — нехорошо ощерился волхв. — Я мудростью древней воюю, чарами нерушимыми. Так умри же, смерд!
Рука его полезла за пазуху, и Олег тут же отбежал на несколько шагов к возку, схватил щит, взялся за рукоять сабли отодвинулся в сторону, обеспечивая свободное пространство для схватки.
Окружавшие их ратники начали подтягиваться ближе, предвкушая интересное зрелище. Останавливать поединок никто и не думал. Здесь не было товарищей, как в обычном войске. Все эти мужчины шли за сокровищем, а потому приходились друг другу не братьями по оружию, а прямыми конкурентами. Чем меньше людей дойдет до цели, чем меньше вернется назад — тем больше окажется доля каждого уцелевшего. Так к чему мешать выгодному делу?
— Бояре, не надобно… — со слабой надеждой попросила Даромила.
— Ты пока коней в общий табун отведи да ужин накрой…
— Токмо жрать его одной придется!!! — восторженно провозгласил парень, рванул руку из-за пазухи, и в воздух взметнулся какой-то порошок.
Середин повел носом, лихорадочно пытаясь угадать, с каким колдовством придется иметь дело, а снадобье тем временем оседало вниз, прямо на волхва. По его рубахе, голове, ногам словно побежали мелкие черные мураши, кружась, сталкиваясь, разбегаясь. Вдруг черты его начали пропадать, рассеиваться, подобно стае мух — и колдуна не стало!
— А-а-а! — восторженно взревели всадники, что сопровождали парня, а Олег услышал рядом резкий выдох и тут же присел, прикрывшись сверху щитом.
Спасительная деревяшка жалобно хрустнула, принимая в себя лезвие. Ведун подпрыгнул, отскочил вбок и закрутился, надеясь найти хоть какие-то приметы противника.
— Х-ха! — опять прозвучало совсем рядом, и Середин еле успел забросить щит за спину, одновременно выкидывая вперед сабельный клинок.
На этот раз его жизнь спас умбон, лязгнувший под стремительным ударом. Олег развернулся, ощутил, как верхний край щита повелся вперед, как это обычно бывает перед верховым ударом, сделал наугад длинный выпад — но никуда не попал и опять отскочил в сторону, не желая оставаться неподвижной мишенью.
Ратники вокруг орали как оглашенные, что-то советовали во всю глотку, хохотали, а он чувствовал, как низ живота начинает скручивать от предсмертного ужаса: что, что делать? Если он не придумает что-то прямо сейчас — его просто прибьют дешевым варяжским топориком, прибьют навсегда, без права на отыгрыш.
— Тихо!!! — вскинул Олег вверх щит и саблю, и от неожиданности собравшиеся вокруг мужики притихли. Всего на миг — но ведун успел услышать слева шелест травы, осторожное переступание. И его обостренный предчувствием смерти слух, вычленив нужный звук из многоголосой сумятицы, вцепился в него острой хваткой, не выпуская больше ни на миг.
Выдох! — Олег выбросил навстречу щит, и уже в третий раз топорик почти насквозь прорубил легкие тополиные доски. Шорох шагов двинулся вправо — ведун стремительно развернулся, резанул наугад. Прыгнул вперед, молниеносно выбросив щит и одновременно рубанув воздух справа от себя.
Нет, всё мимо. Так невидимку не достать. Он ходит на безопасном расстоянии, быстро сближаясь лишь для того, чтобы нанести удар самому.
Середин остановился, выставив саблю и щит вперед, прислушиваясь к тому, как шаги медленно смещаются за спину, и даже чуть пуганул пустоту перед собой, ткнув ее саблей. Тихий вдох сзади — так врывается в легкие воздух, когда человек, выпрямившись во весь рост, замахивается из-за головы.
— Х-ха! — с натугой выдохнул волхв.
— Х-ха! — эхом ответил ему ведун, спиралью скручиваясь вниз, падая на колени, одновременно вскидывая щит над головой и широким взмахом рубя саблей воздух в полуметре над землей.
Клинок дрогнул дважды, но вскрик боли раздался только один. С тяжелым шумом смялась трава возле колеса, и Олег стремительным уколом в это место завершил схватку.
— В бою не нужна мудрость, — шепнул он траве. — В бою нужно мастерство.
Середин выдернул саблю, отер клинок о тело убитого чуть ниже раны, вогнал в ножны. Кинул щит на войлок возле облучка. Повернулся к замершей в неуверенности толпе, развел руками:
— Всё. Продолжения не будет.
Зрители разразились восхищенными криками и начали расходиться. Всадники, прихватив лошадь своего чародея, тоже умчались прочь.
— Боярин! Боярин! — Даромила, перепрыгнув оглобли, сжала Олега в объятиях, принялась покрывать лицо поцелуями. — Я думала… Я боялась… Ты богатырь… Я так горжусь… Ой, еще кто-то!
Это был уже не волхв: на вороном скакуне к Олегу во весь опор мчался знатный воин в бобровой накидке, в бархатной, шитой золотом ферязи, с тяжелым мечом на поясе, явно не нуждающемся в лишних заклинаниях.
— Ты чего сотворил, бездельник?! — осадил коня прямо возле Середина боярин. — Ты что с чародеем моим сотворил?! Ты знаешь, сколько серебра я на него потратил? Сколько за сборы заплатил?! Ты за это поплатишься.
— Ну вот, опять, — поморщился Олег, дотянулся до щита и, повернувшись, положил руку на саблю: — С мерина слезешь, али мне его по морде рубануть?
— Как ты смеешь… — скрипнул зубами боярин. — Да я тебя… Я тебя… Поплатишься, душегуб…
Он рванул поводья так, что едва не разорвал пасть коня, развернулся и умчался прочь с такой же скоростью, как прискакал.
— Ой, — пискнула Даромила. — Я забоялась, опять начнется.
— Не бойся, — усмехнулся ведун, ощупывая зарубки на щите. — После того, как я у всех на глазах завалил невидимого колдуна, в этом сборище уже никто не рискнет затеять со мной честную схватку. А щит, похоже, латать пора. Надо, как до жилья доберемся, дерево перебрать. Ладно, — кинул он окованный по краю диск на обычное место. — Накрывай, а я пока приберусь…
Олег нащупал в траве невидимое тело, ухватил за запястье, поднатужился и поволок вперед, прочь из лагеря. Не бросать же труп там, где они спать собираются! Боярин, обиженный из-за своего мертвого чародея, переговоры затевать не собирается. Ведь не про тризну — про серебро речь сразу повел. Не свой, наверное, был паренек. Нанятый…
Ведун почти дотащил убитого до зарослей уже довольно высокой полыни, когда топот копыт заставил его снова повернуть голову. Но это была всего лишь Верея: красивая, надменная, строгая.
— Как она тебя целовала… — пробормотала боярыня, глядя куда-то в сторону. — Как обнимала… Видать, перепугалась не на шутку. Ты для нее ближе родного, видать. Чего молчишь, Олег?
— Чего это тебя простая девка интересует, боярыня Верея? Разве не князем Рюриком мысли твои заняты должны быть?
— Хочешь знать, отчего я еще не вышла за него замуж, ведун? — прищурилась Верея. — Казна-то пуста у князя. Новую крепость он у себя отстроил, дружинников снарядил справно. От и опустела. Смердов на землях его пока мало. Новых сманить — тоже казна потребна. Подъемные платить, вид богатый показывать. От и ухватился Керженецкий князь за весть о сокровищах князя Черного. Ими мыслит земли свои поднять. Коли не получит, я за него не пойду. Не желаю, чтобы мое родовое поместье он в серебро превратил, дабы свои угодья обживать.
— Ты говоришь так, чаровница моя, — наконец затащив тело в густую траву, выпрямился Середин, — словно готова за меня выйти, коли с князем не сложится.
— Кому ты нужен, бродяга?! — с преувеличенным презреньем хмыкнула Верея. — Не забывай, колдун, кто тут боярыня, а кто чернавка! Не забывай.
Она пнула скакуна пятками, заставив перейти на рысь, а ведун, пожав плечами, повернул обратно к своим возкам. Туда, где Желана с рук кормила несчастного боярина, а Даромила выкладывала рядом с пирогами мягкий бурдюк с горьковатым хмельным пивом.
Неподалеку, глядя на расстеленный на траве ручник, отдыхал рядом с воткнутым в землю бердышом храмовый воин.
— Ты, Явор, — сказал, усаживаясь напротив Даромилы, Олег, — или к столу иди, или отвернись хотя бы. Невозможно же есть, когда тебе в рот голодный человек заглядывает.
— Почему ты решил, что я голоден?
— Потому что не видел, как ты ешь.
— Да как все, так и я ем. — Волхв выдернул бердыш, подступил ближе, прислонил оружие к возку, подобрал с ручника пряженец, надкусил. — Вкусно. А пришел я к тебе, ведун, по воле Звонимира нашего. Мыслит он, ты себя показал, ворогом быть не можешь. Посему, после вчерашнего, просит тебя с нами в круг кровь ворона по ночам сторожить. А лагерь охранять бояре да князья станут, с ним обговорено.
— Смотрите! — громким шепотом позвала Желана. Оказывается, боярин Чеслав взял кусок пирога в руку и кусал от него, а не ел из рук девушки, как прежде.
— Умница моя, хороший мой, — погладила Желана то ли получеловека, то ли полуптицу по голове. — Давай, поправляйся.
— К осени говорить начнет, — предсказал Явор. — Добро с ним прошло. И нам на пользу, и к нему прежняя судьба не вернется. Спасибо за угощение, я пойду. А тебя, ведун, сторож наш перед рассветом разбудит.
Предрассветная стража осталась за ведуном и в последующие дни — однако бдительность охраны так и осталась ненужной. На боярина Чеслава больше никто не покушался. Он поднимался на ноги вскоре после рассвета, устремлялся вперед, ориентируясь только по одному ему понятным признакам, и вел многочисленную рать через сухую равнину, на которой почти не было ни деревьев, ни кустов, а ручьи встречались раз в день. Потому почти двухтысячная рать, рискуя потерять невозмутимо топающего вперед следопыта, была вынуждена поить коней не там, где удобно, а там, где есть возможность; набирать драгоценную влагу во все доступные емкости, а потом пускаться в погоню за «кровью ворона». Хорошо еще, двигались охотники за сокровищами не вскачь, а шагом. Лошади не запаривались, и их можно было поить сразу, не давая дополнительного отдыха.
Вечером Чеслав шел к Желане, улыбался ей, как ребенок матери. Он уже не прятался под телегу, а садился вместе со всеми, сам брал еду… Дров не было, а потому после того, как кончились пироги, путники перешли на сало, благо Даромила догадалась запастись им с избытком. Большинство ратников из княжеских и боярских дружин, ругаясь, жевали сушеное крупянистое мясо и делали противного вида баланду, разводя муку холодной водой. Чем питались храмовые воины, Олег вовсе не видел. Наверное, святым духом.
После пяти дней пути земля пошла вниз. Всадники этого не заметили, но Олег сразу ощутил, что телеги покатились легче, а гнедая в оглоблях двигалась с куда меньшим трудом. Вскоре показалась и первая рощица, куда немедленно отвернули ратники, чтобы запастись топливом на вечер. Однако через пару часов они встретили еще, и еще одну, а слева, у самого горизонта потянулась темно-зеленая линия густого бора.
К вечеру уклон стал настолько заметным, что девушкам пришлось натягивать вожжи, чтобы кони упирались и не давали прыгающим по кочкам телегам катиться слишком быстро. Впереди, верстах в двух, открывались редкие заросли берез и осин, густой осоки, меж которой поблескивала вода, справа разворачивался шелестящий листвой лес.
У Олега зародились прежние опасения: через болото на телеге ходу нет, между близко растущими деревьями тоже застрянешь запросто. А возвращаться с пустыми руками после того, как добрую неделю в пути провел — обидно.
Боярин Чеслав повернул вправо, к лесу, заставив екнуть сердце ведуна: тут-то они и застрянут. Но нет — проводник пошел по самому краю болота, там, где чавкающий под ногами торф не давал глубоко проваливаться копытам и колесам, где не было крупных деревьев. Тонкие кривые березки и осинки легко ложились под телеги, задирая черные корешки. Колеса проваливались то справа, то слева почти по ступицу, но глубже не уходили, и лошадям, тоже утопавшим в торфянике почти по брюхо, удавалось несмотря ни на что волочить за собой повозки. Впрочем, так же тяжело привелось и скакунам всадников, а потому короткий обоз ведуна от общей колонны почти не отставал.
Олег и девушки слезли с возков, пошли рядом, чтобы хоть как-то облегчить телеги, а Середин даже ухватился за бортовую жердину, по мере сил помогая гнедой. Тут его ухо уловило шелест крыльев, запястье кольнуло огнем, и он, хватая щит и выдергивая саблю, во всё горло заорал:
— Девки, прячьтесь под телеги!!!
А из темноты леса уже мчались на кожистых крыльях болотные криксы: одни — с уродливыми пастями, похожими на морды птеродактилей, другие — с милыми девичьими ликами. Кто с длинными изогнутыми клыками, кто с острым клювом, кто с когтями, шипами, кто с костяной булавой на хвосте — криксы никогда не имели единого обличья. Эту ночную нечисть объединяла только злоба ко всему живому, да место обитания: не до конца заросшие болота.
Девки заорали, но что с ними происходит, Середин посмотреть уже не мог — на него налетели сразу три твари. Он прикрыл левый бок щитом, спиной откинулся к возку, рубанул нечто черное и растопыренное, за ним увидел харю, похожую на львиную, но совершенно лысую, с оттяжкой располосовал ее пополам и, пока не упала, ударил еще раз, поперек, отделяя голову от тела. Крылатая туша врезалась в возок рядом с ним, грохнулась оземь и поползла к заднему колесу. Олег выбросил вперед клинок и, сбивая криксу, летящую следом, с замахом из-за плеча располовинил вдоль. Всё равно, конечно, сползется, срастется, опять кидаться начнет — но несколько часов такой «расчлененкой» выиграть можно.
Он заметил тень за собой, резко дернул щитом назад, ломая криксе длинный клюв, довернулся и поперечным ударом рассек ее от левого плеча до правой нижней лапы. Тут же наугад махнул клинком в обратную сторону — и угодил-таки кончиком сабли по перепонке летающей жабы. Крикса отпрянула, столкнувшись с младенцем, имеющим большие голубые глаза и когти камышовой кошки, вместе они грохнулись в торфяную жижу, и ведун получил короткую передышку, чтобы оглядеться.
Боярин Чеслав поступил самым мудрым образом: упал на корточки и закрыл голову руками. Над ним стояли храмовые воины, чьи бердыши с громадными лезвиями словно специально предназначались для кромсания бездоспешной плоти в любом направлении в пределах трех метров. А вот большинство ратников вместо мечей схватились за луки, вьщеливая хищных тварей «влет».
— Руби их! — закричал Олег. — Руби, стрелой не возьмешь!
Однако в азарте схватки его никто не слышал — пущенные умелой рукой, оперенные вестницы смерти то пробивали нежить навылет, то застревали в сухом костлявом теле. Нo криксы продолжали падать на людей, жадно выхватывая куски плоти из не прикрытых доспехами рук и ног, из шей и крупов лошадей.
Две твари, что свалились рядом с Олегом, попытались ринуться на него. Одну он поддал ногой, запуская в воздух, вторую рубанул поперек хребта. Тут развернулся серый крылатый младенец — и мигом напоролся на быструю саблю. Окантовкой щита Середин отразил атаку еще одной криксы, добил ее саблей, пинками раскидал собирающиеся в общую кучу обрубки, пока те не успели срастись, наклонился:
— Вылазь! — крикнул он девкам, укрывшимся под телегами. — Вылазь и гони вперед отсюда! Не то сожрут в темноте, не отсидитесь!
Олег снова выпрямился, отмахнулся клинком от кого-то маленького, размером с летучую мышь. Девушки, выпучив глаза, всё-таки послушались, выскочили, потянули лошадей за собой, ухватив за упряжь у самой морды и страшно крича. Небольшой отряд всадников, что шел перед возками, тоже уносился вперед, отстреливаясь и отмахиваясь мечами. Хуже всех досталось тем, кто оказался позади. Они не могли отступить, потому как их подпирали задние дружины, еще не вошедшие на болото, и не решались двинуться дальше, боясь, что будет еще хуже. Криксы же, отлично чувствующие человеческие эмоции, всей стаей ринулись именно на них, на тех, кто боится. Да еще многие ратные на луки вместо мечей понадеялись.
— Давай, давай! — Лошади, перепугавшиеся не меньше людей, рванули возки, и те, разбрызгивая торфяную жижу, неожиданно быстро покатились вперед.
Олег присвистнул, обращая на себя внимание бледной, как пергамент, крылатой тетки, что явно нацелилась на чалого. Крикса повернулась к ведуну, зашипела, угрожающе развела руки, растопырив пальцы с длинными ногтями.
— Ой, боюсь… — Ведун выбросил щит, нанося удар окантовкой в правое плечо нежити, отдернул, рубя клинком по левому, пригнулся, пропуская над собой уже безрукую тварь, и резанул саблей вдогонку, отсекая ноги. — Теперь до утра ползать будешь, пока кусочки соберешь.
Мимо промчалась оседланная лошадь, в загривок которой вцепилась крупная клыкастая крикса, но тут Олег помочь не мог: разве ж ее догонишь? Поэтому он, громко чавкая сапогами, побежал за телегой, пока на обоз не налетел кто-то еще.
— Гони, не останавливай!
Он услышал сзади шелест и еле успел обернуться, чтобы разрубить нечто, очертаниями похожее на бабочку, а размером на овцу. Перекинул щит через спину, побежал дальше. Впереди, между деревьями, вроде показался просвет.
— Гони, чуть-чуть осталось!
Криксы, что наседали на передовых всадников, вдруг развернулись и все дружно ринулись назад. Олег уже в который раз перекинул через голову щит, присел, крепко сжимая рукоять сабли — но на этот раз нечисть мчалась не на него, а на отстающих.
Деревья расступились, впереди показался покрытый васильками склон. Телеги перекатили пологий увал, съехали в усыпанную ромашками низинку и остановились. В нескольких шагах впереди брезгливо отирали о траву свои бердыши храмовые воины, боярин Чеслав съежился на земле, спрятав голову между колен. Ратники, спешившись, перевязывали друг друга чистыми тряпицами, накладывая на раны желтый болотный мох. Смешно выходит: само болото калечит, само и лечит, ибо нет лучшего обеззараживающего и кровоостанавливающего средства, нежели сухой светло-желтый сфагнум.
— Целы, девчонки? — спрятал саблю с ножны Олег. Его спутницы не ответили — их била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал. — Замерзли, что ли? Ладно, сейчас в лес сходим, хвороста наберем…
— Не-ет!!! — прорезался у Даромилы звонкий голос. — Не надо в лес!
— Мыслим мы, дальше уходить нужно, ведун! — издалека крикнул Явор. — Близко слишком от тварей лесных.
— Ни к чему, волхв, — так же громко ответил Середин. — Криксы за пределы болота не выбираются. Кого на топях поймают, того и рвут. А коли сухо, так их даже на шаг не выманишь.
Храмовые воины переглянулись, тихо поговорили меж собой. Тут Чеслав заметил телеги, вскочил, перебежал к Желане и крепко ее обнял, гладя по голове.
— Опять же, может, еще кто прорвется, — добавил Олег. — Помощь понадобиться может. Нехорошо их так бросить. Люди всё-таки.
— Ладно, здесь ночуем, — согласился служитель Святовита, подходя ближе. — Так, стало быть, с такими тварями ты и борешься?
— Есть такое дело, — пожал плечами Середин.
— Как же ты управляешься с этакими чудищами?
— Легко. Не выносят они сухости и солнца дневного. Ловить их на болоте, вытаскиваешь на берег, ловишь, вытаскиваешь. И так, пока всех не перехватаешь. Или пока они тебя не сцапают. Только редко люди от крикс просят избавить. Они, хоть твари и злобные, но мало кому досаждают. За болото, как я уж поминал, не выходят, днем тоже не появляются. А жилья люди, известно, среди вязей не рубят. Так что и хлопот от крикс никаких. Разве только застрял у топи до темноты… Но тут уж сам виноват.
— Ничего себе, «днем не появляются»! — возмутился один из ратников с окровавленным рукавом рубахи. — Вон, на закат посмотри. Ярило токмо земли коснулся!
— Мужики деревенские за сокровищами зачарованными не бегают, — скривился Олег. — Оттого и хлопот таких у них нет. Встряхнул кто-то крикс, заставил раньше времени высунуться. Колдует против нас кто-то…
— Ты, видно, и колдуешь. Глянь, всего сотня без малого мимо болотной нежити прорвалась. А чародей и вовсе один… Ты!
— Что я, по-твоему, сам на себя крикс насылать стану?
— А ты глянь на себя. Ни единой царапины.
— Сила не в колдовстве, а в мастерстве, — выпрямился Середин. — Меня редко кому поцарапать удается. Али попробовать желаешь?
— Посмотрим, — буркнул воин. — Может, и попробую. Рука только заживет.
— Посмотрим, — согласился ведун и отвернулся к девушкам: — Давайте распрягать, ужинать да спать. Меня на стражу опять рано поднимут, выспаться хочу.
Со стороны леса затрубил рог. Все невольно повернулись на звук, многие поднялись на ноги, пытаясь понять, что это значит. Вскоре послышались приглушенные крики, ржание, а спустя минут десять на увал начали один за другим вылетать ратники на взмыленных конях — с мечами и щитами в руках, в блестящих от сала шлемах, в кольчугах, колонтарях. На многих лошадях имелись кровавые потеки, а то и вовсе широкие раны, в которых пульсировало живое мясо. Впрочем, кровь текла и у некоторых воинов, а рваных в клочья плащей, рукавов, сапог и штанин было и вовсе не счесть. Десяток, другой, полусотня, еще… Рать галопом вылетала из-за пологого взгорка непрерывным потоком. Олег успел углядеть среди прочих Верею в вороненой байдане, с какими-то лохмотьями за плечами, и княжеского колдуна в волчьей шкуре — но тут рядом с телегой неожиданно натянул поводья ратник с узкой черной бородой, спешился, рванул шлем. Довольно расхохотался:
— Нате ж, и взаправду прорвались! Ну, ты глянь… — У человека с длинной бородой и пышными усами возраст определить трудно, но глаза воина блестели молодо, радостно и азартно. — Тьма их там! Ан прорвались!
— Что там, на дороге? — поинтересовался Олег.
— Ужасти что! — расхохотался воин, хлопая себя по груди, по бежевым кольчужным складкам. — Кровь, крик, вой! С первого раза запрудились — так нежить половину торфа с кровью и мясом смешала. Опосля назад все покатились. Там попытались сгинувших счесть — да кто ж разберет? Наше дело молодецкое. Али слава, али тризна — а всё веселье! Многие спужались, повернули. Отказались по болоту идти и от клятвы отреклись. Ан и бояре многие повернули. А иные порешили — един раз живем! Всё едино Мары Ледяной никто не минует. Броню надели, да вперед на скаку. Мыслю, сотен пять пошло с нами… Где мои-то?
— Много полегло?
— Первых не сочли, ведун, — отмахнулся тяжело дышащий воин. — А о броню нашу нежить зубы-то пообломала. Ни единого, чтобы падал, не углядел. Однако, мыслю, мог кто и упасть. Разогнался я лихо, вперед вырвался. Вот мои… Эй, Бренко! Жирята, здесь он я!
Дружинник побежал за своими соратниками, а Середин, отступив за повозки, чтобы не сбили с ног, стал провожать прибывающих глазами. Поток быстро иссякал — теперь всадники выезжали уже не полным галопом, а тяжелым шагом, многие и вовсе выбирались пешими. И все до единого были с головы до ног залиты кровью. Пара покачивающихся дружинников, что выбрели на гребень увала и бессильно уселись при виде лагеря, привалившись плечами друг к другу — и всё закончилось. Больше никого из отставших и раненых криксы с болота не выпустили.
— Как же мы назад выбираться станем, боярин? — бесшумно подкравшись, шепотом спросила Даромила.
— Нам бы туда доехать, милая, — усмехнулся ведун. — А уж потом и об обратном пути думать будем.
— Далеко нам еще, не знаешь?
— Кто же его знает, — пожал плечами Олег. — Однако раз болото встретилось, значит, мы где-то в низине. Реки теперь часто встречаться будут. Глядишь, одну из них кровь ворона и опознает. Давай спать, утро вечера мудренее.

Новым днем почти все воины надели доспехи, привесили к лукам седла палицы и шестоперы, напялили остроконечные шеломы. Олег, покачав в руках подаренную князем Владимиром крытую бархатом бриганту, убрал ее обратно во вьюк. Вряд ли колдун станет повторяться в своих уловках. Тем более, зная, что путники готовы к нападению. До сих пор он действовал неожиданно, и оба раза едва не добился успеха. Только чудом вовремя проснулся Олег, когда в лагерь проникла минди, и только чудом вчера вечером решились на прорыв отставшие от первой группы воины — и то не все. Рать уменьшилась втрое по сравнению с позавчерашним днем и почти вшестеро, если вспомнить огромное войско, собравшееся у святилища. Коли так и дальше пойдет — дней через пять и полусотни охотников за сокровищами не останется.
— Будет что-то новое, новое… — оглядываясь, пробормотал Олег и потер примотанную к запястью тряпицу. Не греется пока крест, не боится.
— Чего молвишь, боярин? — повернула голову Даромила.
— Ничего, красавица. Ты правь, правь. Не то приключения прозеваешь. Ты ведь за ними из дома убежала?
Кровь ворона вела Чеслава по самому краю широко раскинувшегося луга, алого от распустившихся тюльпанов. Справа от ратной колонны возвышался плотный, почти черный бор с высокими многовековыми соснами и густым молодым ельником, заполонившим все свободное место между стволами. За такой стеной можно армию спрятать — даже в двух шагах пройдя, не заметишь. Но у колдуна, что затесался в общей рати, если дружина и была — всё равно шла в общих порядках.
Вскоре после полудня лес резко ушел влево, подмигнув на прощанье крохотным озерцом. По лугу тут и там начали появляться кустики, разрастаться, смыкаться, и уже часа через два путники оказались в плотных, но низких зарослях из березок, ивового кустарника и, как ни странно, светлых, пахнущих смолой елочек. Олег каждую минуту ждал, что уж теперь-то они точно застрянут — но каким-то чудом проходы находились. То деревца слишком далеко друг от друга росли, то молоденькими оказывались и подламывались под днище возка. Временами на пути попадались прогалины метров десяти шириной, в центре которых росли очень странные деревья. По коре и листьям — некий гибрид между березой и липой. По толщине ствола — ровесники князя Черного. Но самое странное — деревья не росли в высоту, хотя ничего вроде этому не препятствовало. Толстые, с человеческую ляжку, сучья тянулись над землей на высоте полуметра в разные стороны на пять-десять шагов, осторожно растопырив ветки с листьями, словно боялись высунуться над другими кронами. Пару раз Олег даже слез с телеги, потрогал уродцев, посидел на сучьях, пощупал землю. Крест не грелся, специальных лунок для посадки явно никто не делал. Всё как обычно. Просто из обыкновенных семян выросли мутанты. Причем во множестве.
— Если нам придется ночевать среди этой ерунды, — сообразил он, — то общий лагерь надо будет разбить на множество маленьких стоянок. Так и просится нападать и вырезать поодиночке.
Но опасения Середина оказались напрасны. Еще до вечера боярин Чеслав вывел путников к речушке шириной метров пятидесяти с чистой, прозрачной водой, песчаным дном и обрывистыми берегами — правда, высотой метра в полтора, не больше. Он же первым спустился к воде, принялся черпать ее ладонью и пить. Утолив жажду, выбрался и решительно направился к Желане. Это означало — привал.
Его примеру последовали все остальные путники. Они пили, отмывались от успевшей засохнуть торфянисто-кровавой жижи, просто отчищались — от пыли, грязи, от кровавых потеков вокруг забинтованных ран. Лагерь вытянулся почти на полкилометра вдоль реки. Кое-где у самой кромки воды поднимались редкие деревца, но в большинстве заросли отстояли от нее метров на двадцать — словно линейкой кто отмерял.
Чуя, чем пахнет дело, Олег наскоро ополоснул сапоги — крест на руке неожиданно запульсировал, возможно, «учуяв» кого-то из мавок или русалок, — потом прихватил топорик, направился в заросли и сумел-таки среди тонких молодых деревец набрать охапку какого-никакого хвороста, причем некоторые сучья были даже толще его руки. Наградой стала горячая перловая каша, щедро заправленная сушеным мясом — на этот раз из его старых запасов, — и кисленький, чуть розоватый отвар из шиповника, который Даромила подсластила медом. Остатки каши, но уже холодные, были и на завтрак. Хотя теперь она казалась не ароматной и рассыпчатой, а липкой и сальной.
Чеслав бодро двинулся вниз по реке, но уже через полторы версты неожиданно вернулся к Желане, затоптался рядом.
— Ты чего, милый мой? — обняла его девушка. Минутой спустя боярин опять двинулся вперед, но как-то неуверенно, постоянно оборачиваясь на свою защитницу, пока, наконец, не споткнулся, вывернув из земли что-то серое, овальное. Вскочил, двинулся дальше. Однако один из храмовых воинов предмет подобрал, повертел перед собой, добежал до реки, сполоснул и, выбравшись обратно на берег, вскинул над головой. Рать взорвалась радостными криками: это был череп.
— Пошто гомонят-то? — закрутила головой Даромила.
— Это значит, что здесь были люди. И не просто были, а сеча кровавая случилась, али еще чего, раз уж кто-то без тризны остался. Может, не всех собрали. А может, сил не осталось, вот и побросали чужаков…
Заметив невдалеке белую палочку, Олег спрыгнул, присел, раздвинул траву. Кость. Берцовая.
— Чего там, боярин?
— Да звери, видать, кости растащили… — без особой уверенности ответил Олег. Он вернулся на облучок, нашел косуху и, несмотря на теплынь, накинул ее на плечи. Проверил, как вылезает кистень, и выпустил его петлю наружу.
— Ты чего, боярин Олег? — забеспокоилась девушка.
— Примету одну вспомнил.
Ведун теперь больше смотрел не по сторонам, а под ноги, а потому очень скоро заметил то, что и ожидал: сразу несколько серых проплешин среди осоки. Он слез с телеги, поводил по траве ногой, глядя на кости.
— Что ты там выглядел, ведун? — поинтересовался один из ехавших за телегами ратников.
— Еще два черепа…
— Видать, тут князь Черный с хазарами и бился, коли столько покойников разбросано.
— Бестолочь ты, — глядя через прибрежную осоку на воду ответил Олег. — У реки Смородина завелась уродина, и ну от той уродины в родину тикать… Сказывали люди, у реки заговоренной кости грудами валяются. А мы уже третьи кости находим.
— Помыслил, ведун, Смородина река эта? — расхохотался дружинник. — Так ведь та река за смолу горящую так названа! Здесь же вода сладкая, да холодная. Но-но, милая!
Он пустил лошадь к реке, заставил спрыгнуть на песчаную отмель, наклонился прямо с седла, зачерпнул воды и поднес ко рту.
— Рази это смола, ведун? Подь, попробуй.
— Если это рубеж заговоренный, — негромко предупредил Олег, — то попить тебе река даст, заговор воду не бережет. Но вот переправиться через русло он тебе не позволит.
— Как не позволит? Здесь же мелко, всё дно насквозь видать.
Воин потянул правый повод, поворачивая коня поперек реки, пнул его пятками и… В тот же миг вокруг несчастного взревел огненный смерч, вверх полетели крупные куски пепла, выстрелил, как хвост улетающей ракеты, сизый дымок — и человека не стало вместе с лошадью. Над берегом пополз приторный запах свежей хвои.
— Нашли… — сглотнул Середин. — Только сдается мне, силы своей заклятие почему-то не потеряло.
Подбежали храмовые воины, замерли на краю берега.
— Что это было, ведун?
— Угадай с трех раз, мудрый Явор.
— Но… Но мы же пили из нее вчера!
— Я помню, — кивнул Олег. — Однако заговор не обязан делать реку смоляной навсегда. Скорее, он превращает ее в огненную Смородину, неодолимый рубеж меж Явью и Навью, лишь когда кто-то пытается реку перейти.
— Ты уверен?
Середин перевел взгляд на Чеслава, что уже опять стоял рядом с Желаной, крепко держа ее за руку. Пожал плечами:
— Голову на отсечение не дам. Надо Калинов мост искать. Если это та река, то и мост быть должен. Дальше поехали. Туда, куда Чеслава кровь ворона тянула…
Войско молча тронулось дальше вниз по течению. Весть о том, что они добрались до цели своего пути, должна была обрадовать многих — однако зрелище исчезающего в огненном сполохе товарища не очень-то навевало веселье. Стало понятно, что так просто сокровища князя Черного в руки не дадутся.
Впереди послышался легкий хруст, испуганный возглас.
— Смотрите! — Это копыто коня раздробило тонкие кости предплечья, лежавшие на пути колонны. — Еще одни!
Человеческие кости попадались всё чаще, между ними начали встречаться обломки мечей, сломанные луки, ржавые лохмотья кольчуг, прогнившие насквозь шеломы. Всё труднее было коням находить место, куда поставить копыта и в воздухе слышался непрерывный хруст. Река повернула вправо, но стена молодого леска продолжала тянуться на юго-восток по прямой. С облучка различался блеск воды где-то в полукилометре впереди. Значит, описав широкую петлю, река возвращалась обратно, образуя широкий мыс. Мыс совершенно белый, словно забывший о том, что зима давно ушла. Но только землю покрывал отнюдь не снег. Толстым слоем ее устилали человеческие костяки: лежащие один поверх другого черепа, ребра, позвонки, кости рук и ног.
Передовые ратники натянули поводья, не решаясь скакать прямо но останкам. Даромила тоже остановила телегу. Олег слез, пошел вперед.
— Видать, здесь бились… — уважительно снял с головы шлем дружинник в богатых доспехах. А может, и боярин. Остальные воины были вооружены попроще.
— А может, и нет, — покачал головой Середин. — Может, до нас еще кто к реке Смородине и княжескому кладу дорогу проведал. Да так здесь и остался. А может, и не единожды рати сюда за сокровищами приходили. Эх, где наша не пропадала…
Осторожно ступая, ведун двинулся вперед, к огромному гранитному валуну, заметно выпирающему вверх на самом берегу. Совсем не наступать на останки не получалось — протискивая ногу между костями, что наверху, Олег чаще всего ощущал под ступней другие, лежащие ниже. Даже зелень, что, стремясь к солнцу, способна преодолеть любые преграды, — и та лишь в отдельных местах ухитрялась высунуть кончики листьев и слабенькие бутоны над страшным мертвенным ковром. Здесь не было привычного жужжания пчел, мух и шмелей, не стрекотали кузнечики, не шелестела трава. Лишь ветер зловеще, по-змеиному шипел, просачиваясь между ребрами и черепами. Однако примотанный к запястью крест пока молчал, прочим угрозам взяться было неоткуда, и Середин продолжал упорно пробираться вперед.
Вскоре к шипению ветра добавился приглушенный рев, похожий на шум водопада, воздух пахнул свежестью. Ведун даже остановился и огляделся еще раз — вдруг пропасть близкую не заметил? Потом сделал последние пять шагов, ступил ногой на камень — и тут же крест упреждающе прижег кожу, распознавая присутствие некого колдовства.
Решив понапрасну не рисковать, ведун отступил, обошел камень сбоку — и увидел, что на том берегу возвышается очень похожая гранитная махина. Два могучих исполина разделяло всего несколько шагов. Зажатая меж ними река бурлила и ревела, прорываясь вперед; над ней висело облако пара, расцвеченное сразу несколькими яркими радугами. Третий камень лежал сверху — точно распорка, что удерживала валуны от падения друг на друга. Он и видом не отличался от классического клина: треугольник острием вниз, основанием кверху. Пожалуй, по нему можно будет даже пройти, как по мосту.
— Не делал бы ты этого, Олег, — сам себе посоветовал ведун, — тут без подвоха быть не может. Слишком уж всё просто…
Однако ноги сами понесли его на камень — ну, как удержишься, сделав такое открытие? Запястье обожгло, словно православный крест превратился в раскаленную добела поковку, в легкие ворвался холодный пар, поднимающийся от реки, в глазах заплясали радужные пятна — но ведун всё равно в несколько шагов забежал на верх валуна и замер… Перед ним лежала не иззубренная и растрескавшаяся поверхность гранитной глыбы, а ровная полоса красной меди длиной не в пять, а самое меньшее в пятьдесят метров и шириной примерно в два шага. Перила на мосту предусмотрены не были — но вокруг ураганные ветра не дули, да и опора на вид казалась вполне прочной, раскачиваться не должна.
— Великая Мара, прекрасная, справедливая и вездесущая, к тебе призываю, богиня вечности, — облизнул пересохшие губы Олег. — Не оставь своей милостью одного старого знакомца, и я клянусь возносить тебе хвалу пять раз на дню до самой новой весны! Ну, трем смертям не бывать…
Он ступил на мост, старясь держаться самой середины и передвигаясь крохотными шажочками. Еще чуть-чуть. Еще… Еще.
— Это еще что? — Олег вдруг понял, что мост стал уже, причем заметно: раза в два.
Он немного поколебался, сделал еще пару шагов. И опять мост сузился — от края до края оставалось не больше локтя.
— Ква…
Ведун оценил оставшееся до противоположного берега расстояние и понял, что такими темпами ширины моста хватит от силы до середины пути. Он колебался не больше секунды, но когда двинулся назад, то осознал, что края медной ленты сдвинулись еще на десяток сантиметров.
— Электрическая сила! — Середин частыми шажками начал пятиться к спасительному валуну — а Калинов мост меж тем уменьшился до ширины ступни, потом превратился в полоску не больше двух пальцев. Ведун замер, думая уже не о том, как убежать, а лишь как удержать равновесие. Мост сделался толщиной в нить но, похоже, продолжал утончаться.
«Как по лезвию меча…» — внезапно вспомнил Олег. Ноги и вправду начали ощущать сквозь мягкую кожаную подошву сапог давление тонкой неподвижной нити. А может — уже и не через подошву? Может, острие моста прорезало ее насквозь и теперь впилось в ноги?
У ведуна появилось сильное желание посмотреть вниз — не капает ли кровь? Но он понимал, что при первом же колыхании потеряет равновесие и рухнет вниз, в прохладный бурлящий поток, во всепоглощающий, нестерпимый жар зачарованной смоляной реки.
— Мара… Прекраснейшая из богинь… Милости…
— Ты начинаешь злоупотреблять моим отношением к тебе, ведун… — В этот раз стройная белокожая богиня смерти явилась с распущенными волосами и в легкой тунике, свободно ниспадающей с плеч. Глубоко посаженные черные глаза смотрели с усталостью, неожиданной для древней бессмертной богини. — Может быть, с моей милостью ты надеешься и вовсе избежать перехода на дальний берег?
— На твою справедливость уповаю, великая… — боясь даже дохнуть, ответил Олег.
— Справедливость требует, чтобы каждый смертный сам заботился о долготе своего века… — Ступая по невидимой нити легко, словно по широкому лугу, подошла женщина. — Но коли забыть про честность… — Она с улыбкой склонила набок голову. — Тогда я могу позволить себе и некоторые слабости.
— Всё в твоей власти, прекрасная…
Ведун качнулся и ощутил, как пробивший его пот покатился крупными каплями и тут же начал заливать глаза, скатываться на губы. Ужасно зачесалась спина. Олег вроде бы поймал равновесие, но почти сразу его качнуло в другую сторону, и он начал медленно, но неуклонно заваливаться вправо, несмотря на все попытки восстановить баланс взмахами рук.
— Ну, давай же чашу, великая! К тебе иду.
— Успеется… — Ледяная богиня раскрыла ладонь, но вместо кубка на этот раз в ней возник посох. — Я слышала твой зарок. Посмотрим, как честно ты станешь его выполнять.
Посох взревел дурным голосом, изогнулся, как змея, стремительно выпрямился и врезался Олегу в грудь. От страшного удара ведун взмыл в воздух, несколько раз перевернулся через голову и с высоты в несколько метров рухнул спиной на высохшие кости. В глазах плыли круги, грудная клетка была точно раздавлена в мелкую труху, легкие отказывались вдыхать и выдыхать воздух.
— Ты как, ведун? — среди кругов Середин с трудом различил лицо храмового воина Явора. — Ты жив? Что с тобой, ведун? Скажи что-нибудь… Ты цел? Что болит?
— Тоже мне, воин! — показался рядом веселый дружинник, что хвалился удачным переходом через болото с криксами. — С камня, как дитятка годовалый, скатился. Айда за мной, ребята! Вон он — берег со схроном княжеским! И переправа, по которой они огненную реку переходили.
— Нет!!! — попытался крикнуть Олег, вскинуть руку. Но из груди вырвался только слабый хрип, а руку из-за резкой боли в груди поднять не удалось. Ему осталось только смотреть из-под руки волхва, как пятеро удальцов поднимаются на валун, бегут вперед — но продвигаются почему-то медленно, очень медленно. Двое задних развернулись назад, их лица исказила гримаса ужаса. Ратники замахали руками, а потом без видимых причин один за другим попрыгали вниз, в воду. Пять ярких всполохов и запах свежей хвои возвестили о том, что река Смородина приняла и эту жертву.
— Бояри-и-ин!!! — рухнула рядом на колени Даромила и принялась царапать лицо ногтями. — Боярин, сокол ты мой ясный, сердечко мое единственное, радость ненаглядная! Как же это та-а-ак! На кого же ты меня по-окину-у-у-ул! Как же ж я тебя отпу-усти-и-ила!
— Хватит уродоваться, — поднатужившись, прохрипел Олег. — Живой я, живой.
— Живой? — отпрянула девушка. — Живой? — Она сорвала с головы платок, вцепилась пальцами в волосы и с восторгом завопила: — Жи-иво-о-ой!
— Ну-ка, отойди, несчастная, — решительно отстранил ее Явор. — Сказывай, ведун, где болит? Что?
— Грудь…
— А ну, помоги, красавица… — Жрец Святовита расстегнул Олегу пояс, задрал рубаху и изумленно присвистнул: — Ничего себе синячок! Ты же на спину падал, ведун! Откуда?
— Всё равно не поверишь… — прикрыл глаза Середин.
— Лежи тихо, целить стану.
Олег ощутил на груди прохладные руки боевого волхва, напрягся, ожидая новой боли — однако ничего не происходило. Минута за минутой теплеющие ладони то чуть нажимали на место удара, то ослабляли нажим, пока ведун вдруг не понял, что боли больше нет — исчезла.
— Как ты это сделал?! — приподнявшись на локте, Середин в восхищении ощупал грудь.
— А как ты ворона от смерти удерживал?
— Ну, так… — пошевелил пальцами в воздухе ведун, не зная, как вкратце на словах передать древнее искусство лечения внутренней энергией.
— Думаешь, ты самый умный? — усмехнулся в ответ Явор. — Сказывай лучше, что с тобой на мосту приключилось?
— А ты ничего не видел?
— Нет, ничего.
— Тогда точно не поверишь.
— Ты сказывай, сказывай, ведун. Опосля решим.
— А если я скажу, что встретил там… — Олег кивнул на валуны. — Саму богиню Мару, которая ударила меня посохом в грудь, да еще и обругала за плохое поведение?
— Калинов мост — это путь в ее владения, — невозмутимо пожал плечами служитель Святовита. — Отчего же ей и не встретить гостя? Странно токмо, не приняла она тебя. Видать, грешник ты великий, коли даже смерть тебя не берет. Хотя, кто знает. Может статься, и милость это за дела твои благие. Наслышаны мы, как ты нежить по Руси изводишь. Дело славное, но долгое. Верно, боги решили, рано тебе еще погибать.
— В вольном изложении, Мара сказала: на бога надейся, а сам не плошай. — Середин наконец поднялся, отряхнул одежду, подобрал с земли пояс с оружием.
Пришедшее за сокровищами князя Черного войско почти всё толпилось у леска, лишь пара десятков самых отважных витязей рискнули выехать на усыпанный костями мыс, но и те к Калинову мосту, спалившему разом пять человек, приближаться не решились.
— Я так мыслю, Явор, — тихо высказался Середин, — никуда заклятье с этих мест не пропало. Как было заколдованным, так и осталось. Никакого клада мы не получим. Может, просто назад повернуть?
— Разве всё должно случаться сразу? — так же тихо ответил храмовый воин. — Подождать надобно. А ну, и тебе доля какая достанется?
— Ты знаешь какой-то секрет? — резко повернул к нему голову Олег.
— Нет, не знаю. Но если здесь останешься ты и твои красавицы, боярин Чеслав станет вести себя спокойнее, сам понимаешь.
— Какие вы всё-таки корыстные, — усмехнулся ведун. — А я думал, ты от всей души, подружиться желаешь. Хороший ты парень, Явор. И к тому же за сегодняшнее я твой должник. Пошли, юрту поставить попытаемся. Поможешь?
— Отчего не помочь? — пожал плечами волхв. — Токмо место нужно от костей расчистить. Нехорошо на мертвецах жить.
— Вот именно, что уважать мертвых нужно, — согласился Олег. — Поэтому на мысу я лагерь разбивать не согласен. В кустах площадку расчищу. Так моей совести спокойнее.
Когда-то Середин слышал, что кочевники ставят юрту за пару часов. У него с храмовыми воинами и двумя помощницами ушло на это полдня. И это при том, что волхвы, как оказалось, имели в сем деле некоторый опыт. Во всяком случае после того, как Олег посрубал под корень весь кустарник, оставив ветви лежать, где росли, — чтобы хоть какая подушка пол от земли отделяла, они сразу указали место, на которое нужно ставить дверь. А потом долго спорили, в каком направлении нужно выставлять решетки: по солнцу, или против. Ведуну задумываться о таком вопросе и в голову бы не пришло.
Наконец мудрецы решили, что самое правильное — ставить дом по коловороту, начали носить и связывать сетки каркаса из тонких реечек. Только на их монтирование ушло не меньше двух часов. Потом нужно было связать и установить крышу, раскатать кошму на стены. Еще труднее оказалось выложить тяжелой двухслойной войлочной кошмой крышу до самого верха. Зато в итоге получился теплый дом диаметром не меньше семи метров, выстланный красно-коричневыми коврами от стены до стены, если и не везде в два слоя, то с изрядным нахлестом. На ковры, кстати, тоже немало времени ушло, хотя носили в семь рук — боярин Чеслав, посмотрев, чем занимается его покровительница, тоже присоединился к работе.
— Ну что, — развел руками ведун после того, как в центре юрты, на месте будущего очага, были воткнуты две рогатки, а поверх положен железный прут. — Коли так уж складывается, уважаемые служители Святовита, прошу разделить со мной кров в этой скромной обители. Без вашей помощи мне бы до зимы не управиться. Опять же, места тут для одного многовато, Чеслава от Желаны не оторвать, а нам у него, как я помню, стражу надобно нести. Или, раз добрались до места, можно за него не опасаться?
— За него можно не бояться, — ответил Явор. — А вот самих себя охранять не мешает. Как мыслишь?
— Согласен, — пожал плечами Середин.
— Тогда смотри. Вон та, дальняя от входа, стена — это священное место. Оно самое почетное и принадлежит тебе по праву. Справа от двери — женская половина дома. Там они время проводят, посуду, шитье, тряпки складывают. Слева — мужская половина…
— Это почему? — перебил Олег.
— По божьим заветам. Исстари так заведено.
— А если мне захочется Даромилу по голове погладить? Что же, мне на правую сторону и не зайти?
— Почему? — засмеялся Явор. — Ведь дом-то весь твой! Ходи, куда хочешь.
— Тогда согласен, — кивнул Олег. — Несомненно, от богов заведено.
— Темнеет, — спохватился волхв. — Давай, ведун, мы за дровами пойдем, ты за водой, а девицы пусть пока посуду свою переносят да обустраиваются.
Снаружи прочие охотники за сокровищами по примеру храмовых воинов устраивались на стоянку. Палаток оказалось всего две, и обе полотняные. Одну хозяин, как и Олег, спрятал в зарослях, вырубив для нее чистое место, вторая белела у самого лесочка. Вокруг походных домов уже горели костры — простые дружинники, как обычно, ночевали под открытым небом.
Впрочем, некоторые бояре тоже. Судя по тому, что войско разбилось на восемь, пусть близко расположенных, но всё-таки разных стоянок, которые насчитывали от десятка до полусотни воинов, минимум шести знатным путникам тоже предстояло ожидать удачи на потнике под потрепанной шкурой, глядя на чистое небо и молясь, чтобы с него как можно дольше не полился дождь.
Три такие стоянки жгли костры всё-таки на мысу — там, где было просторно, где ветер сдувал комаров, а из-под ивовых корней не могла выползти черная лесная гадюка. Может, и правильно… Но всё ж таки не по совести.
— Ладно, не мне судить, — отогнал нехорошие мысли Олег и двинулся к реке.
Присев на берегу на корточки, почти с минуту колебался — из памяти еще не выветрились огненные столбы, пожравшие в течение дня шестерых человек. Потом решительно погрузил в воду кожаный бурдюк… Тот забулькал. К поверхности, распугивая мальков, устремилась череда пузырей.
— Фуф… Ну, коли так, будем сегодня с сытным и горячим ужином…

* * *

В комнате потрескивал телевизор, показывая приключения рисованных белок, за окном подмигивала неоновая реклама. Середин полулежал в своем любимом кресле, изредка прикладываясь к бутылке пива, другая рука свешивалась через подлокотник вниз. Там на коленях стояла Верея и целовала его запястье. Причем всё время в одно и то же место — туда, где обычно был примотан серебряный православный крест.
«Как же я это чувствую? — вдруг удивился Олег. — У меня же на руке толстая повязка?»
Подумал — и проснулся.

* * *

Вокруг царили тишина и покой, в центральном отверстии на крыше поблескивали звезды, тихо посапывали соседи по походному дому. И всё же… И всё же — почему начал разогреваться крест? Храмовые воины не в счет — к теплу от их близости он уже привык и воспринимал его как нечто обычное.
Ведун поднялся, прошел к дверям юрты, приоткрыл полог. На улице слышался тихий шелест, в лагере на молу мелькали какие-то тени.
Тени… Теплый крестик…
— Электрическая сила! — Олег метнулся к сапогам, торопливо их натянул, опоясался саблей, подхватил щит. — Да вставайте же! Нежить в лагере! Трево-ога!
— Трево-ога-а! — снова закричал он, выбегая наружу. — Вставайте! Нежить!
Впереди, размахивая особенно белыми в темноте костями, бежали к нему сразу три непонятные твари. Без крыльев — и то хорошо..
Олег привычно прикрылся от нежитей, что были левее, щитом, без колебаний рубанул правую поперек брюха, перебросил саблю и слева направо снес ей голову и плечо с рукой, отскочил на пару шагов, опять закрылся от левого противника, зарубил правого, еще отскочил, прибил последнего.
— Ты где, ведун? — выскочили из юрты храмовые воины. — Кто нападает, откуда?
— Кто же их разберет в темноте?! — возмущенно рявкнул Середин. — Не наши! А наших бьют!!!
С этим извечным кличем он ринулся вперед, на мысок, где и шевелилось наибольшее число чужаков, заработал в привычном ритме: выпад щитом, чтобы поломать окантовкой кости, взмах сабли. Выпад — взмах. Выпад — взмах. Противники оказались не самыми опасными. С виду — почти люди, причем безоружные. И лишь когда после удачного удара в живот нежити из нее выплеснулось с полведра крови, ведун понял: болотники! Обычно они, конечно, только силы из человека вытягивают. Но до кровопийства от этого — один шаг. А повадки — те же самые.
Как и следовало ожидать, встретив отпор, болотники уползли обратно в реку, но дело было уже сделано: среди почти ста человек, что устроились на мысу, в живых не осталось ни одного. На них, сонных, напали сразу с двух сторон. Убаюкали караульного, сон наслали, да и подкрались, без труда отрезав пути отхода. В темноте, спросонья — разве такую тихую опасность заметишь? Разве разберешься, что к чему, что делать и куда бежать? Да, скорее, большинство и вовсе не проснулись, незаметно перенесясь из мира сновидений в счастливые земли Ледяной богини.
— Линии защитные надобно вокруг лагерей рисовать, — мрачно подвел итог Середин, отойдя на залитый кровью мыс. — Целое войско колдунов, а так глупо попались! Теперь попятно, отчего перед Калиновым мостом кости в четыре слоя лежат?

Мельник

Мудрый Ногилюд вместо обычной душегрейки, которую носил постоянно, несмотря на жару, облачился в длинный черный стеганый халат с пришитыми на спине и груди самоцветами. Поблескивающие драгоценные камни грубой огранки складывались в причудливые созвездия, из которых Олег опознал только одно — Большую Медведицу. Свою длинную седую бороду волхв любовно расчесал, волосы вымыл со щелоком и распустил по плечам, на голову поверх тафьи наценил странного вида бархатный колпак с крупным изумрудом наверху. Заклинания он читал на незнакомом языке. Скорее всего — на мертвом. Иначе Середин, скорее всего, должен был его понимать — таково уж свойство заклинания, что забросило его в этот мир. Раз без труда общается с местными жителями во всех концах обширных русских земель от Оби до Лабы,[44] то и иные языки понимать должен. Не может же старославянский везде одинаковым быть, должны иметься местные диалекты! Но до сего дня никаких проблем ни с русскими, ни с зырянами, ни со степняками не случалось.
— Айн-на хое нартак хентимеях, сет, сет, нуншап-па ха!
Волхв начал разбрасывать некий магический порошок по сторонам от валуна, потом поднял небольшой бурдючок, начал лить из него воду себе на нос, одновременно бормоча новые заклинания, пробулькивающие сквозь непрерывный поток. Левой рукой чародей ловил стекающие по бороде струйки и стряхивал на камень. Там, куда падали капли, гранит начинал шипеть и дымиться.
— Тха, тха, легострани моух! Тха, тха, легострани квин! Тха, тха, легострани ахун!
Маг тщательно заткнул бурдюк, потрогал ладонью камень, удовлетворенно кивнул:
— Греется. Стало быть, очищение сего места от чар черных, белых, от глаза дурного, слова недоброго свершено. Нет ныне на камне сем никаких заклятий. Не способен он более людям смертным вреда учинить.
— Ну, и?.. — приподняв брови, поинтересовался боярин Лебедян. Совсем еще молодой воин, лет двадцати всего. Волхв Ногилюд пришел в Рязань именно с его отрядом из богатого поместья у деревни Волот, что стоит неподалеку от Новгорода. Однако, видать, никак не хватало пареньку на насущные нужны оставленного предками наследства. Еще злато понадобилось.
— Идти ныне через преграду сию можно безбоязненно, — уточнил чародей.
— Так… — приглашающе указал на валун боярин.
— Можно, можно, — еще раз утвердительно кивнул Ногилюд.
— Уж не обессудь неучей, отче, — прямым текстом высказался Лебедян. — Укажи дорогу правильную.
— Ох, неверие, неверие в молодежи нынешней множится, — укоризненно покачал головой маг и полез на камень. Наверху отмахнулся от чего-то невидимого прочим людям, шагнул на камень, сделал несколько шагов, почему-то почти не сдвинувшись с места. Остановился, повернулся назад, торжествующе вскинул подбородок:
— Ну, что я сказывал?! Нет более на сем мосту заклятия!
Однако еще через миг его лицо вдруг исказила гримаса ужаса, он развел руки, закачался, а потом с отчаянным воплем прыгнул вниз. Над водой полыхнуло облако пламени — и всё затихло. Столпившиеся у моста ратники начали понуро расходиться в стороны.
За последние семь дней это был уже пятый колдун, попытавшийся снять с реки Смородины древнее заклятье, но вместо богатства получивший огненный вихрь. И тризны не понадобилось. Еще немногим больше десятка дружинников сложили буйны головы, попытавшись древнего волхва черниговского перехитрить.
Двое понадеялись перескочить с валуна на валун на конях, благо расстояние на вид казалось небольшим. Сделали из жердей помост, чтобы коням проще подняться, разогнались во весь опор, и… зависли над рекой, словно застряли в воздухе. А затем один за другим рухнули вниз.
Еще четверо попытались переправиться на плоту. Связали его из принесенных из зарослей стволов, затем, кинув жребий, покатались по очереди по Смородине, отдаляясь всё дальше и дальше от берега. Наконец решили, что дело безопасно, загрузились все, оттолкнулись от берега и… «Дело выгорело» в прямом смысле этого выражения.
Еще двое попытались переправиться на веревке, сумев с помощью лука перебросить аркан на ветки липы, что росла на противоположном берегу. В тот момент, когда первый из охотников дополз по прочной волосяной веревке до середины, снизу ударил такой мощный столб пламени, что спалил не только самого смельчака, но и дерево на берегу, а также сильно обжег его товарища, и тот умер в мучениях еще до темноты.
Нечисть вылезала из реки и кустарника каждую ночь, сразу после сумерек. Однако защитные линии, что наносились колдунами вокруг своих стоянок, останавливали болотников и мавок лучше каменной стены. Беда случилась, когда как-то днем из-за Калинова моста вырвалось чудовище с зеленым шипастым телом и пятью головами на длинных змеиных шеях. Олег, к стыду своему, ввязался в схватку с чудищем наравне с простыми дружинниками, приняв монстра за виверну — тварь, у которой вместо каждой отрубленной головы вырастают две, пока не отрубишь одну «настоящую». Однако кто-то из храмовых воинов заметил, что дракон не тревожит разбросанные кости, и победил его простейшим заклинанием против чар: виверна оказалась обыкновенным мороком. Однако в схватке с ней по-настоящему погибли четыре человека. Ран на их телах не имелось — наверное, слишком сильно испугались или поверили в свою смерть.
— И чего там на этот раз? — увидев вернувшегося от реки ведуна, поинтересовался Явор, ловко разделывавший нутрию. Его стараниями в котле общего дома никогда не переводилось свежее мясо, а вокруг юрты сохло уже немало натянутых на каркасы из толстых прутьев, выскобленных звериных шкур.
— Ногилюд пытался заклятье с камней снять.
— Ну, и как?
— Теперь у нас в лагере осталось только два колдуна.
— Себя считаешь?
— Нет, Явор. И вас тоже…
На берегу Смородины храмовые воины внезапно заявили, что снимать с реки заклятье — не их дело. Они должны лишь получить и доставить на Руян долю великого Святовита. Поэтому они ничего не предпринимали, терпеливо ожидая, пока реку перейдет кто-то другой.
— Это кто?
— Велимудр, что при князе Белецком, да этот, нелюдимый, в волчьей шкуре, который при князе Рюрике.
— Может, они что придумают?.. — вернулся к работе служитель Святовита.
Олег же, обойдя юрту, углубился в кустарник. Вскоре он вышел на небольшую прогалинку, облюбованную несколько дней назад, опустился на колени, опрокинул вторую из воткнутых в землю палочек, прикрыл глаза и заговорил:
— Тебе хвалу возношу, прекрасная Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка твоя чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, будто цветение персикового сада. Жесты твои легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из слоновой кости. Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия, манят к себе движения бедер, покатость живота. Ноги твои стройны и свежи, как первый луч солнца, а каждый шаг разит, словно лезвие меча, оставляя вечный след в душе любого мужчины. А как прекрасен румянец на прохладных бархатных щеках, как загадочен взмах ресниц, поворот головы, сколько гордой грации во вскинутом подбородке! Ты воплощаешь все радости мира, смысл жизни, цель существования, ты создана на счастье и на гибель, ибо даже гибель не страшна, коли служит платой за твои объятия. Каждый миг без тебя растягивается в вечность, и пища не имеет вкуса, и влага не утоляет жажды, воздух давит грудь, сон не дает отдыха, а солнце — тепла. Без тебя мир сер и скучен, и я бросился бы в огненную пропасть, если б не знал, что увижу тебя снова, прекраснейшее творение Сварога!
— С кем это ты такие речи ведешь?!
— Верея? — Ведун поднялся на ноги, отряхнул колени. — Что ты тут делаешь? Ты что, следишь за мной?
— Третий день, — призналась боярыня. — С кем ты тут разговариваешь? Берегиню сманиваешь? Полудниц совращаешь? Тебе чернавок мало, с которыми ты ни на одну ночь не расстаешься? Ну, с кем? — Девушка подошла вплотную, ее щеки горели, а дышала она так тяжело, словно не таилась в кустах, а бежала к нему от самого Калинова моста.
— Тебе-то какая разница, благороднейшая из женщин? Разве я не должен забыть тебя навсегда?
— От твоих речей у меня начинает болеть сердце, горит душа, у меня от них ноги подгибаются, ведун. Я хочу знать, кому они предназначены. Покажи мне ту счастливицу, что вызвала в тебе такое восхищение!
— Я ведь говорил, Верея. Нет у меня иных женщин, кроме тебя. Неужели ты мне не веришь?
— Не верю, ведун. Ты ночуешь под одной крышей с двумя красными девками, ты бегаешь в кусты к каким-то полудницам. Разве так помнят и любят?
— Только о тебе помню, — обхватив за плечи, привлек к себе Верею Олег. — Только тебя знаю, только тебя люблю.
— Врешь, — прошептала боярыня, но отвернуться от поцелуя не попыталась.
От жаркого прикосновения у Середина самого закружилась голова. Не в силах сдержаться, он опрокинул девушку на спину, торопливо расстегнул свой пояс, рванул завязку штанов. Скользнул рукой по ноге любимой от щиколотки вверх, одновременно поднимая подол, и нетерпеливо ворвался во врата наслаждения.
— Да… Да… — Верея вцепилась ему в волосы, привлекла к себе, тяжело задышала в ухо. — Да, да!
И лишь когда волна сладострастия лишила их обоих сил, внезапно заявила:
— Как ты всё-таки груб, ведун. Груб и невоспитан. Чуть чего взбрело в место чуть ниже живота, так сразу опрокидывает, подол задирает, по траве валяет.
— Ну, извини, боярыня.
— Не извиню! Неужели непонятно, что сарафан испачкается, помнется? Одежду нужно сперва снять. На землю что-нибудь расстелить. Ну, чего стоишь? Распускай завязки на юбке. Если я у тебя одна, то ныне не отпущу, пока всего не получу, целиком. Чтобы до завтрашнего дня ты больше уже ничего ни с кем не смог. Так оно будет надежнее. Или ты не согласен?
— Я согласен на всё, любимая. Лишь бы ты была со мной.

Расстались они только через два часа. Боярыня, покачиваясь от изнеможения, стала пробираться к стоянке князя Рюрика, а Олег, наклонившись, собрал раскиданные палочки, три из них воткнул, чтобы не сбиться со счета, и виновато прошептал:
— Ты прекраснейшая из богинь, великая Мара. Из богинь… Нужно будет прихватить завтра коврик вроде молитвенного. А то ведь и колени недолго о землю застудить.
Когда Середин вернулся к юрте, его ждало еще одно подзабытое зрелище: на том краю лагеря, что занимали новгородцы, ржали кони, недовольно мотая головами, а воины боярина Лебедяна накладывали им на спины потники, седла, затягивали подпруги. Обычно табун с воинскими конями пасла стража в стороне от воинского лагеря, в нескольких верстах. Рискованно, конечно, можно разом всех скакунов лишиться — но деваться некуда. Конь не мотоцикл, его на недельку не заглушишь, под навес не закатишь. Лошадь за неделю такую кучу под этим самым навесом навалит — сам захочешь за десять верст убежать.
— Уходят, — сообщил Явор, с силой растягивая шкурку, прежде чем укрепить ее на новенький каркас. — Лопнуло у боярина терпение. Не верит боле, что доберется до сокровищ. Опять же чародея своего лишился. Мудрый был старик. Но, видать, никому волхва черниговского Вельмеся не одолеть. Самый сильный он на Руси. Был таковым, таковым и остался.
— А ты веришь?
— Во что?
— В то, что мы сможем снять заклятие и добраться до добычи князя Черного?
— Верить надобно в мудрость богов и в их милость к своим детям. В остальном смертным належит уповать на смирение и терпение.
— Значит, смирение есть главная добродетель?
— И терпение, — добавил Явор и принялся сосредоточенно соскребать со шкурки остатки мездры.
На вкус мясо нутрии почти не отличалось от зайчатины, суп и вовсе получился наваристый, как со свиного окорока, а потому Олег, когда его подозвали к котлу на ужин, решил голову происхождением мяса особо не забивать, а работать ложкой побыстрее, пока менее брезгливые спутники щи первыми не выхлебали. Разумеется, по обычаю кушать положено в очередь. Но как это объяснить щекастому Чеславу, у которого разум ребенка, а брюхо — взрослого мужика?
Когда дело дошло до самой гущи, осевшей на дне, до сочных, пропитанных отваром, полупрозрачных луковиц, крупных кусочков репы и косточек с хрустящими хрящами, девушки съели всего по паре ложек и отвалились от котла.
— Благодарствую этому дому, сыты безмерно, — поклонилась присутствующим Даромила.
— Можно подумать, не ты готовила, — оглянулся на нее Середин. — Это тебе спасибо. У тебя руки золотые.
— Скажешь, боярин, — довольная Даромила опустила глаза, а на щеках ее проступил румянец. — Было бы мясо хорошее да капуста. Варево из этого устроить — дело нетрудное.
— Я пока за водой схожу, — подняла у порога опустевший бурдюк ее подруга. — Запамятовали о сыте совсем.
Она почти уже шагнула наружу, и тут боярин Чеслав, провожавший ее жалобным взглядом, вдруг громко и четко воскликнул:
— Желана!
Девушка вздрогнула, словно ее ударили, оглянулась. Выронила бурдюк, кинулась назад и упала перед несчастным на колени, схватила за руки:
— Что ты сказал? Что ты сказал?!
— Желана.
— Что?
— Желана.
— Вы слышали? — оглядела всех девушка. — Вы слышали? Он меня назвал! Он начал говорить!
— Желана, — опять повторил Чеслав.
— Он говорит!
— Конечно, милая, — кивнул старший из служителей Святовита. — Чтобы поменять ему судьбу с плохой на хорошую, нам пришлось сильно повредить его разум. Но это не навсегда. Он исцелится. Он уже исцеляется. К зиме совсем обычным смертным станет. От прочих и не отличишь.
— Сокол ты мой писаный! — крепко поцеловала боярина девушка. — Давай, суп доедай. Тебе силы нужны. А нам котел — воды закипятить. Давай…
Она подпрыгнула, за дверьми подхватила бурдюк и со всех ног понеслась к ручью.
— Вот теперь я понял, чего мы ждем, — пробормотал Олег. — К осени он ведь сможет разговаривать, так? Но память ворона никуда не денется, останется при нем. Коли ворон видел, как князь Черный из Мурома уходил, как с хазарами рубился, то видел, и как тот добычу свою прятал, как мудрый Вельмесь реку заговаривал, правильно? А зная заклятье запирающее, нетрудно и отпорку к нему подобрать…
Храмовые воины предпочли отмолчаться. Только Даромила спросила из-за спины:
— Как мыслите, оставит боярин Чеслав Желану нашу при себе, как исцелится, али отвернется, знатную невесту искать станет?
— Далеко смотришь, красавица, — задумчиво ответил ей Явор. — Тут бы до осени дожить. Может статься, Желана этакой невестой станет, что сама не захочет с нищим боярином связываться, князя себе вровень возжелает.
— Нешто бывают нищие бояре? — всплеснула руками Даромила.
Мужчины в ответ снисходительно засмеялись.

* * *

После гибели Ногилюда снять заклятие с реки никто более не пытался.
Медленно, день за днем тянулось знойное лето. Дружинники, валяясь при оружии между лесочком и кустарником, вяло переговаривались о том, что ныне, видать, засуха опять выпадет и хлеб не уродится. А может, и репы не будет. Хотя, конечно, может, и обойдется. Кто старательно выстругивал древки для стрел, кто — деревянные ложки из приготовленных для костра чурбаков, кого боярин посылал на охоту. Но большей частью люди скучали. Чай не усадьба, хлопот по хозяйству никаких. И не развлечься весело — с пивком, баней, песнями и девками. Только журчание реки да серая нежить, что бродит в темноте округ заговоренных линий.
Олег, как и поклялся богине, по пять раз в день отправлялся на уютную полянку, чтобы вознести хвалу своей спасительнице. Туда же хоть раз, но приходила и Верея, дабы лишить своего безродного избранника всех сил и тем увериться в его верности тайной ночной порой.
На четырнадцатый день не выдержал боярин Вышемил из-под Ржева, что неподалеку от Твери, и ушел восвояси, уведя с собой полсотни враз повеселевших удальцов. Еще спустя два дня бесследно сгинул Велимудр, волхв Белецкого князя. Однако сам князь, поглядывая на юрту, в которой невозмутимо занимались своими делами храмовые воины, всё же решил остаться, подождать — авось, как-то всё в конце концов и образуется. Итого на берегу реки Смородины оставались надеяться на столь близкое, но всё же недоступное богатство почти две сотни человек. Полусотня дружинников под золотым соколом на вымпеле князя Рюрика, немного больше — под рукой князя Белецкого, и два небольших отряда двоих друзей, бояр из Верховских княжеств. Они ждали чуда уже почти месяц и явно не собирались отступать.
Лето, жара, однообразие. Олег почти физически ощущал, как сонная одурь накрывает собой искателей сокровищ, и только два человека в этом мире жили полноценной, радостной жизнью: Желана и Чеслав. Девушка искренне восторгалась каждому новому слову, которое удавалось услышать от боярина, а тот, в свою очередь, изо всех сил стремился порадовать свою покровительницу. И каждый день для них был наполнен новыми событиями и отрадой. Когда однажды покой над рекой разорвал звук трубы, Олегу показалось, что мир перевернулся. Он как раз отдыхал после обеда на медвежьей шкуре в тени, у почетной северной стены. От неожиданности Середин едва не подпрыгнул до потолка, откатился к очагу, подхватил с пола саблю и выскочил наружу.
Труба заставила вскочить не его одного — на ногах стоял весь лагерь. Ратники смотрели в сторону вымпела с золотым соколом, а вскоре до Олега докатился голос и самого князя Рюрика:
— Други мои! Мои соратники! Ровно тридцать лет назад отец мой, славный князь Буривой ступил на брег реки Кержени и воткнул в него свой вымпел, провозгласив земли своими. Там была построена первая усадьба нашего рода, там ныне мною крепость поднята. Тридцать лет ныне княжеству моему! Посему решил я пир ныне устроить и всех на него сзываю! Будем ныне под защитой общей черты сидеть, общие кашу с мясом есть, вместе мед-пиво пить!
Ратники, естественно, радостно зашумели, а Середин отступил обратно в юрту. Принимать угощение от человека, невеста которого каждый день бегает к нему потихоньку на потаенную поляну, для его совести было уже слишком. Коли нехорошо поступаешь — так будь честным, хоть в друзья не набивайся…
К счастью, отдельного приглашения ведуну князь Керженецкий не присылал, поэтому Олег смог остаться у себя вместе с боярином Чеславом и девушками, которые благоразумно на пир к многим и многим истосковавшимся по ласке мужикам решили не ходить. Храмовые воины, тоже уставшие от однообразия, только обрадовались, что есть на кого оставить кровь ворона. Сложили рядком на мужской половине бердыши и скрылись за пологом.
Стены юрты звуков почти не сдерживали, поэтому ведун прекрасно слышал все здравицы, которые вскоре перешли в шумный гомон, смех, дружные протяжные песни. Когда на землю опустились сумерки, голоса стали заметно тише, сливаясь в общий гул. Расходиться никто определенно не собирался, и Олег, не дожидаясь своих соседей, улегся спать, предварительно, на всякий случай, заговорив порог от колдовства, дурного глаза и любой нежити. Мало ли кто там, на пиру спьяну черту заговоренную нарушит — тогда хоть в юрту болотники зайти не смогут…
— Сюда!!! На помощь! Скорее! — Крик ужаса вырвал Олега из полудремы — по его ощущениям, не прошло и минуты, как он закрыл глаза. Еще не до конца придя в себя, ведун привычными, ставшими уже рефлекторными, движениями сцапал щит, схватил всегда лежащую под рукой саблю, выскочил из юрты. Он успел увидеть перед собой широкую улыбку князя Рюрика — и в тот же миг на затылок ему обрушилось что-то твердое и весьма увесистое…
…В себя он приходил тяжело. По голове словно катались осколки кости, постоянно утыкаясь то в одно место, то в другое, вызывая резкие спазмы, от которых хотелось выть и грызть что-нибудь зубами. Наконец он открыл глаза — и увидел такое, что подумал, будто всё еще спит. Уже светало. Над берегом слышался довольный гогот, стоны, крики — мужские и женские. Прямо перед глазами какие-то лысые люди с усами и бритыми подбородками, одетые в штаны и рубахи из тонко выделанной кожи, сворачивали юрту — его юрту! Олег дернулся было к ним, и лишь теперь понял, что только привязанные к чему-то высокому руки удерживают его на ногах. Он кое-как нащупал землю, дав отдых рукам — и кисти тут же ответили новой резкой болью.
— Так-так, навроде проснулся наш колдун, зашевелился… — Олег снова увидел перед собой довольную ухмылку князя Рюрика. — Ну, как? Нравится тебе мое веселье? Нравится?
— Ну, ты тварь… — покачал головой Середин. — Ну, ты выродок… Зачем?
— Зачем?! — чуть не подпрыгнул на месте Рюрик. — Зачем?
И он неожиданно со всей силы ударил Олега в челюсть. Потом еще, еще, подхватил с земли что-то тяжелое и принялся лупцевать ведуна по бокам, по ребрам, по животу. А когда выдохся, подступил и снова переспросил:
— Зачем? Думаешь, не знаю, ведун, чем вы с Вереей в кустах каждый день занимались? Для чего она, что ни вечер, в одиночку свежестью подышать убегала? Хочешь узнать, каково это знать, как твою женщину нелюдь какая-то пользует? Так на, смотри!
Схватив за подбородок, князь Керженецкий повернул его лицо с такой силой, словно собирался сломать шею, и Олег увидел распластанную на земле, обнаженную, плачущую Даромилу с распущенными волосами, над которой, спустив штаны, вовсю трудился один из непонятных чужаков. Еще двое, удерживая девушку, явно дожидались своей очереди.
— Ах ты, ублюдок! — зашипел от ненависти ведун, изогнулся всем телом, попытался сорваться с привязи.
— Че морду воротишь? — обрадовался его реакции князь. — Нет, ты смотри!
Рюрик опять повернул его к несчастной девушке, которая уже не могла сопротивляться, а только плакала навзрыд и стонала от резких толчков. Немного дальше точно так же чужие воины развлекались с Желаной. Рядом бегал Чеслав и по-детски наскакивал на них, безоружный, что-то кричал.
— Ага, понравилось! — Князь отпустил его голову, только чтобы несколько раз ударить по лицу, потом снова повернул любоваться страшным зрелищем.
У Даромилы как раз поменялся насильник. Безобидный Чеслав, похоже, надоел чужакам. Один из грабителей отпихнул его в сторону, выхватил меч и на всю длину вогнал в живот, пару раз провернув для верности клинок.
— Вот теперь будешь знать, как чужих женщин соблазнять. Будешь знать — хотя и недолго.
Князь Керженецкий опять принялся избивать его подобранной палкой, но уже без прежней ярости — похоже, главный запал он уже выплеснул.
— Нет, я иначе сделаю… — Он вытянул меч, завел клинок Олегу между ног, поднял наверх. — Я стану медленно резать тебе то, чем ты баб приманиваешь, и слушать, какие песни ты при этом станешь петь.
— Рю-юри-ик!!!
В истошном вопле Середин узнал голос Вереи. Князь тоже повернул голову на звук, осклабился:
— Ты глянь, соскучилась… А с тобой я еще повеселюсь.
Он отвел меч влево для широкого поперечного замаха. Зная, что таким ударом отрубают головы, Олег закрыл глаза и, готовясь к новому переходу через Калинов мост, прошептал:
— Прекрасная Мара…
В голове, у правого виска, взорвался разноцветный фейерверк, и… И Олег ощутил под спиной влажный холодок. Он рефлекторно попытался встать — но тут же взвыл от страшной боли во всем теле. Вторым открытием стало то, что руки его больше не были связаны. Третьим — он ничего не видел, хотя и хлопал веками. Он вскинул руку, невольно застонав, прикоснулся к глазам… Нет, слава Свароту, они не выколоты и не выжжены. Тогда…
— Похоже, ведун-то не мертвый… — услышал он откуда-то сбоку, попытался повернуть голову, но и это движение вызвало взрыв боли.
— Где я? Кто здесь?
— Это ты, что ль, ожил, ведун? — поинтересовались из ничего.
— Я…
Олег вдруг сообразил, где он. Это мир мертвых! Мир тьмы и пустоты! Но почему тогда болит тело? Это несправедливо! У мертвых ничего не должно болеть! Или он станет чувствовать себя так целую вечность?!
— Да скажите хоть что-нибудь! Кто здесь? Где я? — вопрошал он.
— Да все мы здесь, ведун, — наконец послышался хриплый голос. — Князь Керженецкий, выродок, на пиру чем-то опоил. Очнулись уж повязанными. Торки невдалеке хоронились — с ними, видать, Рюрик и снюхался. Они три ладьи подогнали, нас в них запихнули. А тебя, чуть опосля, в беспамятстве сбросили.
— Значит, мы в трюме? — с некоторым облегчением понял Олег.
— А где ж еще?
— Погодите… — спохватился Середин. — Но служители Святовита — они ведь не пьют!
— А им, может, в кашу подмешали, — ответил другой голос. — Теперича все вместе плывем. И бояре, и волхвы, и ведуны.
— Куда?
— А кто же его знает? Коли в Дон река эта заколдованная впадает, то в Царьграде продать могут. Коли в Итиль — то и до Персии, и до Индии догнать легко. Теперича воля не наша. Там узнаем.
— Может, за вас выкуп спросят?
— Да рази князь Керженецкий о своей подлости такой скажет кому? Нет, ведун. Вестимо, отправил он нас с торками далече. Дабы уж точно не возвернулись.
Неожиданно послышался стук, сверху в трюм ударил ослепительный луч света. Олег зажмурился от боли в глазах, потом чуть приоткрыл веки, огляделся, стреляя по сторонам одними зрачками. Трюм имел в ширину метра четыре, в длину — примерно шесть-семь. Торки набили сюда человек сорок. Узники сидели, привалившись спиной к бортам — или голые совершенно, или в рваных и грязных полотняных рубахах, на которые их пленители не соблазнились. Впрочем, на себе Олег тоже никакой одежды не чувствовал. Все сидели без веревок — но что толку здесь от пустых рук?
Сверху скинули два тяжелых бурдюка, охапку лепешек, и люк снова закрылся. Тут же послышался жалобный женский крик. Похоже, для торков веселье еще не кончилось. С кем же они развлекаются сейчас? С Даромилой? Желаной? Вереей?
— Мара, прекрасная, всемогущая, мудрая, — закрыв глаза, искренне взмолился Олег. — Почему я не умер? За что ты лишила меня своей милости?
Никто из пленников даже примерно не мог представить, как долго они плыли. В непроглядном мраке трюма не было дня и ночи, а сколько раз в день им кидали воду и лепешки — три, один или вовсе через день, никто не знал. Единственное, что хоть как-то позволяло ориентироваться, так это состояние ведуна. На то, чтобы он из чисто лежачего положения начал, пусть и со стонами, но садиться, должно было уйти не меньше недели. На то, чтобы вставать и ходить, не вскрикивая от боли в разбитых мышцах и ссохшихся кровоподтеках — около месяца.
Наконец снаружи послышался грохот, судно резко дернулось назад, послышались тромкие вопли — и трюм открылся уже не на пару досок, а полностью. С палубы вниз опустили узкую лестницу.
— Давайте, урусы, вылазь! — предложил один из торков, обнажив широкий меч и грозно постукивая по краю отверстия. — Вылазь, пока копьями подгонять не стали.
Пленники полезли. Выбирались они по одному, и каждого высунувшегося тут же утыкали носом в палубу, связывали руки за спиной, потом помогали подняться и толкали к сходням. Где-то часа через два под палящим солнцем выстроился весь полон.
Из-под натянутого на берегу парусинового навеса появился опоясанный широким полосатым кушаком толстяк в свободных атласных шароварах, с золотым полумесяцем на шее и в тюрбане со страусиным пером. Задумчиво теребя рыхлый подбородок розовыми пальцами, унизанными множеством перстней, он дошел до торка, что с мечом в руке стоял у сходней, и недовольно фыркнул:
— Вы, что, откопали их на кладбище? Так даже в землю, милостью Аллаха, мертвецов краше кладут.
— Помилуй, Белей-паша! — вскинул руки торк. — У нас на ладье нет для рабов вина и персиков. Кормили тем, что сами едим. И сада с гуриями нет. Какой трюм, так и ехали. Может, отвыкли маленько без солнца, но ведь все живые и крепкие! Здоровые, как мачта моей ладьи!
— Сколько ты за них хочешь?
— По пять динаров за каждого.
— Да ты что, Согди?! — попятился от неожиданности толстяк. — Кто же даст такие деньги за полумертвых стариков! Даже в Теншете за них не заплатят и двух монет.
— Какие две?! — в свою очередь возмутился торк. — Ты глянь, кого я тебе привез! Это не тощие полудохлые мальчишки и не слуги, что от слабости не смогли убежать от степного набега. Это же воины, крепкие и сильные. Работники, каждый из которых заменит верблюда!
— Если ты желаешь получать хорошую цену, Согди, ты должен кормить своих невольников, а не пытаться уморить их до смерти. Я готов дать тебе три монеты, но только если ты поклянешься, что в следующий раз не станешь продавать трупы.
— Нет! Перестань, Белей-паша. Коли у тебя нет золота, так и скажи, я пойду к другому торговцу.
— Три с половиной динара, только ради нашей старой дружбы.
— Не беспокойся, Белей-паша, они выдержат еще пару дней. А я пока поищу других купцов.
— Ты разоришь меня, Согди! Пусть будет так. Я дам тебе четыре динара, но если ты откажешься, то можешь и впрямь искать иных друзей, и пусть Аллах накажет тебя за непомерную жадность.
— Четыре, — кивнул торк. — Пусть будет так. Но лишь оттого, что я устал в походе и желаю отдохнуть, а не заниматься делами.
— Ты сказывал, у тебя есть что-то еще?
— А, да, — кивнул торк. — Две ягодки, за которыми станут охотиться евнухи всех гаремов. Эй, Таник, гони их сюда.
По сходням толкнули вниз девушек, на которых остались только лохмотья сарафанов, а колени оказались сбиты в кровь. Лица выглядели совершенно по-старушечьи — серая кожа, впавшие пустые глаза, спекшиеся губы. Олег с большим трудом узнал Даромилу и Желану. Лица их были повернуты к причалу, но полонянки явно не узнавали ни ведуна, ни кого-либо еще.
Толстяк подступил к Желане, недовольно сдернул остатки одежды, кинул за край причала, деловито запустил руку ей между ног, некоторое время что-то там ощупывал, потом похлопал по ляжкам, сдавил одну грудь, другую, оттянул губу, осматривая зубы.
— Три динара за обеих, — подвел он итог, не тратя времени на Даромилу.
— Да ты что?! Это же молоденькие лани! Упругие груди, сладкие ланиты…
— Они были молоденькими, пока на них не потоптался твой табун, — отрезал Белей-паша. — Три динара или, клянусь Аллахом, можешь выбрасывать их в море. Я знаю, кому интересен негодный, но дешевый товар. Никто другой не даст тебе за них и глиняного черепка.
— Хорошо, три, — поморщился торк.
— Тогда вели их связать. Ганзи, иди сюда. — Из-под навеса появился плечистый, с горбатым носом араб, на широкой груди которого не сходилась рубаха из плотного полотна, открывая коричневую кожу в мелких кудряшках. В левом ухе поблескивала золотая серьга, а руки с любовью сжимали увесистый сундучок. Араб приблизился к Белей-паше, выставил сундук.
Покупатель достал из-под кушака небольшой ключик, открыл крышку, начал отсчитывать золото. Тем временем вдоль строя быстро прошел моряк, привычными движениями набрасывая на шеи невольников веревочные петли. Спустя несколько минут веревка натянулась, сдавливая горло, и рабы волей-неволей потопали в город к своему новому будущему.
Светло-серые снизу и почти черные наверху, стены города были сложены из крупных валунов и отстояли от причалов метров на сто — идеальная дистанция для стрельбы из луков. Ворота, выполненные в виде изящной арки и выступающие из крепости метра на четыре, имели ширину, достаточную, чтобы проехать бок о бок сразу трем телегам, однако здесь все равно было тесно. Какой-то облепленный чешуей рыбак с плетеной корзиной за спиной ругался со стражником в халате и остроконечном шлеме без бармицы, утверждая, что платил три фельса за право ходить свободно целую неделю; запряженная осликом тележка с громадным тюком кошмы норовила протиснуться между ними и стеной; двое степенных купцов в халатах из блестящего золотистого атласа, оба с четками в руках, пытались пройти в город, но им навстречу ехал всадник в шитом золотом кафтане, поверх которого был накинут черный плащ, а хвост черной же чалмы, переброшенный вперед и приколотый у плеча, закрывал ему нижнюю часть лица.
Подошедшая колонна невольников окончательно закупорила проход, однако другой стражник в белой чалме с острым, торчащим вверх колпачком, опоясанный саблей с крупным изумрудом в оголовье, вместо того, чтобы регулировать движение, восхищенно всплеснул руками и двинулся навстречу работорговцу:
— Уважаемый Белей-паша! Я вижу, у тебя новое приобретение! Поздравляю, поздравляю. И от имени хана нашего Кузорду тоже поздравляю.
Купца такая приветливость почему-то не обрадовала. Он нахмурился, оглянулся на горбоносого араба, вздохнул:
— Разве это приобретение, Юсуфбей? Так, жалкие остатки былых успехов. Этим позором я не желаю даже торговать. Отправлю в Чиил. Может, там кто из ремесленников в помощники прикупит.
— Коли отправишь, так отправляй, — пожал плечами стражник. — Почто в город ведешь?
— Надобно караван собрать, припасы приготовить… — начал загибать пальцы Белей-паша.
— А коли в город ведешь, два дирхема в казну Кузорду-хана плати.
— Помилуй, Юсуфбей! За что же два…
— Плати, — перебил его стражник. — Не то я их сочту.
— Э-э, — застонал Белей-паша и подозвал к себе араба с его сундуком.
В это время всаднику наконец надоело дожидаться, пока толпа разойдется. Он наклонился с седла и с размаху огрел плетью ишака по спине. Тот взвыл каким-то диким мявом и рванул вперед, опрокинув телегой стражника. Тот, вскочив, кинулся следом, рыбак устремился в город — и в воротах стало свободно.
Веревка натянулась, и невольники двинулись по узким пыльным улочкам, огибая то сваленные у дверей огромные кувшины, то выставленные из ворот лавки со всякими сластями. Навстречу попадались женщины с кувшинами на плечах — без паранджи, но с закрытыми по самые глаза лицами. Тащили вязанки хвороста юноши в куда более коротких, чем русские, рубахах, но почти в таких же шароварах и сапогах. Вот только головы их вместо тафьи укрывали чалмы, смотанные из груботканой материи. Люди большей частью были одеты в светлые свободные одеяния, но нередко встречались и модники в атласных и даже бархатных кафтанах или жилетках. Попадалось очень много мужчин с серьгами в ушах. Причем золотые или серебряные встречались очень редко. В основном носили медные побрякушки — и в чем тут шик, Олег, хоть убейте, понять не мог.
Наконец колонна остановилась у высоких дощатых ворот с множеством идущих по верху железных пик. Минутой спустя створки поползли в стороны. Невольников завели на утоптанный двор, посреди которого в выложенном мрамором бассейне колыхалась вода. В ней, медленно шевеля плавниками, перемещались могучие красные и желтые китайские карпы, каждый длиной в локоть. За прудиком имелся небольшой крытый помост, застланный ковром и усыпанный подушками. От забора к навесу и дальше, к дому, была положена решетка из тонких прутьев. От лунок у забора, возле навеса, у поддерживающих его столбов, вверх тянулась виноградная лоза, плотно оплетая решетку и давая благостную тень. Впрочем, помимо тени, тут и там свисали тяжелые кисти пока еще зеленых ягод.
Невольников, однако, выстроили на другой, ярко освещенной половине двора. Подошедшие слуги смотали с шей веревки. Девушка в легких шароварах и короткой войлочной курточке на серебряном блюде поднесла Белей-паше фарфоровую пиалу. Зажмурившись, он осушил ее мелкими глоточками, поставил обратно на поднос, отодвинулся к помосту, в тень, и обернулся:
— Подгони их сюда, Махмуд.
Один из слуг вывел девушек. Толстяк обошел их кругом. Брезгливо поморщившись, сдернул одежду с Даромилы, деловито ощупал все ее выпуклости и выемки. Девушка опять оказалась перед Олегом, глядя на него — и сквозь него. Это был взгляд мертвеца, ничего не выражающий и не понимающий. Словно из пленницы вынули по дороге душу и выбросили за ненадобностью на помойку. Ее оценивали, как лошадь — нет, даже лошадь фыркает, шарахается, возмущается. Ее оценивали, как нужный в хозяйстве, но дорогой медный котел — здесь не блестит, здесь щербина, а вот здесь удобно ручку прикрепили. А она смотрела, смотрела на Олега, которому в один прекрасный, как ей казалось, миг решила доверить себя и свою судьбу. Смотрела, выжигая уже его душу.
— Да, упругие еще, сгодятся для казарм Шельджи-Амира. Позови послезавтра бея, Махмуд. А этих покорми курагой и рисом до отвала, дай по чаше вина и положи в дальней комнате. Торки, похоже, им вообще спать не давали. Нужно, чтобы отоспались и жидкостью напились. Тогда и припухнут, и цвет улучшится. Вина дадим — зарумянятся, как персики. Нет, пожалуй, пусть четыре дня дозревают, так надежнее. Пока не зови…
Купец махнул рукой. Слуга, блеснув на солнце начищенной медной серьгой, погнал невольниц к дальней двери, но мертвый взгляд Даромилы всё равно остался перед ведуном, словно занозой засев в сердце.
— Слушай, урус! — медленно подбирая слова, заговорил купец. — Ты был дикий лесной зверь. Ты попал в счастье. Это мир цивилизации и свободы. Ты лазил в деревьях и ел мох. Ты был голодный и больной. Твое счастье есть я. Теперь ты в земле славного кагана Ахмет Тохан-хана! Ты узнаешь свет знания. Ты получишь жизнь в радости. Ты станешь работать. Тебя дадут мудрому хозяину. Ты работай. Тебя кормить каждый день, ты жить в чистом каменном доме. Ты под крышей, ты безопасен. Тебя не бьют князья плетью, тебя не сажают зиндан. Тебе хорошо. Ты слушай хозяина, тебя не накажут. Тебе будет счастье.
Судя по кривой речи, Белей-паша перешел с местного языка на старославянский, чтобы его понимали привезенные с севера пленники. Олегу было всё равно. Без заклятия он не понял бы ни того языка, ни другого. Заклятье… Воспользоваться колдовством, освободить всех и перебить работорговцев? Но какой прок от его знания без снадобий, инструментов. С голыми руками разве глаза можно отвести, да и то ненадолго. Банальный приворот сделать — уже какая-нибудь еда или питье нужны. А уж про более сложные обряды и говорить нечего. Так что здесь он точно такой же раб, как и все остальные. Его будут приобщать к цивилизации старым как мир способом. Он станет вкалывать от зари до зари за кусок лепешки и глоток воды, а хозяева тем временем будут валяться на коврах, жрать персики и рассуждать о науке и философии.
— Гоните их в загон, — вернулся к родному языку торговец. — Айра, принеси еще чая с лепестками. И рубленых червяков. — Он присел у пруда, пустил руку. Карпы тотчас повернули к ней, начали тыкаться в пальцы. — Ай, мои толстопузики. Сейчас покушать вам дам.
У двери, на которую указали невольникам, на всякий случай стояли двое воинов с внушительного вида ятаганами. Внутри оказалось довольно обширное помещение со множеством лежаков. Правда, на тюфяки или хотя бы сено хозяин поскупился. Окон было всего два — узенькие щели под самым потолком, но здесь это показалось и к лучшему. Света снаружи проникало вполне достаточно, зато летний зной почти не ощущался. Вслед за рабами Махмуд внес большое корыто, с верхом заваленное абрикосами, поставил на один из лежаков, а потом пошел от невольника к невольнику, распутывая руки. Освободив четверых, вернулся к двери и постучал:
— Якуб!
Его выпустили. Оставшиеся в загоне рабы стали дальше развязывать друг друга, потом подступили к фруктам:
— Глянь, здесь уж поспело всё. Ягоды нормальные подали, не гнилье.
Голодные, к тому же уставшие от однообразной пищи, невольники быстро умяли содержимое корыта. И только ведун после того, как ему развязали руки, убрался к самому дальнему топчану, уселся на нею, привалившись спиной к стене и закрыв глаза — однако его всё так же сверлил насквозь мертвый взгляд Даромилы.
Вскоре к невольникам опять заглянул Махмуд, из-за спины которого предупреждающе выглядывали обнаженные стальные клинки, подманил двух ближних пленников, увел с собой. Спустя пару минут они вернулись с большущим подносом, на котором горой лежала рассыпчатая рисовая каша, припахивающая мясцом. Люди смогли наконец-то вдосталь поесть. По обычаю, выстроившись в очередь, за неимением ложки они хватали еду руками, тут же отходили в сторону и, подъедая белые, чуть липковатые крупинки, снова пристраивались в хвост очереди, чтобы опять прихватить себе горсть снеди.
— Эй, ведун, а ты чего сидишь? — окликнул Олега кто-то из прежних знакомых.
— Не хочу…
Три дня рабов никак не тревожили, не выгоняли ни на какие работы — только кормили кашей, лепешками, абрикосами и курагой. Иногда в рисовую кашу подсыпали изрядно изюма, иногда — какие-то орехи. Пару раз на обед приносили тюрю, сваренную на густейшем мясном бульоне. Олег же, не в силах избавиться от наваждения, за всё время так и не прикоснулся ни к чему. Невольники заметно повеселели: «цивилизованное общество» начало казаться им не таким уж страшным, как вначале. Утром четвертого дня Махмуд даже принес им два бурдюка пахучего красного вина, которое бывшие ратники с восторгом пустили по кругу. Затем пленников стали звать по одному за дверь — видимо, связывая на улице руки за спиной.
Середин пошел одним из последних. От слабости у него кружилась голова, но ведуна это только радовало: чем быстрее иссякнут силы и остановится сердце, тем скорее он избавится от мук совести, от потустороннего взгляда еще живого человека. Тем скорее увидит прекрасную Мару и перейдет наконец-то зачарованный Калинов мост.
— Э-э, а с этим что такое? — уперся в грудь Олега пухлый палец торговца. — Махмуд, что вы с ним делали? Да за него не то что двадцати динаров, двух никто не даст!
— Прости, господин, — подобострастно склонился слуга. — Мы не мешали отдыху урусов. Видать, они сами лишали его пищи.
— Проклятье! Урусы, кто вы есть не кормил… Хотя какая разница? Уводи их, торг ждать не станет. А этого обратно загони, откармливать придется… Долго откармливать, проклятье… Всегда с этими урусами не так.
Олега пихнули обратно за дверь, и он вернулся в свой угол, сел на прежнее, еще не успевшее остыть, место. Где-то через полчаса внутрь ступил стражник с ятаганом, поставил на ближний к двери топчан миску с кашей, кувшин. Спустя несколько часов заглянул снова, с очередной порцией, и озадаченно замер, увидев предыдущую посудину нетронутой. Ушел. Очень скоро он вернулся вместе с Махмудом и тяжело дышащим хозяином.
— Не ест! — со всех сторон осмотрел миску толстяк. — О Аллах, за что ты напускаешь на меня таких дикарей, что готовы сдохнуть, лишь бы разорить меня на лишние двадцать динаров? Тупая лесная свинья! — Он побежал к Середину: — Тупая лесная свинья, ты отчего не кормишься? Как это на их языке? Кушайте милостиво… Махмуд, неси миску. Кушайте милостиво… Может, он боится? Видит дорогую кашу и думает, что это не для него? Может, боится, что накажут? Урус, можно… Ам, ам, ам. Можно. Еда! Счастье! Цивилизация! Тупая овца! — Торговец схватил миску и ткнул Олегу прямо в лицо: — Жри, обезьяна безволосая! Якуб, запихни это ему в пасть. Может, тогда поймет.
— Махмуд, давай… — Стражник, чуть отодвинув хозяина, вогнал большой и указательный палец Олегу в щеки, вынуждая открыть рот, а слуга принялся запихивать внутрь рис. Очень скоро он набил Середину рот так, что аж щеки раздуло. Белей-паша бегал сзади и громко предупреждал:
— Зубы, зубы не выбейте! Беззубого за больного примут, вдвое в цене упадет.
— Он не глотает, господин, — выпрямился слуга. — Как говорят мудрецы, всего один мальчик может привести осла на водопой, но даже целая армия не в силах заставить его пить.
— Ты у меня поумничай еще! — Толстяк треснул Махмуда кулаком по плечу. — Может, это для него запретная пища? Кто их, дикарей лесных, знает? Я ведь тоже свинину под страхом смерти жрать не стану. Тупые безмозглые существа со своими языческими суевериями. Махмуд, сбегай к Айре, пусть даст… Ну, пусть курагу даст. Нет, стой. Он не знает, что это. Может испугаться… О, проклятье, двадцать динаров! Пусть даст рыбу. Ну, что от моего обеда осталось.
Пользуясь тем, что его отпустили, ведун наклонился и выплюнул рис обратно в миску.
— Плетей ему дать надобно, — посоветовал стражник. — Тоды враз вразумится.
— Нельзя, Якуб, нельзя. Коли на теле следы плетей останутся, любой покупатель враз поймет, что раб непослушный, что наказывать часто приходится.
— Раскаленным железом прижечь. Где-нибудь в незаметном месте.
— Где на теле незаметное место найдешь? Его же осматривать станут, за глаза и зубы не возьмут.
Грохнула дверь, к хозяину подбежал Махмуд:
— Вот, голову она сварила. Там мяса немного осталось.
— Дай ему.
Слуга толкнул пальцем Олегу нижнюю челюсть, запихнул за зубы ломтик рыбы, присел, глядя на горло:
— Не глотает.
— Та-ак… — задумчиво почесал подбородок Белей-паша. — Ну, коли ходить пару дней не сможет, так беда не велика. Всё едино толку с него нет. Якуб, тащите его на двор, киньте на живот к пруду, задерите на бортик ноги, да отлупите палками по подошвам так, чтобы в брюхе отдалось. Бейте, пока есть не начнет. Только не до крови, чтобы шрамов не было. Давайте, работайте!
Назад ведуна приволокли, когда уже стемнело. Ходить он действительно не мог — после многочасового избиения ноги ничего не чувствовали до колен. Махмуд поставил в изголовье топчана миску кураги и кувшин с водой:
— Надумаешь — брюхо набить тебе хватит.
Но Олег при взгляде на еду опять вспомнил мертвый взгляд Даромилы и отвернулся.
Новый день ведун провел у пруда, с задранными на край ступнями. Возле лица его стояли две миски — с водой и розовато-оранжевой, полупрозрачной курагой. Белей-паша несколько раз, переставляя русские слова, повторил, что, если он хочет избежать наказания, то должен всё это съесть и выпить, после чего дал знак слугам. Они лупили пленника по ступням около получаса, потом куда-то ушли. Вернувшись, глянули в миску, опять начали стучать по ступням. Затем их послали по каким-то делам, но вскоре они вернулись, взялись за палки, опять ушли…
Олег же лежал, глядя на светлую полоску под створками ворот, и ждал. Во рту у него было сухо, как в пустыне, язык не шевелился, мысли тоже путались. В животе поселилась и никуда не уходила острая резь, сердце, несмотря на жару, стучало через раз. Это означало, что скоро уже конец. Скоро. Совсем скоро… И наконец он увидел, как от ворот двора к нему идет Мара, прекрасная, как ангел избавленья. В этот раз ее волосы были аккуратно собраны на затылке и заколоты золотой шпилькой с двумя рубинами, платье было бархатное, алое, которое плотно облегало стройное тело, совершенно не соответствуя здешним модам. Богиня смерти обошла Середина, присела на край пруда и вскинула руку, над которой закружился золотистый вихрь, превратившийся в костяную чашу с тонкой золотой полоской по краю.
— Ты опять искал меня, ведун? — ласково поинтересовалась она.
— Да, прекрасная Мара, — с трудом шевеля сухим языком, ответил Олег. — Я заждался твоего прихода.
— Вижу, — кивнула богиня, покачивая чашей и глядя на нее, а не на Середина. — Вижу. Ты разочаровал меня, ведун. Очень разочаровал. Я думала, твоему слову можно верить. А? — Она перевела взгляд на распластанного невольника. — Именно тебе я почему-то доверяла. Хотя смертные редко помнят свои зароки. Ты помнишь, что мне обещал? Ты обещал возносить мне хвалу по пять раз в день до первого снега. И должна признаться, твои молитвы мне нравились. Но, увы, лето едва зашло за середину — а ты уже просишься в мои чертоги. Смертные, смертные… Ты оказался таким же, как все.
Мара наклонилась, поставила костяную чашу между миской кураги и деревянной пиалой с водой.
— Но я милостива. И никогда не отказываю в глотке своего зелья тем, кто тянется к моей чаше. Я понимаю, человек слаб. Ты можешь сделать свой глоток, ведун, коли больше ни на что у тебя не осталось ни воли, ни сил. Ты не поверишь, но люди молят меня о спасении жизни даже реже, чем о смерти. Наверное, я смогла устроить мир вечного блаженства куда лучше, нежели великий Сварог — мир живых. Ты пей, пей. Я не стану мстить тебе за обман.
— Я… — просипел Олег, потом поднял голову, ткнулся ею в жидкость, сделал несколько глотков, промачивая язык и горло. — Я никогда не нарушаю своих обещаний. Сказал — значит, сделаю.
— Смертные слабы, ведун.
— Слабы. Но их воля ни в чем не уступает воле богов!
— Ты хочешь сказать, что намерен доказать свое утверждение? — приподняла брови Ледяная богиня. — Ну-ну, хотелось бы верить. Тогда… Тогда до встречи, ведун. Твой зарок дан до первого снега. Я приду за тобой, когда на лицо твое упадет первая снежинка, ведун.
Она поднялась и пошла через двор, рассеиваясь на ходу в знойном воздухе. Середин ткнулся лицом в миску, допил остатки воды, потом сжевал сушеные абрикосы и уронил голову между опустевшими емкостями.
Кто-то вдруг начал громко звать хозяина:
— Белей-паша, смотри! Он всё выпил и съел.
— Я знал, что урусы понимают только язык палки, — в голосе торговца звучало явное облечение. — Отнесите его в людскую, поставьте рядом воду. Ладно, и абрикосов с заднего двора тоже насыпьте, от них брюхо не свернется. Однако этого негодяя, чтобы взять цену, придется откармливать много дней.
На два дня Олега ставили в покое, только еду и питье приносили. Впрочем, ступни болели так, что он всё равно не мог толком ходить. Поэтому он лежал и смотрел в потолок, мучительно стараясь не вспоминать о девушках и, следуя зароку, пять раз в сутки долго и старательно возносил хвалу прекрасной Маре, пытаясь говорить как можно искреннее.
На третье утро к нему заглянул Белей-паша в сопровождении всё той же парочки. Вспомнив читанные в детстве в детективах тюремные правила, Олег поднялся, для вида постонав.
— Голову поклони! — потребовал торговец. Середин неумело поклонился, но Белей-паше хватило и этого выражения покорности. Он подступил, деловито пощупал мышцы Олега, заглянул ему в зубы, постучал по животу:
— Костяк хороший, но надобно веса нагнать и мяса. Махмуд, найди ему какое-нибудь тряпье, дабы кожу не спалил, и поставь пока к колодцу у репейника. Да, и повесь ему серьгу. А то ходит, как свободный.
— Да, господин, — поклонился слуга и потянул из пояса веревочный конец. Оказалось, что опоясан он был не толстым канатом, а косичкой из множества переплетенных толстых шнурков, каждый в локоть длиной. Таким шнурком он смотал невольнику руки за спиной и подпихнул того к выходу: — Топай. Хватит, навалялся.
Во дворе он оставил Олега под лесенкой, ведущей на второй этаж, сам нырнул в низкую дверцу возле одной из лунок для винограда. Вернулся Махмуд с намотанной на руку цепью, сплетенной из проволоки миллиметра три толщиной, повесил ее ведуну на шею, ухватился за мочку уха, оттянул, чем-то больно уколол — Середин даже вскрикнул от неожиданности, — потом что-то покрутил, теребя рану, поплевал, дернул за свисающую с шеи цепь:
— Пошли.
На этот раз его вывели со двора. Пройдя по улице мимо нескольких ворот, они свернули в широкий проем, откуда доносился деловитый звон. Это была, естественно, кузня. Мастер — коричневый, как истершийся ремень, морщинистый старик — сидел на корточках у разведенного прямо на земле огня и выстукивал крупный рыболовный крючок на гранитном булыжнике, покрытом множеством белых «оспин». Олег просто глазам своим не поверил: восточные мастера всегда славились умелой работой, и чтобы здесь это происходило подобным образом… Может, это вовсе и не кузнец, а так, недоучка примазавшийся?
— Зацепи его, — снял цепь с шеи невольника Махмуд и протянул мастеру.
Тот кивнул, покрутил перед глазами звенья цепочки, отвалился на спину, нашел среди сваленного на циновку хлама кусочек проволоки, кинул в огонь и принялся дергать за свисающий с потолка шнур. Откуда-то послышалось пыхтение мехов, огонь в очаге подпрыгнул, загудел. Пока проволока раскалялась, кузнец обмотал конец цепи Середину вокруг ноги, потом выхватил клещами успевшую раскалиться железную палочку, согнул о камень, вставил между крайним звеном и тем, до которого оно дотягивалось. Отпустил, перехватил губками клещей быстро темнеющие кончики, ловко скрутил на пять оборотов, затем черпнул ладонью воду из стоящей по левую руку ношвы и плеснул на скрутку. Вверх с тихим шипением взметнулся пар.
— Фельс давай.
«Халтура! — едва не закричал ведун. — Кто же так цепи заклепывает! Да эту проволочку любым камнем сбить можно!». Но сдержался. Не хватает еще учить туземцев, как его правильно на цепи держать. И потом, с другой стороны, голыми руками такую скрутку действительно не развернуть, только пальцы раздерешь о проволоку.
Махмуд кинул халтурщику медную монетку, свободный конец цепи намотал Олегу на шею и повел дальше. Парой минут спустя они вышли из города через другие, не обращенные к морю, ворота и двинулись по дороге, обсаженной абрикосовыми деревьями. Правда, здесь еще не созревшие плоды осыпали ветви лоснящимися зелеными кругляшками. Либо порода позднеспелая, либо вовсе дичок.
Перед коротким мостиком, выгнувшимся над ручьем с метр шириной, Махмуд повернул влево, прошел по узкой тропинке между какими-то саженцами и зелеными колючими растениями, вправду похожими на репей, остановился под старой шелковицей возле ручья, еще более узкого, чем предыдущий — с локоть, наверное. На берегу к нему примыкало пересохшее русло другого, явно рукотворного ручья — уж очень аккуратная ложбинка уходила вдаль к пышному зеленому саду. Странным было то, что пересохшая оросительная канавка находилась примерно на три локтя выше журчащего ручья, в русле которого была вырыта яма в полметра глубиной.
Махмуд, насвистывая, раскрутил цепь, обмотал вокруг шелковицы, повесил на нее замок — обыкновенный, висячий, с кулак размером, — снял с ветки сшитое из толстой кожи ведро с широкой ручкой:
— Смотри на меня, урус. — Он спустился к нижнему ручью, расставил ноги по сторонам от русла, зачерпнул из ямы воду, вылил в верхний ручей, зачерпнул из нижнего, вылил в верхний. — Понял? Коли вода в дом и сад течь не станет, получишь опять палками по ногам. И шелковицу не жри. Увижу, что язык черный — тоже отлуплю. Хотя… Ты же всё равно человеческого языка не понимаешь. На, работай!
Олег посмотрел на свои ноги, на замок. Подручными средствами ни от того, ни от другого не избавиться. Значит, выбор у него только между тем, чтобы быть битым или работать. Причем лишь второе позволит ему сохранить силы — так, на всякий случай. Всё равно Мара раньше первого снега за ним не придет.
Ведун спрыгнул вниз, взялся за ведро. Зачерпнул — вылил, зачерпнул — вылил. Кажется, именно это и называется: ручной насос. Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил. Тонкий ручеек радостно поструился но пересохшему руслу, убегая к далеким кронам. Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил.
Махмуд, понаблюдав за невольником минут десять, ушел по своим делам. Олег остановился, потрогал ноющее ухо, нащупал серьгу размером с ноготь большого пальца. Наверное, с меткой хозяина. Как бы не загноилось… Хотя это уже не его проблемы.
Он теперь — просто вещь, говорящая машина. Пусть хозяин голову ломает.
Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил.
Шелковица удачно растет. Тень как раз на рабочее место падает. А то к вечеру от жары и свихнуться можно. А так: тень есть, воды в избытке. Вот оно — счастье.
Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил.
И так теперь с молитвой Маре до самого первого снега… Интересно, а он тут вообще выпадает, снег-то?
Надо признать, кормили у Белей-паши неплохо. Рис — от пуза, курага, абрикосы — сколько в миску зачерпнуть сможешь. Иногда хозяин подбрасывал от щедрот кусочек рыбы или указывал заварить муку в густом мясном бульоне с кусочками хрящей. Первую неделю у Середина от тяжелой однообразной работы страшно болели спина и руки, но вскоре он втянулся, боль отпустила. Ухо, которое Махмуд каждый вечер макал в чарку с вином, затянулось без всяких проблем, а спустя полтора десятка дней Олег получил свое первое поощрение или даже повышение — из людской, с жесткого топчана, его перевели под лестницу, выделив несколько охапок соломы и две камышовые рогожи.
На ночь Белей-паша пристегивал его за цепь к лестнице, но в остальном обитатели богатого дома начали относиться к новому рабу с куда большим доверием. Достаточно сказать, что на работу его водили теперь, не связывая рук — а это много значило. Ведь Махмуд был безоружен, и при неожиданном нападении его в минуту можно было задавить цепью… И принять честную смерть от одного из вооруженных туземцев, коих везде ходило немало.
— До первого снега, — время от времени напоминал себе ведун. — Я связан клятвой до первого снега. А там посмотрим…
Вскоре Белей-паша получил где-то новую партию рабов, человек двадцать. Не русских — въевшийся загар, короткие выцветшие бородки и волосы, сухая кожа, щуплые тела. Похоже, случайная добыча из набега на какое-то селение в стране с жарким климатом… Электрическая сила — ведь Олег даже примерно не представлял, где находится! Только то, что не в Царьграде — Грецию он уж как-нибудь бы определил. Может, юг Черного моря, может — на берегах Каспийского.
Невольников определили в свободную людскую, Махмуд и несколько стражников засуетились, таская им воду и подносы с рисом, а Олега начали гонять на работу чуть ли не бегом — для работорговцев настали горячие деньки. Казалось, еще немного — и ему дадут ключ от собственного замка и прикажут ходить к «колодцу» самому.
Однако всё случилось с точностью до наоборот. Вечером пятого, после приезда новой партии, дня Махмуд, придя за Олегом, показал ему веревку, знаками велел повернуться, связал за спиной руки, на обратной дороге завернул к кузнецу и тот пятью оборотами клещей разомкнул цепь. Дома ведуна загнали в общую людскую, а утром наравне со всеми связали, затолкали на первый из двух крытых парусиной возков и прихватили удавкой за шею, прикрепив конец веревки где-то за бортом. Белей-паша, протянув руку, вынул у Середина из уха серьгу. Щелкнул кнут — телеги выкатились со двора, протряслись по узким улочкам так и оставшегося неведомым городка и, отчаянно пыля, поскрипели навстречу поднимающемуся солнцу.
Цивилизация тянулась вдоль дороги всего три дня пути: сады, дома, заборы, ухоженные оросительные канавы, выжженная трава. Дальше путники видели по сторонам только бледно-розовую и безжизненную, как Марс, пустыню. Красная растрескавшаяся глина, бежевые холмы, темные, почти малиновые скалы, исчерченные глубокими наклонными бороздами, словно по ним прошлась гигантская стальная щетка. Очень редкие, отдельно растущие кустики с длинными колючками только усиливали ощущение безжизненности.
Возки катились от колодца до колодца. Источники воды находились под надежной охраной караван-сараев. Они мало походили на русские постоялые дворы. Это были не просто дома для ночлега, рядом с которыми ставился навес для коней, хлев для скота и амбар с припасами. Караван-сарай являлся сложенной из камня крепостью высотой в три-четыре человеческих роста, со стенами метров ста длиной и точно такими же воротами, как в приморском городе. Подробнее ведун рассмотреть не мог, поскольку место раба — в подвале с парой окон. Правда — в подвале прохладном и сухом. Здесь им развязывали руки, здесь они могли походить, размяться, сюда им приносили воду и лепешки или кашу. А утром — снова телега, снова тряска, пыль, жара. И так до следующего караван-сарая.
Иногда невольникам везло, и дорога занимала всего часов семь-восемь, а остальное время они отдыхали. Иногда приходилось ехать от зари и до зари, стучась в ворота следующего караван-сарая уже в темноте.
Судя по столь монументальным убежищам для купцов и путешественников, когда-то ездить здесь было весьма небезопасно. Сейчас, правда, охрана из четырех стражников с ятаганами и старший — чернобородый, хмурый мужчина в стеганом халате и синей чалме — особой опаски не проявляли. Видать, дорога попала в пределы некоего могучего государства, стражники которого навели везде порядок. А может, идущие здесь караваны приносят хозяевам дворов такой доход, что он окупает самое монументальное строительство? Может, Олег сейчас едет по Великому Шелковому Пути?
Да-а, ему будет чем погордиться после первого снега в кругу прочих мертвецов…
На десятый день они отвернули от проезжего тракта, направившись куда-то на северо-запад, и дорога сразу изменилась. Сараи-крепости исчезли, возле встречающихся изредка колодцев имелись только длинные поилки для скота, вырытые в глине и выложенные мелкими камушками. Здесь невольники вспомнили прошлые подвалы с тоской: дабы ночью никто не сбежал, охрана с вечера связывала невольников в общую цепочку — левая рука одного к правой другого — и оставляла так на всё время отдыха. И спать, и есть, и всё остальное приходилось делать, постоянно дергая друг друга за руки, а охранники постоянно следили, чтобы никто не пытался распутать узлы, вкруг оставляя караульных даже на ночь.
На пятнадцатый день они выехали на берег бескрайнего синего моря. Скорее всего — соленого, поскольку буйства растительности за пределами плавней Олег не заметил, какой-нибудь живности — тоже.
Море оказалось очень обширным — повозки катились вдоль берега целых два дня, прежде чем оно осталось позади. Потом прошло еще три перехода, прежде чем путники наконец увидели обнесенный глиняной стеной сад, к которому тянулся от посадок в полукилометре дальше узенький оросительный канал.
Спустя пару километров стены, сложенные из грубо слепленного, необожженного кирпича, подступили к дороге вплотную. За ними властвовала тень, влажность, прохлада, там зрели огромные янтарные груши, наливались персики и гранаты — а совсем рядом, на дороге, дневной зной выжигал всё живое, раскаленный воздух дрожал, как над печью, а каждое движение подбрасывало целые облака пыли, которая потом лезла в глаза, рот, ноздри, наполняла легкие. И всё это — со связанными руками, когда ни глаза не протереть, ни нос вычистить.
К счастью, впереди уже проглядывали стены города — с голубым куполом над воротами и еще двумя, более высокими, уже за ними; с ровной белой стеной, на вид слепленной из единого куска глины; с устремленной к небу башней, которую венчало что-то просвечивающе насквозь, похожее на беседку с резными дверьми, что открывались сразу на все стороны. Башня стояла заметно дальше ворот, и если даже на таком расстоянии возносилась над всеми постройками, то высоты в ней было никак не меньше, чем в девятиэтажном доме. Значит, здесь умели не только лепить заборы из глины, но и строить по-настоящему. Крепко, монументально. Тюрьмы, наверное, прочные.
В такой зной на улицах не было практически никого. Повозки беспрепятственно въехали в ворота, долго грохотали по слепым проулкам — в тесно стоящих домах на улицу не выглядывало ни единого окна — и наконец закатились во двор, почти неотличимый оттого, который покинули двадцать дней назад. Разве только прудика с рыбами в центре не имелось — вместо него источал ароматы цветник с разноцветными розами.
Как и в прошлый раз, невольникам предоставили три дня полного безделья, когда они могли только есть и спать, ни о чем не заботясь. На четвертый в людской появился старший, сопровождавший их от приморского города. Он придирчиво осмотрел рабов, выбрал пятерых, немного подумал, ткнул пальцем и в Олега. Ведун поднялся, побрел вслед за другими.
Во дворе два пожилых невольника сняли с них одежду, затем, смачивая тряпицы в медных чанах, старательно протерли от пыли тела пленников, расчесали им волосы, умело растерли кожу каким-то маслом, пахнущим миндалем. Старший еще раз обошел их кругом, оценивая работу, кивнул:
— Вяжите.
Олег привычно завел руки за спину, подставляя под веревки, и подумал о том, что скоро на запястьях у него будут такие же мозоли, как на ногах.
Теперь по тем же самым улицам шести рабам в сопровождении пары стражников пришлось идти пешком. Причем полностью обнаженными, не имея никакой возможности прикрыться. Но это было еще только начало. Улица вывела их на широкую, громко гомонящую, полную людей, базарную площадь. Олег напряг мышцы — но веревки держали крепко.
Пришлось идти голому через толпу, к помосту под черепичной крышей. Но и здесь они не нашли укрытия. Старший развернул их и вытолкнул вперед, на всеобщее обозрение, в дополнение к двум девочкам, что уже стояли понуро, смирившись со своей участью.
Перед помостом остановился худощавый мужчина в атласном халате с изумрудными пуговицами и крупным, оправленным в золото, агатом на чалме, поднял украшенный перстнем палец:
— Сколько?
— Двадцать пять динаров, — ответил старший.
— А эти? — указал покупатель на стоящих рядом с Олегом невольников.
— Двадцать пять. Северянин за тридцать.
— Ты сейчас скажешь, что и девочки стоят тридцать? — хмыкнул мужчина.
— Обе, — уточнил старший.
— Э-э, — худощавый отмахнулся и двинулся дальше.
— Постойте, уважаемый! — спохватился старший. — Скину для хорошего человека!
— Скинешь? — поинтересовался другой прохожий, более простецкого вида, в полотняной рубахе и шароварах, однако опоясанный атласным кушаком, в котором тонула длинная сабля.
— Коли интерес есть, отчего не скинуть?
Прохожий крякнул, забрался на помост, приподнял Олегу одну руку, потом другую, заглянув под мышки, сжал пальцами щеки, оттянул губы, осматривая зубы:
— Сколько лет? — Не услышав ответа, дал Середину легкую оплеуху: — Тебе сколько лет, раб?
Ведун промолчал. Прохожий отвесил ему еще оплеуху, потом неожиданно осклабился:
— Ах, северянин? Так он языка не знает! — И спрыгнув с помоста, решительно зашагал прочь.
— Пурушапские пленники знают!
Но и этот покупатель больше не обратил на рабов внимания.
— Проклятье! — Старший дал Олегу пинка. — Ты что, слов не понимаешь? Нет? Значит, опять Белей-паша самым хитрым оказался… Ты же работал у него, раб? Проклятый толстяк!
Старший недовольно отошел, посетители базара тоже пробегали мимо, не интересуясь выставленным товаром. Олег старался смотреть вверх, на вершину башни, которая была совсем рядом — тогда было не так стыдно прилюдно торчать без ничего. Но шум толпы, отдельные выкрики заставляли глаза помимо воли опускаться вниз — чтобы убедиться, что таращатся не на него.
На вершине башни произошло какое-то шевеление, сразу во всех проемах «небесной беседки» показались муллы, звонко и протяжно запели. Шум на базаре мгновенно стих. Все дружно повытаскивали небольшие коврики, опустились на колени. Мусульмане. Возносят хвалу богу, пред которым все равны. Но, как всегда, некоторые оказываются равнее других.
Муллы удалились, шум на базаре быстро вырос до прежнего уровня.
— Ты смотри, какой беленький!
Говорить это могли только об одном человеке, и Олег опять невольно опустил глаза.
Перед помостом остановились двое. Один, лет тридцати, в простой феске, со смуглым, обветренным, гладко бритым лицом, на котором оставались только тонкие усики, был одет в облегающую ферязь из золотистого атласа, из-под которой выступали пышные белые рукава рубашки из легчайшей льняной ткани. На груди его, на толстой золотой цепочке, свисал медальон с квадратным рубином размером с фалангу большого пальца. Вместо обычного в здешних местах кушака его опоясывал кожаный ремень с глубоким тиснением, замшевые штаны были заправлены в высокие яловые сапоги. Из оружия незнакомец имел саблю и длинный кинжал.
Второй был постарше и поупитаннее, в стеганом розовом халате, обшитом на плечах бархатными клиньями, а спереди украшенном золотым шитьем. На чалме, увязанной так, что в стороны торчали два крыла, красовалась золотая застежка со множеством небольших самоцветиков, и высокое перо, не очень похожее на страусиное. Заметный животик поддерживался широким кушаком, тоже шитым золотой нитью. Из оружия старший предпочел короткий прямой меч, сползший вниз и почти выпавший из-под кушака. И был он как-то неестественно весел.
— Смотри, какой беленький! У меня девки белые были, а мальчиков нет.
Смуглый настолько выразительно посмотрел на своего спутника, что тот спохватился и заюлил:
— Я хотел… Сказать хотел, нет у меня ни одного евнуха белого — к белым наложницам. Одни пахварцы и греки в гареме!
Олег невольно сглотнул и поднял глаза обратно на башню:
«Прекрасная Мара, только не это! Ты ведь не хотела для меня такого испытания, справедливая? Не надо!»
— Ты глянь на его богатство, Барсихан. Неужели у тебя поднимется рука его отрезать?
— А как же! Нечего рабам расхаживать с тем, что только мужчинам положено! Надо купить его и отсечь немедля. Неча моим женам на чужое смотреть! Пусть только на мое любуются. Ты знаешь, я купил в Ургенче такую индуску! За одну ночь она измучила меня так, что в гарем два дня не тянуло! Это было так, словно я взлетел к гуриям и упал обратно в сладкий мед…
Голоса удалялись. Олег рискнул опустить глаза и увидел, как смуглый прохожий обнял своего спутника за плечо и повел его прочь.
«Спасибо тебе, прекрасная Мара, красивейшая из богинь!»
— Всего тридцать динаров, уважаемый! — выскочил сзади продавец.
Покупатели обернулись, и тот, что постарше, спохватился:
— Как же, про раба забыли! Он станет неплохо оттенять мою индуску, если поставить его над ней и дать поднос с фруктами. Я думал купить мавра, но белый будет смотреться еще лучше. А еще лучше — мавра и северянина. И поставить возле дверей в гарем, по обе стороны. И чтобы подносили то один, то другой!
— Коли вам два потребны, то пятьдесят за пару.
— Ты слышишь? — торжествующе воскликнул толстяк. — Десять динариев выгоды!
— Это пятьдесят динаров убытку, дорогой Барсихан.
— Не мешай. — Тот полез на помост. — Когда я еще у нас в Хорезме северянина в торге увижу? Надобно добавить беленького. Для пущей разности…
Покупатель дыхнул на Олега перегаром, и на миг ведун удивился: ведь мусульмане не пьют! Хотя, конечно, если захочется — всегда можно найти оправдание…
— Ты поднимешься? — оглянулся на спутника толстяк.
— Выбирай сам, Барсихан, — покачал тот головой. — Это твой гарем и твои евнухи.
— Да, мои! — гордо согласился старший и повернулся к Середину. — Так, беленький, как у тебя с костями… — Однако вместо того, чтобы пощупать мышцы или глянуть в зубы, покупатель больно ущипнул его за сосок, погладил по спине, крепко прихватил пятерней задницу, ущипнул за щеку и немного потряс: — Ути, бархатистый какой…
Олег скрипнул зубами, опять сглотнул. Но… Разве, покупая на торгу кабанчика, он когда-нибудь интересовался его мнением и планами на будущее? Теперь он вещь. Что-то среднее между шкафом и портками. Придется терпеть.
— И это… — Барсихан прошелся вдоль строя, хлопнул по груди самого широкоплечего: — И этого в пару.
Покупатель полез за кушак, нащупал у левого бока кошель, развязал и зазвенел монетами.
— Благодарю, уважаемый. Приходите, мы всегда выберем для вас самых лучших невольников. Коли желаете, можете заказать — мы привезем такого раба, как вам хочется.
— Мавра! — моментально отреагировал покупатель. — Привози мавра, посылай вестника. Куплю.
— Как прикажете, уважаемый…
Олег ощутил толчок в спину и начал спускаться. Кто-то из-за спины накинул ему на шею веревочную петлю.
— Похоже, мне всё-таки придется согласиться на твое гостеприимство, друг, — покачал головой смуглый. — Не можем же мы гулять с невольниками за спиной? Придется отвезти их к тебе во дворец.
— Действительно! — обрадовался толстяк, наматывая концы веревок себе на руку. — Идем же скорее! Ты увидишь новые свитки мудрейшего Муххамеда бен Муса, что разыскали по моей просьбе в сокровищнице халифа и переписали в полной точности, и почитаешь стихи великого Абу Фераса, что я также повелел скопировать себе для душевного отдохновения.
— Это его новые стихи, или ты говоришь про старые свитки?
— Новые, мой дорогой, новые.
— Неужели?! Я весь в нетерпении, Барсихан, я весь в нетерпении. Своей мудростью и познаниями в искусстве, своей прекрасной библиотекой ты несомненно прославишь Кезик превыше любых архитекторов и воинов…
За этими разговорами они подошли ко двору, по которому разносились злобные выкрики, у коновязи взяли двух лошадей. Веревку Олега привязал себе к луке седла смуглый, счастье бежать за Барсиханом досталось второму рабу. Хозяева поднялись в седла и, обсуждая достоинства стихов великого Абу Фераса и какого-то местного стихоплета, широким шагом двинулись по улице. Широким для лошадей — людям же, если они не хотели задохнуться в петле, приходилось бежать со всех ног, и очень скоро Середину стало не до стихов.
До дворца от города было километров пять. Ведун столько не пробежал бы, помер от усталости — но, к счастью, его владельцы раз десять останавливались, чтобы цитировать друг другу на память стихотворные строфы, для чего требовалось поднимать глаза к небу, закрывать их, жестикулировать — и невольники успевали хоть немного перевести дух. Но всё равно к тому моменту, когда они наконец вбежали на широкий двор с цветниками у стен, с помостом под ветвистой смоковницей и несколькими, мощенными белым камнем, дорожками, он уже ничего не видел и не соображал. Только лихорадочно хватал ртом воздух, пытался удержать равновесие и найти хоть малюсенький глоток воды. Он не помнил, когда с него сняли веревки — в голове остался лишь момент, когда он упал на колени перед ручейком, текущим к смоковнице, и принялся жадно черпать ладонями драгоценную влагу, поднося к губам.
— Согласись, Барсихан, всё-таки и северяне, и пурушаны — совершенные дикари, не способные на нормальное поведение и понимание прекрасного. Никто из них даже не подумал восхититься твоими цветниками возле пруда и дастархана. Чудесная, чудесная композиция! Именно здесь, причем в вечерних лучах, и нужно слушать Абу Фераса. Но для них это будет пустой набор звуков. Нет, это животные, которых невозможно воспитать до приемлемого уровня.
— Аллах всемилостивый предусмотрителен, мой друг. Он создает народы, способные править и созерцать прекрасное, и народы, годные в рабы и для удовольствий. Сейчас я передам их Гультихару, и мы посмотрим трактат Муххамеда бен Муса по астрономии.
Гультихар оказался низким, поджарым, лопоухим мужичком со странной торопливостью в движениях. Он быстро выскочил из дома, помахивая тонким прутом, стремительно поклонился хозяевам, обежал вокруг новых рабов. В ухе блеснула серьга — значит, тоже невольник.
— Я думаю, — щелкнул пальцами Барсихан, — эти двое красавцев вполне подойдут для моего гарема. Ты посмотри, как они сложены, какие суровые лица. Приятно посмотреть. Они станут укра… — Хозяин запнулся и поспешно добавил: — Евнухами, конечно.
— Да, господин, — кивнул лопоухий и развернулся к невольникам, кивнул Олеговому собрату по несчастью: — Твое имя?
— Жусуп.
— Открой рот.. — Гультихар провел пальцем тому по зубам, недовольно покачал головой. Пощупал мышцы. — Подними руки.
Он обошел Жусупа еще раз, потом остановился перед Олегом:
— Твое имя? — Середин промолчал.
— Открой рот. Хм… Подними руки…
Не увидев никакой реакции, лопоухий оглянулся на хозяев, облизнул губы. Потом постучал прутом по рукам Олега, сделал жест, будто их раздвигает. Ведун руки поднял. Лопоухий просунул прут Середину между ног, постучал туда-сюда. Олег расставил ноги. Гультихар, опять хмыкнув, обошел его кругом, потом отступил к хозяевам, поклонился:
— Простите, господин.
— Что?
— У северянина проколото ухо. Значит, он уже был рабом. На теле нет следов наказаний, ни открытых, ни скрытых. Видимо, он послушен. К тому же сразу выполняет команды, отданные жестами.
— К чему ты ведешь, Гультихар?
— Мне кажется, господин, он не понимает нашего языка. Зачем вам евнух, который вас не понимает? Как он станет передавать женам ваши приказы и пожелания, как выслушает их просьбы, как поймет прихоти и шутки?
— Да, — поморщился хозяин. — Об этом я не подумал.
— Опять же, господин, их ноги разбиты в кровь. Если оскопить их сегодня и пустить в гарем, они испачкают все ковры и полы… — Лопоухий склонил голову еще ниже: — Ваша воля превыше всего, господин. Как вы повелите, так и будет. Но если послать их в сады, то там заживут их раны, они научатся многим словам. Потом вы взглянете на них еще раз. А в садах сейчас как раз много работы.
— Да, — решительно кивнул Барсихан. — В сады. Я и так потратил на них слишком много времени. Идемте, друг мой. Оставьте этих дикарей, насладимся истинными ценностями.
Гультихар не разогнулся, пока владельцы не ушли в дом, после чего развернулся к невольникам и разрешающе махнул:
— Опустите руки. Стойте здесь…
Он побежал в дом следом за хозяевами. Середин наконец-то осмотрелся. Прохлада, которая сразу ощущалась при входе сюда с улицы, создавалась не только тенью от смоковницы и виноградных лоз, что плелись по решеткам, но и вытянутым и изогнутым полумесяцем прудом, так утонувшем в цветах, что сразу и не заметишь. Именно от него тянуло влажностью и легкой прохладой. Немалую роль, конечно, играли и высокие стены вокруг всего двора, что защищали от знойного ветра. У наружных ворот стоял один стражник с копьем и щитом, но без доспехов, еще один караулил калитку напротив. Два поста. Для круглосуточного караула требуется минимум шесть человек. Это если бессменно сторожить. Но наверняка они как-то меняются, отдыхают. Кого-то отправляют с поручениями, по делам, на охрану чего-то внепланового. Значит, можно считать, минимум десять человек здесь при хозяине быть должно. Если есть еще пара мест, которые караулить требуется — то и двадцать…
Олег закрыл глаза, тряхнул головой: к чему это он считает? Теперь его дело — молиться Маре и ждать первого снега. Кидаться с голыми руками даже на одного ратника — самоубийство. Он же обязан выполнить зарок, раз уж вырвалось такое обещание. Пять молитв в день до первого снега — а потом всё решится само собой.
Прибежал Гультихар, вставил серьгу Олегу в ухо, потом оттянул мочку Жусупа, кольнул ножом, вправил в отверстие другую серьгу. Махнул, зовя за собой, и пошел к калитке. За стеной оказался сад. Ближе к дворцу в четыре ряда старательно тянулись к небу пока еще молодые деревца, лет трех-четырех. Дальше возвышались уже более крепкие деревья, но всё еще без плодов, а в ста шагах начинался уже настоящий лес из желто-зеленых абрикосов. Там, под кронами, мельтешили люди — в мешковатых балахонах, с широкими деревянными ошейниками, выпирающими за пределы плеч.
Ведун содрогнулся. Он помнил еще со школы, как в кровожадном Древнем Риме такие «воротники» надевали рабам, чтобы те не ели хозяйских припасов, когда доводилось с ними работать. Но чтобы здесь, на утонченном Востоке, с людьми поступали так же варварски?!
— Зорди! — позвал лопоухий. — Зорди, ты где?!
— Да, господин, — появился со стороны деревьев высокий араб в матерчатом мешке с отверстиями для головы и рук. Его высокое звание руководителя подчеркивалось лишь тем, что он не носил деревянного «воротника».
— Возьми новеньких, одень и поставь на работу. Шкуру им не попорти, хозяин задумал евнухов из них сделать.
— Да, господин… — Араб оценивающе оглядел Олега и Жусупа, кивнул: — Пойдем.
Они пересекли обширный — не меньше полукилометра в длину — сад, за которым оказался глинобитный барак с плоской крышей. Между двумя дверьми, вытянув ноги, отдыхал в тени еще один воин, со щитом и мечом. Зорди почтительно поклонился караульному, зашел в одну из дверей, вернулся с двумя дерюжными мешками, плетеной корзиной двухведерного объема и «воротниками». Невольники натянули на голову мешки, подставили шеи. Воротники состояли из двух половин, которые связывались ремнями возле шеи. При попытке поднять руки воротник подпрыгивал, толкая в подбородок и затылок, согнутая рука упиралась предплечьем в край и как ни старайся, дотянуться до узлов не удавалось, до рта — тоже сантиметров пятнадцати не хватало.
— Перед едой сниму, — сказал Зорди, заметив старания ведуна, и сунул ему корзину. — Идем…
В конце дома десяток мальчишек лет десяти-двенадцати чистили абрикосы: косточку в одну сторону, мякоть — в поставленные рядом мешки.
— Ты… — ткнул пальцем араб в грудь Жусупа, — берешь полные мешки, выносишь по этой тропинке к щитам и раскладываешь слоем в один ряд. Ты… — Он дернул с собой Олега и подвел к одному из абрикосовых деревьев, под которым лежали сотни созревших и опавших плодов. — Собираешь отсюда и дальше, — он махнул рукой вдоль ряда деревьев. — Потом поворачиваешь и идешь обратно. И быстрее, а то гнить ягоды начинают.
Середин кивнул, наклонился и начал собирать. Работа была не очень тяжелая, но нудная, к тому же всё время с согнутой спиной, поэтому пара минут, что уходили на прогулку с собранной корзиной к мальчишкам и обратно, он воспринимал как отдых. С каждого дерева получалось набрать по четыре-пять корзин абрикосов, поэтому продвигался он вперед медленно и до конца ряда добрался только в сумерках. За это время под теми деревьями, под которыми он уже прибрался, успели нападать новые плоды. Но Олег к ним не стал возвращаться — иначе точно никуда не уйдешь.
Вечером Зорди свистком созвал рабов, разрешил им развязать друг на друге воротники, запустил в дверь рядом с караульным. Не в ту, в которую бегал за одеждой и воротниками, а рядом, с другой от воина стороны. Внутри в бараке было и вовсе темно, поэтому ужинать пришлось на ощупь: кажется, это был рис с курагой и чем-то подкисленная вода. Спать — на полу, благо там был насыпан толстенный слой слежавшейся соломы.
Утро началось с жиденькой мучной похлебки, заменяющей одновременно и питье, и еду, после чего под присмотром трех стражников с обнаженными зюльфикарами — широкими саблями с полуторной заточкой — рабы сами же закрепили друг на друге «воротники» и ушли работать.
Около полудня Олег услышал, как лопоухий Гультихар распекает Зорди, тыкая ему в лицо подгнивший плод и крича, что из-за лени рабов сгниет половина урожая. Середин пропустил этот скандал мимо ушей, как не имеющий к нему никакого отношения — но уже через час оказалось, что всё далеко не так просто. Посреди сада послышался свисток, созывающий невольников к надсмотрщикам. Здесь, помимо Зорди и Гюльтихара, стояли четверо стражников с саблями за поясом и более знатный воин — судя по плотной бархатной жилетке, золотой цепочке с кулоном и тюбетейке, украшенной от середины к углам линиями из правильных жемчужин. У него были пышные ухоженные усы и шрам через левую бровь.
— Что, обленились?! — громко рявкнул знатный воин, пройдясь вдоль выстроившихся рабов. — Милостивый Барсихан вас кормит, поит, бездельники, крышу дает над головой, дозволяет жить в прекрасном Хорезме, да будут вечными годы великого халифа, в знаменитом Кезике, попасть в который мечтают все обитатели подлунного мира, — а вы его разорить хотите, добро гноите хозяйское?! Бездельники! Руками не пошевелить, ноги не ходят?! Ну, так я расшевелю вас, грязные варвары! Эй, Гультихар, кому тут шкуру портить нельзя?
— Вот этому и этому, досточтимый Насош, — указал на Олега и Жусупа лопоухий.
Воин остановился напротив Середина и вдруг со всего замаха врезал ему сапогом промеж ног. От острой боли ведун согнулся, отвалился на спину, попытался встать — но боль скрючила его снова, и он мог только хватать воздух широко открытым ртом, не в силах протолкнуть его в легкие.
— А ты чего яйца бережешь? Какая тебе разница, всё одно отрежут. Руки убери… — Послышался удар, жалобный стон. — Всем остальным: по десять плетей каждому третьему. И бегом к деревьям! Увижу вечером хоть один гнилой абрикос, по десять плетей получит каждый, кроме двух евнухов. Они у меня сами себе лишние причиндалы отгрызут! Зорди, отсчитай каждого третьего. Остальные разбежались! Работать!
— Уходи, не то еще побьют, — наклонился над Олегом кто-то из невольников, помог встать. — Ничего, скоро на орехи перейдем. Они зеленые, их так есть нельзя, в меду варят. Там и круги деревянные снимут, и следят меньше.
Преодолевая боль, ведун взялся за корзинку, прихромал к своему ряду и начал подбирать абрикосы, прислушиваясь к посвистывающему неподалеку кнуту и крикам боли.
В этот день он прошел по всему ряду туда и обратно, собрав каждый раз по паре корзин с дерева. Потом пришла долгожданная темнота: барак, каша, солома, сон. Потом опять — баланда, корзина, абрикосы…
От скупой однообразной кормежки уже на четвертый день ему и вправду захотелось съесть хотя бы абрикосину — но воротник такого кощунства не позволил, пришлось трудиться на благо утонченного знатока поэзии и науки бескорыстно. День за днем, неделю за неделей. По наущению лопоухого, досточтимый Насош устраивал экзекуции еще раза три, а потом урожайность сада пошла на спад — видимо, заканчивался сезон абрикосов. С каждого дерева набиралось всего по одной корзине в день, и опадающие плоды можно было собирать не торопясь.
Однообразие трудовых будней прервал всё тот же суетливый Гультихар, который однажды явился в сад и зашагал по рядам, возмущенно покрикивая:
— Хватит и одного на три ряда! Ты и ты, за мной! И здесь одного хватит. Ты и ты. И здесь одного. Ты и ты… — Палец его указал на Середина.
Ведун поднял корзину, отнес к мальчишкам, высыпал, оставил рядом и пошел вслед за лопоухим начальником — вокруг дома, вдоль чисто выметенных площадочек, на которых чищеные абрикосы под жгучим солнцем превращались в сладкую курагу.
— Стоять! Зорди, всё тебя ждать приходится!
— Бегу, господин! — Запыхавшийся надсмотрщик принес какие-то странные железяки на длинных палках. — Шесть лопат, господин…
— Отдай вон… безъязыкому.
Олег принял инструмент, взял под мышку.
— Может, диски снять? Зачем они землекопам?
— Время тратить… Вечером снимут. Пошли. — Вслед за лопоухим невольники двинулись дальше, к сухой сегодня оросительной канаве глубиной около метра, вдоль нее дошли до глинобитного забора. За калиткой к работникам присоединились трое стражников. Двое с мечами и щитами и один копейщик. По тропинке, что тянулась вдоль канавы, они топали около получаса. Поначалу вдоль заборов, потом по ровной пустыне, пока Гультихар наконец не остановился возле небольшого колышка. Лопоухий взял одну из лопат и, начиная от колышка, навел линию по красноватой глине куда-то к пересохшим кустам верблюжьей колючки, отмерил метров сто.
— Рыть станете по линии. Это вам урок на сегодня. Землю кидайте сюда, здесь забор поставим. Перемычку пока оставьте. В глубину по пояс, в ширину вот столько… — Он развел руками, сунул инструмент одному из рабов и засеменил назад по тропе.
Остальные невольники сами разобрали у ведуна лопаты, выстроились вдоль нарисованной начальником линии и принялись сосредоточенно вгрызаться в землю. Олег же застыл, рассматривая лопату. Для русского человека она выглядела очень странно: каплеобразной формы, длиной сантиметров тридцать, узким краем насажена на черенок. Хотя, с другой стороны, разумно. Ведь у русской лопаты вся поверхность не используется, земля роется и выбрасывается только кончиком, небольшой рабочей частью. Так что, хорезмцы вполне благоразумно экономили дорогое железо. А для того, чтобы давить ногой, к этой самой «капельке» в верхней части был приклепан стержень в полторы ладони длиной.
— Чего застыл?! — дал ему пинка ближний стражник. — Копай!
— Слушай, а тут снег когда-нибудь выпадает? — обернулся к нему Олег.
— Бывает зимой, — кивнул воин и тут же спохватился, рванул саблю: — Как ты смеешь со мной разговаривать, раб?!
Ведун опустил глаза на прижатый к горлу клинок, покачал головой:
— Ты поосторожнее, служивый. Милостивый Барсихан хочет взять меня в евнухи. Так что шкурку не попорти.
— Как ты смеешь, раб?! — еще более грозно взревел стражник, однако сабельку немного отвел. — А ну, работай, пока яйца не отбил! Евнуху они ни к чему.
— Что тут? — подступил ближе второй стражник. Копейщик уже ушел к концу намеченной линии и только насторожился, наблюдая за странной сценой издалека.
— Да понимаете, мужики, — поморщился Середин. — Мне до первого снега умирать нельзя. Зарок я такой дал. Так получилось. А впрочем, — пожал он плечами, — кто сказал, что я собираюсь умирать?
Он резко взмахнул лопатой — стражник, не ожидавший нападения, даже дернуться не успел, как штырь-упор уже вонзился ему в ухо на всю длину.
— Ва-Аллах! — охнул второй, выхватил саблю, рубанул из-за головы.
Олег, уже перехвативший свое оружие двумя руками, принял удар на черенок и жахнул лопатой. Воин загородился щитом, но ведун зацепил верхний край диска, рванул к себе, открывая врага, и тут же резко ткнул вперед. Лопата с хрустом врезалась в верхнюю губу и скользнула дальше, срубая нос. Караульный забулькал, захлебываясь кровью, взвыл от боли, на пару секунд потеряв внимательность. Олегу этого вполне хватило, чтобы сделать шаг влево и с разворота, со всего размаха вогнать штырь лопаты врагу в затылок.
— Яйца, яйца… — Ведун наклонился, подобрал саблю, поддел кончиком ее острия ремни на «воротнике», нажал. Кожа лопнула с легким щелчком, половинки деревянного диска упали на лопату. — Голову бы поберег.
Копейщик бежал со всех ног, но, пока он промчался вдоль всей линии, Середин успел забрать у мертвеца щит, взмахнуть клинком, примеряясь к его балансировке, и встать в классическую позицию. Воин перехватил копье двумя руками — правой у самого комля, левой чуть впереди, вскинув оружие над головой, — и попытался с ходу поразить взбунтовавшегося раба. Щит, принимая удар, даже раскололся. Олег махнул саблей но, естественно, не достал, а копейщик, быстро действуя своим грозным оружием, принялся колоть в разные точки, явно надеясь, что какой-то из выпадов невольник не успеет отбить: раз, другой, третий, четвертый. Пятый удар пришелся в правый край щита. Ведун его удерживать не стал — щит резко повернулся, копье, не встретив сопротивления, скользнуло вперед, а Олег наоборот, провернувшись вдоль копья, рубанул клинком по шее врага. Караульный было пригнулся, попытался отскочить — но копье оказалось слишком медлительным, и край щита успел ударить по сжимающим древко пальцам. Воин вскрикнул от боли, его тяжелое оружие упало на землю, и в следующий миг сабля прорубила голову неудачника от темечка и до носа.
— Всё, — выдохнул Середин и перевел взгляд на остолбеневших товарищей по неволе. — Ну что, мужики, сматываемся?
— Ты чего сделал, сын ехидны? — причмокнул губами один из рабов. — Нас же теперь из-за тебя всех на кол посадят. Бей его!
— Ква… — охнул Олег, увидев падающую на голову лопату, прикрылся щитом, полоснул противника по животу.
Следующий раб попытался зацепить упором верхний край щита — точно так же, как сам Середин сделал это со вторым стражником, — но действовал слишком медленно. Ведун отбил тычок саблей, тут же нанес удар вдоль древка, достав кончиком клинка до шеи, резко вскинул оружие в сторону остальных:
— Стоять! Стоять, всех порублю на корм крысам. Работать сюда пришли? Ну, так копайте! Копать всем! Быстро! Не оборачиваться, кто железо ребрами пощупать не хочет!
Уцелевшие трое невольников попятились, опасливо повернулись к нему спиной и принялись копать. Середин наконец-то перевел дух, начал разбираться с ситуацией.
Пока что он гол и бос. Значит, придется отбросить брезгливость и воспользоваться тем, что есть, тем более что сторожей он перебил ударами в голову — одежды не попортил и не испачкал. Лишь бы по размеру подошло.
С рубахами и штанами всё было просто — здешний свободный покрой позволял кому угодно надевать что угодно. Лишь бы завязки штанов сошлись на животе. После поверхностного взгляда Олегу понравилась ярко-синяя рубаха первого воина — из плотной парусины с зелеными атласными клиньями на груди. С него же он содрал и шаровары, с облегчением отметив, что стражник носил шелковое исподнее белье. И хотя умом Олег понимал, что шелк будет отпугивать паразитов и давать ощущение прохлады, но брать исподнее всё равно побрезговал. С сапогами получилось сложнее — их-то по размеру надо подбирать. Ведун стащил обувку со всех троих, заодно обнаружив у копейщика пять медных фельсов. После примерки всех сапог он выбрал те, что носил копейщик — с двумя портянками они сидели неплохо. Фельсы сунул за голенище — не пропадать же добру? Оставался кушак. Его он, для справедливости, смотал со второго своего противника — и нашел среди складок еще три медяка.
Опоясавшись, как мог, Середин посмотрел на одну саблю, на другую — и решил взять обе, одну сунув за кушак сзади, а другую спереди. Вместо сломанного щита закинул за спину другой, из жадности прихватил и копье. Выпрямился, задумчиво оглядывая поле боя. Неприятное ощущение свербило душу, подсказывая, что он забыл что-то еще, что-то очень важное.
— Ах да, конечно, — спохватился он, выдернул из уха серьгу и сунул в рот первому стражнику: — Будь спокоен. Больше я не попытаюсь с тобой заговорить… Так, — выпрямляясь, подумал он вслух. — Нас везли на восток — значит, мне путь лежит на запад. Через пустыню я не пройду, придется искать дорогу.
Середин потрогал пальцами свое опустевшее ухо, закинул копье на плечо и двинулся наугад в том направлении, куда указывала прочерченная лопоухим линия. Места тут оживленные, дорог должно быть много. Обязательно на что-нибудь да наткнется.

Примерно через час он наткнулся на череду каменных утесов. Не очень больших — метров сорока в высоту, — но вытянутых поперек его пути. Решив не пасовать перед трудностями, ведун решительно начал карабкаться наверх, цепляясь за камни. Минут за пятнадцать он перевалил через препятствие — и оказался на хорошо накатанной дороге, хранящей во множестве как следы колес в пыли, так и лошадиные метки, частью довольно свежие.
— Направо, налево? — сам себя спросил Олег. — Слева солнце, будет слепить и жарить. Значит, направо.
Он поддернул лежащее на плече копье, но не успел сделать и шага, как услышал вдалеке топот копыт. Он опустил копье на древко, широко расставил ноги, а когда из-за поворота показалась пара всадников, решительно поднял руку:
— А ну, стой!
Оба в светлых плащах и чалмах, но у одного на груди блестит атлас, а у другого — синеет обычная полотняная рубаха. У одного медная застежка плаща — у другого дорогой аграф. У одного тонконогий белый скакун — у другого пегая низкорослая лошадка. В общем, хозяин со слугой. Сумок нет — видать, решили прокатиться неподалеку от дома. Например — до города и обратно.
— Чего тебе надобно, сельджи? — натянул поводья хозяин.
Олег повернул голову вправо.
— Ты меня слышишь, воин?
— А ты это видишь? — продемонстрировал ведун дырку в ухе.
— Что это значит?
— Ну, давай, давай, соображай быстрее.
— Да ты, никак, беглый раб! — распахнулись глаза путника.
— Мудрое наблюдение! — усмехнулся Середин. — Ну и как, у вас тут премиальные какие за поимку раба беглого дают, или там, может, дело чести им не помогать и не отпускать? Ты ведь, я думаю, знатный человек?
— Брось оружие и встань на колени, червь! — потребовал путник.
— Ты дурак или прикидываешься? — откровенно заржал Олег.
— Тогда умри! — Путник выхватил палаш с широкой елманью, вытянул его вперед и послал коня вскачь.
— Вот это другое дело, — кивнул Середин. — Честная схватка — это по мне.
Он опустил копье, метясь мимо лошадиной шеи в грудь противнику — как раз коня ведун надеялся сохранить. Однако путник ловко отвел острие в сторону, тут же стремительно рубанул вдоль древка, и если бы Олег не бросил оружие, то мгновенно остался бы без обеих рук. Конь промчался дальше, и пока всадник разворачивался, Середин успел подобрать копье, развернуться и опять нацелиться в грудь противника. На этот раз тот, отбивая выпад, направил острие не влево, а вправо, себе под мышку, опустил левую луку, зажимая копье, одновременно рубанул беглого невольника — и ведуну пришлось отскочить, спасая свою жизнь, но лишаясь оружия.
Путник проехал дальше, кинул копье слуге, опять развернулся. Олег вытянул саблю, перекинул из-за спины щит. Его враг рассмеялся:
— Бросай оружие и встань на колени, червь! Смирись пред волей тысяцкого великого Черного хана![45]
— Что же вы все вокруг такие черные! — покачал головой Середин. — Надо вас немного проредить.
— Геть, — послал вперед скакуна тысяцкий, опустив палаш.
При попытке укола он поддел саблю Олега снизу вверх, тут же обратным движением рубанул его по голове, едва не сбрив волосы ведуну на макушке, осадил коня, пуская его вокруг беглого раба, рубанул снова, легко пробив край щита и оставив выбоину длиной в ладонь.
Середин понял, что с лошадью у него шансов не остается, сделал выпад саблей, заставив всадника отвлечься на парирование, резко присел и со всей силы ударил скакуна краем щита в сустав передней ноги. Нога мгновенно обломилась, конь начал падать вперед и на Олега. Тысяцкий, громко ругаясь, попытался соскочить на ноги, но инерция оказалась слишком велика: ведун поднырнул под его клинок, а когда враг пробежал мимо, с оттягом полоснул по спине.
— Есть!
Заржал поднятый на дыбы конь — слуга развернулся и умчался прочь. Ведун повернулся, вторым ударом клинка добил искалеченного скакуна и стал подводить итоги: лошади он так и не получил, переодеться получше не получилось: плащ и камзол тысяцкого безнадежно испорчены. Напрасные старания. Он отер саблю об одежду убитого — и услышал треск рвущейся ткани.
— Это еще что? — Он поднес клинок к глазам и тут же увидел на лезвии две глубокие зазубрины. — Дешевка… Дешевая сталь для дешевого оружия.
Середин бросил саблю, вынул палаш из руки тысяцкого, взвесил в руке:
— Вот это будет получше.
Он перевернул труп, расстегнул широкий кожаный ремень с приклепанными к нему блестящими золотыми монетами, опоясался им вместо кушака и вложил оружие в ножны. Помимо сабли, на поясе висели еще два ножика с отделанными перламутром ножнами и рукоятями и вполне увесистый кошелек. Олег не удержался и заглянул в него:
— Дирхемы. Серебро… Чем еще наградили меня боги?
Перед передней лукой седла оказался туго свернутый войлочный молитвенный коврик, украшенный затейливым орнаментом из красных и зеленых треугольничков. Олег кинул его на землю, опустился на колени и склонил голову:
— Тебе хвалу возношу, великая Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, словно цветение персикового сада…
Опять послышался стук копыт, опять на дороге появились два всадника, только едущие уже с другого конца. Путники остановились рядом с Олегом, не желая прерывать его молитву, и лишь когда ведун поднялся, один из них деликатно указал:
— Мекка находится немного в другой стороне, брат мой.
— Я немного не в себе, уважаемые, — вежливо ответил Середин и начал сворачивать коврик. — Разбойники, знаете ли. Совсем проходу нет честному человеку.
— Да, это печально, — согласились путники. — Может, тебе чем-нибудь помочь, брат?
— Хорошо бы довезти меня до ближайшего города.
— С радостью… — Тут путник запнулся: — А что у тебя с ухом, брат?
— В нем дыра, — свернув коврик, повернулся к путникам Олег. — А у мертвеца ее нет. Странно, правда? — И он вынул из ножен палаш.
Путники проявлять доблести не захотели, а просто дали шпоры коням.
— Вот теперь точно тревогу поднимут, — прикрывая глаза от солнца, проводил их взглядом ведун. — Если слуга тысяцкого еще шум не устроил. Вот ведь загадка. Налево пойдешь — на стражу нарвешься, и на кол посадят. Направо пойдешь — стража догонит и на кол посадит. Остается лезть в скалы. Там еще найдут или нет — это как повезет.
Середин немного подумал, глядя по сторонам, словно оценивал, где удобнее всего зарыться до лучших времен, потом расстегнул подпруги седла, сдернул его с мертвого коня, повесил коврик на одно плечо, седло на другое и принялся карабкаться обратно в скалы.
— Знаю я, знаю, где вы никогда в жизни меня искать не станете. Вот там и посижу.
Назад, к месту побега, он добирался уже не час, а почти полтора: лишняя тяжесть на плече не придавала бодрости. Здесь уже не было ни землекопов, ни тел — осталось только несколько темных пятен, да и те уже заносила серая пыль.
— Не дотерпели, значит, до вечера, — кивнул ведун, укладывая седло и усаживаясь на него сверху, — Побежали каяться. Так, что бы я сделал на месте хозяина? Ну, в первую очередь послал воинов поискать беглеца в округе. Во вторую — сообщил местной страже, дабы следили на дорогах, при входе в селениях, у колодцев. В пустыне можно не рыскать, в пустыне без воды за пару дней копыта откинешь. Стража уже в любом случае на ногах, а вот воины… Коли воины в разъезде, так ведь это и к лучшему.
Он поднялся, взвалил седло на плечо и двинулся вдоль канавы. Дойдя до забора, повернул вправо и зашагал вокруг обширных земель Барсихана. Спустя полчаса ведун оказался перед воротами, постучал в них кулаком, прикрывая добычей лицо от сделанного в воротах окошка:
— От шорника я! Для досточтимого Барсихана седло из ремонта принес!
Хлопнула задвижка. Караульный увидел товар, и Олег услышал, как он начал отпирать засов тяжелый засов.
— Гультихара покличьте! — послышалось со двора. — Посыльный от шорника с товаром!
Створка поползла внутрь, и Олег двинулся в щель седлом вперед. Едва оказавшись внутри, он наклонился, ставя седло на землю, тут же ухватился за рукоять палаша и, распрямляясь, рванул его, нанося стремительный поперечный удар на уровне пояса. Клинок прорубил караульного до самого позвоночника — воин отвалился, подпирая ворота, и сполз по ним вниз.
Середин развернулся во двор, увидел, как округляются глаза у Гультихара, и улыбнулся.
— Не-е-ет!!! — заорал лопоухий, его голова чуть подпрыгнула и покатилась по пыльной земле.
— Тревога-а-а-а! — Это наконец заголосил копейщик у калитки в сад.
Олег кивнул, подобрал щит уже мертвого стражника и запер ворота на засов.
Из дома начали выскакивать мужчины: сам Барсихан, Насош, еще один стражник. Увидев Олега, они обнажили сабли и начали медленно подкрадываться, расходясь полукругом. Копейщик от ворот подошел ближе и включился в общий строй. Итого четверо. Еще кто-то наверняка в саду рабов стережет, а остальные, похоже, в разъезде. Четыре к одному. Вполне терпимое соотношение.
Усатый воин увидел тело караульного в луже крови, скрипнул зубами:
— Зачем ты сделал это, помет дохлой ящерицы? Зачем ты убиваешь невинных людей?
— Какие же это люди, Насош? — хмыкнул Олег. — У них в руках оружие!
— Они не причиняли тебе зла!
— Они держали меня в рабстве, если ты не заметил, Насош.
— Они всего лишь следили за порядком. Они охраняли дом, и тебя, выродок, в том числе. Не спали ночами, мерзли, пока ты спал.
— Оставь пустые разговоры, Насош, — покачал головой Олег. — Вы держали меня в рабстве. Меня, русского человека! Значит, вы враги. А среди врагов не бывает людей. Есть только живая сила противника. Слыхал такое определение? Женщин и детей я не убивал. Так что вопрос закрыт.
— А Гультихар! У него нет оружия! Он не вредил, а только защищал тебя, не разрешал пороть.
— Ага, чтобы шкурку не попортить, для гарема. Такая же тварь, как и ты, только в профиль. Одни рабов силой загоняют, другие обманом и ласкою. Если хочешь оставаться свободным, нужно иметь волю убивать и тех, и других. И тех, кто с мечом по твою душу приходит, и тех, кто с цветами.
— Да как ты смеешь, дикая лесная обезьяна! — не выдержал Барсихан. — Тебя вытащили из варварских лесов, тебя поселили в чистом доме, тебя кормили, поили, о тебе заботились. Как у тебя рука поднялась?! Как ты посмел?! Безмозглый уродец, тебя подняли из грязи и приобщили к истинной культуре, к цивилизации! Из тебя сделали слугу подлинного искусства и порядка. Ты благодарить нас должен за то, что мы для тебя сделали, варвар. Если бы не я, не эти люди — ты так бы и гнил в своей сырой вонючей норе, со вшами и крысами! Как ты смеешь вообще говорить с нами?! Как говорил великий Абу Ферас… Ты должен целовать нам ноги за наше снисхождение, за нашу помощь…
— Я, что, просил мне помогать, стихоплет несчастный? — перебил его Олег. — Тем, кто лезет с помощью, когда не просят, обычно морду бьют, чтобы не совались не в свое дело. А когда слишком умные и настырные лезут с помощью силой — так им и вовсе кирдык делают! Есть такое развлечение: тушка свиньям, голова на кол.
— Голова на кол, — кивнул Насош. — Так и сделаем. Мансур, принеси щит. Не трогайте его никто. Он мой.
— Странно, — пожал плечами ведун. — А я думал, сперва мне почитают стихи. Эй, Барсихан! Где ваша хваленая культура? Где цивилизация? Начинать драку без единого куплета!
— Насош!!! — задохнулся покрасневший хозяин.
— Мансур!
Стражник, что бегал в дом, прямо с порога метнул щит. Воин поймал его в полете и, словно увлекаемый тяжелым диском, ринулся вперед. Олег встретил удар плечом — через щит, конечно, — рубанул навстречу. Палаш наткнулся на сталь и со звяканьем отлетел обратно. Увидев, как снизу мелькнул блестящий кончик, Олег поддернул ногу, вскинул щит вверх, закрывая Насошу обзор, и попытался уколоть сбоку, но никуда не попал. Пригнулся от укола слева, отступил.
Поглядывая на ведуна через щит, усатый воин медленно двинулся влево, обходя Середина — тому оказаться спиной ко всей остальной компании не хотелось, и он тоже сдвинулся к воротам.
— Х-ха! — кинулся вперед Насош, вскидывая щит.
Олег сместился влево, чтобы его не достал обычный в такой момент правый укол, но неожиданно ощутил удар в нижний край щита. При этом верхний край открылся вперед, и над ним немедленно сверкнула сталь. Середин понял, что сделать что-либо просто не успеет, — и мир вокруг словно остолбенел. Ведун тоже замер, краем глаза глядя, как изогнутая стальная полоса приближается к его шее, почувствовал, как она касается плеча у его основания, вспарывает ткань, скользит дальше, взрезая кожу.
— Сдохни! — вскричал усатый.
Всё сорвалось со своего места, закрутилось в движении — Олег со всей силы вскинул щит, снизу нанося удар по вытянутой руке, под локоть. Послышался хруст, крик боли. Сабля взметнулась вверх, и уже ведун прыгнул всей массой вперед, зная, что всё равно убит, и стремясь успеть, дотянуться, пока слабость не остановила схватку, пока темная пелена не закрыла глаза.
Щиты столкнулись. Насош попятился перед неожиданным напором, и Середин, почти в упор прижавшись к врагу, через верх его деревянного диска ударил палашом вниз, еще и еще, ощущая, как оружие погружается во что-то плотное и немного упругое. Усатый воин сделал еще шаг назад, споткнулся, опрокинулся на спину. Олег тоже потерял равновесие, рухнул прямо на него, скатился дальше в пыль, тут же поднялся на колено и замер, ожидая, когда всё кончится. Отпустил палаш и, вскинув руку к плечу, скрипнул зубами от боли.
Рана есть. Кровоточащая. Но ничего не задето: не бьет кровь из артерий, не перерезаны сухожилия, и даже мышцы продолжают подчиняться. Это порез. Всего лишь поверхностный порез.
Олег вытер руку о пыль, положил на рукоять палаша и поднял голову. Крайний стражник что-то вдруг увидел в его взгляде, швырнул саблю и с криком метнулся в дом. Середин выпрямился, обернулся — Барсихан тоже кинулся наутек.
Ведун сорвался с места, в несколько скачков догнал его, огрел оголовьем палаша но затылку. Хозяин покатился, а Олег развернулся — и очень вовремя, чтобы отстраниться от брошенного копья. Последний из стражников схватился за саблю, ударил — ведун парировал палашом и выбросил вперед щит, пытаясь сломать ему плечо. Руку воин убрал, но удар краем тяжелого диска пришелся в ребра, отчего глаза несчастного мгновенно потемнели, и Олег всего лишь избавил его от мук, тут же рубанув по горлу. Над двором повисла тишина. Ведун отер саблю об одежду стражника, спрятал в ножны и пошел к сараям, что стояли напротив дома. Там, в углу конюшни, отыскал старую паутину, всю смотал, наложил себе на порез. Увидел на стене веревку, у ворот — чурбак для рубки, прихватил и то, и другое, вернулся во двор. В первую очередь добрел до пруда, опустился на колени и долго, долго пил прохладную воду. Утолив первую жажду, перебросил веревку через ветку смоковницы, снял со стражника кушак и смотал им Барсихану руки за спиной. Подкатил чурбак под ветку. На конце веревки не спеша связал петлю, накинул ее хозяину на шею. Еще раз сходил попить, а вернувшись, отер мокрой рукой толстяку лицо. Тот вздрогнул, закрутил головой.
— Давай, вставай, любитель изящной словесности. Залезай на чурбак.
— Не полезу… — с хрипом замотал головой хозяин.
— А я тебе помогу. — Середин потянул всем весом свободный конец веревки, петля на шее Барсихана сузилась, и он тут же, как миленький, подбежал к чурбаку, запрыгнул на него.
— Нет ничего страшнее быдла, дорвавшегося до власти, — прошипел он.
— Электрическая сила, откуда здесь слова-то такие взялись, — искренне удивился Олег. — И, кстати, нет ничего страшнее власти, что довела до бунта даже самого тихого и послушного раба. А что касается всяких грязных и диких варваров, которых ты якобы приобщал к культуре и цивилизации, — то вот их самих мы сейчас и спросим. Пусть они судят.
Ведун толкнул калитку в сад и громко позвал:
— Зорди! Сюда иди!
Минутой спустя на двор выбежал надсмотрщик и застыл, увидев распластанные тела и залитую кровью землю.
— Свисти.
— А? — поднял араб на него шальные глаза.
— Свисти, чучело!
— Да, — кивнул Зорди, вытянул из-за пазухи свисток и дунул в него несколько раз.
— Молодец. Теперь ступай в дом и выгоняй сюда гарем. Им тоже под замком больше сидеть не нужно.
Вскоре двор начал наполняться людьми. Первыми прибежали на свисток невольники из сада и столпились возле калитки, глядя то на мертвецов, то на Барсихана с петлей па шее. Женщины, что выбирались из дома, прикрывая платками лица, тоже предпочли тесниться у дома — некоторые даже взвизгивали, когда выходящие из дверей подталкивали их сзади.
— Все, Зорди? — окликнул надсмотрщика Олег, заметив его в дверях.
— Евнухи отказались выходить, э-э-э… — замялся невольник, не зная, как обращаться к вчерашнему рабу. — Сказывали, хозяин гарем покидать запрещает.
— Ну, этим убогим всё равно, — махнул рукой Середин и повысил голос: — В общем, так, люди добрые! Всё, нет больше власти Барсихана! Всех объявляю свободными! Можете расходиться по домам. Выберемся как-нибудь до ближайшей границы, а там по домам разойдемся.
— Коли из Хорезма уйдем, так всё едино в землях Черных ханов нас поймают и в другое место продадут, — хмуро ответила одна из женщин.
— Ну, хотите, я вас и через соседние земли проведу?
— А детей моих ты потом кормить станешь? Как я троих выращу? Здесь я останусь. Авось, не прогонит новый хозяин. Хоть рабыней, а рядом с детьми оставит.
— И я детей не брошу. И я… — решительно ответили еще две женщины.
— Ну, ладно, бабы, — отвернулся от них Середин. — Им с детьми на руках податься некуда. А вы чего молчите, мужики? Неужто домой никто попасть не хочет?
— Не уйдем, — ответил пожилой невольник из задних рядов. — Через пустыню не пройдешь. А коли и пройдешь, всё равно поймают. У стражи глаз наметанный, враз беглых опознают. Хоть по одному пойдем, хоть вместе, а силы у стражников завсегда больше будет. Или на кол посадят, или побьют, ежели не сдашься.
— Какая разница? — взмахнул саблей Олег. — Уж лучше в бою голову сложить, чем в рабстве всю жизнь гнобиться! Мы им покажем, почем кровушка наша в сече стоит! До гроба запомнят!
От подобного предложения двое задних неволышков аккуратно протиснулись в калитку и смылись в сад. Остальные тоже промолчали.
— Да вы чего, мужики? — не понял Середин. — Вы чего, свободы не хотите? Дома своего увидеть не желаете? Жусуп! Чего молчишь? Домой пойдешь?
— Нет у меня дома, северянин. Арабы сожгли, когда на Пешхены шли. Жену и детей угнали, сад на дрова для костров порубили. Куда я пойду?
— А ты? — ткнул саблей в грудь другого Олег.
— Я уж и забыл, где мой дом, северянин, — покачал головой пожилой невольник.
— Ты?
— Зачем мне возвращаться, северянин? — скривился третий. — Мне на урезе своем всё едино те же канавы копать, сад поливать, землю пахать, плоды от зари до зари собирать. А еще бею отступные дай, хану в казну дай, за воду заплати… Дети есть просят, жена за бедность пилит. Не пойду, северянин. Хочешь — оставь, хочешь — тут убей. Всё едино стражники в пути зарубят. Чего зря ноги топтать?
— А ты? — спросил Середин ободранного мальчишку лет четырнадцати. — Ты же малой еще, вся жизнь впереди. Ужели в рабстве провести ее хочешь?
— Не помню я уже, откуда пригнали, северянин, — утер невольник загорелой рукой нос. — Куда пойду?
— Хочешь, с собой возьму? На Русь отведу, к делу пристрою.
— Да, счас! — гордо вскинул подбородок раб. — В лесах ваших ноги ломать, в ямах грязных жить и мясо сырое жрать? Нет уж, я лучше в Хорезме останусь! Здесь сосредоточие мира, здесь великая страна! Так я отсюда в ваши варварские углы и пойду! Не дождешься. Здесь, милостью досточтимого Барсихана, мы сыты всегда и под крышей живем. А вы там с голоду пухнете и друг друга в холода поедаете.
Середин попятился, развернулся к гарему, указал саблей на самую маленькую из женщин. Судя по телосложению — еще девочку:
— Ты! У тебя, думаю, детей еще нет, дома не забыла. Пойдешь со мной?
— И не забыла! — гордо ответила та. — Не забыла, как мать от зари до зари то у котла, но у кизяка, то козам хвосты крутит, а мы с сестрами навоз сушиться таскаем. Это здесь я в шелках, на коврах сижу, сласти ем. А там, кроме лепешек с творогом, и не знала ничего. Барсихану любимому ноги целовать стану, в могилу с ним лягу, в рабство пойду, коли повелит, а назад не вернусь!
— Пошли вон! — рявкнул на баб ведун и краем глаза заметил, как в сад выскочили еще несколько рабов. — Куда? За стражником? Ведите, я ему тоже кишки выпущу!
Середин понимал, что караульный возле рабов остался, наверняка, один. Да даже если и двое — он справится.
— Ну что, мой дорогой Барсихан? — подошел ведун к хозяину и, опершись ногой о край, слегка покачал колоду. — Думал я, змея ты подколодная. А оказывается — отец для всех родной.
— На Навруз мясо всем рабам досточтимый Барсихан дает, на Курбан-Байрам плов для всех варит, — неожиданно с гордостью подсказал мальчишка. — Вы там и не знаете, что это такое!
— Вот, — согласно кивнул Олег. — Так что же у нас получается? Наверное, вот что… Видишь седло у ворот? Это тебе выкуп за меня. Не очень большой — но ведь за раба, склонного к бунту, много и не дадут, правда? Так что я с тобой отныне в расчете. А ты… — Ведун аккуратно пропорол кончиком сабли вздутие на кушаке с левой стороны и поймал выпавший кошелек. — А это мне за работу. Моя работа ценится очень высоко, разве я тебе не говорил? Ах да, ты же не спрашивал. Работал я на тебя что-то недели три… — Олег взвесил в руке кошелек. — Пожалуй, маловато. Жусуп, ступай в конюшню и оседлай коня. Зорди, а ты иди в дом и найди мне хорошую хозяйскую рубаху, какой-нибудь плащ и чалму. А то мою одежонку немного испортили.
— Ключи от сундуков у Гультихара, северянин.
— Ну, так возьми! Мне, что ли, ковыряться?
Через десять минут Жусуп вывел из конюшни скакуна с расшитым золотыми нитями потником под седлом. Олег положил поперек холки перед седлом молельный коврик, потом кинул туда же принесенную одежду, вскочил на коня:
— Открывай ворота, Жусуп. Поеду. Я так думаю, дальше вы тут и без меня разберетесь…
Невольник послушно отодвинул засов. Олег проехал через приоткрытые створки, отпустил поводья и пнул пятками скакуна, посылая его в галоп.

Беглец

Да, всё получилось совсем не так, как он ожидал. Не довелось утонченному Барсихану познать, что рабство — страшное зло, за которое нужно расплачиваться, не довелось покачаться в петле. Хотя, может, это и к лучшему. Вдруг этот собиратель стихов и трактатов на деле окажется неким знаменитым мудрецом? Зачем Олегу слава того римского солдата, что зарезал великого сиракузского рабовладельца по имени Архимед? Да и невольники в его деле тоже стали бы не помощниками, а обузой. И вообще, нужно быть законченным полоумным идиотом, чтобы гнать людей к свободе пинками и саблей. Придется выбираться самому…
На дороге, тянущейся мимо дворца Барсихана, Середин взял влево, к городу. Наверняка ведь дальше, на уходящих к западу путях, стоят посты. Спустя примерно километр он отвернул снова влево, к другому дворцу, заехал с противоположной стороны и переоделся. К счастью, здесь все дома строят окнами во двор, поэтому чужих глаз можно было не опасаться.
Затем Олег вернулся на дорогу, подъехал ближе к городу и открыто поскакал влево вдоль высоких стен под развевающимся плащом. Всё равно стража искала беглого раба, а не верхового, богато одетого господина. Пока еще до них известие о новом набеге беглеца дойдет…
Добравшись до открытых на север ворот, ведун выехал на дорогу и поскакал по ней неизвестно куда. Уже смеркалось, и он торопился отъехать подальше, прежде чем удастся приступить к новому варианту плана побега — ведь последний, по сути, еще только начался.
Как и всегда, ближе всего к городу находились роскошные дворцы с обширными садами; дальше шли просто богатые дома, окруженные многочисленными рядами персиковых, грушевых, мандариновых и апельсиновых деревьев. Потом начались уже небогатые районы, которым, судя по всему, хронически не хватало воды: кроны в их садах были не крупными, полупрозрачными, не зелеными — с изрядной желтизной. Соответственно, и плоды не оттягивали ветви к земле, а всего лишь осыпали их. Тут не по полсотни двухведерных корзин с дерева собрать получится, а от силы с десяток. Заборы, соответственно, тоже были пониже, арыки — всего в локоть глубиной, а домики — глинобитные, с плоской крышей. В барак, где жили невольники Барсихана, таких домов поместилось бы три, включая сарайчики с дырявыми крышами, что находились в небольших, не огороженных двориках.
— Пожалуй, это именно то, что нужно… — Середин спешился, перекинул молитвенный коврик себе на плечо, отпустил подпругу коню и шлепнул его по крупу: — Беги, приятель. Если тебе повезет, до утра вернешься к хозяину. Если повезет мне — то к утру тебя уведет какой-нибудь конокрад.
Скакун мотнул головой и потрусил в обратном направлении. Чем хорош живой транспорт — никогда не выдаст, где именно остался его седок. И всё-таки… И всё-таки лучше отойти куда-нибудь в другой район. На всякий случай.
Найдя межу между участками, Олег двинулся по ней, надеясь добраться до следующего, параллельного проезда. Это оказалось немного сложнее, чем он думал: за садом обнаружилось хлебное поле, никак не разделенное. Чтобы не оставлять следов, ведун решил его обойти и уткнулся в заборы. А попытавшись двигаться вдоль них — напоролся на заросли акации. Вернувшись — проскочил межу, по которой шел с самого начала, и вскоре окончательно заблудился.
Возможно, днем выбраться не составило бы для него ни малейшего труда, но ночью, в темноте, когда не хочешь производить лишнего шума и ломать колосья… В общем, часа два по межам пришлось поплутать, прежде чем он попал на какой-то проулок. Путать следы дальше Середин не рискнул и тихо двинулся по улочке, вглядываясь в дворики. Выбрал один, на котором находилась крепкая с виду двухколесная повозка, остановился. Поднял глаза к небу. Темно. Очень темно. Наверное, сейчас около полуночи. Нужно часа четыре обождать. Только так, чтобы на глаза никому не попасться.
В первый миг ведун подумал лечь в арык, но потом решил, что это будет явный перебор, и, перемахнув ближайший заборчик, привалился к стенке с обратной стороны. Закрыл глаза. Сна толком не было — едва он проваливался в дрему, как ему снилось, что он вешает какого-то благообразного грека в белой тоге с красной полоской по краю, причем над головой у грека висит табличка музейного образца, указывающая, что это рабовладелец Архимед.
Олег тряхнул головой, отгоняя поганое видение, но место Архимеда тут же занял Плутарх, потом Аристотель, Диоген, Сократ, Пифагор. Потом пошли вовсе какие-то Рамсесы, Ираклии, Цицероны, а когда вешать пришлось Иммануила Канта, Середин не выдержал и встал.
Ночь еще продолжалась, но небо явно посветлело, и ведун решил, что ему пора. Легко перепрыгнув забор в обратном направлении, он дошел до облюбованного дворика, преодолел ограду и толкнул жердяную дверцу крестьянской лачуги. Она не поддалась. Олег пожал плечами, выбил ее ногой, шагнул внутрь.
Слева послышалось шевеление. Ведун рефлекторным движением выхватил клинок и пару раз рассек им воздух, дожидаясь пока глаза после уличной темноты свыкнутся с этой. Творить заклятье на кошачий глаз ему не хотелось — лишняя нагрузка на энергетику. А он ее в рабстве и так изрядно растерял.
Справа заплакал ребенок. Олег наклонил голову, прислушиваясь, потом кивнул:
— Иди, успокой.
Мимо прошмыгнула девица с длинными косами, подхватила из кроватки малыша. Ведун уже мог различить ее встревоженное лицо, а также еще одного малыша, лет четырех, поднявшегося на лавке у стены, и самого хозяина — скуластого, с коротенькой бородкой и жилистыми руками.
— Та-ак… Муж, жена, двое детей. То, что надо. Значит, убивать тут никого не придется. Наверное. Вы не бойтесь, я пришел с миром… — Середин с грохотом положил палаш на стол, в паре шагов и от молодого хозяина, и от его жены. Если дернутся — он всё равно первым схватить успеет. — Я хотел задать один вопрос, который может показаться вам странным. На удалении в один день пути отсюда есть хороший торговый город?
— Мечаглык на восход отсюда будет, господин.
— Отлично, — кивнул Олег. — У тебя есть дела в Мечаглыке, хозяин?
— Нет, господин.
— Странно. — Ведун сунул пальцы в кошелек Барсихана, достал одну монету: — Ты знаешь, что это такое? Это золотой динар. Я думаю, на него можно купить всю вашу землю вместе с вами впридачу.
— Наш участок отец выкупил за три динара, — поправил хозяин.
— Хорошо, — рассмеялся Середин, подбросил монету, поймал и грохнул ею о стол: — Пусть будет три. За мою поимку назначена награда как раз в три монеты. Только не золотые, а серебряные. Три дирхема. А мне очень хочется отсюда уехать. Посему предлагаю тебе, смертный: отвези меня в Мечаглык. Эта монета останется здесь, а когда мы доедем, я дам тебе еще две. Правда, так просто мне мимо стражи не проехать — но ведь ты можешь положить меня на повозку и присыпать сверху каким-нибудь товаром. Бояться тебе нечего, мне совсем не хочется выдавать свой путь кровавым следом. Лучше расплатиться и исчезнуть. Вы ведь не станете выдавать нашу маленькую тайну? Таким молодым людям еще рано садиться на кол.
— Я… — Мужчина с какой-то странной опаской взглянул на жену. — Я могу продать там арбузы. У меня на бахче созрело много арбузов. Да? В Мечаглыке хороший торг.
— Конечно, можешь, — кивнул Середин. — Но запомни пару вещей. Ты можешь захотеть выдать меня стражникам. Но тогда ты вряд ли получишь не то что золотые монеты, но и серебро. Скорее, даже то, что я дал, отнимут. И еще придется молить бога, дабы вас не заподозрили в сговоре со мной. Ты можешь захотеть меня убить и забрать всё, что у меня есть. Но тогда… — Олег начал загибать пальцы. — Тогда ты станешь девятым человеком, который захотел убить меня за последние два дня. Я ясно выражаю свою мысль?
— Да, господин… У меня и помыслов не было, господин…
— Я знаю, — кивнул Олег. — Но человек слаб, а соблазн велик. Оттого и предупреждаю. Не хочу оставлять за собой кровавые следы.
— Я… Мы с Гульрай пойдем резать… Резать арбузы, господин… Простите, господин…
Олег милостиво кивнул, убирая саблю, а затем закрыл нижнюю часть лица краем ткани, что свисала с тюрбана, пряча не столько свою личность, сколько дырявое ухо. Прислушался. Парочка вдалеке обсуждала услышанное. Это ведуна не очень заботило. Он сделал слишком выгодное предложение, чтобы от него отказались несчастные бедняки. К тому же, они должны сообразить, что если откажутся — гость захочет избавиться от свидетелей.
Вскоре на дверь домика упали кроваво-красные солнечные лучи, дети зашевелились в своих постелях. Еще прежде, чем они заплакали, родители появились перед домом, положили мешки, из которых сильно выпирали крупные шарики. Девушка, которой на вид показалось не больше шестнадцати лет, юркнула в дом, отворачивая от Олега лицо, муж побежал обратно на поле.
Дабы не смущать хозяйку, Середин подошел к двери, чуть приоткрыл, наблюдая за происходящим снаружи в щелку. Прикинул, как он выглядит со стороны: богатый плащ, роскошный тюрбан, дорогая сабля. Жалко, кожа светлая… Но уха не видно. Нет, за беглого раба не примут. Скорее, за знатного человека, то ли попавшего в немилость, то ли затеявшего интригу. Пожалуй, не выдадут. Знатные господа ссорятся и мирятся, а бедняку за обман голову враз сносят. Зачем им высовываться? Спокойнее золото прибрать — и молчок. Да и выгоднее…
Хозяин принес на своей узкой костлявой спине сразу два мешка, опустил на землю, унес, опять вернулся с двумя. Потом вывел из не видимого через щелку сарая забавного ослика с белой мордой и пегими пятнами на боках, запряг в тележку. Постучал в дверь:
— Можно ложиться, господин…
Олег открыл дверь, в два шага преодолел расстояние до повозки, лег на дно, подсунув молельный коврик под голову и прижавшись к одному из бортов. Мужчина тут же накрыл его длинной рогожей и принялся грузить арбузы. Вскоре, судя по шагам, ему на помощь пришла жена. Жесткие шары арбузов начали давить на бока и ноги — но не так сильно, чтобы причинять боль. Ради свободы можно и потерпеть.
— Соседям скажешь, к дяде Ургуну поехал, подарок повез. У него бахчи нет.
Тележка качнулась, принимая на себя вес возничего, и покатила вперед.
«Кажется, ушел», — подумал Середин, ощущая огромное облегчение, и неожиданно для себя заснул.

* * *

— Господин…
Олег дернулся от прозвучавшего на ухом шепота. Откидывая рогожу, поднялся, выдернул из-под арбузов ноги и сел на краю повозки. Прямо перед лицом свесила свои стручки акация, справа белела стена какого-то дома.
— А где город?
— Вот он, — шепотом ответил круглолицый крестьянин, подманивая его к углу дома. — Вон, рядом совсем. На улицах выпустить негде было бы. Заметили б.
Развязывая кошелек, Олег подошел к нему, выглянул из-за дворца… Да, действительно, в полукилометре впереди поднимались стены какой-то твердыни.
— Молодец, держи. Богатым теперь будешь, — отдал ведун два динара.
Потом перекинул половину золотых монет к серебряным, затянул узлы на обоих кошелях, закрыл лицо краем ткани и двинулся вперед. Солнце уже опускалось к горизонту и нужно было спешить, пока не закрылись ворота.
— Кто таков, откуда? — остановили его в воротах стражники.
— Стражник досточтимого Барсихана, — слегка приопустил край ткани Середин, показывая лицо, но не открывая уха. — С поручением. Сказывают, у вас в городе живет очень сильный колдун, да спасет меня Аллах от его гнева. Такой, что может превращать воду в вино, а воробьев в лягушек…
В том, что хоть какой-то чародей, но есть в каждом городе, Олег был уверен совершенно. Такие уж времена. Однако в самом крайнем случае — он, чужак, вполне мог и ошибиться. Потому и спрашивает.
— Ну, не знаю, как воробьев в лягушек, — усмехнулся привратник, — а трость в змею превращал, сам видел. Коли по этой улице пройти, на втором перекрестке вправо повернуть и до следующего перекрестка еще, то ближний сюда угловой дом его. Там еще дохлая ящерица над входом висит. С чужаков за вход в город два фельса.
Вот и пригодились медяки, найденные у сторожей Барсихана — два из них Олег дал за вход, еще один сунул в благодарность за подсказку и торопливо пошагал по улицам.
Дом здешнего колдуна ничем не отличался от соседних: те же глухие стены, края черепицы выступают примерно на ладонь. Даже ящерица оказалась не настоящей, а слепленной из глины и покрашенной — у нее в одном месте кусок брюшка откололся.
Олег постучал в ворота, потом еще, громче. А когда собрался уже колотить саблей, приоткрылось смотровое окошко, из которого выглянула гладко бритая голова с медной серьгой в ухе:
— Чего надобно в неурочный час?
— С чародеем хочу встретиться.
— Мудрый Бади аз-Заман отдыхает.
Окно захлопнулось.
Олег постучал снова, а когда невольник выглянул, весомо подкинул на ладони кошель Барсихана.
— Я спрошу, — кивнул лысый.
Спустя минуты две что-то громыхнуло, приоткрылась створка ворот. Середин прошел мимо почтительно склонившегося раба, быстро огляделся и повернул к достархану. Там среди подушек восседал, привалившись к резному столбику, мужчина с торчащей клочьями каштановой бородой, в распахнутом парчовом халате, в атласной синей рубашке и атласных же, но киноварных шароварах, в туфлях с высокими загнутыми носками, расшитых золотом и серебром и с кисточками на кончиках. В правой руке чародей держал фарфоровую пиалу, чалма была небрежно надвинута на лоб.
Здешний дворик, заметно меньший по размеру, нежели у рабовладельцев всех мастей, перекрывался решеткой с лозой полностью; прудик, больше похожий на высокую мраморную чашу с лилиями, был притиснут к стене, зато посреди двора под аккомпанемент похожего на скрипку гинджака танцевала упитанная дамочка лет тридцати в газовых шароварах и полупрозрачной курточке — или как тут эта одежда называется?
— Я пришел с миром, — сообщил Середин, выхватил палаш и положил его на ковер достархана.
Музыка оборвалась, танцовщица замерла, округлив глаза. Чтобы немного разрядить обстановку, ведун кинул сверху пока еще весьма тяжелый кошелек.
— Зейна, принеси гостю чаю. — Хозяин жестом отпустил музыканта и склонил голову в сторону Олега: — Может быть, кальян с маковым соком?
— Нет, благодарю.
— Ты присаживайся, снимай плащ, подкладывай себе подушку, угощайся орехами, — предложил хозяин. — Это что?
— Золото, — пояснил Середин.
— Золото? — вскинул брови чародей. — Дай угадаю. Ты прогневал великого халифа и теперь хочешь снадобье, чтобы за месяц не умереть на колу, пока он про тебя забудет? Нет, у тебя умер отец, и ты желаешь, чтобы всех братьев немедленно поразил страшный недуг?
— Нет, уважаемый Бади. — Олег расстегнул плащ, кинул возле столбика и вытянулся на достархане — сидеть на нем всё равно невозможно. — Я хорошо знаю, что на колу как раз хочется умереть сразу, а не ждать этой радости каждый день. И мне не нужно ничье наследство: я привык сам добывать то, что мне необходимо.
— Похвальная скромность, — кивнул хозяин. — Тогда за что же ты собираешься заплатить мне такие деньги? За какое колдовство? Ты задумал стать падишахом Хорезма? Тебя одолела черная немочь? Хотя, даже за немочь люди обычно обещают только серебро.
— Добро я свое растерял в дороге, уважаемый Бади. — Лежать на подушках во время серьезного разговора показалось Середину уж очень развратно, и он сел по-турецки, подобрав под себя ноги. — А промысел мой к твоему весьма близок. Вот и хочу я тебя попросить, досточтимый, открыть предо мной кладовую со своими зельями, травами, снадобьями, порошками да припасами. Я бы, глядишь, кое-что себе отобрал, дабы совсем уж без сил магических не остаться. Мало ли чего? Может, вылечить кого понадобится, злых духов отпугнуть, защиту от сил нечеловеческих получить…
— Ну, припасы, что за золото из дальних земель выписаны, я тебе не дам, — ответил хозяин, — не для того я их возил издалека, чтобы потерять так просто. Самому надобны. А то, что здесь собрано, насушено, наговорено — оно всё золота не стоит, медный фельс ему цена в хороший день. У людей за слова свои, за мудрость деньги беру, а не за травки, не за пряности тертые. Мне лишнего тоже не надобно, трудом своим честным и знанием жить привык.
— Фельс у меня тоже есть… — прищурился Олег.
— А надо ли возиться из-за медной монеты? — развел руками чародей.
Тут танцовщица на серебряном подносе принесла пиалу из тонкого полупрозрачного фарфора, в которой до половины был налит чай и плавали два лепестка розы. Ведун чуть оттянул край материи, сделал крохотный глоток, чтобы не обжечь губы, но не успел и поблагодарить, как хозяин заботливо предложил:
— Ты отведи хвост-то, мешает. Ветра здесь нет, пыли и песка тоже. От чего закрываешься? А?
Ведун чуток поколебался, потом отдернул тряпицу.
— Ну вот, нечто подобное я и ожидал, — довольно захлопал в ладоши чародей. — Вот, стало быть, чего истинно гость мой боится.
Олег опустил глаза на палаш. Хозяин недовольно наморщился:
— Ай, перестань. Ужель совсем за глупца меня считаешь? Коли человек с проколотым ухом не сидит на колу, а гуляет средь бела дня по городу, одет в богатые одежды и легко платит золото за снадобья для магии — значит, он не прост, совсем не прост. Похоже, если позвать стражу, то как раз этот человек пойдет гулять дальше, а один очень, очень умный чародей останется лежать с распоротым брюхом. Это будет несправедливо. Как тебя зовут, беглец?
— Олегом.
Немного успокоившись, ведун поднял пиалу, сделал еще глоток.
— Северянин?
Середин кивнул.
— Да-а, далекие края, далекие. Слышал я, там, у вас, стояла гора мира, с которой разошлись в разные стороны все земные народы.
— Русские остались, — сообщил Середин.
— Русские! — обрадовался Бади аз-Заман. — Я слышал про такой народ! Вы воюете с булгарами и византийцами.
— Это было давно, — ответил Олег. — Прошлым летом. Сейчас у нас мир. Наверное… Так ты поделишься со мной зельями, уважаемый?
— Ох, колдун Олег, — покачал головой хозяин. — В нашем деле так часто приходится просить помощи у зла во имя добра и у добра ради пары монет, что очень быстро перестаешь отличать одно от другого. Творишь ли добро, помогая покупателю лишить купца воли к торговле? Творишь ли зло, учиняя ливень, дабы помешать визирю отправиться на охоту? Я уже давно лишился веры в то и другое, а потому ныне следую только одному правилу. Я помогаю тому, кто пришел ко мне, и если это кажется бедой кому-то другому, пусть тоже придет и поведает свои желания.
— Разумно, — согласился ведун, которому не раз приходилось маяться тем же вопросом. Взять хоть банальный приворот: одному помогаешь — другому волю ломаешь. Одному счастье — другому постылость. Как тут выбрать?
— Ко мне пришел ты, северянин, — подвел итог Бади аз-Заман. — Посему и думать мы станем только о тебе. Я знаю, что ты хочешь. Это чародейство мне по силам, и тогда моя совесть позволит мне прибрать этот позванивающий мешочек.
— Поделись зельями, уважаемый, — попросил Олег. — Дальше я и сам как-нибудь выкручусь.
— Был я на торгу пару лет назад, — словно не слыша собеседника, продолжил хозяин. — И увидел, как от жары у тысяцкого Ургена, верного слуги нашего любимого эмира, пошла носом кровь. Как верный слуга халифа, я тотчас кинулся к нему и остановил кровотечение, даже не взяв за это платы. Правда, у меня осталась тряпица, коей я промакивал его кровь… Нет-нет, у меня и в мыслях не было наводить на храброго Ургена чары через его плоть… Но я подумал: пусть полежит. Ведь нити наших судеб переплетаются всяко…
— Это предусмотрительно.
— Конечно, — согласился Бади аз-Заман. — Ибо теперь я могу, используя плоть тысяцкого, навести его облик на тебя. Разумеется, эти чары не вечны, их хватает всего на семь дней. Но семи дней вполне хватит, чтобы покинуть Хорезм.
— Ты прав, мудрейший, — склонил голову Середин. — От такой помощи я отказываться не стану. Однако прошу: приоткрой всё-таки свои кладовые. Дай мне в путь хоть что-то, чего не жалко. А то я вовсе с пустыми руками остался.
— Ну… — качнувшись вперед, чародей подобрал кошелек, взвесил его в руке. — Ну, с хорошим человеком можно и поделиться. Обряд надобно в полночь проводить, посему не спеши, у меня ныне останешься. К тому же сейчас нам принесут седло барашка, сваренное в крепком курином бульоне, с имбирем, кориандром и зеленым луком. Самбын как раз доложился, что достал мясо и положил в суп китайскую лапшу, а сейчас готовит соевый соус… Ох, — сглотнул он, — я жду этого часа с самого обеда. Самбын! Ты скоро?.. Слышишь? Молчит, не отвечает. В наше время рабы ведут себя так, словно это мы принадлежим им, а не они нам. Ты инжир бери, северянин, орехи. Ты с дороги поди проголодался.
— Благодарю, уважаемый, — кивнул Олег, допил зеленый чай и потянулся за орешками.
— Коли ты из столь далеких земель, северянин Олег, откуда у тебя столь хорошее владение нашим языком? — чуть склонил набок голову хозяин.
— Это заклинание я сотворил еще до того, как потерял свои снадобья, — вежливо ответил Середин.
— Наверное, это очень полезный обряд? — вкрадчиво поинтересовался Бади аз-Заман.
— Да, — кивнул Олег, — если не обращать внимания на побочные эффекты. У вас есть желание лишиться дома и попасть в чужие земли с голыми руками, уважаемый?
Чародей стрельнул взглядом на мочку его уха и вскинул руки:
— Молчу, молчу! Этой тайны знать не желаю. Упаси меня Аллах от такого соблазна. А правду ли сказывают, северянин, что в ваших пределах люди ходят в шкурах, живут в земляных норах, едят сырое мясо и постоянно воюют с племенем людей с собачьими головами?
— В земляных норах обычно сыро, уважаемый Бади, — покачал головой Олег. — Для тех, кто рассказывает такие нелепицы, у нас обычно роют ямы — погреба называются — и сажают туда на ночь. А в остальное время там хранят от порчи продукты. Сырое мясо, бывает, едят. Коли медведя заваливают, мясо у него с загривка срезают, густо засыпают солью с перцем, да на недельку в холодок. Потом режешь мелкими ломтиками — и на язык. Просто сказка! Ну, а коли просто есть хочется, то варить или жарить приходится, куда денешься? В шкурах вправду ходят, у нас это шубами называется. По нашей погоде зимой без этого из дома носа не высунешь. Что до племени людей с собачьими головами, то их я искал, искал… На Руси сказывали, близ Урала они обитают, на Урале — что возле Самарканда, а в Самарканде опять на Русь отправили…
— Я так и подозревал!!! — зашелся в довольном смехе Бади аз-Заман. — Ай, купцы, ай, сказочники! А вот еще уважаемый ибн-Хордадбех писал, что возле уруского города Суздаля видел он великана страшного, что на цепи у князя тамошнего сидел. Ростом он с трех человек, злобен видом и повадками своими и речи человеческой не внемлет?
— Это было, — признал Середин. — Таких красавцев я пару зим назад с десяток самолично завалил.
— Ва-Аллах! А я и не поверил! А верно ли сказывают, будто урусы все, как снег выпадает, товары свои на поляны выкладывают, а сами в землю зарываются, да спят до весны. Тем временем из западных земель купцы приходят, товары сии забирают, а свои оставляют. И обманывать никак нельзя, потому как ничего урусов не бесит сильнее, нежели пропажа добра своего. Они тогда насылают на воров проклятие, и у обманщиков тех встают из могил их предки, приходят к детям и душат их своими руками. А как задушат, так сразу на кости и рассыпаются?[46]
— Не, спать мы, конечно, любим, — не выдержав, расхохотался Середин. — Но не до такой степени. А что до добра нашего, то охотники до русской халявы долго обычно не живут. Обры про то рассказать могли бы, да не осталось ныне ни единого. Хазары еще могут — но уже не все, не все… Вот торков порасспросить еще можно. Но торопиться надобно, а то нынешним летом им тоже что-то в русских пределах понадобилось. Значит, не жильцы больше… Вот ты тоже мне ответь, мудрейший, правду ли сказывают, что у вас тут есть горы, в которых глубокие ущелья все самоцветами засыпаны? Но стены так круты и высоки, что не спуститься вниз человеку. Посему хитрецы хорезмские голубей с собой берут, брюшко им медом мажут и зерно вниз кидают. Голуби вниз за зерном летят, клюют, а как возвращаются — самоцветы-то им к животам и прилипают!
— Где такие ущелья? — насторожился Бади аз-Заман. — Я тоже туда хочу!
— И я хочу! — Чародеи расхохотались.
— А правду ли сказывают, северянин Олег, у вас такие холода, что вы птиц, дабы не кормить зимой, водой обливаете, они и застывают. И лежат всю зиму в кладовке, а по весне вы их оттаиваете и снова выпускаете?
— Правда. Только им сперва шею сворачивают и ощипывают начисто. И коли выпускают, то только в суп. А правда ли, что обитает у вас птица Рух, напоминающая видом орла. Имеет она размах крыльев в тридцать шагов. А каждое перо — двенадцать шагов в длину. Когда она голодна, то ловит слона, поднимает в воздух, после чего бросает вниз и лакомится.
— Правда. Однако же живой ее никто до сего дня не видел. Токмо кости находят в пустыне невероятного размера. Я сам видел и трогал. А скорлупа ее яиц в состав зелья входит, что бессмертие дарует. Я его дважды для эмиров Хорезма делал, и для Черного хана.
— И они стали бессмертными? — наклонился вперед Олег.
— То неведомо, — пожал плечами чародей. — Черного хана в битве зарубили, а эмира одного наложница задушила, другого на охоте застрелили. То ли по серне промахнулись, то ли дети наследства ждать устали…
Так, за мудрой беседой, они и провели вечер — плотно поужинали, выпили два чайника чаю, съели блюдце орехов и столько же фиников и инжира. Это длилось до тех пор, пока Олег не помянул про каменную ящерицу, что обитает где-то в здешних пустынях. Шкура ее так прочна, что невозможно пробить даже сталью, а сердце столь сытное, что человек, съевший его, способен месяц обходиться без пищи. Чтобы добыть это животное, его сперва подкармливают мясом с перцем. От перца ящерица начинает бегать с открытым ртом — тут-то в нее и стреляют из лука в рот.
— Сказывают, — зевнул разомлевший от угощения Середин, — доспехи из нее делать здешние воины желали, да токмо не разделать никак ящерицу. Шкуру-то ничем не порезать!
Тут хозяин вдруг хитро улыбнулся, встал с достархана и пальчиком поманил Олега за собой. Они вошли в дом, опустились в прохладный подвал, в котором по хлопку хозяина загорелись семь масляных светильников. Здесь под потолком во множестве свисали пучки трав, лягушек и ящериц, сохли в тонких сеточках пауки и скорпионы, мухи и куски коровьих лепешек. На полках вдоль стен, на лавках, на полу, на столе, под столом стояли сплетенные из соломы короба, кувшины, бурдюки, в углу неряшливой кучей были свалены рога: лопатообразные лосиные, ветвистые оленьи, закрученные в спираль сайгачьи. Все со следами попилов — видать, зелья от мужской слабости здесь в большом спросе.
— Смотри, — подманил к себе гостя чародей, открыл один из коробов, достал несколько кожаных лоскутов, выбрал один из них, в два пальца толщиной и около полуметра длиной, со следами клетчатого серо-черного окраса на внешней стороны. — Отрежь кусочек.
Середин пожал плечами, выдернул нож, прижал лоскут коленом к лавке, оттянул левой рукой и полосонул по краю. Кожа дернулась, загудела под лезвием, как струна — но не поддалась. Олег резанул снова, вкладывая всю силу — но опять не смог оставить на краю никаких следов.
— Сам эмир Ургенча, первый советник падишаха, купил подстреленную каменную ящерицу у одного из нукеров за полновесные сто золотых динаров и прислал ее мне вместе со своим бешметом, чтобы я подшил его одеяние этой непробиваемой кожей. Эмир опасался кинжала убийцы. У него было много врагов. Он думал, что сможет спасти свою жизнь, укрыв тело красивым бешметом. Ведь не мог же он являться к падишаху в кольчуге! А убийцы хитры и способны подстеречь где угодно. Да-а-а… О прошлом годе его отравили на пиру алмазной пылью, и он истек кровью еще до того, как я успел добраться до дворца…
— Как же ты снял и раскроил шкуру? — вернул его от воспоминаний к реальности Олег.
— А-а, — спохватился хозяин. — Дай свой кинжал. — Бади аз-Заман принял ножик, коснулся языком пальцев, потеребил ими кончик клинка, что-то тихо бормоча, потом хитро глянул на ведуна, положил кожу на стол и довел лезвием вдоль края, без малейшего усилия отрезая тонкую полоску. Остановился, не дойдя до середины, и довольно захихикал, созерцая изумленное лицо гостя. Небрежно отер клинок о рукав:
— Эмир сказал: «Я дам тебе десять золотых, мудрейший, коли ты сможешь подбить мой бешмет этой шкурой за десять дней. Или посажу на десять дней к голодным тиграм, коли не сможешь это сделать». Мне пришлось постараться… Давай, колдун Олег, допили ее до конца.
Середин принял свой нож, попытался продолжить разрез, но кожа, естественно, не поддалась. Он хмыкнул, смочил кончиком языка пальцы, потер ими лезвия, попытался резануть еще раз — без толку.
«Спокойно, — остановился Олег, стараясь не слушать довольные смешки чародея. — Если бы всё было так просто, шкуры каменных ящериц носила бы вместо брони половина Хорезма. Тут есть некая хитрость. Некая уловка, до которой додумался опытный аз-Замаи, а значит — могу додуматься и я. Чародей использовал мой нож — значит, разгадка не в оружии. Он смочил клинок слюной… Зачем? Резать собирались кожу, а она, хоть и не пробиваема сталью, всё равно остается кожей, со всеми ее качествами. Может мокнуть, сохнуть, перевариваться в желудке, если хорошенько разварить… Стоп! Кожа может перевариваться. А слюна, как ни крути, хоть и слабо, но может ее разъедать. В ней же полно ферментов, если верить школьному учебнику по зоологии! Правда, действует слюна слабо. Но если использовать заговоры на девять сил, ее свойства можно усилить. Нет, лучше сорок-сороков, тогда эффект ощутимее получится…».
Он снова смочил слюной пальцы и потер ими кончик ножа, тихо наговаривая:
— Ты, Ярило огненное, из крупинки деревья поднимаешь, из капельки реки делаешь, из зернышка амбары наполняешь. Дай силу свою слюне моей человечьей. Как из зернышка дуб могучий поднимается, так бы и слюна моя в сорок-сороков слюн обратилася, всё съестное поснедала бы, а живое и мертвое оставила. Слово мое Сварогом дадено, Даждьбогом дозволено, птицей Сирин к тебе послано…
Пальцы, несмотря на запрет в наговоре трогать живое, защипало — Олег поспешно вытер их о штаны, потом опустил лезвие на разрез и быстрым движением рассек кожу до конца. Тут же вытер клинок о рукав — как бы слюна заговоренная куда не попала, — вогнал в ножны и протянул отсеченную ленточку чародею.
— Ловок, ловок ты, северянин, — покачал головой Бади аз-Заман. — Я над этим три дня голову ломал…
— Это твоя мудрость, а не моя, уважаемый, — поспешил успокоить колдуна Середин. — У меня были подсказки. Я ведь видел, как это делал ты.
— Да, воистину, — согласился хозяин, глянул на отрезанный ремешок и махнул рукой: — Оставь себе, северянин. Это подарок. Не каждый день и не каждый год встретишь хорошего собеседника. Будешь удивлять друзей плеткой, которую не берет ни топор, ни меч.
— Дозволь еще кое-чем поживиться, мудрый Бади аз-Заман, — не поленился почтительно склонить голову Олег. — Тяжело колдуну без снадобий, сам понимаешь.
— Ладно, — решился хозяин. — Сказывай, чего хочешь? A там я отвечу, дам али нет.
— Сперва соль с перцем — без нее ни еды, ни ночлега нет. Чем еще от нечисти отговориться? И хорошо бы еще с сушеной полынью или можжевельником, нежить их не любит.
— Листья анчара добавляю, полыни нет, — кивнул Бади аз-Заман, проходя вдоль полок. — Его нежить тоже не терпит. Вот…
Он снял увесистый кувшин, заглянул внутрь, помешал палочкой, огляделся…
— Э-э-э-э… Ладно. — Он развязал кошелек Барсихана, вытряхнул динары на стол, пересыпал смесь в него, затянул и кинул Середину. Тот поймал подарок на лету, повесил на пояс, рядом со вторым кошелем, почесал подбородок:
— Птичьи перья, змеиная кожа, чтобы морок разгонять, лягушачья голова и мышиный хвост — чтоб его наводить. Хорошо бы болиголов и чистотел — погоду подправлять, коли буря случится, толченые ноготки — кровь останавливать, крысиное сало — немочь насылать, кость быстроногого животного — дабы коня встряхнуть, коли понадобится. Еще коготь зверя и муху сухую — врагов перессорить, лапу заячью — след путать…
— Лапы нет, — остановился чародей. — Нет, есть, но кроличья. А она годится разве глаза от тайников отводить…
Колдун пожертвовал для гостя короб из-под остатков ящерной шкуры, который стараниями ведуна и благодаря щедрости хозяина очень быстро наполнился почти до краев. Такого количества колдовских заготовок Олег не имел никогда за всё время пребывания в этом мире. Да оно и понятно: не с руки скитальцу заготовками заниматься. Там травин немного нарвешь, там перья или шкуру брошенную змеиную подберешь — тем изыскания и заканчивались. Не повесишь же лягушачью шкурку или мышиные хвосты под седлом сушиться — случайные встречные или селяне из проезжей деревеньки могут и не понять.
— Благодарю, уважаемый, — поклонился Середин. — Не знаю, как бы обошелся без помощи твоей.
— А и не надо обходиться, — небрежно отмахнулся хозяин. — Коли ты с ласкою, то и я с добром. Однако нам бы не припоздниться…
Он быстро вышел из погреба, захлопнул дверь, провел по ней ладонью, бормоча тайные слова, затем побежал дальше и остановился на пороге, подняв глаза…
— Чуть не опоздали, колдун Олег, — облегченно вздохнул он. — Вон, глянь. Северная звезда всего чуть-чуть до ветки расщепленной не дошла, что я специально на сарае поставил. Иди, садись во дворе. Я платок и угли принесу. Под небом обряд проводить надобно. Луна на себя твой лик примет, дабы назад вернуть, как этот потеряешь. И смотри, седьмую ночь на дворе проводи! Не то вовсе без лица останешься!
Бади аз-Заман убежал. Олег прогулялся по еще горячему после долгого дня двору, сел по-турецки возле чаши с водой, от которой веяло хоть какой-то прохладой.
— А-а, северянин… — обрадовался хозяин, выходя из дома с большим черным мешком. — Так тебе сей обряд ведом? Ну, тогда и пояснять нечего.
Он открыл мешок, деловито выставил по сторонам от гостя четыре бронзовые пиалки с резным дном, сыпанул в них уголь, отошел к достархану и стукнул кулаком по ближнему столбу. Над двором покатился звонкий металлический звон.
— Это чтобы невольники не высовывались, — пояснил он. — А то вечно кто-то из стада высовывается в неподходящий момент.
— Не боишься помогать бывшему рабу? — не выдержал Олег. — Вдруг и свои на свободу захотят?
— Тому, кто сам за себя борется, и помочь не грешно, — вполне серьезно ответил чародей. — А кто выю подставляет, на том ездить положено, а не помогать. Замолчи, отвлекаешь.
Бади аз-Заман омыл лицо из чаши, опустился на колени, стукнулся лбом о пыльную землю:
— Всевидящий и милосердный, тебя о прощении молю, ибо труд мой грешен. В тебя одного верую, тебя о снисхождении молю. Не по сомнениям душевным, а лишь хлеба насущного ради…
Чародей поднялся, снова омылся из чаши, повернулся к беглецу:
— Итак, начнем смывать твой облик…
Он зачерпнул из чаши воду, вскинул ее вверх. Горсть разорвалась на мириады капель, плавно осела вниз. Олег мгновенно промок насквозь, чувствуя, как ледяные капли скатываются по спине, по волосам, лицу.
Бади аз-Заман воздел ладони к небу и заговорил на мертвом языке. Это означало, что самого интересного Олег будет лишен: он не поймет ни единого слова из используемых заклинаний. И, естественно — ничего не запомнит.
Чародей опять опустил руки в чашу, тряхнул руками на пиалы — они зашипели, в них вспыхнул огонь, подпрыгнул, закачался, но вскоре осел, сменив ярко-красный цвет на пронзительно-бирюзовый. Хозяин выхватил платок и, не прекращая заговоров, взмахнул им над головой гостя. Из пиал, быстро густея, повалил сизый дым, закрутился вокруг ведуна, и тот почувствовал в лице легкое покалывание. Самое поразительное — дым не вызывал першения в горле, кашля, хотя и попадал в легкие.
Пронзительный возглас — и дым легко развеялся. Чародей, прищурившись, провел пальцами по лицу гостя, и Олег вдруг понял, что стал совершенно сухим.
Левую руку Бади аз-Заман вытянул над чашей — в нее прыгнул комок воды, — правой набросил на голову Середина платок. Маг медленно донес покачивающийся полупрозрачный комок, положил его поверх платка, чуть отступил и хлопнул в ладоши. Ком, словно от испуга, лопнул, потек вниз обжигающими струйками. Чародею этого показалось мало: он подскочил, схватил платок, начал наносить им на лицо ведуна горячие мазки. Отступил, наклонил голову, оценивая результат. Потом рванул платок, раздирая на части, кинул в пиалы. Из них опять вырвался дым, начал закручиваться вокруг Олега. В этот раз кожу уже не защипало, а резануло острой болью — ведун чуть не закричал! К счастью, экзекуция длилась недолго. Повинуясь возгласу чародея, дым рассеялся, оставив свою жертву приходить в себя.
— Я могу умыться, уважаемый? — прохрипел ведун.
— Конечно, северянин…
Олег с трудом встал, подошел к чаше и макнул в нее голову целиком. Холод впился в лицо крохотными коготками и выцарапал из нее ощущение ожога. Середин приподнял голову, чуть подождал, пока успокоятся мечущиеся туда-сюда волны, и увидел морщинистое лицо человека лет пятидесяти, с опрятной бородкой и ярко-голубыми глазами.
— Ты настоящий мастер, мудрый Бади аз-За-ман, — восхищенно пробормотал Олег. — Настоящий мастер. По сравнению с тобой я жалкий ремесленник.
— Обычное заклятие, мой друг, — небрежно ответил хозяин, но было видно, что восхищение гостя ему приятно. — Отныне у тебя есть семь дней, дабы спокойно покинуть пределы Хорезма. Куда ты желаешь попасть?
— Я думаю, нужно скакать к морю, а оттуда вверх по Итилю домой… — Середин специально использовал старое название Волги, чтобы не путать чародея.
— Утром выйдешь через северные ворота, проедешь по тракту около часа, там будет развилка. Повернешь налево и скачи. Далее дорога одна. Каравану там дней тридцать пути, но верховой поспеет за пять.
— Интересно, а знает ли кто-нибудь в городе тысяцкого Ургана?
— Всё! От мала до велика.
— А я как раз мыслил одеяние новое вместо этого купить, да пару скакунов в дорогу. Что мне делать, коли каждый встречный и каждый купец станет меня узнавать, расспрашивать про дела, семью…
— Да, — поморщился чародей. — Так всегда. Самое трудное получается легче всего. С мелочами обязательно чего-нибудь забудешь. Я велю послать с рассветом раба, конюха своего. Он приведет лошадей от Алги-паши. Понравятся — расплатишься. А одежу придется менять по дороге, на вкус раба я полагаться не берусь.

Храм

Чего больше всего хотелось Олегу, так это найти Белей-пашу и нанести ему визит — не с цветами, разумеется, а с палашом и крепким щитом. Шумно, конечно, получится — но ради прежних отношений можно и рискнуть. Теперь он не прежний голый невольник, а человек с оружием, деньгами и в неброской одежде. Однако не повезло: долгий тракт вывел его к совершенно незнакомому селению, почти не имеющему вокруг себя садов, но размерами, на глазок, даже больше, нежели то, первое, в которое он попал в этой стране. Зато еще за несколько часов до того, как ведун увидел ровные каменные стены, на него дохнуло морем, непередаваемой смесью свежести, привкуса соли и запаха гнильцы. Высоко в небе белыми черточками мелькали чайки, а на плоских крышах сараев возле одноэтажных мазанок, что не поместились в пределах города, сохли не абрикосы, не инжир или резаные груши, а груды выпучивших глаза серых рыбешек.
— За всадника пять монет… — устало сообщил стражник, привалившийся к стене.
— Ты как с тысяцким великого халифа[47] разговариваешь?! — рявкнул Олег, за пять дней пути привыкший к уважительному отношению, и убрал конец чалмы с лица. — Не узнаешь?!
— Простите, господин, — оторвавшись от опоры, почтительно склонился привратник.
— В этой глуши есть достойный меня караван-сарай?
— Возле торговой площади, господин.
О плате за въезд разговор уже не шел. Ведун тронул пятками коня и миновал ворота. Стражник за спиной еле слышно фыркнул что-то типа «футы-нуты», но Середин только усмехнулся. Знал бы служивый, кто проехал мимо него на самом деле!
Торговую площадь в большинстве селений найти не сложно — именно к ней ведут все дороги. Олег ехал по узкой улице с глухими стенами, свысока поглядывая на идущих с корзинами на плече женщин, на жалко одетых мужчин с серьгами в ухе, а однажды встретил тесную толпу из почти полусотни голых невольников со связанными за спиной руками и петлями на шее. Рука невольно поползла к рукояти палаша — но остановилась. Что он мог сделать? Один, всего лишь с саблей и парой заклинаний — против целого города? Нет, даже целой страны — ибо весь восток, вся эта цивилизация держится на рабском труде. Как, впрочем, и весь Запад. Всё, на что способна сейчас Русь — это бить по рукам тех, кто тянется к ее людям, да освобождать невольников в местах, до которых удается дойти русским ратям. Сейчас беглому рабу оставалось лишь одно: спастись хотя бы самому. Ни на что иное он рассчитывать не мог. Однако настроение всё равно безнадежно испортилось.
По правую руку Середин увидел распахнутые ворота, обширный двор, на котором толпилось множество людей, фыркали верблюды, ругались о чем-то купцы в халатах и с платками на головах. Такое могло быть только в одном месте, и Середин повернул туда.
— Что желает господин? — подбежал мальчишка лет десяти, босой, но в пышных синих шароварах, в просторной, явно великоватой рубахе. Без серьги — наверное, хозяйский сынишка.
— Прими, — спешившись, кинул ему поводья ведун. — Хозяина ко мне позови. Сумки в мою комнату отнесешь.
— Да, господин.
Служка побежал к конюшне, ведя в поводу пару: Олег, как всегда, предпочитал скакать о двуконь.
Ведун дошел до колодца, откуда невольник черпал воду в длинную, выложенную камнем канаву, из которой жадно пили десяток овец, подставил ладони, омыл лицо. Потом вытянул под струю конец чалмы. Раб его словно не заметил: черпал и черпал, как заведенный механизм.
Над городом зазвенел пронзительный голос муэдзина. Олег резко развернулся, хлопнул в ладоши:
— Малец! Мой коврик.
Служка поднял голову, увидел сверток перед седлом, со всех ног помчался к гостю, передал. В это время в караван-сарае уже почти все успели опуститься на колени, поэтому Середин встал точно так же, лицом к Мекке. Прекрасной Маре это всё равно, а отличаться от мусульман ему совсем ни к чему. Проговорив обычные восхваления Ледяной богине, ведун скатал коврик, перекинул через плечо. Ступил под высокий голубой купол, что укрывал здание постоялого двора.
— Приветствую вас, господин, — склонившийся хозяин караван-сарая едва не задел гостя своей феской.
— Можешь звать меня эмиром Урганом, — снисходительно позволил Олег. — Продай моих коней вместе с упряжью, мне они больше не нужны. Где моя комната?
— Позвольте проводить, досточтимый эмир… — Хозяин быстрым шагом пошел вдоль стены, что ограничивала обширный зал под куполом. Загибая пальцы, остановился перед седьмой дверью, толкнул: — Прошу, господин. Мы готовили ее для вас.
Небольшая комнатка — метров десяти, без всякой мебели — была щедро выстелена коврами и усыпана добрым десятком подушек самого разного размера. В противоположной стене небольшое оконце выходило прямо в густую листву.
— Это акация, господин, — прошептал хозяин. — Через нее никто не пролезет. Прикажете смочить войлок?
— Нет, — скинул с плеча коврик Середин. — Хочу поесть после дороги.
— Плов, вареная курица, оленина жареная, баранья нога, запеченная в глине, рис, китайская лапша, каша пшеничная с урюком и курагой, лебедь…
— Мясо в дороге надоело! — вскинув руку, остановил хозяина Олег.
— С утра рыбу маринадом залили, — тотчас нашелся тот. — Коли прикажете, велю готовить кебаб.
— Прикажу… — Середин расстегнул заколку плаща и небрежно бросил его поверх коврика. — Арбуз порежьте, я сейчас выйду.
Хозяин с поклоном вышел, а вместо него протиснулся служка, неся на плече чересседельную сумку.
— Не пыхти, не тяжелая, — посоветовал ему Олег и подбросил в воздух фельс. Мальчишка, опустив сумки, влет сцапал монетку, поклонился:
— Благодарю, господин.
— Скажи, коли ведаешь, из каких мест к вашим пристаням торговые корабли приходят?
— Отовсюду, господин.
— Что, и из Царьграда? — подначил его ведун.
— А как же, — кивнул тот. — Но редко. Русские золото за волок требуют. Не хотят чужих через свои земли пускать, сами токмо плавают.
Олег рассмеялся своей наивности: он совсем забыл, что на месте будущего Волго-Донского канала во все времена существовал оживленный волок.
— А от нурманов плавают?
— Не, — мотнул головой мальчишка и задумчиво добавил: — Видать, торговать нечем.
— Ишь ты, — пригладил бородку Середин. — Русские тоже не плавают?
— Русских много, — не согласился служка. — Они все товары по Итилю и доставляют.
— А венецианцы?
— Приплывали, — неожиданно сообщил мальчик. — Но давно. Я маленький тогда был.
Ведун рассмеялся снова и кинул ему еще монету:
— Держи, старичок, Ступай, за лошадьми моими присмотри. Они отдых честно заслужили.
Он снял чалму, вместо нее водрузил на голову черную тюбетейку с золотым шитьем, потянул на себя дверь и вышел в общий зал, что служил по совместительству и трапезной. Там с удовольствием вытянулся во весь рост на положенном ему достархане с пушистым — ворс в ладонь высотой, — персидским ковром, подпихнул одну из валяющихся подушек себе под бок, а вторую под голову.
Тотчас подбежал служка, поставил медный поднос, покрытый тонкой чеканкой. На нем лежали виноград, несколько персиков, стояла пиала с рассыпчатой халвой и еще одна с нугой и миндалем. Минутой спустя тот же служка принес блюдо с ровно порезанным на дольки, крупянистым темно-красным арбузом.
Пока Олег утолял жажду истекающими соком дольками, подоспел и ужин: блюдо с десятком слегка обжаренных шашлычков, нанизанных на тонкие деревянные палочки, мисочка соуса с небольшой деревянной ложкой и лепешка, присыпанная горячей лапшой и рисом с курагой.
— Никогда не думал, что это называется кебабом… — пробормотал ведун, поливая соусом верхнюю палочку и стаскивая зубами верхний кусок. Как и обещал хозяин, шашлык оказался из рыбы.
Тем временем в общий зал подтягивался парод. На улице вечерело, делать там было больше нечего. Шумно переговариваясь, перебирая четками, смеясь, купцы разваливались на достарханах. Служки со всех ног бегали по залу с подносами, хозяин не спеша разжигал развешанные по стенам лампы. Только в центре вместо тусклых ламп караван-сарайщик вставил в держатели на столбах два факела, запалил их от свечи. Тут же заиграли гинджак и небольшой барабан. В ушах у музыкантов блестели серебряные серьги — ценные, видно, рабы.
На каменную центральную площадку вышла девушка лет двадцати в почти прозрачных шароварах, кофточке и вуали, закрывающей лицо. Она принялась танцевать, выписывая ладонями какие-то фигуры и затейливо играя бедрами — то мелко дрожа, то совершая плавные движения, то переходя с места на место, красуясь перед мужчинами то боком, то спиной, то животом. А Олегу опять вспомнились Даромила, Желана, Верея. Где они сейчас, что с ними? Опять торговцы живым товаром вторглись в его жизнь, чтобы вырвать и увезти неведомо куда его душу и сердце. Где те почти две сотни воинов, которые отпраздновали с князем Керженецким его радость, чтобы затем проснуться раздетыми и связанными?
У Олега невольно сжались кулаки. Ведь никто из них, в отличие от него, не мог знать местных языков, не мог выведать дорогу, договориться с людьми, выдать себя за своего. Никто. Нет ни у кого из них шансов вернуться к родному порогу. Ни единого.
Середин в бессильной злобе скрипнул зубами. Почти сразу над ухом почтительно прошептали:
— Вы загрустили, господин? Может быть, прислать невольницу, чтобы она скрасила ваш вечер и развеяла грусть?
Хозяин караван-сарая задал свой вопрос очень не вовремя, однако ведун смог взять себя в руки и небрежно отмахнулся:
— Не хочу.
— Может, прислать мальчика?
— Нет.
— Кальян?
— Я проделал сегодня очень долгий путь, — повернул лицо к караван-сарайщику Олег. — Всё, что я желаю получить вечером, так это возможность спокойно поспать.

* * *

Судя по всему, город жил только за счет моря и порта. Причалы вытянулись на морском берегу километра на полтора. Многие стояли пустыми, у некоторых покачивались суда самых разных форм и размеров. Ближе к воротам, судя по всему, было отведено место для рыбаков. Здесь на каждом камушке и колышке сидели крикливые чайки, повсюду валялись обрывки сетей, пустые корзины, сплошь облепленные чешуей.
Олег двинулся дальше, к покачивающимся высоким мачтам, и очень скоро сердце его екнуло: он увидел пузатые русские ладьи. Ведун невольно пошел быстрее: вот он, последний шаг, оставшийся до дома! И пусть у него нет там своей крыши — но самый русский воздух стоит того, чтобы пересечь ради единого глотка половину планеты.
— Откуда, ребята? — окликнул он бородатых упитанных мужиков в длинных, почти до колен, косоворотках. Моряки носили по сходням и складывали на повозки с осликами увесистые тюки.
— Вологодские будем, — забавно окая, ответил один из мужиков, однако все посмотрели на гостя с явной настороженностью. Олег вспомнил, что выглядит знатным тысяцким, а отнюдь не дружинником, и поспешил отступить.
Договариваться о пути домой было рано. Как он объяснит то, что явится через два дня на причал в совершенно другом обличье? Или, того хуже, что начнет изменяться прямо на корабле? Однако Середин не мог заставить себя уйти от причалов и бродил, бродил вдоль них, вглядываясь в корабли, что всего месяц назад покачивались возле Рязани или Ростова, Новгорода или Белоозера, слушал бодрые голоса русских купцов, вдыхал запах дегтя и пеньки.
В караван-сарай Олег вернулся уже в темноте, поел запеченной рыбы, от наложниц и мальчиков отказался без объяснения причин, ушел к себе и задвинул засов. Сон не приходил долго — уж очень сильные впечатления испытал он в этот день. Но, в конце концов, мелодия, что доносилась из зала, и прохладный сквознячок от окна убаюкали его, и ведун провалился в сон.
Ему снилась Верея — прекрасная, как весна. Чистая, светлая, воздушная. Она парила в легком газовом одеянии, опускаясь всё ниже и ниже. Девушка потянулась губами к его лицу. Олег приподнялся навстречу — но вдруг любимое лицо облезло, вмиг превратившись в черепушку, а из кончиков пальцев выросли кривые когти, которыми боярыня и вцепилась ему в щеки, раздирая в куски, разбрасывая кровавые лохмотья и пронзительно вопя:
— Зачем ты меня прода-а-ал!!!
От непереносимой боли ведун проснулся, заметался по комнате, чудом нащупал засов, рванул, кинулся через зал к входной двери и, уже не в силах сдержать крика, скатился по ступеням на землю, подставив лицо небу…
— Кто ты, господин? Откуда? — Лица над ним плавали и качались, шевелили губами.
Олег застонал, попытался сесть, рассеянно водя руками перед собой.
— Гляньте, ухо проколото. Раб чей-то… Может, беглый?
— Я раб эмира Ургана! — отчаянно завопил ведун, пока крамольная мысль не заползла еще кому-то в голову. — Я раб эмира Ургана! Я послан к нему с важной вестью от старшей жены!
Он сел, тряхнул головой и заговорил тоном ниже.
— Кажется, я упал. Я споткнулся, да? Мне сказали, досточтимый эмир Урган, тысяцкий великого халифа, да продлит Аллах его жизнь на долгие годы, остановился здесь?
— Где твоя серьга? Ты пешком бежал? Где конь?
— Где моя серьга? — схватился за ухо Олег. — Она была серебряной! Где мой конь?
— Эмир отдыхает. — Хозяин караван-сарая снисходительно вздохнул. — Кажется, тебя ограбили, несчастный. Тебе не стоит тревожить хозяина до утра. Может, отдохнув, он будет более милостив.
— Он будет милостив, — окончательно поднялся на ноги ведун. — Когда он услышит мою весть, он простит мне всё… А где они? Где меня ограбили?
— За воротами, — ответил хозяин, жестом разгоняя сбежавшихся невольников и слуг. — Мы услышали шум и внесли тебя сюда.
— Да, за воротами, — словно вспоминая, потер виски Середин. — Где мой хозяин?
— Пойдем, я покажу…
Караван-сарайщик провел ведуна через зал, указал на седьмую дверь. У Олега екнуло в груди, когда он понял, что створка наполовину приоткрыта, — но хозяин остановился за несколько шагов и пустил его дальше одного. Видимо, не хотел попасться под горячую руку, если знатного гостя возмутит столь внезапное пробуждение.
Ведун скользнул в комнату, негромко провозгласил:
— Это я, милостивый господин! — И замолк, пытаясь отдышаться и одновременно ощупывая себя с головы до ног.
Босые ноги, штаны, голое тело. Слава великому Сварогу, породителю Вселенной, по одним штанам его узнать не могли. Только бы расследования по поводу грабежа никакого не затеяли… Олег откинулся на подушки, постепенно приходя в себя.
Получается, он обсчитался. Или чародей ошибся, называя срок обратного преображения. Теперь это уже неважно. Главное — успел он выскочить под луну или нет? На что сейчас похоже его лицо? Жалко, нет зеркала… А с караван-сарая придется завтра уходить. Сотворить с утра пораньше простенький морок тысяцкого, дабы каждый, кто заглянет, увидел, что тот спит, а самому уйти. Хозяин денег за скакунов еще не отдал — значит, беспокоиться насчет побега постояльца не станет.
Зато — уже завтра он может пойти к причалам, договориться о месте на ладье. И домой!!!

* * *

Выйдя из комнаты, Олег несколько раз низко поклонился мороку:
— Да, господин! Слушаю, господин! Благодарю, господин!
После чего притворил дверь и бодро затрусил к выходу. На плече у него висела пухлая чересседельная сумка — в нее пришлось запихать всю одежду. Под мышкой был коврик — в него Середин завернул саблю вместе с поясом. Хозяин караван-сарая встретил его недоуменным взглядом, но ведун расплылся в идиотской улыбке, всячески излучая восторг:
— Господин велел мне купить для себя золотую серьгу! И повелел нанять арбу для дальнего пути, с погонщиком. Где можно здесь нанять арбу?
— Ты с кем разговариваешь, раб? — У хозяина раздулись крылья носа, и Олег поспешно склонился в глубоком поклоне:
— Простите, господин. Виноват, господин. Только хозяину не говорите, господин…
— Еще посмотрим, — ответил караван-сарайщик. — Ступай через площадь, на той стороне всегда пустые повозки есть.
Не разгибаясь, Середин допятился до ворот, а затем вдоль забора зашагал прочь.
Поначалу он думал переодеться на одной из улочек, благо наружных окон в здешних городах нигде не делают. Но оказалось, что во всех проулках неизменно кто-то есть, и после получаса скитаний он сдался, ушел за ворота и утопал на несколько километров в пустыню, где его не могли разглядеть даже сторожа на городских стенах. Опустил сумки на землю, раскатал коврик, опоясался — без оружия он уже давно чувствовал себя куда дискомфортнее, нежели даже без штанов. Потом помолился прекрасной Маре — и уж тогда зачесал в затылке.
У него было два одеяния: «эмира» и Барсихана. Но ни тот, ни другой чересседельную сумку на плече носить не станут: слишком знатные. В таком виде он будет выглядеть подозрительно. Оставаться рабом — еще хуже. Никаких прав, никто и разговаривать не станет.
— Ладно, попытаемся выбрать средний вариант, — решил Олег. — Рубаха, сапоги и чалма. Допустим, я воин, оставшийся без копя. Не очень богатый, не знатный, но и не нищий. Только бы никто не спрашивал, кто и откуда. Не то сразу раскусят.
Он натянул белую рубаху из тонкого льна, надел черную чалму, хвост которой заправил под ворот так, чтобы она надежно закрывала проколотое ухо. Закинул на одно плечо сумку, на другое коврик:
— Для начала пойду к ладьям. Авось сегодня и отплыву.
Определить ладью, с хозяином которой имело смысл разговаривать, оказалось очень просто. Если судно разгружается — значит, прибыло недавно и назад поплывет не скоро. Если сидит высоко — оно пустое, тоже отбывать не собирается. А вот то, что просело чуть не по самые борта, но к разгрузке приступать не торопится — вот это, значит, загружено товаром и готово отвалить.
Из полусотни ладей, что стояли у причалов, под выбранный ведуном критерий подходило только одно — с выкрашенной в красный цвет мачтой и оскаленной мордой змея на носу. Поправив на плече сумку, Олег подошел ближе и остановился возле мужиков, играющих на досках причала в кости:
— Мир вам, добры люди. Из каких краев будете?
— Тебе-то какое дело, нерусь немытая? — буркнул один, а второй почти одновременно ответил:
— Ростовскими будем, мил человек. Кидай, посмотрим, как ныне попадешь.
— Чего кидать? — не понял Середин.
— Я не тебе, мил человек, — поднял на него карие глаза веснушчатый торговый гость. — Ступай с миром.
— Назад скоро сбираетесь?
— То у хозяина спрашивать надобно, — махнул в сторону судна веснушчатый. — Наше дело токмо паруса поднимать да веслами грести.
Поняв из жеста, что владелец на корабле, Олег обогнул мужиков, по сходням поднялся на борт. Здесь было пустовато: на русских ладьях обычно не меньше полусотни человек команды — моряки, судовая рать, без которой в безлюдных местах можно запросто и товара, и головы лишиться. А тут — на носу один человек конец на канате в косичку заплетает, другой у борта с бочками возится, что от кормы до носа бок о бок стоят. Трюм в центре палубы открыт — видать, еще какой товар ждут.
Оглянувшись на гостя, оба моряка тут же вернулись к своим занятиям, не произнеся не слова.
— Мир вам, добрые люди… — несколько разочарованно поздоровался Олег.
В дощатом домике, что стоял у самой кормы, резко распахнулась дверь, и наружу выскочил паренек лет двадцати: румяный, плечистый, с только начавшими темнеть волосами на верхней губе. Алая атласная косоворотка, такие же штаны, заправленные в короткие сапожки, узкий кушак с большим узлом, золотая гривна на шее, пара перстней на пальцах.
— Али? — Но улыбка тут же с его губ исчезла, он вскинул подбородок, потом чуть склонил голову, спросил с сильным акцентом: — Чем могу помочь, уважаемый?
— Странно, — двинулся к нему ведун. — Мне казалось, вы готовитесь к отходу, а команды на судне, считай, что и нет.
— Готовимся, — кивнул паренек. — А команда? Команда пусть погуляет пару деньков, а то заскучала за долгие версты. Скоро опять в путь.
Акцент из его речи исчез. Видимо, перешел на русский язык.
— В Ростов? — подойдя ближе, поинтересовался Середин.
— В Ростов-батюшку.
— Пассажира возьмете?
— До Ростова? — после некоторого молчания спросил молодой купец.
— Да, до него.
Хозяин судна опять помолчал, потом посторонился, пропуская гостя в каюту.
Внутри было уютно: ковры, кошма, подушки, пара сундуков, низкий столик у стены под поясом с оружием. Уютно настолько, насколько это может быть в конурке два на три метра.
— На корабле только одна каюта, — сообщил купец, жестом приглашая Середина садиться. — Ни у кого не хватит золота, чтобы заставить меня уступить ее другому.
— Я аскет, привык довольствоваться малым, — положив сумки и коврик, опустился на сундук ведун. — Когда мне захочется уюта, я задержусь на постоялом дворе.
— Уважаемый готов спать на палубе вместе с командой, среди бочек, под открытым небом?
— Разве у вас нет места на носу корабля?
— Есть, — кивнул хозяин. — Но мы люди торговые, для нас товар важнее удобства. Там спрятаны индийские пряности, а они не любят сырость.
— Что же, — смирился Олег. — Значит, на палубе. Коли твоя команда это переносит, то почему я не выдержу?
— Значит, тебе нужно в Ростов, уважаемый? — переспросил купец. — Тебе интересно посмотреть новые земли?
— Да, интересно… — Взгляд хозяина корабля, его тон, лишние вопросы показались Олегу странными. Торговец — а вместо того, чтобы цену назвать, разговоры всякие ведет. Хотя, если взглянуть на происходящее его глазами — наверное, не часто в небольшом арабском порту встречаются люди, свободно разговаривающие на русском языке. Желающие посмотреть на дальние земли — может быть, любознательность арабов известна во всём мире. Но свободно разговаривающие на языке далекого народа…
— Ростовский князь всегда рад гостям из иных стран, — задумчиво кивнул купец.
— Когда отплываете, уважаемый? — встряхнул его вопросом Середин.
— Отплываю? — пригладил подбородок купец. — Да, отплываю. Завтра ввечеру.
— На ночь глядя?
— Море здесь известное, широкое, на скалы не налетим. Лишний день для плавания получается. Опосля первого перехода ночных плаваний себе не позволишь. Итиль близко будет, берега… Можете остаться здесь, уважаемый. Места на палубе хватит. Ой! — Он резко протянул руку, дернул конец чалмы. — Паук! Развелось многовато ныне. Ништо, зимой вымерзнут.
Слегка разомлевший от перспективы уже сегодня оказаться на палубе почти родного, русского судна, ведун вздрогнул. Слишком часто ему приходилось вспоминать о дырке в ухе, чтобы он не обратил внимания на прикосновение к нему чужой руки.
— Благодарю, — резко поднялся Середин. — Перед тем, как провести несколько недель на палубе, хочу выспаться на мягких подушках.
— Как скажешь, уважаемый, — развел руками купец. — Тогда завтра к полудню я тебя жду. Дабы, коли раньше соберемся, зря стоять не пришлось.
— В полдень, — согласно кивнул ведун и подобрал сумку. — Договорились. Опять же, кошму купить надобно — на доски стелить… Пойду.

* * *

В город он проник через морские ворота, на сей раз отдав один медяк, повернул вправо — подальше от старой гостиницы. Там наверняка уже хватились приезжего эмира… Но «тысяцкий» никому ничего должен не остался, скорее наоборот. Так что особой активности в поисках никто проявлять не станет.
Небольшой караван-сарай встретился ему уже через дом: распахнутые ворота, избыток народа. У дворов обычных людей ворота открытыми весь день не держат. Изнутри пахло кислятиной, соленой рыбой, поэтому ведун опустил сумки на уровень живота, чтобы прикрыть от посторонних глаз пояс с золотыми монетами, прошел по двор, быстро обогнул галдящую толпу, окружившую загончик с петухами, и шагнул в дом.
— Вы поесть желаете, уважаемый? — поинтересовался служка у дверей, поблескивая медной серьгой.
— Комнату хочу, — зевнул Олег. — До завтра. Еда потом.
— Дозвольте провожу, господин…
Здесь ему отвели каморку на втором этаже, размерами не больше капитанской каюты на ладье. Дверь запиралась на темный железный крючок, два окна имели ширину не больше ладони каждое. Скорее, не для того, чтобы защитить постояльца от воров, а чтобы сам постоялец не выскочил, «забыв» расплатиться.
— Моряки у вас тут отдыхают? — повернулся к мальчонке ведун.
— Тута рядом, — кивнул тот, — приходят.
— Вино пьют?
— Так… Коран токмо правоверным запрещает… — неуверенно ответил служка.
— Вот… — Середин достал из сумки небольшой бурдюк, что не раз выручал его глотком воды во время скачки через выжженную пустыню. — Наполни его вином. Пресной воды у меня скоро будет в достатке, а вот вино может пригодиться.
— Нет, господин, — мотнул головой маленький невольник. — Мне не нальют. Вам с хозяином договариваться потребно.
— Ну, так иди тогда отсюда! — разозлился Олег. — Всё, ступай.
Самому ему покупать вино тоже не хотелось. Он ведь как бы мусульманин, лишнее внимание ему ни к чему. Ведун достал чалму «эмира», купленную на постоялом дворе на следующий день после отъезда от чародея, раскрутил, обмотал вокруг пояса, прямо поверх ремня с золотыми монетами, поддернул ножны, чтобы рукоять палаша не закрывалась тканью. Уж очень заметный у него ремень — стоимостью в пару дворов городских вместе с домом и невольниками. Ни к чему такой простому горожанину. Кошму ведь в самом деле в дорогу надобно купить. А на торгу безопаснее выглядеть как все — не лучше и не хуже.
Он вышел, поднял крючок, положив его на лезвие ножа, притворил дверь и опустил нож, закрывая комнату «изнутри». Хотя днем всё равно никто к человеку не полезет. Интересно, каково тут по ночам?
Об этом ведун узнал, когда вернулся спустя пару часов с толстым куском войлока, купленного за жалкие пять медяков. Во дворе караван-сарая толпы уже не было — но вот в доме, в общем зале было не протиснуться. Посетители сидели, лежали, пили, ели, гомонили, тискали танцовщицу. Здесь, как и в прежнем заведении, имелись достарханы для каждого, площадка в центре, танцовщица под факелами — но вот размеры дома заставляли ужаться всё раз в пять, и чтобы ущипнуть пляшущую невольницу, достаточно было сесть на край помоста. Чем многие разгоряченные гости и пользовались. Девушка уже лишилась верхней части своего костюма, но продолжала заученно играть бедрами и строить глазки.
Олег сразу понял, чем всё это кончится: вино у хозяина имеется, все посетители уже сильно на взводе. Интересно, отчего? Петушиные бои, что ли, устраивали, а теперь от азарта отойти не могут? В общем, если будет просто драка — значит, невольнице сегодня повезло.
Ведун поднялся наверх, скинул ножом крючок, размотал кушак, снял пояс и бросил на ковер, прикрыв его кошмой. В дверь постучали.
— Открыто… — поправив конец чалмы, ответил Олег.
— Мальчик сказывал, вы отдыхаете, уважаемый, — заглянул внутрь толстячок с отвисшими щеками и круглыми совиными глазами, в атласном, но изрядно засаленном халате.
— Собирался, — ответил Олег. — Но дела, дела. Я не хочу девиц, не хочу мальчиков, не хочу кальяна. Хочу кебаб из рыбы прямо сюда и спокойного сна до самого утра.
— Постой в моем караван-сарае стоит дирхем за два дня, уважаемый.
— Хорошо.
— Дирхем, уважаемый. Я, конечно, верю, но попросил бы задаток. Надобно покупать продукты, дрова… Расходы.
— Поторопи своих поваров. — Ведун достал серебряную монету и вручил ее расцветшему в улыбке толстяку.
— Вы уверены, что ничего больше не желаете, уважаемый? У нас портовый город, много чужаков, неожиданных угощений…
— Ничего, — отпустил его ведун, мыслями опять возвращаясь к владельцу ладьи. Этот, хоть и торговый человек, задатка не попросил, цены не назвал. Почему? Зачем ему понадобилось знать, невольник его гость или нет, какая ему разница? Он ведь с Ростова, а не из Ургенча…
Но чем дальше, тем меньше ему нравилось поведение купца. Когда до возвращения домой остается всего один шаг, легко отмахнуться от тревожного предчувствия и двинуться навстречу свободе. Но вот не ждет ли его за этим шагом остро отточенный кол? Невольница лет сорока принесла поднос с соусом, виноградом и рыбными шашлыками, в ожидании замерла, неуверенно поглаживая бедра.
— Всё, иди, иди, — махнул рукой Середин, а когда дверь захлопнулась, накинул крючок. Почесал затылок, вспоминая, как легко он сам открывал сей немудреный запор, ухмыльнулся, достал ремешок из кожи каменной ящерицы и связал оба колечка крючка. Теперь, чтобы войти, желающим придется рубить дверь. Хоть поспать получится спокойно.

На рассвете он рискнул: оставил в комнате караван-сарая оружие и все вещи, опоясавшись кушаком, налегке вышел через южные ворота, дошагал до угловой башенки и присел под ней на камушке, созерцая берег с причалами. Несмотря на ранний час, рыбаки уже выгружали свой улов, отмахиваясь от наглых чаек, несли живое серебро в высоких корзинах за спиной к морским воротам. К торговым причалам запряженные осликами возки еще только подъезжали. Стража…
Сглотнув, Олег вскочил на ноги: пятеро стражников — четыре копейщика и один мечник, — шли от торговых причалов к городской стене. Остановились, составив свои пики, уселись в кружок. Откуда здесь стража? Вчера ее не было! Да и зачем она на берегу? Платежи в казну все на воротах получают, за порядком следить ни к чему: в порту не буянят, а работают. А коли что и случится — в дела заезжих купцов вмешиваться никто не станет. Обидятся — останется город без торговых доходов. Ладьям что, они у любых причалов встать могут, полдня пути дальше, полдня пути ближе — и достанется тогда вся прибыль соседям. Так что явились сюда стражники по какой-то неожиданной необходимости. Да еще встали так, чтобы внимание не привлекать. Якобы совершенно случайно остановились, кости бараньи по пыли покатать.
«Спугнуть боятся, сволочи, — отступил за угол Середин. — Сдал меня купчишка, продал арабам. И что теперь? Идти к нему нельзя… Но если не пойду, сам в лапы не отдамся — так ведь облаву устроят. Раз про беглого невольника знают, будут настороже. Хотя зачем облаву? Достаточно страже на воротах приказ дать, чтобы на уши поглядывали у тех, кто концом чалмы их прикрывает… Вот, электрическая сила, и не денешься никуда. Рано или поздно, а ворот не минуешь. Хотя… Сегодня еще не ловят, ждут, что сам к причалу приду».
Олег сорвался с места, почти бегом домчался до южных ворот, потом быстрым шагом — до караван-сарая. Ради сдачи со своего дирхема хозяина ждать не стал: оба коврика — под мышку, сумку — через плечо, и ноги в руки — к северным воротам, дабы на южных не примелькаться. Забежав в улочку между теснящимися рыбацкими домиками, кинул коврики в пыль и сел сверху, переводя дух.
Пока ему повезло, не сцапали. Но что дальше? Искать другой портовый город? Если бы он знал, где они, эти портовые города, и вообще, куда какие дороги ведут. Опять же, пешком много не нагуляешься, а лошадь не купить — в селение он больше не ходок.
— Дяденька, дяденька, вы к кому пришли? — появился рядом босоногий малыш. Из одежды на нем была только длинная, до пят, холщовая рубаха, а лицо так вымазано в глине, словно он только что ел глину ртом из лужи.
— У тебя папа рыбак?
— Да… — Он развернулся и кинулся в огороженный невысокой глиняной стеной дворик, громко крича: — Мама, мама, к папе падишах пришел!
Из мазанки, прикрыв лицо краем черного платка, выглянула женщина. Олег, подобрав вещи, шагнул в покосившуюся калитку:
— Да будет богат этот дом весной и осенью, летом и зимой на долгие годы, почтеннейшая, — приложив руку к груди, поклонился ведун.
— И тебе долгих счастливых лет, уважаемый, — поздоровалась хозяйка.
— Я ищу лодку, чтобы доплыть до соседнего города. Мне срочно нужно в тот порт. У вас большое судно?
— Муж со старшим сыном управляются… Но они сейчас в море, только к вечеру вернутся.
— Ничего, до вечера я потерплю, — кивнул ведун. — Позволь только вещи оставить, а сам я пока у моря погуляю. У меня еще дело небольшое осталось.
Помучившись в сомнениях пару минут, женщина кивнула. Середин тут же с готовностью побросал через забор коврики, снял и кинул следом сапоги, вынул бурдюк и подаренный чародеем ремешок из сумки, также положил ее по ту сторону:
— Я вернусь до темноты, — пообещал он. — Пусть твой муж меня дождется.
Более или менее успокоившись, он отправился к морю. Присел, сполоснул руки в воде, покосился влево, на причалы. До них было километра полтора, люди казались крохотными мурашками, а кто из них моряк, кто стражник — и вовсе не разобрать. Ведун намотал ремешок на запястье, прошел вдоль берега, подобрал и сунул за пазуху два камушка размером с кулак, поддел ногой гниющие водоросли, собрав в небольшую кучу, подцепил черный изогнутый корень, мокрый, как утонувшая в кастрюле губка, кинул в воду. Коряга не утонула — закачалась на волнах.
— Ну, Белбог, на тебя моя надежда, — прошептал Середин, входя в прохладную воду. — Не мести ищу, но справедливости.
Он снял чалму, положил в нее один из камней, утопив напротив кучи с водорослями, а затем, толкая перед собой корягу, поплыл от берега. Бурдюк за пазухой прижался к животу — сейчас в нем было больше воздуха, нежели воды, и он успешно заменял небольшой поплавок, компенсируя тяжесть мокрой одежды и камня. Большего не требовалось — плавать ведун всё-таки умел.
До торговых причалов он добрался примерно к полудню — точно как договаривались. Перевернувшись на спину и выставив из воды только рот и нос, которые прикрывал корягой, Середин не спеша, чтобы не оставлять заметного следа, подплыл к ростовской ладье, отпустил корень, ухватился за весло, по нему забрался до борта и осторожно заглянул через край.
Палуба выглядела так же, как вчера: двое моряков прогуливались, следя за порядком, трюм был всё еще не задраен. Ведун перевалился через борт, прижался спиной к капитанской каюте. Достал из-за пазухи камень, сжал в руке. Выглянул из-за угла. Один из моряков на носу, второй сидит на краю трюма. Вот только выходить к ним нельзя, заметят…
Олег на четвереньках подобрался к веревке, что была натянута от мачты к кольцу на корме, рванул узел. Веревка резко ослабла. Ведун отпрянул обратно к каюте, затаился.
— Жарох, глянь на кормило, распуталось там всё! — По палубе застучали ноги — моряк проскочил мимо него к узлу, но тяжелый мокрый булыжник, обрушившись на голову, заставил его врезаться лбом в борт, — Жарох, чего с тобой? Никак, сомлел?
Опять приблизились шаги — и опять удар по затылку заставил неудачника рухнуть на доски. Олег быстро пробежал вдоль стены, рванул дверь, заскочил внутрь.
— Что тут… — поднялся навстречу купец и тут же задохнулся от утяжеленного камнем удара в живот. Второй удар, в челюсть, откинул его к задней стенке.
Олег бросил камень, схватил висящий над столиком пояс, выдернул из ножен меч и прижал его кончик к горлу молодого негодяя:
— Ну, рассказывай, выродок. Чего это вдруг стража напротив твоей ладьи появилась? Только тихо. И запомни: соврешь — зарежу. Правду скажешь — на первый раз пощажу.
— Ты… — сглотнул хозяин ладьи. — Ты беглый раб. На тебе богатая одежда. Значит, ты убил кого-то из знатных людей.
— Ты что, скотина? — наклонился к нему Середин. — Я же русский человек. Ты понимаешь? Русский! Я из неволи бегу, в которую меня инородцы загнали. А ты, тварь, меня не выручаешь, а закладываешь!
— Эмир города — друг мой, — закрыв глаза, отвернул лицо купчишка. — Породниться обещал. А ты убил… кого-то из знатных…
— Мы же с тобой одной крови, недоумок, — прошипел ведун. — С тобой — а не с ними! Ты же своих чужим выдаешь, тварь. Как это случилось-то в твоей башке?! Откуда вы беретесь такие нелюди? За монетку медную, за грош ломаный Родину, Русь свою продаете? Ладно, ничего. Дам я тебе урок малый. Может, мозги и вправятся.
Олег перевернул его на живот, смотал с руки ремешок, обернул пареньку вокруг шеи, затянул, сделал узел, еще. Подсунув клинок, сломал замок одного из сундуков. Поворошив тряпье, нашел епанчу, снял с нее заколку, наговорил, вогнал в узел, протыкая сразу несколько слоев, покачал. Кончик иглы обломился, утонув в коже. Теперь ее оттуда никакой силой будет не достать.
— Это ремешок, — усмехнувшись, прошептал в ухо предателю ведун. — Он пока мокрый, но скоро начнет сохнуть. Вот тогда ты и поймешь, каково это людям, что до конца века с петлей на шее жить вынуждены. Может, тогда и предавать своих в руки всякой мрази не станешь.
Оглушая, он коротко щелкнул хозяина судна плашмя клинком, подошел к двери, приоткрыл, выглянул наружу. На причале и у городской стены всё было спокойно. Стража, деловито играя в кости, ждала свою жертву.
Ведун выскользнул из каюты, стукнул по очереди по макушкам обоих моряков, что не к месту зашевелились, меч воткнул между ними в палубу и по веслу соскользнул обратно в воду. Корень уплыть никуда не успел, так и качался возле сваи. Середин подтянул его к себе и так же неторопливо поплыл в море — если двигаться вдоль ладей, то могут всё-таки заметить.
Возле кучи с водорослями он выбрался уже вечером. Нащупал ногой чалму, поднял и напялил на голову, тут же закрыв концом ухо. На берегу он впервые за всё время пребывания в этих жарких краях порадовался горячему солнцу — за полный почти день, проведенный в воде, холод пробрал его до костей. Но теперь всё быстро возвращалось на круги своя. За полчаса высохли штаны и рубаха, кушак и чалма — впрочем, внутри нее ткань еще оставалась влажной и приятно холодила голову. Неспешным шагом Олег как раз успел вернуться к рыбацким хибарам и остановиться возле знакомого двора. Там, возле неизменной в каждом дворе, оплетенной виноградом решетки возился кто-то тощий, как голодный снеток, с бритой головой и веревкой вместо кушака.
— Да не оскудеет этот дом пищей, — пожелал Олег.
«Снеток» обернулся, и ведун понял, что мальчишке нет и двенадцати. Наверное, это старший и есть.
На голос из дома появился хозяин: тоже худой, жилистый, с обветренным и выцветшим, похожим на мозолистую ладонь, лицом и узловатыми пальцами. Полотняная рубаха была покрыта похожими на плесень солеными пятнами. Впрочем, Олег сейчас выглядел не лучше.
— Гость на порог, дому радость, — улыбнулся рыбак, и ведуну стало как-то даже совестно, что он не испытывает к этому человеку никакого интереса, кроме корысти.
— Это всё мое добро, — указал он в сторону сумки и ковриков.
— А-а, — кивнул рыбак и вышел на середину двора. — Как, сынок?
— Вроде держится. Столб менять надобно, папа.
— Давно надо, — признал хозяин. — А тебе, уважаемый, в Дилак али в Тущилук надобно?
— В Дилак, — наугад ответил Середин.
— Так туда, почитай, целый день плыть, папа! — оторвался от решетки мальчишка, и рыбак согласно кивнул:
— Верно. День туда, день обратно. А нам сети на рассвете и перед закатом проверять надобно. Посему плыть мы никуда не можем. Но без угощения гостя не отпустим. Славный кутум нынче к нам в сети зашел, милостью Аллаха, всемогущего и справедливого. Виноград ныне давили, сок сладкий, как мед.
Спохватившись, Олег подобрал свой коврик, раскатал, кивнул хозяину:
— Прости, я не вознес сегодня положенных молитв.
— Сын, — взмахнул рукой рыбак. Мальчишка сорвался с места, вскоре вернулся, и они втроем, бок о бок, опустились на колени и стали возносить хвалу богам — каждый своим.
— Теперь за стол! — потребовал хозяин. — Только за стол!
Середин скрутил коврик, отнес к сумке, вместо него сунул за кушак кошель, ослабив на нем узел.
Они перешли на достархан, покрытый вытертым ковром, сели, поджав под себя ноги. Женщина вынесла подносы с двумя горячими рыбинами, каждая с полметра длиной, поставила глиняную миску с виноградом и курагой.
— День туда, ночь обратно, — задумчиво пробормотал ведун. — Получается, всего один вечер пропустите. Ну, так ведь рыба никуда не денется. А за хлопоты я не пожалею полного дирхема…
И Олег аккуратно выложил на достархан серебряную монету.
— Что дирхем, — пожал плечами рыбак. — Мы его и так за день лова получим.
Его сынишка резко вскинул голову — услышанное явно не соответствовало его опыту. Середин усмехнулся и положил второй дирхем рядом с первым:
— Я понимаю, лишние хлопоты.
— К тому же, если совсем не отдыхать, то легко заснуть у руля и выпасть за борт… Ты рыбы откушай, пока горячая.
— К сожалению, она еще горячая. — Ведун добавил третью монету.
— Коли ночью возвращаться, в темноте налететь на камни легко или столкнуться с лодкой, что сети стережет.
Гость оценил опасность еще в одну монету.
— Погода обмануть может. Ветер — он ведь сейчас есть, а вдруг и пропадет совсем.
Это оказался пятый дирхем.
— А уж коли шторм застанет, то и вовсе надолго пропадем. Тогда рыба загниет в сетях, ее придется выбрасывать, а сети снимать, сушить, чинить…
Выслушав сетования хозяина, ведун решил, что проще уж сразу дать динар и покончить со спорами, но едва он ссыпал все монеты обратно себе в ладонь, как рыбак вскинул руку:
— А впрочем… Ради хорошего гостя — отчего и не повозиться с сетями? Я согласен, отвезу.
— Завтра? — на всякий случай уточнил Олег.
— Завтра, — кивнул тот. — До рассвета мы сходим к ставню, вернемся к восходу и сдадим улов Руслан-паше. После можем сразу плыть. Возьмем с собой вяленой рыбы и обойдемся без обеда.
— Именно то, чего я хотел просить, — кивнул ведун и выложил две монеты: — Задаток. Где ваш причал? Я подойду к нему на рассвете.
— Он будет третьим, с дальней стороны. Перед ним камень торчит, на нем две выемки, словно олень копытом ударил.
— Отыщу, — кивнул Олег. — Хотя… Сделайте доброе дело, найдите мне уголок для ночлега. А то не хватает мне еще проспать или заблудиться спросонок.

* * *

Поднялся он одновременно с рыбаками, вместе с ними вышел со двора — но повернул в другую сторону, сославшись на забытое дело. На самом деле Олег просто обогнул город по очень, очень большой дуге — так, что даже стен не видел. Уж очень не хотелось ему в оставшиеся до отъезда часы попасться на глаза какому-нибудь стражнику.
Однако обошлось. Ведун подступил к причалам вдоль моря с юга. Его рыбаки уже почти полностью опустошили короба с уловом, набирая последние, неполные корзины.
— Совсем немного, уважаемый, — попросил его хозяин. — Сейчас отчалим.
Рыбацкая лодка имела глубокий киль, метров пять в длину и всего один в ширину, высокую прочную мачту.
— А ведь она должна быть весьма ходкой, любезнейший, — отметил ведун. — На ней мы в Дилак до полудня поспеем.
— До полудня не поспеть, — покачал головой рыбак. — Но засветло будем. Обожди, мы быстро.
Олег забрался в пахучую, всю в чешуе, лодку, сел на корму, повернулся спиной к воротам, опустил голову и не шелохнулся до тех пор, пока суденышко наконец-то дернулось под весом его хозяев и отошло от причала, сильно качаясь на волнах.
— Отвязывай, сынок, — скомандовал рыбак. — Ну, давай, поднимаем его…
Захлопало под ветром полотнище, и Середин наконец-то рискнул повернуть лицо к враждебному берегу, уходящему за корму. Лодка взяла на север и пошла вдоль причалов, постепенно набирая ход. По правую руку проплывали шаланды, баркасы, шнеки и ладьи. На той, что с красной мачтой, метался по палубе мальчишка, весь в атласе, но с замотанным тряпкой горлом. Олег оценил стремительные обводы рыбацкого парусника, бочкообразный корпус ладьи и, поняв, что купцу его вовек не догнать, помахал рукой:
— Прощай, дружище!
Паренек услышал, выбежал на корму, дернулся на одну сторону, на другую. Застыл, затравленно крутя головой. А потом вдруг вскочил на борт, сиганул в воду и зашлепал руками, плывя за уносящимся парусником.
— Электрическая сила… — Олег отвернулся, поудобнее усаживаясь на скамье, но через минуту не выдержал, оглянулся.
Паренек продолжал молотить воду руками и ногами, продвигаясь медленно, но не отворачивая.
— Вот… Ква! Утонет ведь, дурачок… Проклятье-Проклятье! Опустите парус, мужики! Опускайте. Подождем, а то через всё море плыть будет…
Остановившуюся лодку купец догнал, заскреб ногтями по борту. Середин опустил руку, втащил его внутрь. Парень свалился на дно и, обтекая струйками воды, встал на колени:
— Прости… Прости меня, чародей… Не знаю, как… Попутало… Мыслил, эмиру пособлю, убийство раскрою. Ему слава, мне от него уважение, послабки в делах торговых, знакомцы новые… Я… Я глуп, чародей. Но я понял всё, чародей… Сними… Сними обруч свой. Что ни час, душить начинает, резать. Всё за водой бегать приходится, мокрой тряпицей обматываться. Я… Я десять невольников у дикарей выкуплю… Нет, сто! Я искуплю… Сними… — Он заплакал и обнял Олегу ноги. — Сними свой обруч. Мужики сказывают, боги на меня прогневались, ремень простой никакой сталью разрезать не дают. Дабы вкус предательства познал. Но я уже всё понял…
— Нет, мой милый, — покачал головой Олег. — Ты еще ничего не понял. За один день этого понять невозможно. Пока что ты всего лишь испугался. Коли сейчас с тебя кару снять, так испугом одним и отделаешься. Чтобы понять, какова она — петля постоянная на шее, — с ней много дней прожить надобно. Десять, двадцать. Чтобы испуг прошел — но петля осталась.
— Помилуй, чародей… Я… Я всё…
— Поживи пока с ней, — погладил купца по голове Олег. — Поживи, почувствуй. Ты ведь ростовский? Я как в Ростове окажусь, тогда и сниму.
— Когда, чародей?
— Не знаю точно, — пожал плечами Середин. — Коли не случится ничего, так зимой заеду.
— Не случится!!! — шмыгнув носом, вскочил молодой купец. — Я отвезу тебя туда, чародей! Ты ведь хотел в Ростов? — Он опять упал на колени. — Помилуй меня, чародей. Признаю, признаю вину свою… Кару принимаю… Но не оставляй в неизвестности меня, чародей. Дозволь… Сам отвезу…
Он опять заплакал.
— У тебя час, — скривился Олег. — Мы отойдем мористее и будем тебя ждать. Подплывешь, я пересяду к тебе, и поплывем в твой Ростов. Вместе.
— Благодарю тебя, чародей, — перевел дух купец. — Я… Я быстро…
Он решительно сиганул за борт и поплыл назад, на ладью.
— Отойдите подальше, к горизонту, ребята, — попросил ведун. — Чем дальше от города, тем спокойнее на душе.
— Похоже, вы знатный чиновник, уважаемый, — осторожно проговорил рыбак. — Даже иноземцы ищут вашей милости.
— Мы сами иногда не знаем, кто мы такие, — вздохнул Олег. — Пока богам не захочется как-нибудь пошутить.
Он развязал кошелек и одну за другой выложил три серебряные монеты. В том, что купец не обманет и не затеет ловушки, он не сомневался. Вряд ли ему захочется носить на шее удавку до конца своих дней.

* * *

Путь до Ростова Олег проделал в полном одиночестве — в полном одиночестве на кораблике, битком забитом людьми. Однако все они смотрели на ведуна с каким-то животным ужасом, обходили его за три шага и даже еду приносили не в руки, а ставили немного в стороне, чтобы сам забрал. Но Олег не огорчался и не обижался. Почти целые дни он проводил на носу судна, ожидая, когда же наконец появятся знакомые места.
На переход по морю ушли всего сутки, потом еще полтора десятка дней вдоль Волги тянулись степи, степи, степи — и лишь на двадцатый день пути по берегам ее проявились леса. Леса полупрозрачные, усыпанные желтой и красной листвой. Здесь вовсю хозяйничала поздняя осень. Еще пять дней — ладья повернула с Волги круто налево, пробираясь на веслах по довольно узкой реке, над которой почти смыкались кроны величественных деревьев, но через день выплыли на просторное озеро.
— Неро! — проговорил кто-то из моряков.
Еще пара часов — и впереди, на пологом берегу из-за деревьев выступили белокаменные, с островерхими башенками, стены Ростова. Моряки оживленно забегали, готовя веревки и выбрасывая за борт деревянные чурбаки, пополз вниз по мачте парус. На борту раздвинули щиты, сбросили на причал сходни.
Середин подобрал свои коврики, сумку, перешел с носа на корму и постучал в каюту хозяина:
— Идем. Ты должен показать мне святилище.
Оставив моряков разбираться с волхвами, что прибыли окуривать судно от злых духов, коих легко завезти из дальних стран, они вдвоем с пареньком дошагали до дубовой рощи, окружавшей древнее святилище, прошли за частокол.
— На колени, — тихо приказал ведун, остановившись перед идолом Сварога. — Смотри на него, создателя мира и прародителя народа русского. Все мы братья от семени его, все мы пред ним чада. Посему любить нам всем друг друга завещано, выручать, живота своего ради собрата не жалеть. Мир держать нам завещал прародитель наш с народами честными, трудолюбивыми и мирными. Меч завещал держать пред теми, кто кровью и трудом чужим кормится, истреблять их завещал до самого семени. Оттого и обязаны мы не токмо о кармане и покое своем помышлять, но и о благе земли русской, о благе братьев наших. И кто русского сородича предаст, того Сварог великий отринет от имени своего и оставит бедам, горю и слезам без сожаления…
Олег вынул нож, смочил его слюной, наговорил тайные слова, оттянул ремешок и легко рассек его возле самого узла.
— След на шее твоей пройдет, отрок. Но в душе останется. Прощай…

* * *

День еще не клонился к закату, и потому ведун спешил, сберегая каждый час. Войдя в ворота стольного города, он у первого же заводчика купил, не торгуясь, пару скакунов, упряжь. Кинул сумки через холку, коврики привязал к седлу, поднялся на коня, широким шагом доехал до западных ворот и с места сорвался в галоп, уносясь по Новгородскому тракту.
Путь до Новгорода занял у него пять дней, еще два — бросок до Пскова. Дальше, вдоль Балтики, он еще десять дней мчался по утоптанной дороге на Старгород,[48] с которой потом понадобилось повернуть на Зверин[49] и скакать еще полный день.
К концу пути он был уже не в том состоянии, чтобы оценивать могучие стены стольного города или любоваться красотами Звериного озера. На торгу Олег продал почти загнанных многодневной скачкой коней вместе с упряжью. На негнущихся ногах, удерживая себя только силой воли, доковылял до причалов, нашел ладью, что собирала паломников для пути на Руян, отдал дирхем, спустился в трюм, где для уставших и больных людей стояли топчаны, постелил на один из них свою кошму, молельный коврик сунул под голову и не то что заснул — просто потерял сознание от усталости.
Почти сутки сна вернули Олега к жизни. Он смог более или менее спокойно ходить — хотя сидеть для отбитого до синевы зада стало настоящей пыткой. Именно поэтому он поднялся на палубу постоять у борта и увидел то, ради чего стоило потерпеть некоторые муки: меловые скалы Руяна.
Это было потрясающее зрелище: голубая вода, покрытая мелкой рябью, за ней — сочно-зеленый ковер, из которого тут и там вырываются белые громадины, стремящиеся ввысь, стряхивающие с себя землю и путы корней, большие, как плывущие по небу облака. И кажется, что легкие небесные странники и есть они — скалы острова Руян, которым удалось-таки вырваться на свободу.
Ладья приткнулась к причалу, вкопанному в дно с окатанными разноцветными камнями. Паломники, неся жертвенных птиц, корзины с плодами, ведя за собой барашков и козлят, двинулись по широкой, усыпанной галькой, дороге. Середин пошел вместе со всеми, полагая, что путь для всех может быть только один — на мыс Аркон.
Олег знал, что увидит нечто величественное, но не ожидал, что настолько: могучие каменные стены с башнями, на которых сверкали золотые шатры; ворота, на которых изображение танцующих среди трав богинь было искусно вырезано из яшмы и отчеканено из золота; навесы от дождя и солнца, сделанные из многослойного шелка. Город перекрывал мыс от берега до берега и имел ширину около километра, а длину — не меньше трех.
Едва паломники входили в ворота, как на них тут же набрасывались облаченные в белые хламиды горожане. Участливым тоном они поясняли, что богам нужны особенные подношения, которые можно купить только у них, что жертвенных животных нужно обязательно подкормить зачарованной пищей, а одежду поменять на священную, более подходящую для столь важного деяния, как посещение храма Святовита. Как ни странно, к Середину никто не подошел. Возможно, после долгого пути он имел столь потрепанный вид, что никто не надеялся получить с него даже медяка, а может — ему просто повезло.
Ведун двинулся дальше по вымощенной камнем улице, миновал ворота внутренней стены — и оказался перед валом, по верху которого высился обычный деревянный частокол. Вал был отсыпан в виде правильного круга диаметром около четырехсот метров. Ворот Олег не увидел, а потому двинулся по кругу и обнаружил их с противоположной стороны.
За первым валом протянулся второй, отстоя от него метров на сто. Этот, второй, был выкрашен чем-то в пронзительно-алый цвет, а колья поверху шли то ли золотые, то ли позолоченные. Ворот в нем, разумеется, впереди не имелось. Слева, закрывая проход, стояли храмовые воины с грозными бердышами, поэтому Олег повернул направо, пошел по отсыпанной белой галькой дорожке и вскоре обнаружил навес, крытый, опять же, золотыми листами. Навес поддерживали резные столбы, крашенные в красный и желтый цвет, за невысокой загородкой из толстых дубовых кряжей стояли золотые ясли и такая же поилка, а немного дальше кружился, вытаптывая розовый песочек, прекрасный белый конь с пушистой гривой и аккуратно подстриженным хвостом.
— Конь Святовита, — сообразил Олег. — Тот самый, на котором бог каждую ночь уезжает на битву с врагами и нежитью, который доносит его волю во время гаданий.
Однако приехал ведун не к коню, поэтому он двинулся дальше по кругу, отыскал очередные ворота, вошел — и наконец увидел посреди красной круглой площади сам храм. Подчеркнуто скромный — из темного от времени дерева, диаметром около ста метров, а в высоту около пятнадцати, — он поднимался как бы тремя ступенями, каждая по пять метров, и увенчивался золотой луковкой. Середин перевел дух, обогнул храм и наконец-то ступил в последние ворота.
Святовит мало напоминал обычные идолы. Он был вырезан с величайшим мастерством и совершенно не отличался от человека, если забыть про почти пятиметровый рост. Благодаря искусной раскраске, он имел нормальный цвет лица, голубые глаза, был одет в простую длинную рубаху с вышитым подолом — но на плечах его лежала голубая епанча, скрепленная золотым аграфом с зелеными каменьями. Справа под его рукой стоял меч, а левой Святовит удерживал золотой рог с темно-красным вином. На глазок, в рог влезало не меньше ведра. Насколько помнил Олег, во время праздника урожая верховный волхв это вино обязан был выпить, чтобы наполнить сосуд новым. Весьма не простая работа.
Вдоль стен храма во множестве лежали мечи, копья, рогатины, щиты, топоры, секиры и прочее оружие — дабы бог мог брать на битву всё, что пожелает. У ног его горел алтарь. Шагах в пяти вокруг идола выступал ровный земляной валик высотой всего по колено, за которым прогуливались волхвы в храмовых туниках. Видимо, следили, чтобы паломники не подходили к Святовиту слишком близко.
Едва Олег наклонился над этой чертой, как перед ним моментально оказался один из служителей:
— Ты хотел с чем-то обратиться к богу, мил человек?
— Я хотел бы сделать великому Святовиту подарок, — ответил Середин. — Не простой. Я знаю, кто убил его слуг, его храмовых жрецов на реке Смородина. Троих воинов, одного звали Явором. Я надеюсь, богу захочется отомстить.
— Волхв Явор… — прищурился служитель. — Но ведь он жив.
— Как жив? — не поверил Олег. — Не может быть! Может, ты его с кем-то путаешь?
Служитель поднял палец и тихо предложил:
— Проводи гостя в нашу обитель, к волхву Явору.
— Куда? — не понял ведун, но тут его осторожно тронули за локоть.
— Идем, мил человек, — предложил мальчик лет десяти, на голове у которого была шапочка с солнечным колесом.
— Идем, — согласился Олег.
Они вернулись ко входу на площадь, миновали вал и повернули налево, в запретную сторону. Мальчонку храмовые воины останавливать не стали, а вместе с ним и ведуна. Вскоре впереди показался какой-то барак — двухэтажное рубленое здание метров ста в длину, а шириной от вала до вала, с заставленными слюдой окнами и черепичной крышей.
— Тут постой… — побежал вперед мальчишка. Олег замедлил шаг, ожидая провожатого, и вдруг… Из-за барака показался в своей потрепанной тунике и стоптанных сапогах самый настоящий Явор! Они встретились глазами, пошли навстречу друг другу и, наконец, крепко обнялись.
— Вот уж не ожидал, — покачал головой волхв.
— Вот уж не ожидал, — вторил ему Олег. — Как ты смог вырваться, как уцелел?
— Ну, — пожал плечами Явор. — Разве могут какие-то дикари удержать в неволе настоящего воина и умелого колдуна? А ты как спасся?
— А разве могут какие-то дикари удержать в неволе настоящего воина и умелого колдуна?
Они рассмеялись и снова обнялись.
— Ты голоден? Устал? Идем ко мне в светелку, я уже имею право принимать паломников.
— Это повышение?
— Ну-у, не знаю, — пригладил лысину Явор. — Верховный волхв решил, что я пережил достаточно бед, чтобы научиться сопереживанию. Теперь я могу беседовать со страждущими один на один, понимать их души и наставлять на верный путь. А что тебя привело в наш храм? Неужели ты нуждаешься в совете и утешении?
— Я нуждаюсь в помощи, но теперь не знаю, смогу ли ее получить.
— Я сделаю всё, что могу, друг мой…
Светелка волхва, служителя Святовита, оказалась очень скромной. Одно окошко, постель, она же сундук, небольшой стол и скамеечка перед ним.
— Я как раз собирался перекусить, — поднял крышку сундука Явор.
Он выставил на стол глиняный лоток с тушеной в капусте уткой, кувшин и две деревянные мисочки, которые тут же наполнил вином.
— Ты же не пьешь? — удивился Олег.
— Служители Святовита не пьют вне храма, — напомнил волхв. — Ты ешь, ешь… Ложку, что ли, забыл?
— Не успел купить. После того, как князь Керженецкий нас в рабство продал, ничего не осталось, — вздохнул Середин. — Я сюда мчался, думал, храм захочет за своих служителей отомстить. Мне одному с ним управиться трудно будет. Но вы, оказывается, уцелели.
— Я один, — хмуро ответил Явор. — Один… Из-за этого подлеца мы потеряли двух воинов и три священных топора. Увы, мы мало интересовались своими спутниками. Они всё время терялись, отставали, уходили… Про этого князя почти никто нигде не слышал. Никто не знает, откуда он пришел, где его усадьба…
— От Мурома через Оку первая река.
— Что?
— От Мурома через Оку первая река, — повторил Середин. — Мне Верея как-то сказала. Указание простое, оттого и запомнилось.
— Вот как… — Явор осушил свою чашу. — Ты, наверное, устал? Ты ешь, да на мою постель ложись. Мне нужно отойти.
Олег кивнул, налил себе вина, выпил, налил еще. Поел кислой капусты, пальцами перекидывая ее себе в рот. Оторвал утиную ножку, обглодал — она оказалась совершенно без мяса. Налил еще вина и, пользуясь разрешением, прилег на постель.
Казалось, он только закрыл глаза, как его вдруг тряхнули за плечо:
— Вставай, ведун Олег. У тебя вещей много?
— Ох, — зевнул Середин. Он поднялся, шагнул к окну, но через расплывчатую слюду ничего разглядеть не смог. — Сколько я спал?
— Ничего ты не спал, я быстро вернулся. У тебя много вещей? Где они? Или ты останешься?
— Зачем тебе мои вещи? Где я останусь?
— Верховный волхв дает мне два ушкуя и полсотни храмовых воинов.
— Едем! — Моментально проснувшись, ведун подхватил с пола чересседельную сумку.

Началась новая гонка. На узких и длинных боевых лодках, одновременно и под парусом, и на веслах, каждые два часа сменяя друг друга, пятьдесят сильных и крепких мужчин погнались наперегонки с изрядно подзадержавшейся осенью: по Балтике к Неве, в Ладожское озеро, оттуда по Волхову вверх, мимо Новгорода, через Ильмень и вверх по Мете к Вышнему Волочку. Волок по пятиверстовой дубовой колее перебросил ушкуи в Тверцу — и они понеслись вниз по течению к Твери, за ней по Волге, а там уж и Ока рядышком… После пятнадцати дней непрерывной гонки они оказались возле устья речушки метров тридцати шириной.
— До Мурома девять верст всего осталось, — сказал Явор. — Я так мыслю, ближе реки не будет.
— Ну, тогда вперед, — пожал плечами Середин.
Ушкуи вошли в реку и примерно версту двигались на юг. Потом русло резко повернуло на восток и повело малую дружину в сторону от Мурома аж на двадцать верст в густые леса, прежде чем снова по широкой, многокилометровой дуге направилось к югу.
— Дом вижу! — вытянул руку один из воинов. Лодки повернули к берегу, люди повыскакивали и побежали на взгорок, держа наготове бердыши, но хозяин оказался проворнее. Дом был пуст, как лебединое гнездо в зимние морозы. Ни коней, ни скотины, ни людей. Только несколько куриц бродили возле овина, выклевывая потерянные хозяевами зерна, да высоченный стог сена показывал, что люди тут не только живут, но и к зиме приготовились на совесть.
— Привал, — решил Явор. — Два дня. Чую дух близкий князя Керженецкого, теперь ему от нас никуда не деться. Но усталыми под стены его крепости соваться ни к чему.
По ночам уже стало подмораживать, поэтому дом оказался для дружины очень кстати — тесно, конечно, толпе мужиков в маленькой хибарке, зато тепло. Опять же, горячей каши поесть после многих дней всухомятку — очень настроению способствуют.
Храмовые воины простояли в избе день и две ночи, после чего опять забрались в ушкуи и двинулись дальше вверх по реке. Все держались настороже: по уму, князь, сторожа покой своих земель и крестьян, должен был поставить крепость на реке ближе к устью, чтобы перекрыть основной, если не единственный подход к княжеству. Сухопутной дороги от здешних малых деревенек к Мурому или в иные места могло и вовсе не быть, а река — она всегда проезжая. Кроме разве ледохода — так ведь и он ненадолго.
— Еще дом… — негромко отметил Явор, демонстративно не обратив внимание на куда более важный знак: клубы сизого сырого дыма, что поднимались к низким осенним облакам. Стража предупреждала жителей и правителя о приближении врага. Значит, верст десять всего осталось, а то и менее. Дальше в здешних холмистых местах дым не заметишь.
Храмовые воины разобрали бердыши, оставив на веслах всего по четыре гребца на каждой ладье. Теперь в любой момент можно ожидать засады: лучников, цепей поперек реки, а то и камнеметов. В любой момент нужно быть готовыми выскочить и вступить в схватку.
Река запетляла, словно пытаясь замести следы, и ушкуи застряли, за час пути пройдя, если считать по прямой, не больше километра. Зато за очередной излучиной впереди открылся очищенный от леса холм — на нем возвышались рубленые стены твердыни, над башнями которой развевались вымпелы с золотой птицей. Дошли! Ушкуи радостно рванули дальше, метров за триста от вражеского селения с ходу налетели на песчаную косу и накрепко застряли. Как оказалось, это было сделано специально: с обеих лодок на мелководье попрыгали воины и, помахивая бердышами, двинулись вперед.
На полноценный город у князя Рюрика денег, естественно, не хватило. Поэтому закрепился он по упрощенному варианту: прочная твердыня размерами всего сто на двести метров, куда могло спрятаться от ворога ближнее население. Стоявшие под холмом дома хозяевам приходилось в таком случае бросать на произвол судьбы — но живот дороже. Были бы руки — избы всегда срубить можно, благо лесов вокруг вдосталь.
Вариант и впрямь упрощенный — но нападающим от этого не легче. Склоны холма, слегка подрытые но кругу для крутизны, поднимались метров на десять, сверху вздымались еще стены почти такой же высоты. Высота, на глазок, как у девятиэтажного дома — попробуй, возьми! Лестницы такой не свяжешь. А коли свяжешь — то не поднимешь. А если и поднимешь — пока по ней заберешься, тебя десять раз убить успеют или вниз скинуть. Пороком холм долбить — затея бессмысленная. Разве камнеметы собрать, да пролом хороший в стене сделать — тогда шансы есть. Но только занятие это больно долгое, да и камней в землях здешних немного, возить издалека придется.
— Сколько их там, как мыслишь? — поинтересовался Явор.
— На Смородину Рюрик полста ратных привел, — почесал кончик носа Олег. — Всех забрать с собой он не мог, кто-то должен был за крепостью присматривать, за княжеством. Пожалуй, дружинников сто у него. Ну, и селяне. Вон, домов тридцать вокруг. В каждом по мужику точно, да еще дети подрасти могли. Считай, еще полсотни.
— Значит, всего полторы сотни, — подвел итог храмовый воин. — Получается, никакой возможности спастись у него нет. Хорошо…
Он двинулся вперед, подошел к холму — туда, где, закручиваясь вдоль склона, тянулась к воротам дорога, вогнал бердыш подтоком в землю и громко провозгласил:
— Слушайте меня, люди! Я, милостью богов старший волхв великого Святовита Явор, пришел сюда во имя совести и справедливости! Я пришел сюда, чтобы учинить суд над князем Рюриком Керженецким! Чтобы призвать его к ответу за предательство людей русских, земли отчей, долга княжеского! Пусть он выйдет сюда в смирении своем и отдастся в руки Белбога справедливого.
— Ты мне не хозяин! Я вам не слуга! — закричал кто-то в ответ со стены.
— Слушайте меня, люди! Я, милостью богов старший волхв великого Святовита Явор пришел сюда во имя совести и справедливости! — опять провозгласил храмовый воин. — Упреждаю вас, люди, чья совесть еще чиста пред богами, кто не погубил души своей подлостью и предательством! Не должны вы волею своей защищать предателя, богов русских отринувшего! Ибо гнев богов страшен и неотразим! Не поднимайте мечей против прародителей своих, внуки Сварога! Не нарушайте воли их священной! Не обороняйте князя-предателя — и не судимы будете!
В воздухе коротко шикнула стрела и по самое оперение вошла в землю у ног волхва. Еще одна впилась в дорогу.
— Последний выбор пришел к вам, братья и сестры мои! Последний выбор, внуки Свароговы. Воля Святовита великого прислала меня выкорчевать семя Чернобогово из здешней земли. Семя черное, ядовитое. Не тоните во мрак со слугами его! Спасите чистоту для себя и детей ваших!
Явор отвернулся, не спеша приблизился к своим соратникам:
— Не забывайте, братья. Не ратники мы, а слуги божии. Кто на милость нашу отдается, тот Святовиту судьбу свою вверяет. Посему безоружных не карать. Опустивших меч не карать. Напрасной крови не лить. А уж кто против воли божией пойдет, тот, стало быть, сам смерти ищет.
— Когда брать-то крепость станем? — поинтересовался ведун, еще раз оглядев ее от подножия холма до зубцов на стене.
— А сейчас и станем, — кивнул храмовый воин. — Веревки где?
«По веревкам на этакую высоту? — не поверил своим ушам Середин. — Да это еще больший бред, чем лестницы! И не забросишь, и не залезешь. Налегке не залезешь, не то что с оружием!»
Однако волхвы принялись деловито разматывать бухты канатов на ровных улочках пустой деревни.
Каждый конец — метров сорока в длину. На одном краю веревку сложили буквой «Т», на другом — извилистой змейкой. Явор прошагал вдоль них, опрыскивая какой-то бурой жидкостью. И тут до Олега дошло…
— Я первым пойду! — крикнул он, подбегая к волхву. — Чур, я пойду с первыми! Да? Можно?
— Иди, — согласился Явор.
— Отлично! Щит… Мне нужен щит.
— С борта ушкуя сними.
Пока ведун бегал за щитом, волхвы уже начали читать заклинание. Когда Олег вернулся, они уже поднимали канаты, оценивая результат. Веревки обрели твердость чугуна, почти не прогибаясь на концах, когда их брали за середину. Однако оставались такими же теплыми и шершавыми, и такими же легкими. Десять веревок — десять воинов заняли места у переднего конца, крепко ухватившись руками за перекладину буквы. Олег — тоже, прикрыв грудь щитом и пока оставив палаш в ножнах.
— Откройте нам ворота, братья, — напутствовал их Явор. — Во имя Святовита… Вперед!
— Свя-ят! — резко выдохнули храмовые воины и побежали вперед.
В крепости зашевелились, наблюдая за непонятными манипуляциями врагов. Зашелестели, прорезая воздух, стрелы. Одна из них с глухим стуком впилась в щит ведуна, но не пробила — только самый кончик острия высунулся с внутренней стороны. Послышались тревожные крики — всё происходило слишком быстро для защитников.
Опираясь на перекладину, Середин добежал до склона холма, помчался по обрыву, потом по стене.
Веревка, которую толкали снизу четверо храмовых воинов, подпирала его, не давая остановиться или упасть. Уже через минуту ведун взметнулся над зубцами, спрыгнул на стену, тут же выбросил вперед щит, окантовкой перебивая руку растерявшемуся лучнику, рванул палаш, рубанул другого, тоже не успевшего поменять оружие и пытавшегося заслониться луком. Устремился вслед за заскочившим справа храмовым воином по стене к терему.
Еще один дружинник бросил лук, схватился за меч и закрылся было щитом — воин, не снижая скорости, прыгнул ему прямо на щит, подтоком отбил клинок, резко обрушил сверкающий стальной полумесяц, спрыгнул и побежал дальше. Олег даже не успел его обогнать!
Вскоре стену перегородил строй из трех копейщиков, сомкнувшихся плечом к плечу. Храмового воина попытались наколоть все трое — пользуясь шансом, Олег поднырнул под древки, вскинул щит, подбивая их вверх, и одновременно рубанул понизу, под деревянными дисками, по ногам. Никуда не попал — но бой перешел в ближний, так что дружинники бросили копья и похватали мечи. Двое попытались, сомкнувшись, спихнуть ведуна со стены — и тем разорвали строй, открыв бок волхву.
Удар ногой в щит своего врага чтобы на миг отвлечь от схватки, укол бердыша в длинном хвате — правый противник осел. Олег с размаху рубанул верхний край щита левого, дернул к себе, открывая, и поверх диска ударил бедолагу в лицо краем своего. Дружинник опрокинулся.
Олег потратил пару секунд, чтобы освободить палаш — храмовый воин как раз успел управиться со своим противником, — и они устремились к совсем уже близкому терему.
Перед дверьми стрелковой площадки стояли пятеро ратников — но они неожиданно выставили вперед открытые ладони, показывая, что не сражаются.
— Да пребудет с вами милость Святовита, — пожелал им волхв, и они скатились вниз по лестнице. Безоружные селяне в тулупах и рубахах прыснули в стороны, а дружинники еще только подбегали от высокого дома, что стоял у дальней стены. — Засов!
Олег кивнул, метнулся к воротам, навалился плечом на толстый дубовый засов, приподнял, сдвинул. Еще немного. Рядом встал кто-то еще, дело пошло веселее. Послышался звон железа — бегущих на помощь дружинников остановили воины, что спустились со стены после Олега. Еще толчок — засов освободил левую створку, она сама медленно отворилась наружу, и в крепость, сверкая бердышами, хлынули волхвы. Шум схватки сразу стих — защитники признали свое поражение и предпочли побросать оружие. Храмовые воины — не половцы и не хазары, грабить или продавать в рабство не станут.
— Эй, Рюрик! — закричал Олег, подходя к большому дому в два жилья, что прижался к дальней стене крепости. — Рюрик, я знаю, что ты там! Ты что, хочешь сдохнуть, как крыса? Ждешь, когда мы запалим дом? Эй, отребье княжеского рода, ты ведь хотел меня убить! Так выходи! Выходи, я здесь! Хоть умри достойно, подлая морда!
Ведун звал его — но когда дверь открылась, и князь вышел на крыльцо, вздрогнул от неожиданности. Как-то не ожидал он от обманщика и работорговца этакой смелости. Впрочем, князь Рюрик был в кольчуге, в шеломе с бармицей и низкой полумаской.
— Да, ведун, — сказал он. — не убить тебя там, на реке, было глупо. Ты ведь склизок, как пиявка. Ты смог выскользнуть даже у торков между пальцев, хотя они клялись продать тебя на самую гнилую каменоломню. Но сегодня я тебя уже не упущу.
Он спустился по ступеням и вытянул из ножен меч.
— Кто-нибудь, смертные, — громко распорядился Явор. — Вкопайте перед воротами кол. Мы посадим на него князя, если он останется жив.
Рюрик фыркнул под полумаской:
— Ты глянь. Сегодня мы с тобой опять на Калиновом мосту встретимся. У нас будет долгий день, ведун Олег.
— Нет, княже, — покачал головой Середин. — Без меня…
Замахнувшись из-за плеча, он направил вперед палаш. Князь, как и полагалось, вскинул навстречу щит, одновременно выбросил перед собой меч, метясь ему в лоб. Но Олег не вкладывал в удар силы, и клинок не имел инерции. А потому ведун без труда смог рубануть им поперек движения князя, и тяжелый конец палаша молниеносно прорезал запястье врага, отделяя кисть с мечом от руки.
— Ой, — удивленно поднес обрубок к лицу Рюрик.
— Прощай, сокол.
Оголовьем сабли ведун отвел в сторону щит врага и рубанул его поперек головы, чуть ниже полумаски. Прямого удара кольчужное плетение не выдержало и расползлось, как обычная тряпка, не мешая стали погрузиться глубоко в человеческую плоть.
— Эй, кто там ушел?! Кол можно не вкапывать, — подошел ближе Явор. — Быстро ты его.
— Устал. Много дороги, много беготни, штурм. К тому же я так долго ждал этого момента, что в душе оно как-то перегорело. Сдох, и ладно. Пусть криксы болотные о нем думают.
— Это правильно, — согласился волхв. — Часто думать о враге — значит, подарить ему часть своей жизни. Похоже, мы выполнили свой долг перед храмом. Возвращаемся?
— Прости, Явор, — покачал головой Олег. — Я знаю, что священный остров Руян — это сердце Руси, но я больше привык к этим краям. Да и напутешествовался я за это лето.
— Ты помог храму Святовита найти и покарать отступника. Ты можешь просить у верховного волхва любой награды.
— Ох, Явор, — горько рассмеялся ведун. — Ты знаешь, этой весной, катя вдоль реки на двух возках, груженных добычей, с мешками добра, я горько сетовал на скупость ко мне богов и тяжесть своей жизни. Сейчас у меня нет ни лошадей, ни возков, ни добра, ни добычи. Но я почти счастлив, Явор. Я начал понимать один важный нюанс нашей жизни. Важно не то, сколько у тебя добра и насколько ты богат. Важно то, сколь ты способен радоваться тому, что имеешь. Лишняя горсть золота — это совсем не то, ради чего стоит рвать жилы или тратить жизнь. Жизнь — это свобода, это рассветы и закаты, это лесной воздух. Зачем мне награды храма, Явор, если я уже имею этот воздух, лес, если нахожусь на родной земле?
— Да, — кивнул волхв. — Много бы я дал, чтобы хоть половина просителей нашего храма могла услышать твои слова и принять скрытую в них истину. И все ж не забывай, что врата храма Святовита всегда открыты для тебя и что за его стенами тебя всегда ждет верный друг… Но куда же ты тогда сейчас? Останешься здесь, на Кержени?
— До Мурома тут по прямой верст тридцать, не более, — пожал плечами Середин. — Для пешего лес не преграда, за пару дней дойду.
— Один? Через чащобу?
— Явор… Не мне бояться лесной нежити. Пусть она боится.
— Подожди. Кажется, я могу сделать для тебя подарок, которого ты хотел бы больше всего… — Он выдернул нож, подступил — и Олег вскрикнул от острой боли в ухе.
— Ты чего, волхв? Арабов мне мало было?
— Когда ранка заживет, никакой дырки уже не будет. Пожалуй, даже шрама не останется.
— Спасибо, Явор, — поморщившись, потрогал ведун ухо кончиками пальцев. — Я про нее и забыл совсем. Теперь точно всё… Ну, прощай, волхв?
— Прощай…
Они обнялись. Середин еще хлопнул его на прощание по плечу, скользнул взглядом по распростертому телу Рюрика и пошел к воротам. В ушкуе забрал свою сумку, коврики и двинулся прямо на лес, стараясь придерживаться западного направления.
Впрочем, особого мужества от него так и не потребовалось. Уже через час он набрел на тропинку, что вела в нужном направлении, и зашагал по ней.
Похоже, здешние крестьяне в Муром через лес всё-таки хаживали.
Ближе к вечеру Середин обнаружил даже удобную стоянку на берегу реки, с кострищем и постелью из лапника. Сделал подношение берегине и доброй лесной нежити, развел костерок, сварил кашу с салом, плотно перекусил и вытянулся на кошме, прикрывшись вынутыми из сумки плащами.
— Что-то прохладненько становится, — вслух подумал он. — Арабскими модными тряпками в такую погоду не обойдешься, нужно охабень покупать.
В воздухе что-то закружилось, зашипело на углях, потекло по донышку котелка, белым пером упало на лицо и превратилось в капельку воды.
— Вот и снег…
— Мара? — подпрыгнул на кошме ведун и сел, поджав под себя ноги. — Это ты, прекрасная богиня?
— Я, ведун, — кивнула женщина, закутанная в черную песцовую шубу, но с непокрытой головой. — Разве ты забыл? «До первой снежинки, которая упадет тебе на лицо». Снег, ведун. Сегодня первый раз на землю выпал снег. Ты выполнил свои зарок. Ты возносил свои хвалы пять раз в день, ты был старателен, хотя и несколько однообразен. Но мне всё равно нравились твои слова. Ты выполнил свой зарок, ведун, и теперь можешь спокойно испить из моей чаши напиток вечности…
Она вскинула руку, на которой возник украшенный золотом сосуд из человеческою черепа, поднесла ее к лицу Олега. Он озадаченно хмыкнул. Потом еще раз. После чего откинулся на спину и весело захохотал.
— Как с тобой тяжело, ведун, — улыбнулась в ответ Ледяная богиня. — На тебя не угодить. Ты всегда хочешь жить, когда я приношу тебе свою чашу, и требуешь смерти, когда у меня совсем другие планы.
— Я благодарен тебе, прекраснейшая из богинь, за то, что ты сделала для меня, — снова уселся Олег. — Если бы не ты, я бы больше никогда не увидел этих лесов, не вдохнул этого воздуха, не ступил на эту землю. Умереть легко. Труднее выжить несмотря ни на что. Спасибо тебе за эту жизнь, богиня. Пусть мой зарок кончился, но отныне я всё равно буду возносить тебе свои молитвы. Может, не так часто… Но по велению души.
— Прекраснейшая… — повторила Мара. — Но только из богинь? Значит, я не самая красивая?
— У смертных свои заботы, прекраснейшая. Одну из их извечных бед зовут любовью. Сердцу не прикажешь, любовь приходит сама и не спрашивает твоего мнения.
— Любовь… Иногда мне самой хочется превратиться в смертную и познать ваши страсти. Ты, ведун, хоть бы навестил ее усадьбу. Узнал, как идут дела без ее участия. Быть может, тамошним людям надобно рассказать, что случилось с хозяйкой… Приятно с тобой говорить, ведун, но долго не получается. Я должна служить людям. Все зовут и зовут, зовут и зовут…
Последние слова прозвучали уже из пустоты. Середин откинулся на кошму, покрутил головой, устраивая ее поудобнее.
«Хоть усадьбу навестить…»

* * *

К Мурому он вышел следующим вечером. Незнакомый лодочник перевез его через Оку, отказавшись от платы и указав хороший постоялый двор. К князю Олег заходить не стал — запас еду в дорогу, купил лошадь и к полудню выехал за ворота по Полоцкому тракту.
Места здесь были уже знакомые — пару раз помотаться пришлось. Олег промчался через два селения, перед третьим свернул на россохе налево, к деревеньке Колпь. До нее всего верст десять было, не более. Правда, в саму Колпь заезжать опять же не стал, а поскакал по тропинке вдоль берега местной речушки, на которой уже поблескивал первый, пока еще похожий на паутинку, тонкий ледок.
Усадьба правительницы Колпи гордо возвышалась на излучине реки, над широкой отмелью. Трехметровый земляной вал, высокий частокол с бойницами, смотровая башенка у ворот. Не крепость князя Рюрика, конечно — но орешек довольно крепкий. Ворота, несмотря на светлое время, были заперты — опасались кого хозяева, что ли? Может, уже между наследниками свара началась?
— Мир этому дому! — громко поздоровался Середин, спешившись у ворот. — Эй, караульный, есть кто в усадьбе? Воеводой у вас кто ныне? Не Лесавич часом?
Дружинник отступил, вскоре на его месте появился угрюмый бородач в островерхом шлеме.
— Эй, Лесавич! — обрадовался Олег. — Узнаешь? — Бородач тоже молча отодвинулся.
— Ква, — сплюнул ведун. — И правда, чего я тут делаю? Без людей земля мертва. Без боярыни я тут, как у телеги пятое колесо.
Он положил ладонь на луку седла, собираясь запрыгнуть на скакуна — но тут ворота приоткрылись, вышедший ратник взял его кобылу под уздцы и повел внутрь. Олег в некотором недоумении шагнул следом…
— Верея!!!
На несколько минут миг вокруг исчез — он видел только ее, обнимал, целовал заплаканные глаза, прижимал девушку к себе. Наконец, немного успокоившись, отпустил, и она привычно хлопнула его кулаком по груди:
— Зачем ты приехал, бездомный бродяга? Что, если соседи узнают? Что они подумают?
— Ты цела, единственная, неповторимая моя, — перевел дух Олег. — Теперь можно и уехать. А то всё как без сердца жил. Хожу, а как мертвый.
— Ну, выгонять гостя за порог, даже хлебом-солью не угостив, тоже грех. Сережень, на кухню сбегай, вели стол накрыть. Коня под навес отведи, ячменя насыпь, но не расседлывай. Поедет скоро гость. Лесавич, отведи гостя в горницу. Я чуть позже подойду.
Олег с воеводой поднялись на крыльцо, прошли шагов десять по совершенно темному коридору, после чего повернули в дверь, за которой открылась просторная комната с широкими, заставленными слюдой, окнами. Горница в усадьбе выглядела небогато, но опрятно. Чисто выскобленный пол, оштукатуренные стены, расписанные сказочными цветами и неведомыми зверьми — драконами, фениксами, шестипалыми львами. Вдоль помещения тянулись два укрытых подскатерниками стола.
Пропустив гостя вперед, Лесавич закрыл за ним дверь. Олег поколебался, прошел вперед, уселся за стол возле двери с противоположной стороны. Вскоре она приоткрылась, внутрь как-то крадучись скользнула Верея, одетая в простой, даже не вышитый, сарафан, села рядом.
— Был у меня талисман. В память о тебе. Но, мыслю, теперь вернуть надобно…
Она разжала кулачок, и на ладони ее блеснул серебряный крест, давным-давно освященный в Князь-Владимирском соборе. Олег склонился к ее рукам и начал целовать ладони. Боярыня погладила его по голове:
— Как же ты вырвался, милый мой?
— Рабом был, пока связанным держали, — ответил он. — Как на работу повели — охрану перебил, на ладью сел и вернулся. А ты как? Ты-то как спаслась?
— А я никуда не попадала, — сглотнула она. — Как бы князь усадьбу мою мог получить, если бы я в рабство уплыла? А ему хотелось… Он сказывал, что всё из любви ко мне сделал. К тебе ревновал. Я клялась, будто ничего не было, что его люблю. Он делал вид, будто верил. Ему ведь на мне жениться нужно было. Я ничего не могла сделать. Только уверила, что колдунов убивать нельзя. Тогда, мол, из их тел злой дух вырвется и мстить начнет. Он вроде как испугался. Вот… После того, как торки уплыли, оказалось, что колдун княжеский пропал, как и не было. Посему пришлось князю разворачиваться и домой возвертаться.
— Значит, это был он, — кивнул Олег. — Хранитель добычи князя Черного. Всю дорогу пытался то испугать, то боярина Чеслава, что кровь ворона носил, извести, то воинов рассорить. Вот и добился — клад черный в неприкосновенности остался. Да, прости… А дальше?
— Князь нас с того времени как пленниц держать начал, девку мою его ратники и вовсе умучили. Я ей сбежать велела. К себе потребовала, как до Рязани вернулись, дружинников пьяных отвлекла, а она сбежала. Я ей велела Лесавичу наказ передать, дабы с дружиной в Муром явился. А князю пожаловалась, что холопка из-за его охальников убегла. Мы дальше двинулись, а в Муроме я стала припасы к свадьбе требовать. Тряпки, украшения. Предложила там в святилище и обряд провести. Пока сбирались, и Лесавич примчался. У себя дома Рюрик меня, может статься, и в порубе бы держал. Да Муром не его крепость, на постоялом дворе жили. Мои дружинники приехали, постоялый двор заполонили — тут я просто собралась и уехала. Чего они могли поделать? Сечу в стольном городе устраивать, дабы родовитую боярыню силком под венец затащить? Так ведь княжеская дружина быстро бы осадила. Чай, не в диких странах живем. Я и твоих коней забрала, и саблю, и вещи, какие были. Рюрик ведь торкам всё, кроме оружия и лошадей, отдал. Оружие для своей дружины оставил, а коней они на ладьи взять не могли. Уж не ведаю, сколько он за это получил, как урядился… А гнаться он за мной побоялся. Лесавич, умница, всех до единого ратников привел. Посему силы у нас получились равные. Вот так, ведун. Так моя свадьба и закончилась. Не ведаю, что далее будет. Того, что я сделала, князь Керженецкий никогда забудет, не простит. Найдет способ поквитаться.
— Не найдет.
— Почему?
— Голова для этого нужна, Верея. А ее, родимую, я князю Рюрику третьего дня отрезал. Уж больно фантазии в ней бродят нехорошие.
— Ну, — пожала плечами Верея. — Тогда не так обидно… Только… Понимаешь, Олег. Тогда, на Смородине. И потом… Мне свою честность и любовь князю доказывать пришлось… Всячески… Уж не знаю, простишь ли меня за это… Я так испугалась… Так испугалась… Прости.
— Девочка моя… — Ведун протянул руку, погладил ее кончиками пальцев по щеке, по губам, по шее. — Ты самая прекрасная из женщин, единственная моя. Как хорошо, что ты есть. Что ты жива. Что ты свободна…
Он поднял голову к потолку, перевел дух:
— Никогда не думал, что у богини смерти есть чувство юмора. Она сказала: «Посмотри, как там без нее усадьба». Как хорошо, что богини не люди и не умеют ревновать. Как они счастливы, что не умеют любить.
— Ты простишь меня, Олег?
— Где здесь юг?
— Зачем тебе?
— За последнее время я привык молиться лицом к Мекке. — Середин встал из-за стола, опустился на пол на колени, склонил голову и прикрыл глаза: — Тебе хвалу возношу, прекрасная Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, словно цветение персикового сада. Жесты твои легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из слоновой кости. Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия, манят к себе движения бедер, покатость живота. Ноги твои стройны и свежи, как первый луч солнца…
— Лесавич! — услышал он голос Вереи. — Расседлайте лошадь, завтра гость далее поедет.
Она вернулась, встала на колени рядом с ним и твердо сказала:
— Мне плевать, что скажут соседи. Мне плевать, простишь ты меня или нет. Но до завтрашнего утра я тебя никуда не отпущу!

Александр Прозоров
Медный страж

Предисловие автора

Среди пустынь и пересохших степей Азии и Ближнего Востока то тут, то там вздымаются руины древних городов: полуобвалившиеся кирпичные стены, ямы безводных арыков и колодцев. Каменные остовы торчат кое-где и в безлесой истоптанной Европе, напоминая современникам о величии сгинувших во тьме времени народов. Но редко удастся заметить что-либо подобное среди густой тайги, что зеленеет на бескрайних просторах Сибири, приуральских равнинах, да и на самом Урале. Леса быстро поглощают оставленные жителями улицы и площади, засыпают валежником рвы и колодцы, дожди превращают деревянные дома и крепости в груды перегноя, который тут же прорастает молодой зеленью. Пройдет два-три столетия, и забредший в бывшее городище охотник и не догадается, переваливая очередной взгорок, что одолевает неприступную твердыню, шагает по оживленному некогда торгу.
Обитателям здешних мест ни к чему было тесать камень или обжигать кирпич: вокруг в достатке векового леса — строй, не хочу. А дерево — материал недолговечный. Коли огонь его вмиг пеплом не обернет, так все едино гнильца сожрет потихонечку. Перестал человек следить — за пару десятилетий крытого дранкой дома не станет. Только холмик на месте избы да ямка как напоминание о погребе. Оттого и кажется, что просторы таежные испокон веков стояли пустыми и безжизненными, а цивилизация развивалась где-то в другом мире: на юге, на востоке, на западе.
Однако вот что говорят об этом историки:

«…во второй половине нашего века археологам удалось развернуть практически по всей территории Приуралья, Горного Урала и Зауралья планомерные массированные разведки и раскопы… Результатом… стало раскрытие совершенно неожиданно нового мира, того мира, который создали предки уральских народов в эпохи бронзы (конец третьего тысячелетия до нашей эры — восьмой век до новой эры), железа (седьмой век до новой эры — девятый век новой эры), раннего Средневековья (десятый — тринадцатый века новой эры). И главной его приметой стала развитая сеть городов…»

«…На участке всего-то протяженностью в 8–9 километров обнаружены довольно хорошо реконструируемые остатки 60 городищ и многих сотен тяготеющих к ним поселений…»

«Уже около пяти тысяч лет назад на Южном Урале, в Прикамье и в Зауралье сформировались, как утверждает археолог Е. Н. Черных, самостоятельные металлургические центры, опирающиеся на собственное сырье и топливо… Горняки, люди тяжелой профессии, уже тогда поедали неимоверное количество мяса — с раскопа площадью всего 64 квадратных метра собрано около 50 тысяч различных костей животных».[50]

«В Челябинской области, на реке Большая Караганка, обнаружено городище синташтинского типа возрастом предположительно около пяти тысяч лет. Населяло его, по различным оценкам, от двух до трех тысяч человек. После выработки находящегося рядом месторождения медной руды (Воровская яма) селение было подожжено жителями одновременно с четырех сторон и оставлено».

В могильниках найдены воины с оружием, которое позднее назовут вооружением катафрактариев, первые в истории человечества колесницы, в болотах — древние настилы идущих неведомо куда дорог, в городищах — уникальные, не имеющие аналогов в мире плавильные печи, совмещенные с колодцами.
Все это вместе взятое означает одно: в те самые времена, когда зарабатывали свою славу магрибские колдуны и закладывали основы Каббалы вавилонские мудрецы, среди сибирских лесов тоже возникали и исчезали великие цивилизации — со своими ремеслами, со своими верованиями и искусствами, со своими богами и тайными знаниями.
Засим я начинаю мое почти правдивое повествование…

Проклятие торка

Поземка струилась под брюхо коней снежными струйками, словно река на песчаном мелководье. На лошадиных мордах, на шерсти возле ноздрей нарос серебристый иней; порывы ветра иногда пробивались сквозь густой лисий мех и касались прохладой потной шеи. Наверное, в степи было холодно. Точнее Олег определить не мог, поскольку термометров в здешней Руси еще не изобрели, да и нужды в них особой не испытывали, а сам он никакого мороза не чувствовал. Какой мороз, если под пластинчатую бриганту поверх голубой атласной рубахи надет войлочный поддоспешник в полтора пальца толщиной, сам бархатный доспех щедро подстеган ватой, да еще на него овчинный тулуп накинут. На ногах — меховые штаны из сшитого мехом внутрь каракуля, выпущенные поверх мягких, войлочных, с кожаными подошвами чуней, на голове — волчий треух, подаренный месяц назад радостным селянином, сыну которого ведун в плату за ночлег заговорил «волчанку». Олегу Середину было так тепло, что он даже рукавицы сунул в карман тощей чересседельной сумки и придерживал заледеневшее ратовище рогатины голой ладонью.
— Пожалуй, ниже минус десяти, — негромко решил ведун. — Будь теплее, я бы и шапку скинул.
Шапку снять хотелось — голова раскалывалась после вчерашнего княжеского пира и просила прохладного компресса, рассола, кваса или, на худой конец, укропной воды. Но в суровых походных условиях излишеств воинам не полагалось: только кислое греческое вино и хмельной русский мед. И, как оказалось, смешивать эти напитки не стоило.
Олег стащил шапку, тряхнул головой, впуская свежий воздух под корни волос… Ох, надо, надо обриться наголо, как все бояре ходят. Не придется о гигиене заботиться, пока в дальних походах баню устроить невозможно, расчесываться ни к чему, никакие насекомые никогда не заведутся. Да и ветру лысину подставить опосля хмельной ночи куда как приятнее.
Морозец начал ощутимо покусывать мочки ушей еще до того, как холод успел остудить макушку, и ведун, вздохнув, напялил треух обратно: похмелье проходит быстро, а вот обморожение — годами.
— Глянь, боярин, — неожиданно окликнул его Будута. — Не иначе, дозор поганых будет.
Олег перевел взгляд в указанном направлении и действительно разглядел у горизонта несколько черных точек. Откуда в зимней степи возьмутся черные точки? Прав холоп княжеский, торки это, конные дозоры. Тоже вокруг лагеря своего глаза и уши распускают, местоположение ратей муромских проверяют.
— Молодец, — вслух похвалил паренька Середин. — Первым углядел.
Кто-то из дружинников хмыкнул: дескать, давно уж ворога заприметили, токмо языком молоть не стали, — однако ведун пропустил этот намек мимо ушей. Ну и что, что полтора десятка опытных воинов уже не один поход за плечами имеют и опыт ратный, а он всего лишь гость княжеский? Назначил князь Гавриил его старшим — значит, прав будет тот, кто ему первым доложится, а не сам с усам зоркостью гордится.
Точки далеко справа неожиданно превратились в крохотные фигурки всадников — видать, чужой дозор поднялся на взгорок и стал виден целиком, а не высовывался кончиками пик и меховыми шапками. Тоже полтора десятка воинов.
— И-и, эх… — Опять, не дожидаясь приказа, дружинники начали скидывать шапки и цеплять поверх мягких округлых тафий островерхие шлемы. Оно и понятно — какой же русский, врага заметив, не повеселится, удаль молодецкую не покажет, в драке не разомнется?
Однако Олег принимать решение не торопился. В конце концов, дозоры не для того рассылаются, чтобы в мелких стычках ратников терять, а дабы князю весть о враге доставить, внезапного нападения не допустить, чужие силы разведать. Зачем же сечу затевать? Ничего она в ходе войны многомесячной не изменит…
А если честно — ну никак не хотелось ведуну с больной головой столь шумное и тряское дело затевать. И без того плохо.
Увы — торки тоже зачем-то захотели опробовать крепость своих копий на русских щитах и перешли в галоп. Они стремительно приближались, то проваливаясь в выемки между пологими степными холмиками, то внезапно вырастали в полный рост, чтобы опять укрыться в низинку.
— Ну же, воевода! — опять подал голос один из дружинников.
— Не нукай, не запряг! — огрызнулся Олег. — Не видишь, сами скачут? Чего нам коней попусту утомлять? Прискачут ближе, тогда и вдарим. А коли ноги затекли, так слезай и пешим побегай. Времени маленько еще есть.
Среди воинов пробежал смешок, и ведун понял, что принял правильное решение.
— Будута, ну-ка, назад отступи, — продолжил Олег. — У тебя брони нет, только тегиляй да шапка бумажная. Нечего тебе под пики лезть, последним ввяжешься. А вы, мужики, рогатины да щиты с петель снимайте.
— Сам-то тоже без брони, боярин… — обиженно огрызнулся парень.
— Давай-давай, делай что сказано, — повысил голос Середин. — Моя броня — не твоя забота. Успеешь еще живот за землю русскую сложить.
— Ты бы и вправду, боярин, — кашлянул рыжебородый дружинник, — назад отступил. Мы в железе, нам первым бить сподручнее.
— Ништо, не пропаду, — вскинул подбородок Олег. — За чужие спины прятаться не привык.
Мысленно он в который раз поблагодарил киевского князя Владимира за царский подарок — чешуйчатую броню, крытую сверху драгоценным бархатом. По виду бриганта казалась всего лишь дорогим нарядом, хотя являла собой доспех, мало уступающий самой прочной кольчуге. Для врагов — сюрприз неприятный, для друзей — лишний повод храбростью ведуна восхититься. Впрочем, секрета своего Середин не собирался открывать никому. Тайна дорогого доспеха — основной залог его надежности.
— Смотри, боярин, — покачал головой дружинник. — У торков копья не игрушечные.
— Коли что, на меня вали, — отмахнулся ведун, вынул рогатину из петли и перехватил ее поудобнее, выше по древку. — Дескать, я так приказал. Ну, братья мои, не посрамим земли русской!
До врага оставалось от силы метров триста — самое время разогнать свежих скакунов, да и вдарить с разгона по подлому врагу.
— Ул-ла!!! — завопили торки.
— Ур-ра-а-а-а!!! — дружно ответили ратники, опуская рогатины.
Двести метров, сто… Несколько мгновений скачки — и дозоры столкнулись.
Олегу достался уже пожилой, судя по морщинистой коже и седым усам, степняк. Ведун отбил щитом вражеское копье вверх, но и противник смог отбросить его рогатину в сторону. Почти ничья… Но прежде чем они успели разъехаться, торк, уже понимая, что удар отбит, опустил щит — Середин бросил копье, сжал кулак и впечатал его поганому в подбородок, тут же невольно вскрикнув от боли: на скорости почти шестьдесят километров в час удары незащищенной рукой даром не проходят.
Впереди на него летел другой поганый: молодой, бездоспешный, если не считать стеганого халата и широкого ремня с медными наклепками. Олег вскинул щит почти горизонтально, чтобы трехгранный наконечник вражеского копья не вонзился в древесину, толкнул пику степняка вверх, пригнулся, подныривая под нее и удерживая щит на уровне груди — они с пареньком разъезжались левыми плечами, и железная окантовка тяжелого деревянного диска врезалась торку под мышку, проминая одежду и ломая ребра. Несчастный жалобно вскрикнул, выпучив от неожиданности глаза, и медленно повалился с седла.
Впереди открылась чистая степь: дозоры разъехались. Олег потянул поводья, больше зажимая левый, развернулся, положил правую руку на рукоять сабли, но сжать ее не смог: отбитые пальцы не слушались. Рядом вытягивали оружие, придерживая горячащихся коней, десять дружинников…
— Нет, девять, — наскоро пересчитал своих ведун. Еще двое, Будута и рыжебородый, крутились пешими, выискивая врага остриями мечей.
Торков пешими оказалось тоже двое, причем один еще копошился в снегу возле своего мертвого скакуна, то ли ища потерянное оружие, то ли пытаясь вытянуть зажатую ногу. А вот верхом после скоротечной сшибки степняков осталось всего трое.
— Ул-ла!!! — размахивая саблями, кинулись в самоубийственную атаку поганые.
Дружинники ринулись навстречу, Олег же своего коня придержал: тут и без него все было ясно.
В последний миг перед сшибкой степняки внезапно прыснули в стороны. Ратники по инерции пронеслись прямо, а пока разворачивались — торки успели умчаться почти на полверсты. Середин понял, что один из пеших степняков исчез — ведун и не заметил, как его подхватили товарищи и посадили на круп одного из скакунов.
— Трусы!!! — заорал вслед княжеский холоп. — Курицы мокрые! Мыши степные! Идите сюда, я вас сталью угощу!!!
Остатки разгромленного дозора продолжали уноситься прочь. Впрочем, окажись ратная удача на стороне поганых, русские, скорее всего, повели бы себя точно так же. Почетно — кто спорит! — не дрогнуть перед напором вражеским, грудью кончину свою принять, до последнего мига с ворогом сражаясь. Да только кто тогда весть князю отнесет о степняках замеченных, о числе их и судьбе товарищей своих? Дозор — не крепостная стража. Иные у него цели и законы свои.
Дружинники гоняться за быстрыми степняками не стали — этак недолго в одиночку на крупную засаду налететь. Они кинулись ловить растерянно топчущихся вокруг лошадей, что лишились седоков.
— Не жилец. — Рыжебородый остановился возле копошащегося торка, размашисто перекрестился и милосердным ударом прекратил его мучения. Потом отошел к распластанному неподалеку своему товарищу, перевернул на спину, наклонился ухом к губам, чуть подождал, опять перекрестился, закрыл ему глаза. Двинулся к следующему. По пути попался степняк, еще скребущий пальцами мерзлую землю — воин мимоходом вогнал клинок ему в затылок.
Ведун отвернулся. Он уже научился соблюдать законы мира, в который его закинуло из рафинированного двадцать первого века, научился сам поступать согласно этим законам — но привыкнуть к ним все равно никак не мог.
Степь продолжала невозмутимо подметать наст поземкой, заравнивая следы ног и копыт, присыпая дымящуюся на морозе кровь, закапывая просыпанный из чьей-то сумки ячмень.
— Гляди, живой! Ладно ты его, боярин, приложил… — Это радостный, как перед колядками, Будута заматывал руки за спину пожилому торку. Тому самому, что получил от ведуна нокаут и, похоже, еще не пришел в себя.
Олег попытался сжать и разжать пальцы правой руки — кисть не подчинилась. Середин недовольно поморщился, достал из чересседельной сумки рукавицу, натянул на отбитую конечность. Переломов как будто нет. Значит, дней за пять кисть отойдет, будет как новенькая. Главное — не отморозить, пока чувствительность потеряна.
— Ну, боярин, ну ты богатырь. Зараз двух коней на копье взял и полонянина одного.
— Одного скакуна себе возьми, второго, вон, дружиннику отдай. Не пешими же вам бегать, — приказал ведун. — Ты, Будута, возьми в повод коней, на которых раненых посадили. Вертайся к рати, доложись воеводе Дубовею о разъезде поганом, с коим мы столкнулись, о сшибке. Пусть настороже будет. Прощупывают они нас, прощупывают.
— А ты как же, боярин? Вон, вижу, руку прячешь.
— Меня до сумерек в дозор послали, — отрезал Олег, подбирая поводья. — Как сменят, тогда и вернусь.
— За коня благодарствую, — подал голос рыжебородый, — ан погоди маненько, боярин. Пусть холоп и почивших, и добычу возьмет. К чему она нам на службе?
Ведун посмотрел на Будуту, кивнул. Коли с уважением, боярином называют — стало быть, признали. Не грех и самому уважение к чужому мнению проявить. Тем паче, что надолго дружинники не задержат, за четверть часа управятся. Середин подъехал к оглушенному торку, что только начал шевелиться, уже связанный и лишенный оружия, халата и сапог, посмотрел на пленного сверху вниз.
— Незнатного он рода, боярин, — сообщил, увязывая тюки из потников, рыжебородый. — Доспех старый, подгнил местами. Упряжь простецкая. Десятник разве, да и то вряд ли. Не станут за него выкуп платить. Зарезать — меньше хлопот будет.
— Пока жив — может, князь али воевода расспросить его о чем захотят, — пожал плечами ведун. — Пусть холоп к дружине отвезет. Зарезать никогда не поздно.

Когда Середин увидел пленника в следующий раз, тот оказался обнажен совершенно, лицо приобрело густой багровый оттенок, ноги были обуглены до колен, руки превращены в мочало, а спина — в мясной фарш. Ведун негромко крякнул, прошел мимо, перешагнув холодное кострище, расстегнул левой рукой пояс и скинул оружие у войлочной стенки походного княжеского шатра.
— Боярин Велеслав на день ангела своего пригласил. Святого то есть, — словоохотливо сообщил Будута. — От и нет никого. Пируют.
— Велеслав — значит славящий Велеса, скотьего бога, — прищурился ведун. — Значит, сегодня день Велеса?
— Велеса? — запнулся холоп. — Не, не христианский это святой… А, Велеслав — мирское имя боярина будет. А после крещения он другое принял. Ага-рий, кажется…
— А этого кто разукрасил? — кивнул на пленника Середин.
— Князь молвил: «Чего жалеть нехристя дикого», — пожал плечами Будута. — От и спрошали его каты без снисхождения. Где рать поганая, каким числом, каковы помыслы хана торкского? Как к твердыням торкским идти сподручнее…
— Сказал? — полюбопытствовал ведун, присев рядом с запытанным степняком.
— Кто ж его знает? Я, боярин, харчеваться к котлам бегал.
— Ты… — неожиданно приоткрыл заплывшие глаза торк. — Будь ты проклят, сын блудливого шакала. Пусть ноги твои никогда не знают покоя, а душа пристанища. Пусть находят тебя враги в самых ласковых руках и безлюдных пустынях. Пусть семя твое никогда не прольется в лоно женщины, пусть…
Пленник закашлялся кровью.
— Не нравится в полоне быть? — поинтересовался Олег. — А знаешь ты, торк недобитый, что сородичи твои почти две сотни моих сотоварищей по походу прошлогоднему, сонным зельем опоив, в рабство караханидам продали?
— Русские и должны быть рабами, — скривил губы торк. — Так вам на роду написано; на нас работать, пока мы баб ваших брюхатим.
— Ну коли так, то вам на роду написано сгинуть всем до последнего, чтобы и на племя не осталось, — наклонился к самому уху пленника Олег. — Мы перебьем всех мужей от мала до велика и скормим свиньям, продадим мальчиков византийцам для гаремов, а женщин — вонючим латинянам и бриттам для ночных утех, засыплем колодцы, запашем требища, дабы и имени рода вашего в веках не осталось. Вот так аукнутся вам рабы русские, степняк. Коли добрыми соседями жить не умеете, будете соседями мертвыми. С нынешней зимы и до скончания веков. Ты меня слышишь, недобиток?
— Проклинаю… — опять захрипел торк. — Рабом тебе жить, рабом… — выдохнул он и затих.
— Проклятие мертвеца… — как снег побелел Будута. — Как же теперь будет?
— Никак, — выпрямился Олег. — Выкинь его из шатра и забудь. Не тебя ведь прокляли, чего трясешься? Лучше воды мне горячей найди и горчицы. Руки совсем не чувствую.
— Я про се князю Муромскому сказывал, — торопливо сообщил холоп. — Князь Гавриил повелел кланяться, завтра на пир звал да при мне отцу Амбросию наказал за здравие твое, боярин Олег, до утра молиться…
— Неуч ты, Будута, — усмехнулся ведун. — Нечто не знаешь, что молитвы без распаривания пользы не приносят? Давай, шевелись, пощипай княжеские закрома. Чай, не убудет от провозвестника христианского…
Олег скинул налатник и принялся расстегивать на боку крючки бриганты.
В этот раз с походом ему, можно сказать, повезло. Хотя началось все с крайне неудачного путешествия за Черниговским кладом. Тайну схрона князя Черного, как выяснилось, знало немало народа, и к реке Смородине вышло больше двух сотен ратных людей со своими боярами, да еще и с посланниками храма Сварога с острова Руян. Почти всех их и продал, опоив сонным зельем, торкам боявшийся конкурентов князь Рюрик. Не тот, знаменитый, а его тезка из Муромских краев.
Самой великой подлостью был даже не захват в полон: в руки ворога попадают многие из честных воинов, — а то, что дружинников, как простой скот, продали в дальние земли, лишив их возможности освободиться, дать за себя победителям выкуп. Именно за это попрание всех норм человечности и нравственности шел сейчас мстить Муромский князь. Можно иногда победить русского витязя, захватить его, держать в неволе. Нельзя лишать его права на освобождение, права сообщить о своей беде родичам и откупиться от беды. Никогда не лишали такого права своих врагов русские князья — и того же требовали от соседей.
Как ни старались предатель и его товарищи, но запродать пленников так далеко, чтобы ни один не вернулся, не удалось. Жрец Святовита, Олег и еще несколько человек выбрались на родные земли, горя жаждой мести, и той же осенью князь Рюрик отправился под родовым вымпелом с золотым соколом на белом фоне через Калинов мост, за которым с нетерпением ждали его многие почившие враги.
Отомстить торкам родичи обиженных призвали Муромского князя. Многие из пропавших пришли из его земель, рядом с его рубежами оказались владения Рюрика, в его вотчине проживали и главные свидетели: боярыня Верея и сам ведун, задержавшийся у нее в гостях почти на месяц.
Впрочем, главным аргументом оказался священный христианский крест. Как и большинство искренних новообращенных, князь Гавриил горел желанием нести свою веру язычникам, и дикие торки подходили для поднятия его славы как никто другой: родичей средь русских князей у них почти нет, никто не заступится, да еще подлостью невиданной степняки сами поставили себя вне закона. Руби — не хочу, никто слова поперек не скажет, совестью не попрекнет.
Для Олега же основной удачей стало то, что князь Муромский помнил его. Помнил свое приглашение и помощь ведуна в разгроме хазар. Оттого в детинце разместили Середина со всем уважением, потчевали только за княжеским столом, дали в прислужники курчавого веснушчатого холопа лет шестнадцати — поджарого, как гончий пес, и вечно голодного, как коккер-спаниель, — а в походе отвели крыло в богатом княжеском шатре. Не единоличные хоромы, разумеется, а вместе с еще двумя десятками избранных бояр и гридней — но и то уважение. В снегу, завернувшись в шкуру, ночевать не пришлось.
Попики княжеские, коих увязалось с ратью аж пятеро, поглядывали на странного боярина, никогда не крестящегося, не молящегося перед едой и вроде не гнушающегося магией, с подозрением. Но Олег оставался тем самым человеком, что вместе со святым Каримандитом боролся с нечистью и сохранил его последнюю волю, который вместе с князем Владимиром принял от Византийского престола крещение и рассказал о нем во многих землях, в том числе и в Муроме. И потому ведуна предпочитали не задевать.
— Ну, чего стоишь? — поторопил холопа Олег, снова набрасывая на плечи налатник. В палатке хоть ветра и нет, а холодрыга — как снаружи. — Давай, шевели коленками.
— А кулеш горячий не подойдет? — предложил Будута. — Аккурат перед вечерней зарей для дружины варили…
— Мне руку распарить, олух, — вздохнул Середин. — Что же я ее — в кулеше стану греть?
— А че? Он горячий будет, как и надобно.
— Зачем продукт портить, Будута? Куда ее потом девать, кашу с горчицей?
— А я и съем, — охотно согласился холоп. — Нести?
— Воду! — повторил ведун. — И горчицу. Гляди, разозлишь — превращу в лягушку.
— Какая же лягушка зимой, боярин?
— Ты будешь первой. Где моя сумка?
— Да несу я, несу, — попятился холоп и выскочил за полог.
Припоминая слова заговора на исцеление костей, Олег еще раз внимательно осмотрел поврежденную кисть. Уж очень много в ней косточек, хрящей и сухожилий. Зачастую про перелом узнаешь, только когда он зарос давно, а тебе снимок руки понадобился. Хотя тут до ближайшего рентгена еще веков десять топать…
— Есть! — радостно заскочил в палатку Будута с дымящимся кожаным мешком в руках. — У кашеваров набрал! Они аккурат мясо закладывать сбирались. И заместо горчицы я с них перцу вытребовал для княжьего гостя. О, целую горсть дали!
— Олух ты, — беззлобно вздохнул Середин. — Мне же не суп варить, а руку парить. Ладно, давай. Обойдусь перцем.
Он растер несколько шариков перца между пальцами, кинул в горячую воду, немного подождал, чтобы он намок и утонул, помешал мизинцем, затем медленно погрузил руку в ведерко. Торопливо забормотал:
— Встану я, Олег, до заката и пойду, где ветра богато. В чисто поле, во широко раздолье. В чистом поле, в широком раздолье лежит белый камень Ла-тырь. Под тем белым камнем лежит мертвый богатырь. Не болят у него суставы, не щиплют щеки, не ломит кости. Разбужу я богатыря мертвого, покажу ему боли горькие. Ой ты, богатырь черный, богатырь вечный, не болят у тебя суставы, не щиплют щеки, не ломит кости. Так бы и у меня, Олега земного, не болело — в день при солнце, ночью при месяце, на утренней заре, на вечерней заре, на всяк день, на всяк час, на всякое время. Тем моим словам ключ и замок…
— Чародействуешь? — шепотом поинтересовался Будута.
— Пятерню грею, — поморщился в ответ ведун. — Жилы расширяются, кровь быстрее течет, раньше исцеление наступает. Огонь лучше разожги. А то стемнело уж, ничего не видно. И продых в потолке откинуть не забудь, задохнемся.
— Нешто я не понимаю! — обиделся холоп и побежал на улицу дергать нужные веревки. Да так и пропал.
Прогрев руку до ощутимой красноты, Олег спрятал кисть назад в рукавицу. Есть все равно не хотелось, поэтому он нащупал сверток со своей походной шкурой, размотал ее, потом закрутился, уткнувшись носом в густой медвежий мех, и отключился до того момента, когда его вытряхнули из дремы истошные вопли:
— Торки! Торки! Торки!!!
Мигом откатившись от стенки, Олег вскочил, схватился за саблю, щит… И охнул: клинок выскользнул из слабых пальцев. Ведун тихо выругался, в общей толпе выбежал из палатки.
Дозоры сработали безупречно: вражеская рать еще только нарастала на горизонте, а упрежденные дружинники уже стояли наготове — пусть и не совсем одетые, но с оружием в руках.
— Колчаны, колчаны несите! — слышались со всех сторон выкрики бояр.
Послышался тихий шелест, и у ног ведуна из утоптанного снега внезапно выросло древко с белым тройным оперением. Потом что-то гулко застучало по приготовленным для княжеского очага чурбакам. Олег вскинул щит над головой, а шелест падающих стрел, нарастая, превратился в непрерывный зловещий шепот. Слева впереди кто-то болезненно вскрикнул. Еще кто-то ругнулся за спиной. Верные своей излюбленной тактике, степняки стремительно проносились вдоль вражеского лагеря, забрасывая незваных гостей тучами стрел. Но столкнулись они на этот раз не с медлительной греческой пехотой или неуклюжими персами, а с теми, кто и сам с детства любил пострелять из лука воробьев, а в седло садился раньше, нежели толком начинал ходить. Дружинники, бояре, приближенные княжеские богатыри опустошали колчаны со стремительностью станковых пулеметов, успевая выпустить две стрелы еще до того, как первая долетала до цели. Особой точности не требовалось — по плотной конной лаве промахнуться трудно, и было видно, как то тут, то там катятся по снегу выбитые из строя всадники.
Русской рати доставалось куда как меньше: лошадей для дружины конюхи подвести еще не успели — скакуны паслись почти в двух верстах за лагерем, — а дружинники для стрелы цель неудобная: в шлемах, в кольчугах, в колонтарях. В отличие от Середина, снимать на ночь доспех почти никому в голову не пришло. Так что стреле разве сдуру в руку незащищенную оставалось ткнуться или ногу через штанину порезать. Как ни крути, а основная цель для лучников — кони.
Показалось — всего минута прошла, а атака уже закончилась. Бояре, тяжело дыша, опустили луки. Холопы принялись торопливо собирать вражеские стрелы — авось, сгодятся. Многие ратники устремились к бьющимся на снегу вражеским коням: кто из торков ранен остался — добить, кто мертв — обобрать. Стрелы собрать, опять же. Да и сами кони — парное мясо. Не поленишься — вечером наваристый бульон в котле забулькает, либо хороший окорок на вертеле над огнем удастся запечь.
Впрочем, среди степняков потерь тоже почти не было — с полсотни пеших поганых, взмахивая полами халатов, убегали в степь. За многими возвращались товарищи, подхватывая на коня и сажая за спину. Никто не стрелял — колчаны на время опустели. Враги только переругивались издалека, предлагали помериться мечами, поминали родственников и животных. Но до прямой стычки дело не дошло.
— Не война, а конобойня какая-то, — вздохнул ведун, опуская щит. — Кто сражается — мы или лошади?
— Не скажи, боярин, — ответил какой-то дружинник. — Десятка три-четыре поганых мы повыбили
— А лошадей — не меньше трехсот, — кивнул в степь Олег. — Эх, нет на вас зеленых человечков.
— Луговых, что ли? — не понял бородатый воин.
— Их самых. Пойду, оденусь. А то, чегой-то, не травень на улице.
Больше всего в здешних войнах Олег жалел именно лошадей. Люди хоть понимали, на что идут, ради чего жизнями рискуют и муку принимают. Коняги же несчастные просто теряли животы по преданности своей людям и беззащитной доверчивости. Причем на каждого воина их погибало с десяток, не менее.
Впрочем, заботы ведуна тут не понимал никто, да и не мог понимать. Мясо здешние обитатели не привыкли покупать в магазине, да и кожу ради поделок разных тоже чаще всего сами добывали. А после того, как несколько раз собственноручно зарежешь на дворе милую ласковую скотинку, освежуешь да стушишь на зиму ее теплый бочок, поставишь в погребок в обвязанных промасленными тряпицами глиняных крынках — поневоле относиться к братьям меньшим начнешь как к ходячим консервам, с бонусом в виде мягкой шкурки и костей для поделок. С какой бы любовью ни относился дружинник к своему боевому коню, ратному товарищу и спасителю в жестоких сечах — а сожрет, чуть что не так, и не поморщится.
— Вертай, Радо, к пологу, завязки заледенели! — услышал перекличку прислуги Олег и заторопился назад в шатер.
Нужно было успеть одеться, схватить оставшееся оружие и прочие вещи до того, как княжеские холопы свернут хозяйскую палатку и отправят вперед, к новой стоянке. В головном отряде, известное дело, завсегда кашевары и наместники идут — чтобы к приходу основных сил успеть костры запалить, ужин сытный сварить, шатры и палатки для князя и бояр богатых поставить, очаги внутри запалить. Не в холодный же снег родовитым воинам спать ложиться!
Пока холопы сворачивали войлочные стены и складывали решетки каркаса, ведун только-только успел влезть в бриганту, с трудом застегнув здоровой рукой крючки, накинул налатник, скатал шкуру.
— Тута я, боярин, — наконец показался холоп, ведущий в поводу серединских коней. — А че, сеча без меня случилась? Глянь, стрелы торчат повсюду…
— Сам понимаешь, — пожал плечами Олег. — Углядели торки, что главный богатырь земли русской Будута великий к табуну за конями поскакал, да и решили удачу попытать, пока не так страшно.
— А че, — сдвинул овчинную шапку на затылок паренек. — Я бы не осрамился, святым Панкратием клянусь!
— Это кто такой? — поинтересовался ведун, отступая от шкуры. — Кинь узел чалому на холку, мне одной рукой несподручно.
— Болит, стало быть, боярин? Не помогли чары бесовские?
— Коли не чары, совсем бы отвалилась, — вяло возразил Олег. — Так что за святой, которым ты клялся?
— Ну, хороший святой будет, — заюлил холоп. — Бога славил, людям добрым помогал…
— И чем помогал?
— Всяко разно… Ну, батюшка наш, отец Панкрат, зазря бы имени такого не взял бы, боярин? Оно всяко ясно.
— Ясно, — согласился Олег, наблюдая как Будута увязывает сумки. — Стало быть, попом своим клянешься. Что ж, тоже неплохо. Тот, кому за тебя ответить — завсегда рядом.
— Нешто ты, боярин, меж святым и батюшкой разницы не понимаешь? — вроде даже обиделся паренек. — Святой — он ведь за ложь и покарать может. Оттого ими и клянутся…
Будута затянул подпруги и подвел ведуну гнедую. Середин уже привычным движением поднялся в седло, подобрал поводья. Хорошо все-таки холопа своего иметь. Все и увяжет, и заседлает, и лошадей из общего табуна приведет. Знай только подбородок держи повыше да щеки гордо надувай, дабы на прочих бояр походить.
— Ну чего застрял, блаженный, — весело прикрикнул на холопа ведун. — Айда, шевелись. Княжескую свиту нагонять надобно.

Рать уходила вперед, оставляя за собой обширный вытоптанный участок зимней степи с оспинами кострищ, ровными черными кругами вокруг них, да редкими кровавыми пятнами большей частью от зарезанных на ужин скакунов — кто-то из коней захромал, кто-то отек ногами, кто-то замучился коликами. Мертвое тело запытанного пленного торка покоилось на полпути между оставленной стоянкой и длинной полосой из красных пятен, конских костяков, полуголых человеческих тел — итогом утренней стремительной атаки. По другую сторону лагеря остался еще один след отдыха рати — разрытый местами до травы снег, россыпи коричневых катышей, кострища конюхов: здесь паслись кони муромской дружины. Лошадь — она ведь не мотоцикл, не машина и не танк; ее на ночь не заглушишь и рядом с палаткой не оставишь, у нее тоже свои естественные надобности имеются, которым среди многотысячного лагеря не место.
Дружина уходила дальше, разбросав в стороны стремительные дозоры, выпустив на много верст вперед головной полк, готовый либо встретить врага и связать боем до подхода главных сил, либо разбить новый лагерь, сэкономив для отдыха дружины лишний час. Уходила, вытянувшись в две широкие колонны по обе стороны от обоза со съестными припасами и фуражом, лубками, с запасенным в огромных мешках целительным болотным мхом, с сотнями щитов, что трескаются, расползаются на ремнях, разлетаются в щепы чуть не после каждой стычки.
Свой обтянутый тонкой яловой кожей и расписанный пятью мальтийскими крестами — символами всех сторон света — деревянный диск ведун не зря оковал по краю толстой железной полосой. Тяжело и дорого — но и хватало такого щита на добрый десяток стычек. Для одинокого путника, что не может менять оружие по пять раз за схватку — аргумент немаловажный.
— То-о-рки!!!
— Проклятие! — Олег, который на этот раз был не одиночкой сам по себе, а шел в составе общего войска, схватился за саблю и тут же скривился от боли. Нет, сегодня он явно не боец. Только щитом прикрываться и способен.
— Я тут, боярин! — моментально встрепенулся Будута. — Звал, боярин?
— Толку с тебя…
Глядя на накатывающуюся с востока темную массу, ведун не спеша снял с луки седла щит и поставил краем на колено, прикрывая тело и конскую шею. Справа и слева защелкали тетивы, навстречу степнякам взмыли, исчеркивая небо тонкими штрихами, тысячи стел. Почти сразу навстречу вспорхнули тысячи их сестер. Олег вскинул щит над головой — и почти сразу в него дважды ударили граненые наконечники, острые жала которых выглянули с внутренней стороны почти на ширину пальца. Кому-то по ту сторону обоза повезло меньше, и он, хрипло вскрикнув, сполз с седла на землю. Впереди, жалобно заржав, понеслась лошадь, еще одна рядом забилась на месте, высоко вскидывая задние ноги. Сидевший на ней дружинник после третьего скачка вылетел через голову скакуна. Слева пегая лошадка просто тихо упала на землю, придавив ногу не ожидавшему такого всаднику. Воин отчаянно ругался, взмахивая тугим двугорбым луком — то ли от бессилия, то ли от боли.
— Ур-ра-а-а! Ур-а-а!!! — От воинской колонны оторвались две плотные массы сотни по три широкоплечих богатырей и не использующих луки варягов, ринулись степнякам навстречу, опустив рогатины и склонив головы к конским шеям. Олег на миг охнул, поразившись отважному безумству, но тут же сообразил: все стрелы торки уже выпустили по воинской колонне, и теперь остановить копейный удар способны только такой же встречной атакой. А степняки, известно, прямой сечи побаиваются.
Так и есть — черная плотная лава отвернула, уносясь обратно в степь и оставляя под копыта кованой рати около полусотни своих лишившихся скакунов товарищей. Некоторые пешие торки разворачивались, вскидывали щиты, над которыми выглядывали блестящие кончики мечей, некоторые с криками предсмертного ужаса пытались убежать от откормленных русских скакунов — участь и тех, и других была одинакова. Конные сотни промчались, не сбрасывая хода ни на шаг, и после них осталось лишь кровавое бездыханное месиво.
— Похоже, счет опять не в пользу торков, — подвел приблизительный итог Середин. — Наши раненые и безлошадные остаются при нас, а поганых добивают поголовно. Это не считая стрел, что тоже нам достаются. Ладно, посмотрим, что дальше будет. Сейчас они припасы стрел у своих обозов пополнят да снова появятся.
— Не появятся, боярин! — гордо вскинулся Будута, разглядывая рассеченный стрелой от пояса до самого низа подол тегиляя. — Вона, как мы им дали! До света ныне бояться будут!
Олег только хмыкнул в ответ — и оказался прав. До сумерек торки налетали еще три раза, теряя скакунов и людей, расстреливая десятки тысяч стрел, спасаясь от встречных атак, причем не всегда успешно. Два-три десятка коней с перекинутыми через седла мертвыми степняками дружинники все-таки привели. Но все, чего смогли добиться поганые — это задержать движение колонны на полчаса-час, пока пешие воины меняли раненых или убитых коней на свежих из заводного табуна.
Тем не менее, вместо традиционного пира князь Гавриил созвал вечером военный совет, состоящий, впрочем, из завсегдатаев всех пиршеств: воевода Дубовей, трое попов с постными лицами, трое любимых княжеских богатырей, молчаливых, но одним своим видом способных усмирить самого ярого задиру, десяток родовитых бояр — за каждым из них стояло не меньше сотни вооруженных холопов, — пятеро дружинных тысяцких и два десятка сотников. Воеводу и нескольких сотников Олег еще помнил после прошлого своего приезда в Муром, но остальных не знал, а потому предпочел помалкивать, присев за спинами воинов на чурбачок недалеко от входа в шатер. Кроме него, в походных княжеских хоромах сидели только двое: сам князь на резном складном табурете да птица Сирин на его родовом вымпеле. Впрочем, ныне при дворе птицу сию предпочитали называть Фениксом.
— Рубить надобно нехристей! — горячо доказывал князю молодой, с еще только пробивающейся бородкой воин. Судя по тяжелой золотой цепи на шее, нескольким массивным перстням и кровавому бархатному подбою бобровой епанчи — боярин не из последних. — Ныне каждый узреть мог: ако цыплята от коршуна, поганые от нас разбегались, ако неразумные овцы пред клыками волчьими, падали! Гнать их надобно, обрушиться дланью господней, да и побить всех единым махом, дабы и помыслить не могли противиться воле твоей, княже. Одолеем торков в горячей сече — славу себе добудем великую, а тебе, князь Муромский, победу.
— Где ты их в степи-то сыщешь, боярин Александр? — недоверчиво покачал головой воевода. — Они ведь — как ветер. Вроде и рядом он завсегда, да ни в жизть не поймаешь.
— За день четыре раза торки обернулись. Стало быть, и лагерь их недалече, час пути на рысях, не более. Дай мне пару тысяч, княже, и я тебе до вечера привезу голову их хана и весь обоз походный…
— Да не лагерь там, а сани со стрелами, — не выдержав, вмешался Олег. — Бросят степняки сани эти не жалеючи, и гоняйся за ними неведомо где. Неужели непонятно: заманивают они нас, с пути сбить хотят, заставляют в догонялки бесполезные играть…
Середин поспешно встал, пока его не попрекнули столь грубой невежливостью.
— А, это ты, боярин? — вскинул голову князь. — Как же, как же, поминали тебя намедни за службу честную. Так каково мнение твое о набегах торкских?
— Я с тобой не ради славы ратной пошел, княже, — придвинулся ближе ведун, раздвигая сотников плечом, — а ради мести. Мести за сотни товарищей моих, что обманом в рабство были проданы. Коли на рать торкскую повернешь — разбегутся они, трусость степняков всем известна. Славу получишь, князь, да ничего более. Опять разбойничать торки станут, кровушку русскую проливать, холопов твоих в неволю угонять. Не славу искать нужно, а логово народца поганого. Выжечь его начисто, как язву гнилую, и дело с концом. Донесли ведь люди торговые, где торки город свой прячут. Вот на него идти и надобно! Захотят остановить: пусть на пути встают, грудью заслоняют. А стрелы пускать любой сайгак может, не след на это внимания обращать.
— Не русское это дело — с бабами да детьми воевать! — возмутился боярин. — Нашему духу потребно в чистом поле с силой воинской схлестнуться, а не к чужим сундукам тащиться, от вызовов ратных хоронясь.
— Вестимо, боярину Александру ведомо, что я токмо левой рукой ныне биться способен, — спокойно произнес Олег, — коли он прилюдно трусливой нерусью меня называть отваживается. Однако же с подобным молокососом я и одной левой управлюсь, коли князь спор божьим судом разрешить дозволит.
— Я ради такого дела клятву принесу правую руку в споре нашем не применять! — заносчиво выкрикнул юный боярин.
— Нет в том нужды, — неожиданно пригладил широкую бороду воевода. — Пока гость наш немощен, я за него в суде божьем выступить готов.
— Прости, Дубовей, — возразил один из богатырей, имени которого ведун даже не знал, — но твое дело — полки водить. Спор же за ведуна Олега я готов разрешить.
Молодой боярин побелел, как зимняя степь, и, кажется, даже сглотнул. Похоже, он не знал, что именно Олег Середин три года назад спас Муром от хазар, найдя тайный лагерь разбойников, а потому заступников у него в здешней дружине хватало.
— Оставьте, други, — взмахнул рукой князь Гавриил. — Ныне у нас один враг. Вот против него мечи и точите. Свар в дружине своей я не потерплю! Однако же, боярин Олег, откель проведал ты о том, кто тайну логова поганого мне открыл?
— Случайно угадал, княже, — низко склонил голову Середин, пряча от здешнего правителя улыбку.
Тоже, секрет Полишенеля — кто главный шпион в чужих землях, кто тайные дороги разведывает и каждое кочевье с лотком торговым всунется? Купцы, естественно, кто же еще! Они и товары продаю' и секреты чужие, и свои тайны по сходной цене сдать могут. А главное — никуда от них не денешься. Знаешь, что шпионят, а никуда не денешься. Без торговли ни одна страна долго жить не может, и казна без людей торговых скудеет.
— Впрочем, сие ныне не важно, — вполне разумно потер подбородок князь. — Главное, ведомо нам, где торки в зимние месяцы отсиживаются, куда баб своих на время набегов прячут. Так куда коней справим, други? В логово поганое — баб вязать — аль в поле, для честной сечи, потехи кровавой? Ты ка мыслишь, отец Серафим? Какой совет мне дашь в имя Господа нашего, Иисуса Христа?
Воины замерли, ожидая ответа далекого от ратного дела старца. Тот, одетый, несмотря на холод, суконную, грубого плетения рясу, погладил черный маслянистый посох, пожевал губами, отчего длинная седая борода затряслась, и свистящим шепотом изрек:
— Мыслю я, княже… Славы своей в поле чистом искать и кровь лить неведомо где — есть гордыня пустая и богопротивная. Не о славе мыслить тебе надлежит, а о единоверцах своих, что в тяжкой неволе у нехристей в застенках таятся, что токмо на божью помощь в молитвах своих уповают. К ним иди княже. В логово поганое, к капищам языческим. О благе ближних своих помни, княже, а не о своей гордыне. Ее сколько ни тешь, все мало…
— Да будет так! — поднялся с походного трона Муромский князь, широко перекрестился, поклонился собравшимся воинам. — Не своей славы ищем, а ради покоя земли русской и к славе христовой труды свои кладем. К логову степному далее шагаем. Сече с торками по нашему почину не бывать!
— Это верно! Правильно, в берлоге медведя бить надобно, а не по чаще за ним бегать. Нешто мы собаки — на каждого пустобреха кидаться? Гнездо разорим, и воронья не станет… — По рядам собравшихся мужчин пронесся вздох облегчения. Теперь, когда вопрос был решен, и для всех наступило время определенности, избранный путь казался самым верным и разумным.
— Эй, Стефан, — крикнул князь, падая обратно на трон. — Что гостей моих голодными держишь? Истомились все с дороги да с трудов. Нечто кашевары угощения наварить не успели? Неси!
Тут же появились холопы в овчинных зипунах с желтым шнуром, сноровисто раскатали на плотно утоптанный воинами снег толстую, в три пальца, войлочную кошму, поверх начали бросать короткошерстные розовые с сине-зеленым рисунком ковры. Гости, поначалу отпрянувшие к стенкам, вернулись к середине, начали рассаживаться от очага к трону.
— Боярин Олег, — подманил ведуна князь. — Холоп, коего я к тебе приставил, вечор уверял, голыми руками ты поганого в полон захватил да двух еще поразил до смерти?
— Почти что так и было, княже, — кивнул Середин. — Токмо после подвига сего у меня рука так отбита, что и сабли поднять не могу.
— Однако, — покачал головой муромский правитель. — Немало богатырей на службе моей побывало, но такого я ни про кого еще не слышал. Как же тебе это удалось?
— Легко, — скромно ответил Олег. — Первого на скаку аккурат в челюсть прямым уложил, второго окантовкой щита поймал, третьего… Третьего не помню. Со страху, видать, помер, все это увидев.
— Молодец! — от души расхохотался князь. — Слухи про тебя ходят всякие, и в плечах твоих косой сажени не наберется, но воин ты, вижу, добрый. От ворога не бежишь, удача тебя любит… Иди на службу ко мне, боярин. Платой не обижу, поместье дам на землях урожайных, тысяцким зараз поставлю. Воеводой, помню, ты мне ужо послужил, не испугался.
— Да надолго не хватило меня, княже. Прости, но скитание, видать, на роду мне написано. Не дал Бог ни дома, ни двора, ни жены с детишками. Нам ли, смертным, супротив его воли идти?
Ведун специально намекнул новообращенному князю на единого бога, и правитель отступил, не стал гневаться на строптивого гостя:
— Гляди, боярин. Попросишься — поздно будет.
— Ужель не возьмешь, коли проситься начну, княже? — преувеличенно удивился Середин.
И муромский правитель махнул рукой:
— Ты прав, боярин, возьму. Ладно, броди. Как утомишься, приходи. При моей дружине завсегда место найдется. — Князь пошарил у себя на поясе, отцепил небольшой мешочек, протянул ведуну. — Вот, держи, калика перехожий. Полонянина твоего я вечор ради дела общего опросил с пристрастием. Подозреваю, ныне он ни на что более не годен.
Олег молча кивнул, сунул кошель за пазуху.
— И о руке своей не грусти. Коли Бог торкское логово захватить поможет, равную долю со всеми дружинниками получишь.
Середин опять с достоинством кивнул, но благодарить не стал.
— Не хмурься, боярин, — поднял золотой кубок с самоцветами князь. — Ну да, долю я тебе не боярскую, а ратную определил. Так ведь ты холопов с собой в поход не привел, сотню под руку брать отказываешься. Откуда более?
К этому времени холопы успели развернуть длинное шелковое полотнище, заменяющее стол, поставить на него кувшины с вином и с медом, разнести деревянные и серебряные блюда с вареными половинками цыплят. Перед князем Гавриилом двое слуг водрузили опричное блюдо с копченой осетриной, нарезанной крупными кусками. Муромский правитель потянул верхний, передал ведуну:
— Вот, отпробуй угощения с моего стола, боярин Олег, да оставь грусть свою снаружи.
Это уже была честь. Опричное угощение, в отличие от всего прочего, что каждый желающий мог брать, сколько душа попросит, ставилось хозяину дома, и тот оделял им отдельно тех, кого желал, в знак особого уважения, почтения, выражения благодарности. Получив из рук Гавриила этот кусок, Олег переходил из «общей массы» княжеского окружения, многих из которого правитель и вовсе не знал, а привечал лишь ради рода или вежливости, в число особо отмеченных друзей. Личных друзей.
— А давайте, други… — Ведун потянулся к поставленной перед ним деревянной, покрытой черным лаком чаше, но ближний холоп с ловкостью опытного иллюзиониста ухитрился подменить ее серебряным кубком. — Давайте, други за князя нашего Гавриила корцы наши поднимем. Князю, что первым веру Христову на Руси принял, меч в ее защиту поднять решился, что главным заступником для слабых стал и судьей честным для обиженных. Слава!
— Слава, слава!!! — с готовностью подхватили гости, отирая бороды и усы от куриного жира, чтобы тут же обмочить главное мужское украшение вином или медом.
Олег осушил свой кубок, поморщился — холопы, оказывается, наполнили его вином. Потом махнул рукой: ему-то чего беспокоиться? Это боярам к своим шатрам возвращаться надобно, сотникам к отрядам уходить. А у него место здесь, в шатре. Как устанет — к стенке отползет да в шкуру завернется. И все дела. Главное — мед с вином не мешать…
На этот раз он сам наполнил свой кубок, неторопливо разделал жирную, сочную осетрину, оставив на ломте хлеба хребет и куски румяной шкуры, потянулся за половиной курицы, но передумал, взял из чаши несколько соленых огурцов. Кивнул сидящему напротив священнику, истребляющему курятину:
— Разве не пост сегодня, батюшка? Бог мясным потчеваться не запрещает?
— Бог милостив, — смачно обгрыз хрящик слуга Христов. — Путников, людей на службе ратной, а также недужных от поста освобождает. Так что кушай, сын мой, не смущайся.
Олег недовольно поморщился, признавая, что попик его таки «умыл», съел еще огурец, запил полным кубком вина и ухватил куриную полть, пока блюдо окончательно не опустело. Однако не успел он запустить зубы в чуть теплое мясо, как сзади послышался шорох, и в самом ухе прозвучал вкрадчивый шепот Будуты:
— Боярин, боярин, тебя дружинники кличут, что намедни в дозор с тобой ходили. При мечах явились…
— А как еще они в походе явиться могут? — Ведун положил курятину на хлеб, выпил вино и, чуть привстав, поклонился князю: — Дозволь отлучиться ненадолго? Сказывают, надобность во мне появилась.
— Смотри, — притворно погрозил ему пальцем муромский правитель. — Мне на службу не пошел. Коли кому другому согласишься пособлять — обижусь.
А может, и не притворно, может, вполне серьезно предупреждал. Олег согласно кивнул и начал пробираться к выходу.
На холодном ветру его поджидал рыжебородый дружинник и один из его товарищей. Утерев рукавицей усы, бородач кашлянул, чуть поклонился:
— Здрав будь, боярин. Мы тут с сотоварищи с дуваном посидели. Так мы порешили серебро, у торков мертвых взятое, раненым отдать да женке Повислава отвезть. Им с добром возиться несподручно. Посему из прочей добычи тебе, как старшему, две доли отвели. По раскладу конь и снаряжение воинское причитается. Вот…
Дружинник кивнул товарищу, и тот подвел ближе лошадь, которую держал в поводу.
Вот он, один из главных поводов к большинству войн: добыча! Чтобы купить доброго коня, крестьянину здешнему года два работать надобно, а то и все три. Клинок добротный раза в три дороже обойдется. Еще упряжь, набор поясной, броня, пусть и простенькая, стеганая, лук роговой… За все вместе — целую жизнь копить понадобится. А тут: минутная стычка — и ты стал богачом. И хотя все знают, что в походах случаются потери, что из десятка зачастую один, а то и двое в чужой земле лежать остаются, что иногда рати поражение терпят и можно самому в чужой полон попасть — но каждый надеется, что погибнет другой, а разбогатеет — именно он; что проигрывают сражения без него — а он обязательно окажется в числе победителей. Потому-то, что ни поколение, приходят в княжеские дружины добровольцы из ремесленных слобод, бросают пашни крестьянские дети и продаются в холопы, потому с готовностью платят кровью за свои поместья бояре, по первому княжескому призыву поднимаясь в седло. Добыча! Несколько месяцев риска — и мошна набита серебром и златом, в хозяйстве трудятся послушные невольники, в опочивальне дожидаются ласковые девственницы… Разве устоит перед таким соблазном хоть один мужчина, способный носить оружие?
«Вот почему все так обрадовались, когда князь решил на торкский город идти! — внезапно вспомнил ведун. — В чистом поле, в кровавой сече, кроме славы и ран, ничего не получишь. Лошади, доспехи, обоз — это копейки. Вот город — цель достойная. За высокими стенами твердыни всегда можно взять настоящую добычу».
Рыжебородый опять кашлянул, и Олег спохватился, взял у дружинника поводья скакуна:
— Благодарю за уважение, други. Спорить не стану, раненым серебро важнее. Правильно решили.
— Уж не обессудь, что на дуван не звали, боярин, — обрадовался рыжебородый. — Нам в шатер княжеский так просто не заглянуть.
— Ничего, — отмахнулся ведун. — Знаю, вы люди честные. Иных в дружине муромской не бывает.
Воины, опустив головы, коротко переглянулись, и Олег понял, что его в чем-то все-таки обманули. То ли утаили часть добычи, то ли всучили то, чего прочим негодным показалось. Однако затевать свару из-за рухляди ему не хотелось. Тем более, шел он в поход не за добычей, а за местью. И все-таки…
— Вы крещеные? — неожиданно спросил ведун.
— Да, — кивнул рыжебородый.
— Князь Гавриил иных в дружину более не берет, — добавил второй.
— Это здорово. — Середин неторопливо размотал тряпицу на левом запястье, продемонстрировал серебряный крестик, после чего зачерпнул снега, сжал в кулаке и вогнал сверху крест:
— Во имя Отца, и Сына и Святого Духа. В святых землях, на христовых тропах стоят горы Сиенские. Подножие их от жары течет, вершины их от холода каменеют. Лежит снег на Сиенских горах. Для ветра пыль, для ратника русского снег, для стали вражеской лед толстый, лед непробиваемый. Не взять люда этого ни стреле поганой, ни мечу каленому, ни копью быстрому. Отныне, присно и вовеки веков… — С последними словами Олег поймал падающие из кулака капельки талой воды, начертал на лбах дружинников маленькие крестики. — Вот, мужики. Лоб маленько пощиплет, но это нормально. Отныне вы для оружия неуязвимы станете, коли его не христианин держит. Только сильно на заговор не полагайтесь, никогда не знаешь, с кем в бою столкнешься. Можете остальным с десятка своего сказать, я и для них защитный заговор сотворю. Ну прощайте, мужики. Будута, коня в табун отведи. Нечего ему тут делать.
Олег развернулся и, довольный собой, вошел обратно под полог княжеского шатра. Заговор дружинникам, само собой, поможет, но и совесть их погрызет изрядно, коли и вправду обманули. Тех, кто добро тебе творит, обманывать ох как тяжело. Если ты не погань какая, конечно.
Вернувшись на свое место рядом с князем, Середин понял, что главные события пира прошли мимо него. На опричном блюде осталось всего два сиротливых кусочка осетрины, прочие подносы тоже опустели, часть кувшинов откровенно лежали на боку. Пока ведун доедал свою курицу, прозвучали еще две здравицы за князя и его детей, после чего бояре и сотники начали расходиться. С воеводой, ближними товарищами и богатырями муромский правитель опрокинул еще по чаше стоячего меда — ведун волей-неволей вынужден был нарушить зарок и смешать-таки вино с медом, — после чего холопы пошли вдоль стен тушить масляные светильники.
В скупом свете очага богатыри стали укладываться вокруг княжьего полога, Середин отступил к противоположной стене, выискивая сверток со своей шкурой.
— Отвел, боярин. — В полумраке Олег скорее угадал, нежели узнал Будуту. — Добро в обозе скинул, зарок взял, что не спутают, коня табунщикам отвел. Добрый конь, ей-богу, боярин…
Холоп на миг исчез в сумраке, а когда появился вновь, во рту у него уже похрустывала какая-ю косточка.
— Славхруобехрулось, — чавкнул он. — Р-рам-м… И скакун с ням-ням, тсюп-тсюп…
— Прожуй сперва, — повысил на него голос Олег, но вспомнил, что холопам никакой доли от добычи не полагается. Коли сам себя кому-то в неволю продал, то и прибыток хозяину принадлежал, а не рабу, пусть и добровольному. Разумеется, того, что холоп в сече с врага снимал или при разорении селения ухватывал, у него никто не забирал — но в дележах его никогда в расчет не принимали. Вот и страдает бедолага, чужое добро пересчитывая.
Ведун сунул руку за пазуху, нащупал подаренный князем кошель, вытянул из него несколько монет — так, чтобы на них попал свет углей. Так и есть, серебро! Не балует княже верных слуг своих, не балует.
— Ты чего, боярин? — насторожившись, разом проглотил все, что было во рту, холоп.
— На вот, выпей за мое здоровье, как в Муром вернешься, — пересыпал монеты ему в ладонь Олег. — За службу, так сказать, храбрую. Только шкуру мою сперва найди. Куда сунул?
— Сей миг будет, боярин, — засуетился холоп. — По правую руку лежала… А, вот она… Вот, укладывайся, боярин. Сладких тебе снов…

Урсула

Ушибленная рука упрямо не желала набирать силу. Пальцы хотя и слушались, сжимаясь и разжимаясь на рукояти сабли, но клинок не удерживали — оружие выворачивалось из кулака, как из кома сырой глины. Волей-неволей, из участника похода Олег стал в нем простым зрителем.
Два дня подряд торки волнами накатывали на муромскую ратную колонну, без счета осыпая ее стрелами. Дружина отвечала столь же обильным смертоносным дождем и лихими наскоками кованой конницы. Потери с обеих сторон исчислялись уже сотнями, коней никто уже не торопился свежевать на мясо — убоины хватало с избытком, не сожрать.
Середин начал опасаться, что война идет на истощение табунов и закончится лишь тогда, когда люди пойдут пешком, но к полудню третьего дня впереди внезапно открылось обширное городище, размерами мало уступающее той же Рязани. Вот только стены «подкачали»: хотя земляной вал и возвышался на высоту пятиэтажного дома, поблескивая толстым ледяным панцирем на склонах, но укрепление по гребню его шло чахлое — обычный частокол.
Видать, с лесом в здешних краях было тяжеловато. Хотя рощи среди степной равнины войску на пути все-таки попадались. Но, видать, либо лес был плохой, либо берегли его торки для некой иной нужды. Ворота находились на высоте примерно середины вала — к ним вела насыпь, обрывающаяся на расстоянии примерно двадцати метров. Судя по свежим следам, последний участок перекрывался длинным помостом, который горожане просто разобрали и хозяйственно унесли внутрь, рассчитывая восстановить после войны. Сами ворота тоже покрывала ледяная корка, причем жители еще продолжали лить воду из бойниц над ними.
Сгоряча воины первых сотен с ходу попытались забраться на вал — но, естественно, скатились, как с детской горки, осыпаемые одновременно оскорблениями, насмешками и редкими пока еще стрелами. Дружинники отошли, громко обещая скоро вернуться и отрезать насмешникам языки. Потерь среди них не оказалось: осажденные еще не взялись за воинское дело всерьез. Как, впрочем, и муромцы.
Два дня ушло на обустройство лагеря. За неимением других строительных материалов, стены были выстроены из телег и саней, составленных вплотную одни к другим, возле трех выходов расположилась стража по две сотни мечей в каждой. Хотя, конечно, главную защиту составляли не они, а уходящие каждое утро, в полдень и вечером дозоры, что обязаны заметить врага на дальних подступах и упредить главные силы. Ведь тот же табун с лошадьми походными стеной не обнесешь — его только увести можно, коли вовремя про беду узнаешь.
Палаток и юрт в лагере прибавилось почти втрое.
Оказалось, что многие бояре — из тех, что победнее, — и даже дружинники тоже везли с собой походные дома, просто не теряли время на их сборку при каждом привале. Запылали костры: пришлые чужаки чахлые торкские рощи не жалели, сводили под корень на дрова и прочие нужды. Например — вязали из веток объемистые, в два человеческих торса, фашины. На это занятие ушел еще день — а там начался уже собственно приступ.
На рассвете, когда князь еще только вскинул руки, давая холопам возможность затянуть узлы колонтаря с наведенным на пластины чернением, за пределами шатра дружно взвыли десятки труб. Олег, пользуясь тем, что при особе правителя никаких обязанностей у него нет, выскользнул наружу и увидел, как сразу с двух сторон к городу мчатся сотни воинов с перекинутыми за спину щитами, сжимающих в руках не мечи или лестницы, а вязанки с хворостом.
Сверху посыпались стрелы — со стороны русских войск, из-за поставленных на ребро щитов, начали отвечать муромские стрелки. Их было намного меньше, чем степных, но зато все — отборные мастера. Лук ведь каков? Чем сильнее стрелок, чем тверже его рука — тем дальше и точнее стрела летит. Посему хоть торки и били сверху вниз, но большого преимущества перед врагами не получали.
Впрочем, сколько степняков удалось выбить за несколько часов схватки — Олег не видел. Поди угадай за толстым тыном! Главное, что среди нападающих потерь было меньше полусотни дружинников, да и те — легко раненные. На пути к валу воина прикрывал толстый пук ветвей, на обратной дороге — повешенный сзади щит. Так что простой мишенью муромцы отнюдь не были.
Вскоре после полудня справа и слева от ворот города выросли груды хвороста высотой в два человеческих роста.
— Во имя Господа нашего, — широко перекрестившись, дал отмашку князь Гавриил, и к кучам хвороста просвистели по десятку стрел с подожженной паклей возле наконечника.
После этого русские отступили от города на безопасное расстояние — чтобы стрелы не доставали. На стенах же слышались тревожные крики, потом вниз покатились переброшенные через тын крупные камни, неопрятные глыбы непонятно чего, снежные комья.
— Льдом забрасывают, — негромко пояснил воевода Дубовей.
От груд хвороста послышалось злобное шипение, языки пламени утонули в клубах густого белого пара. Изменить люди ничего не могли, поэтому оставалось только ждать. Минут десять-двадцать все оставалось затянуто белой пеленой, а когда она наконец рассеялась, стало ясно, что торки на сей раз победили: вместо жарких костров у нападающих получились жалкие, кое-как чадящие кучи, полузакопанные глиной и снегом.
Не скрывая разочарования, дружинники потянулись в лагерь, и утешением было только то, что никаких оскорблений защитники им в спины не кричали. Видать, и сами выдохлись изрядно.
Уныние, казалось, распространилось на всех — вечером князь даже не устроил обычного пира. Но, как после выяснилось, он просто был крайне занят.
Ночью громкие крики и алые отблески на пологе заставили Середина вскочить, опоясаться саблей. Княжеский шатер был совершенно пуст, а когда ведун выскочил наружу, то увидел, как под стеной города полыхает огромный, выбрасывающий языки пламени до самого частокола, костер. Сверху в него что-то падало, текло, но бесполезно — такое пламя уже так легко не затушишь. Торки проспали свой город: успокоив их неудачей дневных штурмов, муромский князь, как оказалось, смог подготовить и провести удачное нападение в ночной темноте.
Защитники города орали, словно им подпаливали пятки, и крики были слышны даже в лагере; они валили через частокол мерзлую землю и заготовленный заранее лед — муромцы подносили и метали в пламя бревна, чурбаки, легкие поленья, наколотые для лагерных очагов. Никто не стрелял: в темноте врага все одно не разглядеть — пляшущие, то проседающие до земли, то взметывающиеся до небес языки пламени тут не помощники. В них скорее духов и призраков углядишь, нежели человека. Война шла за огонь — и тут русская рать одерживала безусловную победу.
Гигантский костер опал только к рассвету, а угли прогорели и вовсе после полудня. К этому времени дружинники успели соорудить из тонких бревен щиты со множеством кожаных петель с внутренней стороны, снаружи обили их кожей, которую обильно полили водой и забросали поверх снегом. Едва подостыли угли у стен, воины ринулись вперед по раскаленной, пышущей жаром земле. И опять из-за тына покатились на них камни, бревна, ледяные глыбы, полетели стрелы — совершенно бесполезные против несущих толстые щиты муромцев.
К вечеру, несмотря на старания защитников города, ратники выставили в два слоя сколоченные из бревен щиты, подперли их кривыми столбами из изобильно растущей в ближней рощице черемухи и накидали сверху снега, в котором с бессильным шипением тонули падающие сверху горящие смоляные бочонки и кипы сена.
Работы не прекращались и ночью — утром любой желающий мог увидеть груды земли, что успели добыть розмыслы из оттаявшего вала. Люди работали споро, сменяясь каждые два часа под прикрытием обычных дощатых щитов. Торки обильно засыпали каждую смену стрелами, но смогли подранить только двух ратников. Да и то лишь поцарапали — порошком из растертых цветков ноготка засыпать и забыть.
В середине дня над городом взметнулись черные клубы, что бывают лишь от больших охапок перегнившей старой соломы, брошенных в огонь.
«Сигнал! Это сигнал!» — сообразил ведун, соображая, куда бежать и кого упреждать о неминуемой опасности. Однако христианское воинство поняло все и без его подсказки. Запели в лагере трубы, заспешили на тревожный призыв дружинники, холопы и бояре, и лишь Середин со своей некстати зашибленной рукой опять остался всего только зрителем в центре театрального зала.
Хотя нет — не зрителем и даже не болельщиком. Ведь от исхода жесточайшей сечи, что возникнет на следующий день между торками и муромской дружиной, зависит и его судьба. Разгромят пришельцев степняки — и вместе с прочими ранеными, старыми советчиками, увязавшимися за ратью продажными девками и фенями его порубят с восторженными криками победители либо продадут в неволю каким-нибудь персам или арабам. Одолеют муромцы — и судьба разбойничьего степного племени окажется решена навсегда…
Он нервничал, хватался слабой рукой за клинок, метался меж юрт и палаток по лагерю — но даже примерно не представлял, что творится всего лишь в версте на восход от города — там, куда по призыву примчавшегося на взмыленном коне гонца ушли русские полки. Лишь пение труб, лязг железа, громкие вопли ярости и боли, возвращающиеся ежеминутно окровавленные воины — все вместе взятое доказывало, что битва разразилась не на жизнь, а на смерть, пощады никто не просит и никто ее не намерен дарить…
— Бегут… — Эту весть привез тяжело раненный, престарелый витязь, въехавший в лагерь на посеченном коне и буквально упавший на руки Олега.
Середин поначалу даже не поверил, что ему сказали правду, и лишь много позже сообразил: тот, кто здоров или даже легко ранен, назад с таким сообщением не поскачет — вместе со всеми будет гнать и добивать разгромленного врага.
И только глубокой ночью веселые, счастливые, орущие всякие несуразицы дружинники подтвердили радостное сообщение. Во тьме врага стало невозможно разглядеть даже в упор, и потому большинство ратников повернули усталых коней назад, к лагерю.
— Ну и дали мы им, боярин! — захлебываясь от восторга, рассказывал вечером раскрасневшийся, словно после бочонка хмельного меда, Будута. Они, поганые, обойти город, видать, собрались. Туда, к закату ратью шли. Да воевода наш, Дубовей, недаром хлеб княжеский ест. Как повел всех прямо на поганых, как повел! Те поначалу утечь, как всегда, собрались. Но, видать, помутнение некое на них спустилося. Развернулись разом, да сразу с трех сторон на нас с пиками и навалились! Я помыслил, задавят меня вусмерть. Со всех сторон крики, лязг, топоры мелькают, рогатины ломаются. Веришь — головы и куски рук, еще шевелящиеся, надо мной пролетали! Дружина княжеская вперед шла, аки медведь через собачью стаю. Вся земля кровью напитана, аж снег стаял! Поганых столько нарублено — копыто коню поставить некуда! И дрогнули торки, прыснули в стороны, как грачи от камня брошенного. И мы пошли, пошли все дружно, навалились со всей силушкой за землю русскую, за веру христианскую! Я сам, самолично двух поганых срубил. Как дам рогатиной — и насквозь!..
Растирая предательницу-руку, не пустившую его в общий строй, Олег сделал поправку на то, что поставленный в легком вооружении в задние ряды строя холоп наверняка ничего не видел, и, полагаясь на свой опыт пребывания в этом жестоком мире, смог примерно восстановить картину битвы.
Степняки, начиная решительную битву, скорее всего, использовали свой любимый прием: притворным отступлением заманить врага в засаду, внезапно навалиться со всех сторон, посеять панику, а потом добить убегающих пришельцев, прижать их к пока еще неприступным городским стенам, вырезать всех до последнего… Потому и «навалились сразу с трех сторон» — это была попытка окружения. Правда, муромская дружина оказалась слишком велика, и охватить ее полностью не удалось — иначе не разговаривал бы он сейчас с Будутой, лежал бы мальчишка в холодной степи, а вечно голодные вороны выклевывали его застывшие глаза. Но самое главное — русские не дрогнули, не побежали, боясь того, что тысячи степняков рубят их со всех сторон, а продолжили атаку. Конная рать, одетая в железо, набранная с пристрастием из тысяч желающих, годами тренированная в детинце опытными воеводами, уверенная в своей непобедимости и потому готовая рубиться с кем угодно и сколько угодно, на сытых, выращенных на овсе и ячмене конях сошлась с лихой толпой из призванных ханом пастухов, вооруженных тем, что каждый сумел найти сам или получил в наследство от дедов, на тощих лошадках, не знавших иной пищи, кроме травы — а зимой и ее добывавших через раз.
Да, конечно, легкая степная конница была страшной силой — когда налетала стремительно и нежданно, когда грабила оставленные без присмотра деревни и обозы, когда сметала малые заслоны и дозоры и исчезала неведомо куда, когда закидывала воинские колонны стрелами и легко отрывалась от преследования тяжело вооруженных врагов. Однако легкая стремительность хороша там, когда можно выматывать врага, не считаясь с многоверстными переходами, охватами и отступлениями. Когда же защищаешь свой дом, стремительность бесполезна. Можно только встать на его пороге с топором и рубиться, пока последний из разбойников не упадет с расколотым черепом. Торки защищали свой город. Они не могли бежать, они должны были умереть или перебить пришельцев. И они погибали — под ударами пудовых палиц и булатных мечей, затаптываемые шипастыми подковами, протыкаемые точными выпадами рогатин. Погибали — и мало чем могли ответить богатырям, чьи тела закрывались не стеганными конским волосом халатами или кожаными кирасами, а добротными кольчугами и зерцалами; не толстыми меховыми шапками, а островерхими ерихонками с позолоченными улыбающимися личинами. Конечно, среди кочевников хватало и тех, кто смог купить или украсть настоящий колонтарь или греческий ламинар, кого обучал ратному делу не скучающий дед, а умелый сотник, ставший лишним у шатра правителя — но в битве тысяч отдельные счастливчики особой роли не играют…
Муромская дружина, ведя за собой боярское ополчение и оружных холопов, успешно прорубилась через засадный торкский полк, разрезала силы поганых пополам, лишив общего управления, вышла степнякам за спины — и те, кто это заметил, поняли, что с минуты на минуту получат холодный клинок себе меж лопаток. Страх смерти для многих оказался сильнее чести — и они кинулись прочь, увлекая за собой малодушных и колеблющихся. Битва закончилась, превратившись в избиение тех, кто улепетывал медленнее своих товарищей.
Коли так — рассеявшиеся степняки будут бежать еще не один день, боясь преследования, не помышляя о сопротивлении, ища приюта у дальних родственников и друзей. Сохрани их хан собственную жизнь — вряд ли он сможет собрать больше десятой части своих нукеров, да и то еще очень не скоро. Это означало, что город обречен.

* * *

Подготовка к штурму заняла пять дней. К этому времени рука у Олега практически выздоровела, но участвовать в веселье, которого с нетерпением дожидалась муромская рать, он все равно не собирался. Не видел особой надобности.
Розмыслы, что до того дня таскали в подкоп только бревна на подпорки, неожиданно взялись за связки хвороста, перебрасывая их к прикрытому щитами входу с трудолюбием муравьев. Закончили работу они только поздней ночью, незадолго до рассвета, бросив подкоп все до единого, — а вскоре из-под щитов повалил дым, начали вылетать искры. Тревоги в лагере никто пока не объявлял, но дружинники и боярские ополченцы уже подтягивались к краю лагеря, проверяя, удобно ли висят на поясе меч и боевой топорик, легко ли выскальзывает кистень, хорошо ли затянуты ремни зерцал; замирали, опершись на уткнутые в землю щиты, и смотрели на сизый неопрятный дым, в котором лишь изредка помигивали зловещим алым светом языки пламени. Дым валил не только из входа в подкоп, но и еще из доброй полусотни продыхов саженей на сто в обе стороны от щитов.
Появился князь — пеший, в расшитых серебряными нитями красных сафьяновых сапогах, в подбитой соболем шубе. И хотя одет он был в кольчугу, а голову его украшал островерхий шелом, было ясно, что в сечу он сегодня не собирается. Воевода Дубовей обошелся вовсе без налатника, вместо сапог надел подбитые кожей валенки — однако не прихватил с собой щита и личины к шлему.
— Часа четыре столбам гореть, — сообщил князю воевода. — Вот-вот рухнут.
— Так долго? — удивился муромский правитель.
— Воздуха там нет совсем, оттого и долго, — пояснил старый воин. — Пора полки скликать да лучников ставить напротив тына. Хорошо, вылазки бояться не нужно. Торки сами мост разобрали да ворота залили. Самим и не выйти.
Дубовей кивнул кому-то позади, и спустя полминуты над лагерем низко запели трубы. Почти сразу им откликнулись рожки по ту сторону стены: город тоже готовился к схватке.
Ратники, облизывая губы, сбивались в общую кучу перед городским валом. Именно в кучу, а не в полки — ни о каком построении речи не шло. Лишь две полусотни бояр, за каждым из которых шел холоп с пучками запасных стрел, раздвинулись в стороны, заняв позиции по краям дымящейся земли. Обычного при войске конского фырканья и перетоптывания копыт слышно не было, и потому казалось, что подготовка к битве идет в неестественной, зловещей тишине.
Ожидание тянулось, как прилипшая к подошве смола, каждое мгновение казалось вечностью. «Вот, сейчас, сейчас» — эта общая мысль носилась над людьми, почти ощутимая, словно произнесенная вслух. И все равно — прорыв случился неожиданно.
Больше чем по двухсотсаженной длине вал вдруг выплюнул плотную тучу иссиня черного дыма, вслед которой тяжело выдохнул снопы искр. Послышался громкий хруст, как при переломе цельного дерева, верхушка вала качнулась вперед, пронеслась вперед, резко остановилась, ударившись. Через все еще целый частокол полетели заготовленные для отражения штурма копья, камни, связанные в объемные пуки стрелы. Кувыркнулись вниз, в дымящийся, искрящийся ад и несколько воинов, до конца не покинувших свой пост. Потом стало видно, как по валу в разные стороны потянулись трещины — он начал раскалываться, точно глиняный ком, стукнувшийся о прочный валун, и место подрыва окончательно скрыли пыль, дым, гарь, клубы невесть откуда появившегося пара.
— Ур-ра-а!!! — не дожидаясь команды, ринулись вперед ратники, сотня за сотней растворяясь в черно-серо-белой пелене.
Лучники наложили стрелы на тетиву — но никаких целей пока не видели. Грязное облако продолжало расползаться во все стороны и подниматься в высоту. Муромская рать чуть не в полном составе, исключая лучников и пять сотен ближней княжеской дружины, ушла в дым.
Наконец оттуда послышались крики, стук щитов, лязг железа: враги нашли друг друга и вступили в смертельный спор за право владеть городом. Шумы схватки то нарастали, то стихали полностью, то снова взрывались, неизменно смещаясь все дальше и дальше за вал — теперь уже бывший оборонительный вал.
Холодное зимнее солнце медленно поднималось над горизонтом, но его лучи все еще не могли пробить висящую над местом прорыва пелену. Хотя дым уже отлетел в сторону, а водяной пар рассеялся, пыльная завеса, сквозь которую еле просматривались края обвалившейся стены, продолжала колыхаться на месте, подпитываемая сизыми струйками, то тут, то там сочащимися меж земляными грудами. Видимость достаточная, чтобы не переломать ноги в ямах или не врезаться головой в торчащие бревна — но явно малая для прицельной стрельбы.
— Не пора ли и нам, княже? — наконец поинтересовался воевода у муромского правителя.
Князь Гавриил милостиво кивнул — Дубовей дал отмашку, и ближние сотни дружины медленно двинулись вперед.
За тыном возле осыпавшихся краев неожиданно возникло какое-то шевеление, защелкали луки — однако им немедленно ответили стрелки из боярских сотен. На каждого торка приходилось по пять-шесть русских лучников, и потому сопротивление защитников было подавлено практически мгновенно. Дружинники уже без особой опаски начали перебираться через земляные завалы, временами наступая на искалеченных поганых, а то перешагивая и своих товарищей.
— А-а-а!!! — Из-за вала на незваных гостей кинулись с копьями около десятка торков. Крайние дружинники заученно сомкнули щиты, приняли удар на них, подбили наконечники снизу вверх мечами, двинулись вперед. Поганые попятились, и двое из них тут же опрокинулись на земляных комьях, но вскочили, отбежали, выхватили мечи вместо оброненных копий, спрятались за товарищей.
Их соплеменники попытались повторить атаку, но опять напор копий был подбит вверх — только теперь двое муромцев, разорвав строй, ринулись вперед и моментально сразили двух беззащитных в ближней схватке копейщиков, схватились с теми, что уже держали мечи. Подступил сомкнутый строй остальных ратников, отогнал уцелевших торков — и те расступились, чтобы колоть нападающих с безопасного расстояния. Последовала новая копейная атака — один из дружинников опрокинулся назад, но остальные, откинув копья, совершили рывок вперед все одновременно, принимая врагов на мечи, и после короткой резни поганые оказались перебиты все до единого.
Откинувшийся назад дружинник тоже поднялся, отстегнул личину, скинул шлем. По лицу его обильно текла кровь. Воин пару раз стер ее рукой, а потом повернул назад к лагерю — с постоянно заливаемыми глазами много не навоюешь.
«Засыпать порошком из ноготков, сверху приложить мха да тряпицей замотать, — мысленно отметил ведун. — И то и то дезинфицирует, кровь останавливает. Но если без порошка, мох к ране прилипнет, снимать для перевязки больно будет. Впрочем, лекарей при рати своих хватает, разберутся…»
Уже в который раз за этот поход Олега кольнуло ощущение полной своей никчемности. Заговоров его никому не надо, лекарского опыта не надо. Ну ратным делом чуть не из милости заняться разрешили, дозор небольшой под руку дали — и то после первой же стычки увечным оказался. И чего увязался? Оттого что гость княжеский и относятся с уважением? Оттого что хотелось своими глазами увидеть, как торков за подлость минувшую накажут? Или привык, что везде и всюду на первых ролях оказывается? А здесь вот обошлись без него. Пропади совсем — никто бы и не заметил.
Больше никто на дружинников не наскакивал, и Дубовей вновь дал отмашку. Князь в окружении богатырей двинулся к завалам, над которыми наконец-то рассеялась пыль. Бояре опустили луки, спрятали их в колчаны, передали холопам. Оба отряда сомкнулись, начали пробираться вслед за муромским правителем.
— По всей видимости, это и означает в летописях: «Князь ступил в захваченный город», — пробормотал себе под нос ведун.
Из селения то тут, то там еще доносились крики, лязг оружия, чей-то протяжный болезненный вой — но если уж защитники не смогли удержать превосходящего врага у места прорыва, то на многочисленных улочках, неорганизованные, разрозненные, они и вовсе не имели никакой надежды. Скорее это отдельные жители пытались защитить свое добро, близких, скотину, не понимая, что сопротивляться поздно. Сопротивляться можно было, только объединившись в общие полки и насмерть встав на стенах или на баррикадах сразу за местом прорыва. Теперь оставалось только смириться и надеяться на милость победителя.
— Однако милости у победителей не снискать, — поморщился Середин, бредя по пустынному лагерю, в котором остались лишь увечные, стража да всякого рода ярыги, занимающиеся хозяйством и не берущие в руки оружия. — Милости не будет.
Он же сам не раз рассказывал всем о подлости и жадности торков, об их издевательствах и насилии. И о том, что такое племя на границах Руси жить более не должно.
Княжеского гостя тоскующий у полога дружинник пропустил без вопросов. В выстеленной коврами палатке правителя Олег, пользуясь отсутствием свидетелей, нашел возле княжеского трона кувшин с вином, припал к его горлышку, отпив сразу не меньше полулитра, зачерпнул горсть кураги, кинул в рот, выпил еще. Отошел к своей шкуре, сел на нее, привалившись к решетчатой стене, вновь вскинул кувшин ко рту и, решительно осушив его до самого дна, отбросил в сторону. Потом вытянулся во весь рост, завернулся в шкуру и закрыл глаза, дожидаясь, когда хмель избавит его от дурных мыслей. После некоторых стараний Середину удалось-таки заснуть, и поднялся снова он уже поздним вечером, разбуженный разудалыми криками гостей. Шатер был ярко залит светом нескольких десятков масляных ламп, пол был завален всевозможными яствами: сухофруктами, халвой, пастилой, жирными копчеными окороками, невесть откуда взявшимся виноградом. Причем большей частью угощения лежали без всякой посуды, просто на коврах, вперемежку с веселыми воинами, языки которых заплетались, но которые тем не менее то и дело требовали наполнить кубки и тут же их осушали, выкрикивая здравицы князю, боярам, русским мечам и богам. В пьяном угаре вместо Христа то и дело проскакивали имена Велеса и Сварога, но муромский правитель не обращал на это никакого внимания. Прислуживали гостям не холопы, а полностью обнаженные девушки, покрытые мурашками, посиневшие от холода.
Ведун выбрался из шкуры, прихватил одну из девиц за плечо:
— Огонь в очаге разведите, дуры, мороз на улице.
— Да! — Князь Гавриил изловчился и звонко хлопнул одну из пленниц по голой заднице. — Огонь разведите! Тут вам не город, холодновато будет!
Все дружно расхохотались над шуткой, видимо, означавшей то, что город пылает со всех сторон и в нем не замерзнешь.
— Ну ты и спать, боярин Олег, ну ты и спать! — доброжелательно покачал головой правитель. — Город пал, а ты и не заметил. Тебе волю дай, ты и Страшный суд проспишь!
Все опять расхохотались, словно столкнулись с самым искрометным юмором в истории. Середин ощутил острую потребность выпить — иначе с пьяными мужами общаться невозможно. Подобрав серебряную чашу, выпавшую из рук окончательно «уставшего» боярина, он протянул ее ближайшей пленнице, которая с готовностью наполнила сосуд белой пенистой жидкостью, и вскинул вверх:
— Да будет славен князь Муромский, победитель нехристей и защитник слабых!
— Буду, — согласно кивнул правитель, ответно приподнимая свой золотой кубок.
— Будет! — восторженно подхватили дружинники.
Середин опрокинул в себя чашу — и понял, что воины наливаются кумысом. Напиток-то не крепкий — это же сколько они его вобрали, чтобы так нахрюкаться?
— Славен я, конечно, буду, — скромно признал князь Гавриил, утирая покрытые пеной усы, — а вот ты, боярин, самое веселье уже проспал… — Он красноречиво потискал доливающую ему кумыс девушку за крупную грудь, запустил пальцы ей между ног. — Ладно, кто еще о детях моих позаботится, как не я? Давай, празднуй… — И правитель подтолкнул пленницу к нему.
Та поставила глиняную крынку возле трона, перешагнула ближних бояр, размела рукой просыпанный на ковер изюм и улеглась перед ведуном, разведя синие от холода ноги. И хотя девушка была симпатичная: широкобедрая, волоокая, с чуть смугловатой кожей и длинными волосами, сама сцена никакого вожделения у Середина как-то не вызвала. Да и вообще не привык он близко общаться с женщинами на публике.
— Прости, княже, — склонил голову Олег, — дозволь сперва освежиться выйти.
— Э-э, все у тебя не к месту случается, — разочарованно отмахнулся князь. — Вроде и воин славный, а победы все удачи не приносят. Меня держись, боярин. Со мной не пропадешь. Судьба отворачивается — так я о твоем благе поразмыслю…
Он опять прильнул к кубку. Ведун, сочтя его монолог за разрешение, отступил и поднырнул под полог палатки.
Снаружи творилось не менее бурное веселье, нежели в палатке. Крики женщин, разудалые песни мужчин, плач детей, громкие здравицы, стоны боли и страсти, храп завернувшихся в парчу или ковры воинов, разлитые кумыс и вино, рассыпанные сласти. Хнычущие дети, многие босые, в одних рубахах или штанишках, связанные длинными вереницами, зачастую вперемежку с полуголыми женщинами постарше. Сваленная кучами рухлядь, сундуки, брошенные в костры скамьи, рейки, куски колес. Голые молодые девицы, частью связанные для удобства победителей в хитрые позы — то с примотанными к щиколоткам запястьями, то со стянутыми за спиной локтями, — частью свободные, покорные, смирившиеся'со своей участью, понимающие, что бежать некуда: над городом поднимались многочисленные дымы, все еще слышались крики, стук, жалобное блеяние. Лучше всего одетыми оказались изможденные люди в драных портах и облезлых шкурах — видимо, освобожденные из рабства невольники, что теперь не упускали случая пнуть своих недавних хозяев, ударить палкой, надругаться над их дочерьми.
«Так нужно, — попытался убедить себя ведун, понимая, что на снегу в открытой степи из пленников до нового рассвета доживут не более трети. — Это необходимо. Логово торков должно быть уничтожено — иначе никогда не прекратятся их набеги на окраинные русские земли, на купеческие караваны, не перестанут степняки угонять в рабство русских детей и девушек. Так нужно. И если отцы этих детей, мужья этих женщин не желали своим близким подобной участи, думать нужно было раньше и не строить свое благополучие на чужом горе, на рабском труде, на грабеже и воровстве. Так нужно…»
Однако трудно убедить себя в праведности происходящего, когда рядом застывает на снегу голый ребенок, а в двух шагах насилуют его мать или сестру. Логика и чувства вступают в смертельную схватку, разрывая душу, а доводы разума говорят о том, что его одинокой жалости не хватит на тысячи пленников.
Развернувшись, Олег вошел обратно в княжеский шатер, грубо вырвал крынку с кумысом у одной из невольниц, крупными глотками осушил до дна, зачерпнул еще из открытой у опорного столба бочкн, опять выпил. Шагнул к жарко полыхающему очагу, присел рядом, протянув к огню ладони.
— Гляньте, как боярина жажда за пару мгновений обуяла, — довольно расхохотался муромский правитель. — Что, друг мой, освободил брюхо для нового угощения?
Олег требовательно отвел руку, и кто-то торопливо вложил в нее кубок.
— Славься, князь Муромский! — громко закричал ведун, заглушая рвущую душу тревогу. — Славься, отважная дружина его и бояре храбрые!
— Слава! — поддержали со всех сторон здравицу, зашипел наливаемый в чаши, кубки, ковкали, корцы и кружки кумыс.
— Славься, сила, славься, честь и справедливость русская!..
После нескольких тостов в голове зашумело, душевные муки поутихли, Олег включился в общее веселье, празднуя вместе с ратными товарищами нелегкую победу. А когда хмель и сон окончательно одолели его разум и он опять, отползя к стенке, стал закатываться в шкуру — рядом обнаружился кто-то мягкий и горячий, пахнущий парным молоком и можжевельником. Середин подмял это тихо попискивающее существо под себя, ворвался в него, как в крепость, и выплеснул всю свою усталость. А может, это был всего лишь сон — потому что, проснувшись утром, ведун никого рядом, кроме верной сабли, не обнаружил.
В палатке было тихо — если не считать редкого прерывистого всхрапывания одного из раскинувших руки бояр. После вчерашнего победного пира ныне отсыпалось всего около десятка воинов — видимо, свалившихся последними. Очаг догорал множеством углей, над которыми тихо приплясывали низкие синенькие огоньки. Пленниц видно не было, князя и воеводы — тоже.
Опоясавшись и накинув налатник, Олег вышел на воздух. Здесь, нагулявшись к утру, сотники и тысяцкие уже наводили порядок. Одевать пленников никто, естественно, не стал, но зато для них развели несколько костров. Голые девки по лагерю тоже пе шлялись. Ежели и были при ком из ратников, то сидели, завернувшись в епанчи или шкуры, — если их, конечно, не «кувыркали», прячась от мороза под потниками или попонами. Пьяных никто пока не будил, к службе не призывал — но первый азарт от победы уже подспал, и дружина разоряла город просто с хорошим настроением и некоей деловитостью. Остатки рухнувшего вала слегка подровняли в одном из мест, и по получившейся дороге выкатывались возки с туго набитыми мешками, с тюками тканей и рулонами ковров. Время от времени попадались и вереницы связанных пленников по пять-шесть человек. Видимо, тех, кто смог удачно спрятаться в день штурма, но попался на глаза при более внимательном обыске.
И опять — ничего никому от Середина не было нужно, никто его не искал, ничего не просил. Никакого дела, никакого места в боевом расписании. Лишний человек при рати. Уж лучше бы с Вереей в ее усадьбу вернулся. Так ведь нет — заскучал, на одном месте сидючи, в дорогу потянуло…
Олег выхватил саблю, пару раз рассек ею воздух, крутанул вправо-влево, остановил, быстрым движением кинул в ножны, Рука, конечно, еще побаливала, но слушалась. Еще недельку — и вовсе о давешнем ушибе можно забыть. Плюнуть, да и отъехать от рати обратно на Русь? Да ведь зимняя степь — не человек. С ней сабелькой не сразишься, от нее щитом не прикроешься. Закружит в пасмурном сумраке, заметет поземкой, запутает одинокого путника — никакая отвага не поможет.
— Пойти, что ли, кумыса еще черпануть? — задумчиво пробормотал он. — Ох, сопьюсь я с этими торками…
— Здрав будь, боярин, — перехватил его у самого порога рыжебородый дружинник. Его тяжелая длань покоилась на плече мелко дрожащей девчонки лет тринадцати в прозрачных газовых шароварчиках и в атласной курточке, завязанной на уровне нижних ребер. Еле наметившиеся крохотные груди, больше похожие на распухшие соски, выпирающие через сиреневую кожу тазовые кости, маленькие ступни с вовсе игрушечными пальчиками. При такой детской миниатюрности миндалевидные глаза возле острого носика казались невероятно большими. Один зеленый, другой синий. И спутавшиеся, грязные, но все равно яркие, золотисто-каштановые, длинные волосы.
— И тебе здоровья, десятник, — после короткой заминки вспомнил воина из дозора ведун.
— Помог твой заговор, боярин, — вздохнул рыжебородый, — помог. Дважды меня в сече недавней мечом достали, но чародейство твое уберегло. Не пробил меч поганый кольчуги, токмо епанчу порезал.
— И дальше помогать станет, — кивнул Середин. — Только не забывай: как с христианином столкнешься, только на себя надейся. Против христианского оружия эта магия не помогает.
— Эх, — крякнул рыжебородый, дернул ремень шелома, скинул его, оставшись в одной тафье, и низко поклонился: — Прости нас, боярин, сделай милость. Ты к нам со всем добром и помощью, а мы тебя обманули. Мутит душу нашу грех сей, каемся. Прощения просим, боярин. В сече той, что тебя поранило, сняли мы с поганых серебра и злата поболее, нежели признались. Не своей корысти ради, а ради друзей пораненных и вдовы Михайловой.
— За то гневаться не стану, — отмахнулся Олег. — Я же сразу сказал: им нужнее. Руки, голова на месте, мы еще добудем.
— И опять ты с добротой своей бередишь меня, боярин, — мотнул бритой головой дружинник. — Злого да жадного и обмануть не грех, а за тебя круг наш совестью мучится.
— Не мучайтесь, — вздохнул Середин. — Знал я все. Чувствовал. Так что не беспокойтесь. Согласен я на то, чтобы раненым и вдовам больше, чем живым, доставалось. Забудьте.
— Так ты знал… — Рыжебородый потупил взор и совершенно неожиданно покраснел. — И все едино заговор нам защитный дал?
— Отчего ж не дать? Общую землю, общий обычай защищаем…
— Значится, боярин, — решительно перебил его дружинник, — круг наш так решил, что грех свой пред тобой мы искупим. Князь повелел долю тебе общую дружинную счесть. Посему мы просили тебя, боярин, в наш десяток включить да при дележе девку тебе отвели. Молодуху девственную. Так, мыслим, мы с тобой за обман прошлый сочтемся и глаза при встрече сможем не отводить.
— Ерунда, я обиды не держу.
— А мы свою честь сохранить хотим, боярин, — решительно качнул головой рыжебородый. — Бери свою долю, боярин. Так круг по совести решил.
— Невольница молодая куда больше обычной доли ратной будет, десятник, — напомнил ведун. — За такую трех-четырех коней добрых дать могут, а то и больше. Серебром гривен пять отсыпать. Ужели с такого захудалого городишки доля столь крупная выйти может?
— Круг решил, — упрямо повторил дружинник.
— Мне подачек не надобно, — поморщился Середин. — Общая доля, так общая.
— Общую долю, всю вместе, мы и сочли.
— А мне… — начал было спорить Олег и резко осекся, услышав, как стучат зубы у пленницы.
Да, конечно, становиться рабовладельцем ему хотелось меньше всего. Да, он мог отбрыкаться от невольницы, оставить ее десятку дружинников, и сегодня же вечером, отметив еще раз перед сном свою победу, они пустят девчонку по кругу, развлекутся для лучшего сна и завернутся в плащи, шубы, потники, оставив ее на снегу приходить в себя после первого в своей жизни акта мужской любви. И кому от этого станет хорошо? Воинам, что забудут о развлечении уже к утру? Ему, не запятнавшему совести позором рабовладения? Или не сделавшейся невольницей малолетке? Спихнуть напасть легко и просто. Забыть — и никаких проблем. И его совесть чиста — он рабовладением не замарался. Но станет ли от этого легче маленькой рабыне?
— Вот нечистая сила! — выдохнул Олег. — Ладно, быть посему. С этого момента я у вас в должниках числиться стану, радуйтесь. Нужда возникнет — помогу без корысти. Приходите.
— То и ладно, — обрадовался рыжебородый, нахлобучивая шлем. — Благодарствую тебе, боярин. Прости, коли что не так. Не со зла мы.
Он толкнул невольницу вперед и торопливо пошел в сторону, делая вид, что так ему нужно, — хотя Олег прекрасно понимал, что воин опасался даже случайно задеть колдуна одеждой или оружием. Так всегда — заговорами пользуются, улыбаются, ласковые речи ведут, но в душе все равно боятся, а то и ненавидят.
Девчонка, похоже, вконец одуревшая от холода, осталась стоять, слегка покачиваясь вперед и назад, мелко вздрагивая и стуча зубами. Ведун ухватил ее за загривок, завел в палатку. Пленница еле волокла ноги и, чтобы она не затоптала спящих бояр, Олег поднял ее на руки, отнес к своей шкуре, закатал в мех и пошел искать бочонок с кумысом. Забродившего кобыльего молока нашлось всего ничего — пальца на три у донышка. Наклонив бочонок, Середин смог начерпать себе два полных ковша, выпил, немного подкрепив разум и силы, заел крепленый кефир тремя горстями приторно-сладкого изюма.
По княжескому шатру разносился мерный перестук — пленница, даже завернутая в шкуру, продолжала трястись от холода. Похоже, внутреннего тепла, чтобы согреться, ей не хватало.
— Вот, блин, будни рабовладельца, — сплюнул ведун, подгреб в очаге угли в кучу к середине, разделся, скинув и бриганту и поддослешлик, раскатал шкуру, содрал с невольницы ее клоунские газовые штанишки и курточку, прижал бедолагу к себе и закатался снова. Спустя пару минут девчонка перестала вибрировать, уткнулась носом в ямочку между ключицами ведуна и провалилась в сон. Еще через несколько минут заснул и сам Олег.
Будута появился только на третий день — с опухшими глазами и посиневшими губами, но довольный, как обожравшийся ворованной ветчиной кот. Вместо негнущегося, часто простеганного тегиляя на нем был такой же толстый и негнущийся стеганый ватный халат, но обитый сверху атласом. Под распахнутым воротом выглядывали сразу две шелковые рубахи, одна поверх другой. Добыча холопа: что по карманам успел распихать или на себя напялить — то его. И то если хозяин мелочиться не станет. Ибо холоп сам является собственностью — и телом, и душой, и всем своим барахлом.
— Ой, какая кралечка. — расплылся в улыбке паренек, увидев торчащую из-под края одеяла девичью голову. — Ну и как она, боярин?
— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответил Олег, выбираясь из шкуры. Пленница, сонно причмокнув, повернулась на спину, заелозила, укладываясь поудобнее. Ведун ее трогать не стал.
— На меч взял? — не без зависти вытянул голову Будута. — А мы тоже таких бабец наловили, прям как орешки лесные: смуглые, упитанные, крепкие..
Слушая его вполуха, Середин прошелся по княжескому шатру. Бояре, пока он спал, куда-то попропадали, очаг погас, бочонок с кумысом опустел, трофейные сласти оказались съедены.
— Японская сила, и пожрать человеку в приличном месте нечего!
— А то! — с готовностью отозвался холоп. — Кашевары, вестимо, тоже в город, за своей долей подались. Да и кому они нужны ныне? Народ у торков и скотины всякой набил, и погреба разорил. Жратвы всякой доброй навалом — чего кулеш жидкий хлебать, когда мясом брюхо набито? Таки… Ты чего, боярин? — запнулся он, ощутив на себе неподвижный взгляд Олега.
— Коли навалом, так пойди и принеси. Тебя для чего князь ко мне приставил?
— Э-э-э… — растерянно причмокнул холоп, пригладил рукой короткий ежик на голове. — Ну да… Сей же час, боярин, сделаем.
Надо признать, обернулся паренек всего за пару минут. Ведун еле успел обтереться снегом — за неимением иных санитарных средств, — а холоп уже приволок несколько треснувших вдоль досок, пару еще дымящихся головешек, дернул веревку клапана — из продыха у самого верха шатра почти сразу потянулся дымок. Когда Олег вернулся, над ярко полыхающим очагом на вертеле поворачивался румяный крупный окорок, похожий на говяжий. Холоп сидел рядом, одной рукой вращая рукоять, а другой поднося ко рту небольшую обжаренную тушку, похожую на поросячью.
— Надкусанная она была, боярин, — оправдался Будута. — Тебе греть постыдился.
— Кувшин тоже надкусанный? — кивнул ведун на крынку, из которой не забывал прихлебывать паренек.
— А я и тебе принес, боярин, — с готовностью показал холоп оловянный кувшин с низким развальцованным горлышком. — Они там дрыхнут уже все, им более не надо. — Он опять прихлебнул, сладко потянулся: — Глянь, боярин. Мы ныне одни в княжеских хоромах обитаем. Все наше. Где хочешь — спи, где хочешь — сиди, никто слова не скажет. Прямо как сами в теремах уродились, на медах выросли. Скажешь кому — не поверят.
У Середина появилось желание хорошенько дать Будуте в лоб — чтобы не слишком завоображался. Однако спросил он другое:
— А где правитель-то муромский?
— С дружиной, сказывают, в степь пошел. Остатние кочевья торкские добивать. Кажись, созрел окорок, боярин. Как мыслишь?
Ведун вынул нож, ткнул в мясо, потом срезал ломоть сверху и переправил в рот. Говядина пропеклась неплохо — совершенно несоленая, но переперченная сверх меры. Впрочем, это только сверху — и ведун оттяпал еще ломоть. А про князя мог бы и сам догадаться. Главное богатство степняков — это не лавки и шатры, а стада: отары, табуны. Глупо уйти из побежденного, беззащитного ханства и не забрать весь скот. Это для холопа добыча в две рубахи — радость. Князья берут дуван тысячами скакунов и десятками тысяч баранов.
Кстати, о добыче… Он отошел к шкуре, взялся за край, резко поднял, выкатив пленницу наружу:
— Продирай глаза, иди поешь.
Девчонка взвизгнула, но быстро пришла в себя, захлопала глазами, низко поклонилась Середину:
— Слушаю, господин.
— Иди сюда… — Ведун вернулся к очагу.
— Девка-то какая сочная… — причмокнул языком Будута. — Как камышинка стройная, как мышка бархатная. Ты с ней уже побаловал, боярин? Дай мне теперь повалять?
Тут уж Середин не выдержал, подкинул нож и, перехватив за кончик клинка, с замаху треснул оголовьем рукояти в лоб:
— За языком следи, холоп! Забыл, с кем разговариваешь?
— Прощения просим, боярин, — ничуть не смутился Будута, только потер ушибленное место. — Я токмо бы девицу повалил. Ласковая, небось, да тепленькая?
— Сдурел совсем? — перебросив нож рукоятью в ладонь, Олег срезал еще мяса, подобрал с ковра оловянный кувшин, прихлебнул вина. — Ребенок еще совсем, девочка. Не трогал я ее, отогреться только дал.
— Тоже верно, боярин, — с готовностью согласился холоп. — За девицу нетронутую, само собой, поболее заплатят, нежели за порченую. Токмо тут ее продавать нельзя, тут не заценят. Насытились все девками.
— На, — срезав новый ломоть, протянул его невольнице Середин. — Зовут-то тебя как?
— Урсула, господин, — двумя руками приняла угощение девочка и начала неторопливо его обкусывать. — Благодарю, господин.
— Ишь, какие штанишки шелковые. — вперился взглядом в низ ее живота Будута. Газовая ткань не скрывала от похотливого взгляда ровным счетом ничего. — Ханская дочка, небось?
— Невольница я, — покачала головой Урсула. — Сказывали, малой совсем меня торкам купцы северные продали.
— Врет, боярин! — с удовольствием сообщил ведуну Будута. Где же видано, чтобы невольницу одевали так да чистенькой она до стольких лет оставалась?
— Продать меня сбирались, как подрасту, — попыталась оправдаться пленница. — Танцевать в гареме учили, маслом натирали. Орехами по несколько дней кормили, чтобы кожа цвет красивый приняла и пахла вкусно…
Сейчас, когда пленница согрелась, ее кожа и вправду из синюшного приняла легкий коричневато-золотистый оттенок, удивительным образом гармонируя с ярким цветом волос. Да еще глаза разноцветные, невинная, обученная всяким соблазнительным хитростям. Пожалуй, такую можно было продать за немалую цену или преподнести в подарок любому правителю, не боясь обидеть его дешевизной подношения. Ох, промахнулись северные купцы, торкам ее оставив, явно промахнулись.
— Врет, боярин, врет, — продолжал талдычить свое холоп. — По-нашему бает, невольницей с севера называется. Замыслила за русскую рабыню сойти. Дабы в полон не гнали, а свободу дали, отпустили на все четыре стороны. Ханский она родич, зуб даю! Хитрая, змея…
— Я не хитрая, господин, — аккуратно доев мясо, опустилась на колени пленница и склонилась в земном поклоне. — Клянусь, я стану тебе верной рабыней, господин. Верной, послушной и ласковой.
— На Руси рабов нет, Урсула, — задумчиво возразил ведун. Клятва девочки его ничуть не удивила. Когда тебя в детстве продали в чужие руки, ты никогда не знал ни матери, ни отца, ни родного дома, когда даже твою недавнюю тюрьму пустили по ветру — никакой свободы не захочешь. Куда, ей, свободной, пойти? Ни одежды, ни еды, ни крыши над головой. Поневоле схватишься за первого встречного, который не бьет и кормит. — А ты побереги зубы, Будута. Не то с такими клятвами скоро деснами одними шамкать станешь.
— А я что? — пожал плечами холоп. — Я о твоем доходе заботился, боярин. Дабы обману не случилось. Коли клянется, что свободы не спросит, так и говорить не о чем. Без обману все. На, Урсула, отпей вина. Не то, гляжу, мурашки по тебе одна за другой вприпрыжку носятся…
Невольница вопросительно глянула на Олега. Ведун протянул ей оловянный кувшин, отрезал еще мяса, ломоть покрупнее:
— Давай, ешь, пей да обратно заворачивайся. Коли повезет, не простудишься после вчерашних гулянок.
— Дозволь, боярин, с просьбой обратиться, — решив, что гнев Олега окончательно прошел, кашлянул Будута.
— Чего же тебе надобно?
— Дозволь часть прибытка моего — халат, рубаху, сапоги яловые да кувшин серебряный — к тебе в узлы запрятать?
— И чего тебе это даст? — не понял Середин. — Я ведь в Муроме при детинце жить не намерен, рухлядь свою у меня навечно не спрячешь. Все едино забирать придется, да ключнику, князю — или кто там у вас за главного — показывать.
— Дык, — перешел на шепот холоп, — продам в Муроме, как возвернемся. А серебро спрятать проще. Авось, и пригодится.
— Ладно, прячь, коли своего узла не полагается, — согласился Олег, и Будута моментально выкатился из княжеского шатра.
Вот она, холопья доля. В поход наравне со всеми идет, а как доходы делить — так дружиннику доля положена, а холопу — нет. Обидно. Хотя, с другой стороны, не холопы, а дружина в каждой сече вперед стальным тараном идет, она постояршо тренировкой себя утруждает, она о своем оружии заботится. Да и не продают дружинники свою свободу за кошель серебра. Служить служат, да честь берегут.
Хотя — не ему судить. Может статься, не о чести, а о куске хлеба Будута думал, когда в холопы продавался. Может, родителей от правежа спасал, али сестре приданое дать хотел. Жизнь — штука хитрая. Нет в ней общих аршинов и одинаковых судеб.
— Не судите и не судимы будете, — вспомнил он древнюю житейскую мудрость.
— Это правда, что в твоей стране нет рабства? — вдруг послышался из свернутой шкуры девичий голосок.
— Правда, — кивнул Олег.
— Значит, там меня ни продать, ни купить?
— Можно, — вздохнул ведун.
— Как же так?
— Понимаешь, Урсула… В жизни человека всякое случается. Кто-то хочет распоряжаться собой сам, кто-то предпочитает переложить заботы на другого и жить на всем готовом. Кто-то оказался слишком самонадеян и не способен отдать долги. Случается всякое. Ты вот стала невольницей из-за войны, отвечаешь собой за былые преступления торков. Поэтому запретить рабство полностью все равно не получится. Но на Руси действует одно незыблемое правило: русская земля священна, и на ней не могут рождаться рабы. Каждый, кто родился на священной русской земле — рождается равным и свободным. Потом он может посулиться на легкое золото и продаться в холопы. Потом он может влезть в долги и стать ярыгой, пока не расплатится. Он может попасть в плен, стать невольником. Может взять в аренду землю и до последних дней сидеть крепостным, не сумев расплатиться за подъемные или собрать арендную плату. Но на Руси человек всегда рождается свободным. У раба ли, у крепостного, у ярыги и холопа — он рождается вольным, и никто не может его продать, убить, подарить, казнить без суда. И никто, кроме него самого, не смеет решать его судьбу. Все русские равны, и твои дети родятся такими же вольными и такими же равноправными, как княжеские дети, и могут стать кем угодно. Сам великий князь Владимир, креститель Киева — сын рабыни, и в иных землях с рождения и навсегда остался бы рабом. Только родившись на священной русской земле, раб может стать князем, муромский крепостной — боярином, ремесленник-кожемяка или сын попа — дружинниками. Этот обычай идет с древнейших времен, и даже вольный Новгород не смеет его нарушать. Хотя, как известно, со времен Эллады основой любой демократии является рабство. Насколько я помню, опустить Святую Русь на уровень рабской Европы посмели только Романовы аж в семнадцатом веке…[51] Спишь, что ли? Понятно. Русская история оказалась слишком сложна для неокрепшего разума…

* * *

Князь вернулся в лагерь поздно вечером, и в шатре опять разгорелся разудалый пир. Откуда ни возьмись появились и невольницы, и греческие вина с кумысом, и чистые ковры, и угощение: мясо, сласти, соления. Сотники и избранные дружинники пребывали в приподнятом состоянии — видать, в степь скатались не зря. Хотя по женским ласкам соскучились изрядно, что очень скоро испытали на себе юные пленницы. Урсула оказалась умницей, лежала в шкуре, не шевелясь и, наверное, даже не дыша. Потому обычная участь всех пленниц миновала ее и на этот раз.

Поутру муромский правитель опять умчался с большей частью дружины — но лагерь наконец встряхнулся от веселья и последовавшей за ним спячки, начал сворачиваться, грузиться на телеги, сани, арбы и прочие повозки и вскоре после полудня вытянулся в черную, толстую, обожравшуюся змею. Перегруженный добычей обоз оказался чуть ли не вчетверо больше того, с которым рать выходила из Мурома, а торкский город — молчаливый, холодный, потемневший — остался один, похожий на скорлупу разгрызенного ореха: хлеб из амбаров скормлен лошадям, добро из складов вывезено до нитки, жители частью перебиты, частью угнаны в неволю, дома разрушены и пожжены. Широкий пролом в земляном валу с тыном, а за ним — пустота.
Дубовей выискивал что-то в степи вместе с князем, за старшего в рати остался боярин Ясень, в Христе — Ануфрий. Его Олег не знал совсем, а потому и вовсе оказался на отшибе: на пиры не звали, в дозоры не посылали, мнением не интересовались. Княжеского шатра никто больше не ставил — нет князя-то! — и ведун, как простой дружинник, спал на снегу, завернувшись с невольницей в шкуру, а ел и вовсе вяленое мясо и сухари из своих припасов — харчеваться-то с общего котла он ни с кем не договаривался! Хорошо хоть, сумки на чалом мерине остались полны ячменя. Хватало в торбы и своим лошадям насыпать, и торкскому, трофейному, подкормиться.
Урсула ехала на торкском скакуне. Олег отдал ей свои мягкие войлочные сапоги, надев летние, яловые. Штаны же себе оставил меховые, а девчонку засунул в летние шаровары. На плечи ей накинул кожаный поддоспешник, взятый с торка стеганный конским волосом халат и свой треух. Выглядела она в таком наряде жутким страшилищем — но хоть не мерзла. Покачиваясь в седле и постоянно натыкаясь на нее взглядом, Середин прикидывал ее будущее и так и этак, но всяко получалось, что девчонку придется продать. Самым красивым жестом было бы, конечно, отпустить. Но это равносильно тому, что отвезти домашнего поросенка в дикий лес, да и выкинуть в кусты со словами: «Гуляй, мой хороший, и благодари меня за доброту. Я дарю тебе свободу». Волки скажут большое спасибо.
Куда она денется в большом незнакомом мире? Беззащитная, соблазнительная, ничего не знающая… Остается только продать. Продать в хорошие руки, как породистого котенка, и покончить с этой головной болью навсегда.
Жалко, конечно, расстаться с такой очаровашкой, что каждую ночь тихонько посапывает в ухо и забавно путается в штанах, на десять размеров больше ее собственных, — но куда она ему? Да еще соблазнительная, несмотря на столь ранний возраст… Верея прознает — на краю света ведуна найдет и печень выгрызет. Ни за что не оправдаешься.
Жизнь Олега — седло и дорога. Заработок — сабля да нежить али хворобы, что к людям вяжутся. Девице в таком мире места нет. Если нежить вместо него не сожрет — так сама обветрится, выгорит, и не станет куколки, на орешках выращенной, в танцах воспитанной. Дома у него нет, и заводить своего угла совершенно не тянет. А непорочной Урсула навечно не останется. Что же потом — еще и колыбельки в седлах раскачивать да пеленки меж лошадьми сушить? На болотах с криксами рубиться, глядя, как девица малых грудью кормит?
Нет, продать, только продать. Выручить десяток гривен серебром, да и вернуть ее в мир, где едят с золота, спят на шелках, думают лишь о ласках, а пыль дорожную видят лишь из высоких окон расписного терема. И не в Муроме, где победоносную рать наверняка уже ждут купцы с половины Европы и договариваются, до какого уровня цены сбить, — а отвезти девчонку подальше. Чтобы не для перепродажи ее торговые люди приглядывали, а для себя боярин или горожанин зажиточный возжелал.
Урсула чувствовала его взгляд, оглядывалась, смущенно улыбалась — мысли ведуна начинали путаться, он снова прикидывал так и этак, но суровая логика каждый раз приводила к одному и тому же результату: продать. Только продать! И чем скорее, тем лучше. Пока к душе не прикипела.

Самоцвет

До Мурома рать возвращалась почти два десятка дней. У Олега от долгой сухомятки во рту уже мозоль натерлась, а снег он ел с такой же легкостью, как когда-то и детстве леденцами похрустывал. Еще немного, и траву бы из-под снега, как лошади, копать и жрать научился бы. Но в один из дней обоз вдруг свернулся в кольцо задолго до рассвета, а дружинники вместо того, чтобы, расседлав коней, устало падать с ног и звать кашеваров, вдруг начали ровнять бороды, глядя на отражение в широких полированных мечах, чистить штаны, прятать налатники, натирать пластины колонтарей и зерцал, наводить блеск на кольчуги, менять валенки на сапоги.
Что это означало, Середин знал. Значит, до города осталось всего часа четыре пути, и рать готовится ступить на родные улицы во всем воем блеске и красоте, грозности и силе. Переночевать неподалеку, подняться на рассвете и войти в ворота не в сумерках, а около полудня, чтобы хватило времени и горожанам показаться, и с товарищами расстаться не спеша, и отпраздновать прибытие достойно.
Это могло случиться завтра. А могло и послезавтра. Или после-послезавтра. Киязь-то с дружиной к рати еще не присоединились. А кто же без князя домой вернуться рискнет?
Олег поднял голову, прищурился на закатное солнце. До сумерек оставалось еще часов шесть.
— Знаешь что, Будута, — решился он. — Кланяйся от меня князю, передай благодарности мои за гостеприимство, за дело великое, что сделал он, за товарищей моих отомстив. Кланяйся. А я поскачу.
— Как же так, боярин? — попытался остановить его холоп. — Едим уперед рати?
— Не бойся, в Муром заезжать не стану, никого не предупрежу. Внезапно войско ваше вернется, внезапно.
— Так к чему спешить тогда, боярин? — Уже спешившийся холоп удержал гнедую за уздцы. — Еще пиры будут, как вернемся, подарки князь станет раздавать, милости…
— Пусть словом добрым помянет, — ответил ведун. — А мне пора. Солнце, вон, что ни день, теплее становится, насты на холмах подтаивают. Еще пару дней, и зимники ручьями потекут, никуда до самого ледохода не доберешься. Поспешать надобно, поспешать.
— Куда же ты теперь, боярин Олег? — отпустил поводья холоп.
— В Углич поскачу. Там, мыслю, Урсуле хорошо будет.
— Это верно, боярин, — признал Будута. — Там за такую ладную девку хорошую цену дадут. Ну коли так, прости за все, в чем не угодил, не поминай лихом. Скатертью тебе дорога и Бог в помощь.
— И тебе того же…
Олег наконец-то пнул пятками коня и вырвался из лагеря через щель между еще не сдвинутыми арбами, ведя с собой в поводу сразу двух коней — груженного узлами чалого и рыжего торкского с укутанной в халат невольницей.
Верховой обознику не товарищ. Что телега за день прокатит — всадник, может, и за час промчится, коли кони свежие да есть, куда торопиться. Ведун не торопился — но тем не менее миновал Муром уже через час, обогнув его по колее, накатанной добытчиками льда из ближних деревень. Места здесь были знакомые, и Олег без труда определил уходящий к стольному граду Суздалю зимник.
Зимой путнику хорошо. Ни дождя не нужно бояться, ни распутицы. Дорога не петляет, огибая вязи, переползая через броды или мостки, долго тянясь вдоль широких плесов. Между крупными городами зимники прокладывают строго по прямой, поверх застывших болот и рек, через заснувшие на зиму поля. Лишь изредка вильнет он, обходя слишком глубокий овраг или крутой холм — и опять вытягивается, как тетива.
К мелким селениям, правда, что летом, что зимой одна дорога — реки. Ну да в мелкие городки Середин заглядывать и не собирался. А Углич — он, как и Новгород, Муром, Ладога, Руса, Суздаль, стоял на русской земле, казалось, вечно. Сказания местные этим городам несколько тысячелетий отводят, а как на самом деле — кто знает? Скорее меньше. А может, и больше. Слышал где-то на постоялом дворе Олег, что, сотворив шесть тысяч лет назад земной мир, именно в Угличе остановился отдохнуть великий Сварог. Потому что в Новгороде с него за отдых пожелали плату стрясти, а в Суздале обокрасть попытались.
Легенду сочинили, скорее всего, угличцы. У них с Суздалем с незапамятных времен тянулась черная вражда, часто переходящая в открытую войну. Именно в походах против Суздаля, сказывали, сложили свои головы два сына Угличского князя Всеволода. А после того, как третьего сына сожрала лихоманка, привязавшаяся к княжичу после охоты близ Улемской вязи, случилось невероятное: бесконечная война внезапно окончилась свадьбой старшего сына князя Суздальского и единственной дочери, последнего ребенка князя Угличского.
Неизвестно, принес ли счастье этот брак молодым людям, но средь простого люда обоих княжеств возникло что-то вроде эйфории. Ведь сын от этого брака становился в будущем наследником обоих столов, княжества сливались в одно — а потому любые войны между княжествами утрачивали всякий смысл. Посему простые смертные уверовали в вечный мир на все времена, начали выкапывать заныканные на черный день кубышки, развязывать кошели и строиться, открывать новые дела, распахивать земли, что раньше считались рискованными; забрасывали схроны и покупали добро, которое трудно утащить или спрятать в тревожный час. Чего бояться? Вечный мир впереди! К этому островку счастья и мчался ныне ведун, надеясь отдохнуть немного после похода, пристроить Урсулу при богатом доме, да и самому улучшить финансовые дела, раз уж появилась такая возможность.
— Не продавай меня, господин… — Олег вздрогнул: девочка словно прочитала его мысли. Хотя, конечно, разговоры его с холопом она слышала и, куда они скачут, догадывалась, — Не продавай, я буду ласковой и верной.
— Тебе чего, малышка, вяленое мясо с сухарями не надоело?
— Лучше вяленое мясо, чем кулаки и холод, господин. С тобой не страшно. Я не боюсь тебя, господин. Я хочу и дальше жить без страха.
— Ты и будешь жить без страха. В дом терпимости не отдам, не волнуйся. Хорошего хозяина выберу. С палатами каменными, одеждами шелковыми, и чтобы дом был полная чаша. Станешь как сыр в масле кататься. Спать на перинах, сидеть на соболях и орехи торкские, как отраву, вспоминать. Ты ведь, небось, с непривычки уже давно попочку свою о седло отбила?
— В шелках я уже жила, господин. В шелках и страхе. Танец неверно исполнишь — вниз головой на весь вечер вешали. Плохо мужчину приласкаешь — ноги на ночь в колодки забивали с подогнутыми пальцами.
— Мужчин ласкала? — не поверил своим ушам Олег.
— Конечно, господин. Меня много учили, как лучше всего доставить будущим хозяевам удовольствие. Не позволяли только девичество потерять. Я умею быть очень ласковой, господин. Ты не пожалеешь, коли оставишь меня при себе.
— Чур меня, — тряхнул головой ведун. — Ты только не хвастайся этим никому. А коли ласковой быть умеешь, так тебя любой хозяин на руках носить станет и баловать, как захочешь.
— Хозяева свое требуют, а не просят, господин. Лишь ты ничего не желаешь. Заботишься и не наказываешь.
— Ну что поделать, — пожал плечами Середин. — Диковат я для этого мира. Но ты напрасно думаешь, что я единственный хороший мужчина в этом мире. Тебе просто не везло. Будут и другие.
— Зачем мне другие, коли боги послали тебя? — удивилась Урсула. — Оставь меня, господин. И я сделаю так, что ты не пожалеешь об этом ни единую ночь.
— Не смущай меня, девочка, — покачал головой Олег. — Ты действительно хороша и нравишься мне. Но моя жизнь не для меня. О тебе же забочусь, малышка!
— Ты говорил, на русской земле каждый сам выбирает свою судьбу, господин.
— Тебе не повезло, — отрезал Олег. — За тебя буду думать я.
Разговор оборвался, и только топот копыт по сбитому в лед дорожному полотну разрывал вечернюю тишину. За ночлег ведун особо не волновался и оказался прав: через несколько верст впереди показался частокол на невысоком валу, под пустой смотровой площадкой вмерзли в сугроб широко распахнутые ворота.
— Видать, совсем народ расслабился от мирной жизни, — пробормотал себе под нос ведун и покрутил правой кистью. Рука больше не болела. Для нее война тоже осталась далеко позади. — Что же, тогда и нам спокойнее.
Ограды в четыре жерди поджали тракт до ширины в четыре сажени — только-только двум телегам разъехаться, матовые квадратики затянутых бычьим пузырем окон уже светились желтизной. Видать, экономить лампадное масло, а то и свечи, крестьяне не привыкли. Откуда-то неподалеку слышались звонкие частушки под нечто тренькающее, как балалайка. И правда, что землепашцу еще зимой делать, кроме как песни петь? Скоро снег стает — не до песен будет. Семь потов сойдет, пока к новой зиме хлебом, тушенкой да соленьями запасешься.
Нагнав какого-то туземца в длинном овчинном тулупе, ведун придержал коня и громко окликнул:
— Доброго тебе вечера, мил человек! Не подскажешь, постоялые дворы у вас в селении есть?
— У нас на Мыске токмо два срублено. — Человек обернулся и оказался голубоглазой девицей, завернувшейся в тулуп поверх ярко вышитого сатинового сарафана, ворот которого проглядывал на груди. — Как до россоха доедешь, то по правую руку Епифаневский будет, а по левую — Болотыгинский.
— А какой лучше?
— Коли меда выпить желаешь, то направо поворачивай, мил человек. Коли попариться хорошенько, то налево. Болотник о прошлом годе новую баню поставил. Ну а коли жена ладная да красивая нужна, то за мной поезжай, не ошибешься.
— Жена — это здорово, — усмехнулся ведун. — Да только отмыться сперва не мешает.
— Ой, не ошибись, добрый молодец, — кокетливо склонила голову девица. — Хорошая жена и попарить умеет, и медком отпоить, и спинку потереть.
— Жену бери, — заворочавшись в темном халате, неожиданно хриплым голосом посоветовала Урсула и, втянув голову, стрельнула из-под шапки одним глазом. — Котлы в яме пустые, сало в лампах кончилось.
— Мама!!! — взвизгнула девица и задала стрекача вдоль изгороди.
Урсула довольно захихикала.
— Зачем ты это сделала? — сердито оглянулся Олег. — Даже поговорить не дала.
— Ты ведь предупреждал, господин, — сдвинула на затылок треух сияющая невольница. — В твоей жизни спутницы не нужны.
— Моя жизнь — не твоя забота, — попытался придать строгость голосу ведун. — И вообще, не забывай, кто тут хозяин! Вот, навязалась на мою голову.
— Разреши мне искупить свою вину, господин, — вкрадчиво предложила пленница. — Сегодня же ночью.
— Еще и без сна хочешь оставить? Помолчи лучше.
— Ты захочешь, чтобы все прочие ночи стали такими же, господин.
— Мала ты еще такие разговоры вести, — впереди показался перекресток, и Олег повернул налево, в низинку. — Что учили, понятно. Да только ни разума, ни возраста добавить не могли. Так что перестань.
— Коли продашь — новый хозяин тоже ждать станет, господин?
— Деду старому продам. Ему вообще ничего не надо…
Они миновали очередную изгородь, и впереди показался добротный забор из плотно сбитых жердей. Рядом с воротами, распахнутыми несмотря на позднее время, висело било. Взяв колотуху, Олег несколько раз звонко стукнул по вогнутой доске и въехал во двор.
В нос тут же ударило запахом мясного варева, свежего сена, смолянистым березовым дымком. Сено было свалено огромной грудой у стены длинного сарая, в котором тяжело фыркала скотина — видать, новую травку привезли совсем недавно. Олег повернул к нему, спешился, ослабил подпругу. Истосковавшаяся по душистому ломкому сену гнедая тут же опустила голову и задвигала челюстями. Середин отпустил ремни также на чалом и трофейном коне, помог спуститься путающейся в халате Урсуле. Только после этого на крыльце дома появился дородный чернобородый мужик в коричневой рубахе из домотканого полотна, поверх которой была накинута каракулевая душегрейка. Полотняные же штаны подвязывала простенькая веревочка — но когда мужик сложил на животике ладони, на двух пальцах его гордо блеснули золотые перстни.
— Здрав будь, хозяин, — двинулся к нему Олег. — Гостей принимаешь?
— И тебе здоровия, добрый человек, — не стал отнекиваться Болотник. — Отчего не принять, коли горницы пустые есть? Ты ведь, вижу, заночевать замыслил? Али только перекусить и лошадей приютить, а сам на сеновале покемаришь?
— Борщ, баню, поросенка и комнату, — загибая пальцы перечислил ведун. — Хотя нет, не поросенка. Гуся — самого жирного, тушенного в кислой капусте с тертым яблоком и нарезанной мелкими кубиками репе. Можно прямо сейчас в печь ставить, пусть протомится подольше.
— У меня в светелках на ночь простыни обычно свежие кладутся, — глядя на Урсулу, сообщил хозяин.
Олег тоже оглянулся на невольницу. Одетая с головы до пят с чужого плеча, в изрядно засаленном и кое-где посеченном халате, с торчащими прядями засаленных волос, она больше всего походила на удачливую попрошайку, сумевшую разжиться чьим-то старым гардеробом. Потом представил со стороны себя: всю зиму немытого и нестриженого, спавшего одетым и завернувшимся в шкуру. Если бы не сабля на поясе и не щит у седла да не налатник, мятый и нечищеный, но не самый дешевый — могли и вовсе погнать, дабы приличных гостей не распугивали.
— Простыни свежие — это хорошо, — кивнул Олег. — Но в баню нам еще по полотенцу нужно. Сумки чересседельные ячменем или овсом пусть набьют, но лошадей сеном накормят. Зерном они уже отожрались, как бы колики не начались. А в комнату перину лучшую положи, соскучился я по мягкой постели. Да, и пар квасной сделай. Париться так париться. Потом сдачу отдашь…
Олег запустил руку в одну из сумок, достал золотой динар, что остался у него еще со времен побега из караханидского рабства, подкинул в воздух, а потом метнул Болотнику. Тот ловко поймал монету, оценил на вид, попробовал на зуб и, поняв, что гость платежеспособен, моментально повеселел:
— Свою перину отдам, гость дорогой. Как раз велел мальчишкам проветриться вынести. Сей миг, они тюки снимут и в светелку отнесут. — Он приоткрыл входную дверь, крикнул внутрь: — Эй, Люблин, Малюта! Сюда бегите! В угловую горницу сумы гостя нашего отнесите. Проходите, милые люди, отогрейтесь с дороги. Светелку гляньте. Коли не понравится, зовите, враз любую распахнем. Тыгой меня в детстве нарекли. Зовите, здесь я всегда…
Из избы появились вихрастые мальчуганы в кепочках и атласных рубахах, сноровисто принялись расседлывать коней, снимать узлы и сумки.
— Борщ-то есть? — напомнил Середин.
— Все, что пожелаете! Банька, кстати, протоплена. Недавно купцы помылись, счас девки пол и лавки моют. Чуток потерпите — и можно идти.
— Да, и еще ложка нужна. У девки моей нет, так что куплю какую-нибудь деревянную.
Внутри постоялый двор выглядел близнецом многих сотен таких же дворов, что стояли на разных дорогах и в портовых селениях. Обширная трапезная с проходом в кухню, закрытым пологом; лестница на второй этаж, где обустроены комнаты для гостей; множество оловянных масляных светильников на стенах, затянутые рыбьей кожей окна. Слюду в окнах на постоялом дворе ведун видел только раз — в Новгороде.
Столы у Болотника стояли не вдоль трапезной, во всю длину, а торцами к стенам. Получилось пятнадцать штук, из которых были заняты всего пять. За одним сидели румяные купцы — видать, только из бани; чуть дальше — парочка худосочных путников в простецких суконных кафтанах, за ними — одинокий попик, неторопливо разделывающий запеченного целиком поросенка. За четвертым столом устроилась шумная компания из четырех мужиков в дорогих рубахах, на столе у которых стояла рыба, три блюда с полурастерзанными курицами и медные кувшины, в которых обычно подают вино. В отдалении сидели еще два суровых купца — в тяжелых собольих шубах, с тафьями на бритых головах, они неспешно уписывали за обе щеки гречу с характерными прожилками тушенки, запивая желтоватым медом.
Появление Олега, а особенно Урсулы вызвало среди присутствующих недоуменные, презрительные взгляды, а со стороны шумной компании и вовсе надменный смех — но хозяин ловко отгородил их своей широкой спиной, уважительно проводил к дальнему столу, усадил спиной к прочему люду, и спустя минуту про новых гостей уже забыли.
Вскоре на столе появился горшок с пахнущим чесноком и луком, ярко-малиновым раскаленным борщом, подернутым янтарными пятнами жира, с белоснежной мозговой костью, неровный край которой слегка выступал над огненной поверхностью, стопка из длинных ломтей хлеба, деревянные миски. Огромным половником Олег собственноручно наполнил емкость невольницы, потом свою, вынул из кожаного чехольчика серебряную ложку и, откусив для начала мягкого ржаного хлеба, взялся за еду.
После суровой диеты последних дней наваристый борщ показался Середину верхом кулинарного искусства, и он не успокоился до тех пор, пока не опустошил горшок до последней капли и не высосал из кости всю ее коричневатую плоть, осоловев под конец, как от доброго бочонка пива. Урсула тоже не отставала от хозяина, хотя кости ей, естественно, не досталось. Под конец она лишь несколько раз облизала ложку и с какой-то душевной честностью произнесла:
— Я люблю тебя, господин.
— Первуша я, меня отец послал, — подошел к отвалившимся от стола гостям высокий и плечистый белобрысый парень. — Протоплена баня. Пойдемте, я покажу.
Баня находилась за постоялым двором — совсем новая, еще белая, с торчащим между бревнами бело-коричневым мхом. Обычный с виду четырехстенок, внутри она оказалась довольно хитрым сооружением. Прежде всего, миновав предбанник, Олег обнаружил, что печь стоит в углу. Нормальная, большая, с десятиведерным медным котлом и засыпанной угловатым гранитным щебнем каменкой. Только потом он сообразил, что у печи нет ни топки, ни трубы, и как все это согревается — непонятно. Видать, зная, что путники часто хотят помыться, Тыга Болотник разделил баню на несколько секций, причем так, чтобы топил ее служка снаружи, а не гости лишними хлопотами маялись.
На лавке стояли две крынки с пенистым квасом. Сделав по глотку из обоих, ведун плеснул из того, что показался кислее, на камни. Вверх поднялся пар с приторным хлебным ароматом. Олег привычно прихватил шайку, плеснул в нее холодной воды из бочки, кипятка из котла, облился, смочил приготовленную мочалку в щелоке, принялся неторопливо натирать тело, промачивать волосы. Слив первую грязь двумя шайками, он плеснул полкувшина кваса на каменку и полез наверх, на тонущий в белом хлебном пару верхний полок. В бане ведь как: сперва верхнюю грязь смой, потом парься, чтобы поры от жара расширились и из тела вторичную, нутряную грязь выперло. Вот тогда по второму кругу моешься и можешь вылезать, наслаждаться чистотой и слабостью после полученного удовольствия.
Урсуле он ничего не объяснял, но девчонка и сама поняла, что к чему: ополоснулась, помылась, снова ополоснулась, налила еще тазик, наклонила голову, долго отмачивала в нем волосы, потом наконец отжала их и закинула за спину.
— Кваску еще плесни, — попросил ее Олег. — Совсем пар осел.
Невольница кивнула, выплеснула па камни остатки кваса. Ведун опять погрузился в целебный горячий туман и услышал снизу четкое ритмичное прихлопывание. Несколько минут он полежал, пропитываясь теплом, потом все же не выдержал и, снедаемый любопытством, тихонько подул, разгоняя пар перед лицом.
Урсула танцевала. Ее бедра мелко подрагивали, вздымаясь то левой, то правой стороной, руки скользили по влажному телу — от коленей вверх, по бокам, гладкому смуглому животу, огибали и сжимали тонкими пальцами соски, которые то ли от жара, то ли от танца увеличились, стали казаться небольшими, но вполне женскими, упругими и соблазнительными. Ее ладони внезапно охватывали плечи, заставляли тело свернуться, как от приступа стыда — а потом плавно, медленно развернуться, раскрыться, как цветок, призывно отдаваясь жаждущему взгляду. Помимо своей воли Олег ощутил, как в нем нарастает желание, настоящая плотская страсть, понял, что девчонка околдовывает его, как сопливого мальчишку, — но оторваться от танца не мог.
Урсула несколько раз обернулась вокруг своей оси — только брызги слетели долгой струей с мокрых волос, — оказалась совсем рядом, и опять призывно задрожали ее бедра, заскользили ладони по тоскующему юному телу, жаждущему ласки, любви, жадной страсти. Мгновение — и пальцы уже прикоснулись к нему: легко пробежали по спине, ногам, лицо обожгло жарким дыханием. Невольница отступила, закружилась — а ее бедра продолжали подрагивать, призывая к себе, прося прикосновения, близости, хотя бы поцелуя!
Плоти ведупа стало тесно между распаренными досками и телом, Середин повернулся набок и тут же ощутил легкое, как дуновение ветерка, прикосновение к своему достоинству — а невольница уже стояла чуть в стороне, вскинув руки и поводя бедрами. Повернулась спиной, глянула на него через голову, скользнула ладонью вдоль тела. Ее волосы покатились через мужскую плоть, потом еще что-то обвило ее, потянуло. И нефритовый стержень, как называют его в стране за китайской стеной, на миг выбил из головы разум и потянулся за лаской, вынудив все тело спуститься вслед за ним на пол. Руки заставил обнять Урсулу за плечи, губы — впиться в ее рот жадным поцелуем, бедра — прижаться к ее бедрам. Плоть рвалась вперед — но в тесноте не могла найти врата наслаждения. Олег откинулся назад, оперся на нижний полок, отвел назад руки, ощутил там шайку невольницы с холодной водой, каким-то невероятным усилием смог вскинуть ее наверх и опрокинуть. От неожиданности девочка взвизгнула, заметалась по бане и замерла в дальнем углу, мелко дрожа.
Середин уронил шайку, тяжело перевел дух и посоветовал:
— Коли мерзнешь, пару пусти или воду разведи погорячее. А все остальное тебе еще рано.
Избавившись от наваждения, ведун стал осторожнее и на обнаженную невольницу старался больше не смотреть. Да и та после прохладного душа чуток подостыла и новой авантюры больше не затевала.
После помывки Олег влез в чистую синюю шелковую рубаху, благо осталась в запасе, невольнице же велел просто завернуться в полотенце, а невесомые газовые штанишки наскоро сполоснуть со щелоком.
— В комнате у печи повесим. Глядишь, до утра и просохнут.
Их возвращение в трапезную вызвало у всех минуту изумленной тишины. Распаренные купцы, нищие путники и даже доедающий поросенка попик вытаращились так, словно к ним на постоялый двор заглянула сама златокудрая Лада. В шумной компании у одного из мужиков даже куриная косточка изо рта выпала. Столь сильное впечатление вызвали, естественно, не мытая Олегова голова или чистая рубаха — а внезапное преображение нищенки-замарашки в стройную смуглянку с медными волосами, одетую к тому же в одно лишь льняное широкое полотенце.
— Эй, хозяин, или кто там вместо него! — крикнул Середин, усаживаясь обратно за стол. — Как наш заказ, дозрел?
С кухни выглянул один из мальчишек, скрылся назад, но уже через минуту выскочил из-за полога с длинным глиняным лотком, бухнул его на стол, обмахнул рушником:
— Меда хмельного, пива али вина принесть?
— Сбитеня горячего, — выдохнул ведун. — Хмельного добра везде хватает, а по нему соскучился.
— Сделаем, — кивнул мальчуган и умчался за полог.
А ведун снял крышку лотка, выпустив клубы кислого пара, разворошил темно-коричневую капусту, под которой скрывалась гусиная спинка.
— Ну, — кивнул он Урсуле. — Давай, зарывайся. Грех не оторваться после сухомятки.
Девчонка, получив разрешение, тут же зацепила и поволокла к себе птичью тушку. Неопытная степнячка не понимала, что самое вкусное в тушеном гусе — это не он сам, тощий, кожистый и костлявый, а именно капуста, в которую вытапливается самый жир и сок.
— Здрав будь, мил человек, — неожиданно подсел к столу рябой мужик из шумной компании. Пахло от него перегаром и дегтем. Небось, давно уже тешились угощением молодцы.
— И тебе доброй ночи, — кивнул в ответ ведун.
— Это точно, — обрадовался рябой, — ночь обещает быть доброй. Ты, как мы видим, человек ратный, с похода вертаешься. Ныне токмо отмылся. Небось, всю зиму в седле?
Олег промолчал, ожидая продолжения.
— А это, стало быть, полон твой… И вправду, не сестру же ты в поход с собой таскал? — Рябой довольно хихикнул своей шутке. — Слышь, служивый, дай с бабенкой побаловаться? Аккурат ночь ее поваляем, пока ты отдыхаешь. Мы заплатим, все чин-чинарем. От нее не убудет, тебе прибыток.
Урсула застыла, вперив взгляд Олегу чуть выше левого уха, словно увидела там призрака наяву. Рябой опять хихикнул, повернулся к компании и подмигнул.
— Нет, — кратко ответил Середин и зачерпнул капусты.
— Так по ру… — Только тут до мужика дошел смысл ответа, и он, уже успев привстать, грохнулся обратно на лавку. — Как нет? Почему нет? Да ты, видать, не понял, мил человек. Заплатим мы за баловство. Серебром заплатим.
— Нет.
— С каждого заплатим. А хошь — за ночь.
— Нет.
— Ну, ты… — Рябой чуть не сболтнул лишнего, но вовремя остановился, хоть и пьяный. Долго пялился на невольницу, потом выдал: — Эх, пропадай все синим пламенем! Пол гривны дам за ночь!
— Нет.
— Гривну!
— Нет.
— Эк ты торгуешься. Ладно, будь по-твоему. Гривну дам не за ночь, а повалять только.
— Ты слово «нет» понимаешь? — не выдержав, повысил голос ведун. — Дайте поесть спокойно.
Рябой наконец поднялся и утопал к своему столу. Но не успел Олег проглотить и трех ложек, как тот появился снова:
— Слушай, служивый. Круг так порешил, залог мы тебе за нее дадим. Коли попортим, сломаем что, зашибем али еще как сконфузимся, с залога долю снимешь. Али вовсе себе оставишь, мы люди честные.
— Нет.
— Две гривны за ночь! — повысил голос рябой. — Ты совесть-то поимей, служивый, куда более! Не убудет бабе от баловства. Ну так уважь людей, не порти доброго дня.
— Не твое, не хапай. — Олег чуть отодвинулся от стола и повернулся боком, чтобы саблю можно было выдернуть вверх, не зацепившись рукоятью за столешницу. Но тут на шум появился хозяин, закрутил головой, подскочил к столу: — Что не так, уважаемый? Никак холодец потек али петушок горячий?
— Да вот, ратный упертый, Тыга. Не хочет девки нам давать.
— Так найдем мы девок, гость дорогой, — попытался поднять его Болотник. — Эка невидаль — девки! Сколько пожелаешь, столько в светелку и подошлю.
— Я эту хочу!
— А человеку, что же, одному, холодному спать? Не просто ж так с собой возит.
— Не уважает он нас, Тыга. И серебро сулили, и залог — а не дает. Ему в прибыток, нам в удовольствие. Чего же еще с бабы взять?
В трапезной появился Первуша, моментально оценил обстановку, прихватил рябого под бок, вежливо, но твердо поднял и вместе с отцом повел к остальной компании.
— Красивая… — сдаваясь, пожаловался рябой.
— У меня краше найдутся, мил человек. Какую хошь, ту и получишь… — Болотник оставил пьяного на руках сына, вернулся к Середину: — Прощения просим. Загуляли ныне промысловики. Может, подать еще чего? Больно стол скудный. Стыдно мне, как хозяину.
— Вели лучше наверх угощение отнести, — поднялся Олег. — И тебе спокойнее, и мне не так противно. Там подкреплюсь.
— В горнице постелено все ужо, — обрадовался Болотник, что гость не стал раздувать скандал и требовать отступных. — Перинку лично проверял, простыни отбеленные…
Как ни странно, но в комнате наверху уже горел небольшой масляный светильник на сундуке, рядом лежали чересседельные сумки с вещами. Служка донес лоток, поставил рядом на стол пузатый кувшинчик со сбитенем, выскочил наружу.
— Скажи, господин, а две гривны — это много? — впервые за последний час подала голос Урсула.
— Ну двух коней добрых купить можно, — прикинул Олег.
— Спасибо…
Насчет перины хозяин и впрямь постарался. Толщиной больше метра, под весом человека она проминалась чуть не до пола, мягкая, словно облако. Доев почти всю капусту, ведун на всякий случай привалил сумками дверь и — опять же впервые за много месяцев — разделся, лег на чистое белье, провалился в мягкую постель. Невольница, словно случайно уронив полотенце, обнаженная подошла к лампе, затушила ее, потом просочилась под одеяло, прижалась к Олегу бархатной теплой кожей, скользнула ласковыми пальчиками по мужской груди, рукам, по расслабившейся было плоти…
— Ша! — тихо шепнул ведун, и она отступила.

* * *

Выбираться из теплой мягкой перины страшно не хотелось. Уже проснувшись, Олег крутился в ней почти час, наслаждаясь несказанным удобством, и время от времени цыкал на девочку, зачем-то пытавшуюся сделать это наслаждение еще более сильным. Но когда на улице начали ржать кони, стучать копыта разъезжающихся постояльцев, Середин понял: пора выбираться и им.
По лености спускаться вниз он не стал, растерзав на пару с невольницей остатки гуся, после чего оделся в дорогу, отдав дорогой налатник Урсуле, чтобы не выглядела такой уж нищей, а на себя накинул верную потрепанную косуху — не броскую, но поражающую здешних обитателей множеством блестящих молний, которые большинство принимало за заморские украшения.
То, что гость не стал завтракать, Болотника особо не удивило — большинство людей предпочитает набивать брюхо перед сном, а не в дорогу. Он отсчитал полсотни новгородских чешуек сдачи, сообщил, что собрал в дорогу двух запеченных цыплят и кусочек белорыбицы, проследил, как оседлали коней, и проводил ведуна со спутницей до ворот, пригласив заезжать еще.
Отдохнувшие в нормальных стойлах, наевшиеся подзабытого ароматного сена, кони без понуканий ходко пошли рысью, и вскоре селение Мысок осталось далеко позади. Солнце грело старательно, как весной, на зимнике то и дело попадались лужи, а потому даже в простенькой косухе было совсем не холодно. Единственное, что беспокоило ведуна — где-то через час после их выезда позади, на расстоянии около версты, показался небольшой верховой разъезд, который не отставал, но и не нагонял путников. На всякий случай Олег проверил, как выскакивает из кармана кигтень, выпустил петлю, чтобы при нужде одним движением завести в нее руку, перепоясался саблей поверх куртки — и на время выбросил странных преследователей из головы. Кто знает, может, просто попутчики?
Вскоре после полудня лошади устали, начали сбавлять шаг, да и под ложечкой засосало. Завидев рядом с дорогой в лесу утоптанную прогалину среди молодого березняка и ивовых кустов, Олег решил сделать дневку, Пока спешился, отпустил подпруги, пока навесил торбы на морды коней, а невольница нашла в сумках положенный Болотником припас — конный отряд как раз успел нагнать путников, свернуть на поляну следом. Это оказались те самые промысловики, что веселились накануне в трапезной.
Олег привычно оценил расклад: двое с мечами, двое и вовсе с топорами, все четверо без щитов. Ничего страшного — одним числом, без оружия много не навоюешь. Не спеша двинулся к гнедой, на которой висело его снаряжение.
— Доброго здоровья вам, всех благ и спокойного отдыха, — сбив с головы шапку, низко поклонился из седла все тот же рябой мужик. — Прощения мы хотим попросить у тебя, служивый, за вчерашнее.
— Меха мы вчерась сдали, мил человек, — спешиваясь, подхватил другой. — Вот и загуляли маненько. А хмель, известное дело, из взрослого мужа несмышленыша легко делает.
— Отдарились бы, да нечем ныне. — Рябой тоже спешился. — Посему просто просим нижайше: не держи зла на нас, не держи обиды. Прости за глупость хмельную.
Он низко, до земли поклонился.
— Да ладно, с кем не бывает, — немного успокаиваясь, ответил Олег.
— Ну коли обиды нет, поедем мы далее. Дружбы своей навязывать не станем…
Рябой, кашлянув, нахлобучил шапку, и ведун обнаружил, что его с двух сторон крепко схватили за руки. Пискнула Урсула — молодой промысловик в два прыжка нагнал ее и ухватил сзади, прижав рукой горло.
— Однако же и ты не прав, служивый, — довольно продолжил рябой. — Хорошим людям, землякам своим девки поганой пожалел. Неправильно это, нехорошо. Ты не бойся, вреда-убытка мы тебе чинить не станем. А невольницей попользуемся, больно ладная она у тебя. Может, и серебра отсыплем, коли постараться ей велишь. Ишь, глазищи-то какие…
Рябой прошел мимо к невольнице, окидывая ее жадным взглядом, раскрыл налатник, скинул на снег, содрал через верх слишком большой по размеру поддоспешник. Вместе с ним слетела куртяшка, и мужчина остановился, любуясь обнаженной грудью, соски на которой стали быстро набухать то ли от холода, то ли от стыда. Рябой попытался чуть-чуть их потискать, потом дернул на девице завязки штанов. Те, естественно, упали и…
— Гляньте, мужики! — громко хмыкнул он при виде газовых прозрачных шароварчиков. — Ну прямо зовет и напрашивается!
Промысловики, что удерживали Олега за запястье и около локтя, вперились в соблазнительный наряд, но хватки не ослабили. Рябой же, потискав Урсулу между ног сквозь штанишки, стянул и их, оставив пленницу совершенно голой. Быстро развязал свои шаровары, спустил, нетерпеливо прикрикнул на парня:
— Да опусти же ее, неудобно!
Олег резко отступил назад, отчего руки его неожиданно для пленителей сошлись, сцепил пальцы и сделал широкий оборот против часовой стрелки. Промысловик слева, справившись с неожиданным рывком, крепче сжал хватку, потянул его запястье и локоть к себе, а вот у правого руки оказались вывернуты за спину и пальцы разжались. Ведун тут же цапнул рукоять сабли, рванул, выворачивая вместе с ножнами лезвием вверх, и левый промысловик взвыл, видя, как у него отлетают руки. Правый успел только выпрямиться — клинок скользнул ему по горлу, легко вспарывая мягкую кожу.
Середин кинулся вперед, и все, что смог сделать рябой, стоявший на коленях со спущенными штанами и снятым ремнем, так это заорать и закрыть лицо руками. Но сталь легко рассекла их, войдя глубоко в череп, и ведун отступил, освобождая оружие.
Парень, отпустив невольницу, тоже отпрыгнул в сторону, вытянул меч и наклонился вперед, выставив его так, словно собирался драться на ножах. Олег вздохнул, повернулся к нему правым боком, встав в классическую фехтовальную позицию, сделал несколько выпадов, благо легкость сабельного клинка позволяла побаловаться, тем временем левую руку не спеша продел в петлю кистеня, засунул в карман, зажимая серебряный многогранник в кулак.
— Х-хо! — Он взмахнул саблей вправо и повернулся всем корпусом, словно собирался сделать что-то с той стороны. Парень «купился», повернул голову в ту сторону, а когда ощутил движение слева и развернулся, было поздно: выброшенный левой рукой грузик хлестко врезался ему в висок, проламывая кости.
Bce, схватка была окончена. На поле боя осталось три трупа и одна рука — первый из промысловиков с криками убегал через лес, вторая его конечность, по-видимому, оказалась только порезана. Схватка завершилась, азарт и напряжение спали, пришло время размышлений. А они подсказали, что влип ведун по самые уши. Влип крупно и необратимо.
— Проклятие! — Дурацкое воспитание двадцатого века, гласящее, что мужчина должен защищать женщину всегда и везде, что оправдания насильникам нет и быть не может, в очередной раз дало сбой. — Проклятие! Проклятие, проклятие, проклятие!
— Что случилось, господин? — Кое-как натянув одежды, подошла Урсула. — Почему ты ругаешься? Ведь ты победил!
— А ты, что, сама не видишь? Это же не тати, не грабители. Это обычные промысловики! Их масса людей знает, и никто никогда не поверит, что они на разбой пойти могли! Может, пошуметь, побаловать маленько. Но ведь не преступление же совершали!
— А как же… все это… — совсем запуталась девочка.
— А никак! Ты что, забыла, что ты вещь, имущество, говорящая игрушка? Что тебе цена — пятнадцать гривен в базарный день? А по «Русской Правде», так и вовсе пять гривен. И то, если убьют. А убивать тебя никто не собирался. Попортили бы немного — так откупились бы. За обиду да урон, потерю товарного вида больше гривны с них бы никто не спросил, не присудил. И все! А убийство свободного человека, по той же «Русской Правде» — это сорок гривен виры. Четыре трупа — сто шестьдесят гривен. Да столько во всем вашем городе было бы не набрать! Мне такие деньги как раз до дня рождения отрабатывать придется. Проклятие! Вот влип… И где была моя голова?
Девочка испуганно притихла. Олег, глядя на нее, тоже замолчал. Потом решительно махнул:
— Ладно, плевать. В конце концов, ты моя игрушка, а не каких-то перепившихся охотников. И если они пытались наложить на тебя свои грязные лапы, будем считать, что это был разбой. А с татями у нас разговор короткий: руки на одно дерево, кишки на другое. Нечего к чужому тянуться. — Он оглянулся на зимник. — Уводи коней от дороги, пока не проехал кто, не увидел. Ох-хо-хо, грехи мои тяжкие…
Ведун прихватил за шиворот рябого и потащил его к недалекому кустарнику, вдавил в снег, вернулся за парнем.
— А мне чего делать, господин? — Увести за поводья лошадей оказалось, разумеется, быстро и легко, так что Урсула обернулась за пару минут.
— Одежду на них обшарь, сумки. — Олег, тяжело дыша, зачерпнул снег и отер себе лицо. — Может, что интересное попадется. Волкам серебро ни к чему, а нам пригодится. Мародерничай, не стесняйся. Все едино я теперь…
Совесть, втравившая Середина в неприятности, успокаиваться не желала. Раньше она не считала Урсулу рабыней — теперь не считала убитых промысловиков разбойниками. Но разбираться с эмоциями не было времени, требовалось спасать свою шкуру от Закона.
Закрыв удивленные глаза первому из убитых мужиков, Олег подобрал отрубленную руку, отволок тело к остальным, забросал снегом.
— Как таять начнет, по зимнику все равно проезда не будет. Тут, судя по зарослям, болотина, — пояснил невольнице он. — А до новой зимы все в землю врастет, травой покроется, кустами замаскируется. Нам бы сейчас не попасться.
— Я понимаю, господин. — Девочка разворошила снег обратно, пошарила руками по трупу. После того, что всего месяц назад она пережила во время штурма, к крови и мертвецам она отнеслась на удивление спокойно. — Еще один кошель, господин. И меч ладный.
— Хорошо. Теперь в седло поднимайся, коней бери и в чащу двигайся.
— В чащу-то зачем, господин? Может, просто ускачем подальше?
— Там узнаешь… — Тратить время на объяснения ведун не хотел, в любое мгновение на дороге могли появиться путники. Хотя, конечно, кровь присыпана крупянистым и мокрым весенним снегом, отрубленные пальцы рябого втоптаны в наст. Издалека — прогалина как прогалина. Но вдруг кто-то захочет свернуть на дневку?
— Да не останавливайся ты! Вперед, вперед. Не потеряешься, по следам найду.
Проваливаясь выше колена в мокрый снег, Олег больше часа пробирался по следам коней, уже начав отчаиваться: а ну невольница, послушавшись приказа, будет скакать до самой темноты? К счастью, версты через две Урсула догадалась остановиться на поросшем вековыми соснами взгорке, притоптала там площадку и раскатала медвежью шкуру.
— Приляг, господин, отдохни, — услышал Олег заботливые слова, выйдя наконец-то к лошадям.
— Молодец… — Ведун упал на шкуру, переводя дух, и ему в голову вдруг пришла шальная мысль: а ведь невольница могла и скрыться. Уйти от него, пешего, верхом, и все. Деньги у нее есть, лошади тоже. А свобода с серебром в сумках — это совсем другое, нежели просто свобода. — Кстати, девочка. Сколько ты там добра с этих архаровцев взяла?
— Вот серебро, господин. — Урсула выложила на шкуру рядом с ним несколько мешочков. — Еще два меча взяли, четыре топора, ножи, капканы, пучки конского волоса, рубахи, портки теплые, платки, серьги, ожерелье бисерное…
Олег сграбастал мешки все вместе, взвесил в руке: килограмма три. Неплохо промысловики сезон провели, примерно пятнадцать гривен на четверых. Эти и вправду могли ради праздника девку за гривну себе позволить. А платки, серьги, ожерелье… Небось подарки женам да невестам везли. Будут теперь вдовы да девки слезы лить. И чего вас, идиотов, на чужие сладости потянуло?
— Убирай… — бросил серебро обратно на мех ведун, поднялся. — Посмотри хворост под соснами. Сучья, ветки с хвоей. Я пойду, бересты с деревьев надеру. Нам огонь нужен. Срочно.
Он кинул на снег отсеченную кисть руки. Урсула взвизгнула и отпрыгнула в сторону.
— Ты чего? — не понял Олег. — Только что трупы ощупывала, а теперь из-за куска мяса визжишь.
— Прости, господин, — перевела дух девочка. — Я не ожидала.
— Разговоры потом. Собирай хворост.
Бересту ведун не срезал, а обдирал торчащие на стволах лохмотья — березы всегда лезут, как лишайные собаки. Зато эти лохмотья были легкими и тонкими, как папиросная бумага. Ведуну даже не пришлось раздувать трут — береста полыхнула от первой же искры, только веточки успевай подсовывать.
— У них была какая-нибудь емкость?
— Кожаный котелок.
— Набей его снегом и подвесь над огнем. — Он положил руку на землю, начал сооружать рядом снежного человечка, но почти сразу спохватился: — Нет, техника гри-гри тут не подойдет. У меня есть его плоть, но нет имени.
— Что ты делаешь, господин?
— Подожди, дай подумать… Так, плоти сколько угодно… Ладно, попытаемся иначе… — Ведун подскочил к гнедой, откинул клапан чересседельной сумки, поднял крышку на туеске со снадобьями и травами, пошарил среди мешочков. — Так, ромашка для усиления чувствительности, зверобой на жизнь, летунец на зрение, подорожник, чтобы раны закрылись. Как вода?
— Я набивала полный котелок, господин… — виновато сообщила девочка: вода бурлила на самом дне
— Ничего, снег всегда так тает — пара глотков из целой горсти. Зато уже кипит. — Середин высыпал отобранные травы в воду, наклонился, добавил свое дыхание, нашептывая: — Стань, плоть земная, на ночь и рассвет, на запад и восток, на утро и вечер, и всякий час. Дохни воздухом земным, как я дышу, почуй себя, как с колыбели чуяла, узрей себя, как воду отпивая, закрой раны, как подорожник тропы выстилает.
Ведун решительно зачерпнул кипяток рукой, пронес над костром и плеснул на обрубок руки:
— Заклинаю тебя огнем! Заклинаю тебя ветром! — Второй ладонью он просто взмахнул в воздухе. — Заклинаю землей! — Кулак был всунут в снег, чтобы дотронуться до мерзлого грунта. — Заклинаю тебя водой. Ступай плоть, на закат и восход, на север и юг… — Олег выдернул из костра четыре дымящиеся веточки и поставил около руки, указывая направления. — Ступай вниз и вверх, на темень и свет. Ищи, плоть, Калинов мост, лови, плоть, жаворонка тяжелого, верни, плоть, свою душу!
— А-а-а!!! — в ужасе закричала Урсула, увидев, как скребнула снег мертвая рука.
И почти наверняка где-то в лесу взвыл от муки раненый промысловик, ощутив холод в отсеченной, отсутствующей руке. Олег облегченно перевел дух: первая часть заговора получилась. Теперь ему требовалась вода и немного крови. Он набил снег в закопченную мягкую кожаную сумочку, утрамбовал, добавил еще и придвинул к огню.
— Ты занимаешься черным колдовством, господин? — сипло поинтересовалась девочка.
— Нет колдовства черного и белого, малышка, — тихо ответил Олег. — Есть только знание, которое можно использовать на пользу или на вред. Этим вот наговором, — кивнул он на руку с подрагивающими пальцами, — этим заговором раненых да больных иной раз из самой Нави вытаскивать удавалось. Да вот пришлось и для иного дела использовать. Что-то уж совсем не везет мне последнее время. Не одно, так другое случается. На ровном месте да наперекосяк.
Снег в котелке потемнел, начал быстро проседать, утопая в мелко подрагивающей воде. Середин поднял отрубленную руку, отер место среза снегом, кинул порозовевшую массу в водицу, провел сверху рукой, наговаривая:
— Ты, вода, текла из-за гор, из-за вязей, из темной земли, из светлого родника. Хорсом согревалась, Луной красилась, травой накрывалась. Теки ныне по жилам тугим, по сердцу горячему. Что было кровью, пусть водой станет, что было водой, к плоти вернется. Теки, вода, по горячему сердцу, по тугим жилам, по сырой земле, по быстрым рекам к дальним океанам. Слово мое булат, зарок — ключ. Заклинаю кровью, и родом, и пламенем…
Ведун опять зачерпнул воды — на этот раз хотя бы не горячей, крестообразно опрыскал руку, быстро выдернул нож, срезал на одном из пальцев ноготь, кинул в огонь, принося ему жертву, и тут же залил костерок заговоренной водой. Поднялся:
— Уходим. Это место теперь долго нехорошим будет. Промысловик, даже мертвый, за рукой прийти может и вокруг будет бродить.
— А что ты сделал, господин?
— Рана у последнего из гостей наших тяжелая, но не смертельная. Перетянуть можно, заболтать, закрыть. Я же заговор сделал, чтобы рана отворилась, и кровотечение остановить было нельзя. Теперь он истечет кровью раньше, чем успеет найти помощь.
— А зачем?
— Так получается, малышка, что преступник я теперь. Ради своей маленькой игрушки четырех смертных живота лишил… — Олег вздохнул. — Сто шестьдесят гривен! Мне никак нельзя оставлять свидетелей, Урсула. Никак нельзя. Но теперь, надеюсь, про случившееся сболтнуть уже некому. Мертвы все четверо.
— Я свидетель, господин, — с некоторой даже гордостью сообщила девочка. — Я все видела.
— Но ведь ты никому не скажешь?
— Чтобы я никому не разболтала, господин, — обрадовавшись удачной мысли, ответила Урсула, — тебе нужно держать меня рядом с собой. Теперь ты никак не можешь меня продать!
Это был удар ниже пояса, ведун аж застонал. Опять потер лицо снегом. Помолчал, подбирая слова.
— Урсула, ты знаешь, что общего у тебя и драгоценного самоцвета?
— Нет, господин…
— Ты так же красива, так же дорога, и тобой точно так же хочется завладеть каждому, кто тебя видит.
Девочка неожиданно густо покраснела и опустила глаза.
— А знаешь, чем ты отличаешься от драгоценного самоцвета? Тебя нельзя засунуть в узел или спрятать за пазуху! Вспомни, что вчера было? Что сегодня случилось? Это будет твориться всегда, куда бы мы с тобой ни направились! Ты слишком дорогая игрушка для меня, понимаешь? Тебя будут желать отнять слишком многие. И, скорее всего, рано или поздно кто-то сможет это делать. Такому золотнику, как ты, место в сокровищнице, за крепкими стенами, за надежной стражей. Ты не для меня, Урсула. Прости. Тебя нужно продать. Так будет лучше и для тебя, и для меня. Ты меня понимаешь?
К удивлению ведуна, девочка мелко и часто закивала головой, хотя из глаза у нее выкатилась крупная слеза.
— Затягивай подпруги. Будем выбираться на тракт.
«Надо же, какой бред, — думал Середин, покачиваясь в седле. — Мне приходится стыдиться того, что я спас девочку от изнасилования, скрывать это от людей. Мне приходится уговаривать девушку, чтобы она согласилась выгодно продаться какому-нибудь старперу. Попытайся я высказать такие мысли дома, в двадцатом веке — тут же попал бы в психушку. А здесь сочтут полоумным, если я предложу неисправных должников не „головой“ в закуп, в рабство отдавать, а объявлять банкротом и считать свободным от оставшихся платежей. Или если предложу убийцу в тюрьму сажать вместо того, чтобы виру с него истребовать вплоть до передачи „головой“ в собственность пострадавших. Еще неизвестно, кстати, чей обычай мудрее. Почему невиновные должны много лет преступника за свой счет содержать, охранять, заботиться — вместо того, чтобы это он детей погибшего растил, жену его кормил, о родителях его заботился? Или откупался серебром, трудом своим собственным…»
Мысли ведуна невольно переползли на погибших промысловиков. Как же теперь жить с грехом таким?
Невинных людей ведь порешил. Как оправдаться, если разыщут, как следы замести, как с добром их поступить? Будь они татями придорожными, все ясно: бандита в яму, а добро его витязю честному переходит. В военном походе тоже обычай прост: победитель получает все. Право меча. А здесь? Бросить все, что люди честным трудом зарабатывали, дабы руки не марать, а лошадей зарезать и в лесу бросить? Тоже жалко, скотина-то безвинная. Себе оставить — нехорошо как-то. Неправильно это. Нечестно. Тяжелые думы совсем отвлекли его от дороги. Незадолго до сумерек они миновали небольшую деревеньку, которая защищалась от бед лишь низкорослыми Чурами, вырезанными на дубовых пнях. Боги прочно держались корнями за землю, глядя на зимник глубокими черными глазницами, а губы их темнели от жертвенной крови, что оставила длинные потоки на тщательно прорисованных бородах. Серебряный крест на запястье раскалился, предупреждая о присутствии магии, и так же быстро остыл, когда хранители деревенского покоя остались позади. Зимник обогнул широкое ровное поле — видать, озерцо или плес речной с ключами, что вытачивают подо льдом коварные промоины, — углубился в сосновый бор. Здесь, под кронами, на путников внезапно опустилась густая мгла. Всхрапнули лошади, осторожно тронула его за плечо Урсула:
— Господин, если мы собираемся скакать всю ночь, дозволь пересесть на другого коня? Воинское седло высокое и жесткое, а у разбойников они мягкие, кожей подбиты, низкие.
— Торопимся, чтобы ночей не спать. Сейчас из леса выйдем. Если впереди никакой деревеньки не покажется, разобьем лагерь.
Как оказалось, насчет «сейчас» ведун оказался слишком оптимистичен. Они проезжали версту за верстой, зимник тонул в непроглядной темноте, напоминая о своем присутствии только эхом от стука копыт.
— Все, останавливаемся, пока головой в дерево не врезались, — решил Середин и спешился первым.
Нашептал наговор на звериные чувства — и мир вокруг резко преобразился. Кошачье зрение прорисовало очертания деревьев, небольшого взгорка справа, из которого торчали вывороченные корни, несколько сломанных снегом молодых сосенок. Волчьи уши наполнили чащобу потайным мышиным попискиванием, поскрипыванием далеко вверху ветвей под порывами неощутимого внизу ветра, шелестом совиных крыльев. Кабаний нос предупредил о чем-то подкисшем далеко впереди, о легком запахе крови за спиной. Свежем, но совсем легком — может, соболь бурундучка какого сцапал или неосторожную пичужку. Горьковатого аромата волчьей шкуры, рысьего мускусного запаха Олег не почувствовал. Значит, бояться тут нечего. Медведи спят, лихоманки, нежить зимой тоже предпочитают в сугробах отлеживаться. Что еще опасного в лесу может встретиться? Человек разве лихой. Но тут еще неясно, кому кого стороной обходить спокойнее. И ведун взялся за топор, предложив девочке:
— Коней пока расседлай да торбы им привесь. Тут и летом травы не найти, не то что под снегом разрыть.
— Как их повесишь, не видно ни зги!
— Ну это дело поправимое… — Середин зашел ей за спину, положил ладонь на глаза, вкрадчиво зашептал в ухо привычное заклинание: — Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном. Выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят…
Закончив наговор, Олег убрал руку, и девочка тихо охнула:
— Да ты колдун!
— Надо же, заметила, — не смог сдержать усмешки Середин. — Расседлывай, я сейчас хвороста и дров принесу.
— Постой, господин, — схватила его за руку Урсула. — Скажи, каким богам ты молишься?
— Я мало молюсь, малышка, — пожал плечами Олег. — Я не молюсь богам, а чту их. Чту великого Сварога, породителя этого мира, предка всего русского народа. Чту Велеса, скотьего бога, приносящего нам богатство и смерть, потому что без смерти не рождается жизни. Чту Хорса, дарующего свет, чту Сречу, — ведун приложил руку к груди и почтительно поклонился, — Сречу, богиню ночи. Чту Триглаву, богиню земли, и Ладу, богиню любви. Чту Похвиста и Стрибога, повелителей стихий. Но превыше всего чту прекрасную Мару, красивейшую из богинь, хозяйку Нави, мира за Калиновым мостом, мира, куда уходят умершие.
— Ты посвятил себя ей и поэтому не желаешь меня касаться? — ревниво поинтересовалась Урсула.
— Нет, я восхищаюсь прекрасной Марой, я благодарен ей за милости, которые она мне оказывает. Но разве я достоин того, чтобы надеяться на ласки богини? Нет, малышка. Любви и ласки я ищу у живых женщин. Но Мару тоже невозможно не любить. Она неповторима, она красива, она восхитительна, она желанна несмотря ни на что.
— А какого она цвета?
— Что значит — какою цвета? — не понял Олег. — Боги обычно неотличимы от людей. Если ты расистка, то могу утешить: негров или краснокожих среди русских богов нет. Правда, есть собака, птица, дерево и кое-кто еще.
— Она каменная?
— Она богиня, Урсула. Боги не бывают ни каменными, ни железными, ни деревянными, хотя изображения их очень часто выковывают из железа, как Перуна, или вырезают из дерева.
— А кого делают из камня?
— Таких не помню, — пожал плечами ведун. — Бабу-Ягу, покровительницу маленьких детей и рожениц, из золота отлитую видел. А из камня — никого. Ступай к лошадям, девочка. Не то мы сегодня останемся без костра и ужина.
В густой чащобе валежника хватало с избытком — но он имеет дурную привычку быстро прогорать, и Олег разделал на четыре длинных толстых полена одну из обломанных сосенок. Когда весело заплясал костерок, над котором на вбитом крюке закачался медный Олегов котелок, а так и не съеденная днем курица была придвинута поближе к углям, ведун и девочка сели бок о бок, отдаваясь льющемуся на них теплу.
— Ты никогда меня не продашь, господин, — неожиданно сообщила невольница. — Я останусь с тобой до конца жизни.
Олег покосился на нее, задумчиво потер нос:
— И почему ты так решила, малышка?
— Мне предсказал это арабский мудрец еще четыре года назад.
— Да ну!
— Правда-правда, господин, — зябко передернула плечами девочка. — Он приходил к нам издалека, из-за греческих земель, из страны песков. Это все, что мне запомнилось. Он говорил со многими людьми, хвалил булгарскую веру. Хотя называл ее иначе и считал, что это вера их далекой страны.
— Это ислам, — пояснил Олег.
— Он называл ее иначе. Но те, кто согласился с ним, стали следовать булгарским обычаям и ходить в их святилище, что поставили невольники в нашем городе. Он показывал чудеса, предсказывал будущее. Он тоже был колдуном, но чародействовал очень странно. Он много-много крутился, пока не падал, и тогда у него появлялись верные ответы.
— Похоже, это суфий, — поправил угли ведун. — Я знаю эту магию. Они аскеты, превыше всего чтут любовь, слабоваты в мирских делах, но сильны в тайных чарах, предсказаниях, в духовном воздействии. Уверен, у твоего мага не имелось никакого добра, кроме посоха, деревянных сандалий и засаленного халата.
— Это так, господин, — согласилась Урсула. — Но когда о его чудесах прослышали во дворце, хан призвал его к себе. Колдун был и у нас, в гареме. Он в этом??? другой из жен. Потом увидел меня, подошел и долго гладил по голове, глядя в лицо. Потом сказал: «Какая красивая малышка. Жаль, что черный колдун принесет ее в жертву каменному зеленому богу. Но что поделать, бог любит женщин именно с разноцветными глазами».
— А что предсказал этот маг самому хану? — злорадно поинтересовался Олег.
— Всю правду, — не поняла его сарказма невольница. — Он предсказал ему четыре года процветания, особо легкую и большую прибыль на прошлое лето. А потом сказал, что дальше четырех лет он ничего не видит. Однако хану свою веру он хвалить не стал, а после того, как наскучил, сразу ушел из города.
— Я даже знаю, откуда эта большая прибыль прошлым летом взялась, — кивнул ведун. — А вот насколько она легкая, хан узнал нынче зимой.
— Когда я узнала, что ты колдун, господин, то поняла, что чародей говорил именно про тебя.
— Что я принесу тебя в жертву? — Середин повернул курицу к огню другим боком. — Что же ты не сбежала, если так думаешь?
— Не сразу вспомнила, — призналась девочка. — И разве от судьбы убежишь? С тобой спокойно. И ты еще не знаешь каменных богов. Значит, у меня есть еще очень много времени.
— У тебя будет долгая, сытая, спокойная жизнь, — сказал Олег. — Продам тебя в Угличе в богатый дом, с этого дня она и начнется. Никаких колдунов, никаких каменных истуканов. — Пообещать невольнице счастье у него язык не повернулся. — Да и вообще, не бывало никогда на Руси человеческих жертвоприношений, тут тебе не Рим. В Киеве пару лет назад попытались, так бунт случился.
— Ты не продашь меня, господин, — уверенно повторила Урсула. — Вот увидишь, не продашь!
Спорить с рабыней — глупее не придумаешь. Поэтому Олег промолчал, подтянул к себе цыпленка, разломил пополам, отдав часть девочке, кинул в закипевшую воду десяток плодов шиповника и скатанный в шарик засахарившийся мед — редкостный китайский чай был для него пока не по карману. Подкрепившись, они завернулись в шкуру. Девочка, сложив руки на груди, прижалась к тому, кто должен был принести ее в жертву какому-то неведомому богу, ткнулась носом в шею и почти сразу мерно засопела.
Боги, боги, за что вы так шутите с людьми?

* * *

Поутру Урсула без напоминаний оседлала лошадей. Благо со скакунами теперь проблем не было, себе она взяла гнедого с двумя белыми пятнами на правом боку, а трофейного оставила вовсе с непокрытой спиной, на которой обнаружились кровавые потертости. Деревянное седло с высокими луками, которые должны удерживать всадника при копейном ударе, перекочевало на чалого — себе девочка предпочла низенькое кожаное, заднюю луку на котором заменяла кожаная подушечка со множеством петелек, свисающих пышной бахромой, а переднюю — невысокий штырь, откровенно неприличного вида. Видать, юмор был такой у шорника.

Суздаль на широкой походной рыси они увидели немногим после полудня. Без привычных златоглавых куполов церквей и шпилей колоколен он казался каким-то приземистым и серым. Хотя шпили, конечно, имелись. Они венчали островерхими шатрами башни белокаменных стен, высились над монументальными, высотой с семиэтажный дом, воротами — строением, в тереме которого могла бы поместиться целиком крепость средних размеров типа Рши или Городца. Но не золотые, как в великокняжеском Киеве, а простенькие, дощатые, и только флажки над ними кто-то додумался сделать желтенькими. Не золотыми, разумеется, а из бронзы.
В город Олег заглядывать не собирался. Наскоро его не минуешь, вход платный — зачем? А вот роща из высоких неохватных дубов, раскинувших голые черные ветви, заставила его натянуть поводья. Там, за священными деревьями, под которые ныряла залитая лужами дорога, скрывалось местное святилище.
— Ох, красавцы… Придут сюда люди в рясах с крестом, разукрасят город церквями, и пойдете вы для них на стропила, что ни сноса, ни гниения не знают… — Он еще немного поколебался, потом решительно потянул правый повод и прямо через участок снежной целины поскакал к святилищу.
Здешнее молитвенное место отличалось от тех, что стояли в малых городах и селениях, разве что размерами: ровный круг имел диаметр не менее двухсот саженей — полторы сотни метров с изрядным гаком. В нем не было такой пышности, как в киевском, не сверкало злато, не курились без счета благовония, не увенчивали оконечья тына серебряные навершия. Здешнее святилище подавляло иным — древностью. Могучие столбы из лиственницы почернели, трещины в них забились новой землей, покрылись мхами, срослись в единое целое. И боги, что стояли внутри, тоже пугали своими лаконичными, грубыми, даже жестокими очертаниями. Не имели древние основатели Суздаля того искусства в резьбе, что современные мастера, да и времени у них не было на тщательную отработку идолов. Они лишь напомнили богам о том, что не отказались от них в здешних землях, что по-прежнему просят покровительства создателя мира, прадеда своего и иных сварожичей.
— Здесь подожди, — спешиваясь за полста шагов до распахнутых ворот, приказал невольнице ведун, приблизился к святилищу и…
И остановился на пороге, не решаясь приблизиться к богам с таким черным грузом на душе. Мимо пробегали туда и сюда горожане. Кто с лукошком яиц, кто с тканями, кто и вовсе с букетиком цветов, а Олег все стоял и стоял, не решаясь сдвинуться через порог. А потом прямо в слякоть опустился на колени.
Слух о странном посетителе, похоже, добрался до ушей кого-то из старших волхвов, и где-то через час перед ведуном, по ту сторону порога, остановился сухой старик с узкой седой бородой, в длинной суконной мантии и головном уборе, похожем на украшенное самоцветами золотое кольцо. В руках старец сжимал простой деревянный посох, пахнущий лавандой и увенчанный бронзовым шестигранным набалдашником. Волхв вытянул руку, запустил пальцы в волосы гостя, больно их сжал.
— Чую муку душевную, дитя мое. Вижу страдания, не раной телесной причиненные. Почему ты стоишь здесь, а не войдешь и не спросишь у богов облегчения?
— Я не могу, волхв, — поморщившись, ответил Олег. — Грех на мне, волхв. Грех страшный и несмываемый. Не по моей вине он случился, но на мою совесть камнем лег. Оттого не решаюсь я войти на землю святую, не смею богам в лицо глянуть.
— Гляди на них, не гляди, смертный, — боги видят все. Им ужо ведомо о грехе твоем. Жаль, мне о том поведать они не снизошли.
— Грех душегубства на мне, волхв, — облизнул горячие губы ведун. — Пошутить со мной вознамерились странники незнакомые. Вреда большого причинять не желали, малость ради похвальбы забрать. Малость — да мою. Они похвальбы ради, я же ради малости грошовой в споре сошлись, да и полегли странники все до единого.
— Так чего ты ищешь у порога богов, смертный, — убрал свою руку волхв и отступил на полшага в святилище. — Ищешь ты кары, спасения от кары, или прощения за кровь, понапрасну пролитую?
— Чужое добро, на меч не в споре ратном, не в суде божьем, и не с татя лесного полученное, руки мои жжет, волхв. Не корысти я в той ссоре искал, не хочу с чужих жизней наживы получать. Не нужно оно мне, но и бросать людьми в поте нажитое я не привык. Прошу тебя, волхв… Не ради искупления, милости ради. Дозволь добро это Велесу передать. Скотий бог мудр, он умеет обращаться с богатством. В его руках оно не принесет бед, не сохранит греха. Пусть примет бог мой тяжелый дар и милость свою распространит на людей прочих.
— Велико ли добро, что ты предлагаешь скотьему богу?
— Лошади, рухлядь всякая, пятнадцать гривен серебром.
— Пятнадцать гривен? — округлились глаза волхва. — Не каждый откажется от такого богатства по доброй воле. Вижу, ты искренен в своих словах, смертный. Мука душевная стала изрядной расплатой за грех. Да будет так. Я не стану вмешиваться в суд богов. Коли они пожелают, ты получишь достойную проступка кару. Я не стану привлекать смертных к тому, что остается скрытым от них. Я приму кровавый дар, дабы потом просить Велеса о милости к оступившемуся. Но я не стану обещать тебе его милости и снисхождения.
— Благодарю тебя, волхв. — Олег наконец решился подняться с колен. — Я не стану входить в святилище, дабы не осквернить его. — Он оглянулся, махнул рукой невольнице: — Сюда подъезжай. Отдай чужое.
Глаза девочки налились обидой, но перечить она не посмела, накинула поводья трех коней волхву на посох.
— Серебро где? — уточнил тот.
— На пегой, — ответила Урсула и резко дернула повод, отъезжая в сторону.
Старик прошел вдоль пегой кобылы, пощупал навьюченную сумку, обнаружил то, что искал, и удивленно приподнял брови:
— И правда много…
— Прощай, волхв. — Избавившись от изрядной части своей головной боли, ведун пошел к гнедой.
— На все воля богов, смертный, — не так уверенно покачал головой волхв.
— Надеюсь на их милость! — Середин легко взметнулся в седло, тряхнул поводьями, резко сдавил пятками живот кобылы — и та, разбрызгивая талую воду, с места перешла в галоп, унося ведуна подальше от святого места, словно спасая от кары богов.

Суд богов

Углич показался Олегу совсем не таким могучим, как Суздаль. И стены здесь стояли не белокаменные, а темно-коричневые, да к тому же надставленные сверху деревянными срубами и башнями, и ворота были всего лишь воротами, хотя и имели защитные башни и вздымались саженей на пять выше прочей стены. Зато Углич строился тут и там, за пределами старого города сгучали топоры, поднимались новые, сверкающие свежеокоренными стенами срубы в два-три жилья. А местами — так и каменные палаты мастера складывали, щедро обмазывая валуны известью с глиной, песком и яичными белками. Было понятно, что даже в самом худшем случае унести все это обратно никто не сможет. А значит — город начнет строить новую стену, внешнюю. Обживется в новых пределах и разом окажется вдвое больше Суздаля. Так что брак княжеских детей в любом случае уже принес немалую пользу.
В сам город ведун стремиться не стал — там, известное дело, постоялые дворы теснее, комнаты поменьше, а цены повыше. Предпочел завернуть в новый, как и все вокруг, постоялый двор на берегу еще совсем узенькой, только набирающей величие Волги. Баня у этого хозяина над длинной прямоугольной прорубью стояла, тем Середин и соблазнился. Давно уже он так не забавлялся — из парной да в прорубь. В горнице, куда отнес вещи гостей усталый работник, было действительно просторно и очень светло: стены, пол, потолок не успели закоптиться и обветриться; стол, скамьи да сундук будто сделаны только что — еще стружка в печи не сгорела. Окно оказалось сатиновое — из тряпицы, смоченной маслом, дабы свет лучше пропускало, а воздух задерживало. Правда, вместо перины на широкой кровати лежал пахнущий сеном тюфяк.
— Чем набивали? — потрогав его, поинтересовался ведун.
— Травка всякая, мяты и полыни завсегда добавляем да чабреца.
— Ладно, пойдет, — кивнул Олег. — Рыбки заливной нет у вас ныне? Соскучился я по таким яствам.
— Рыбка есть, мил человек, — задержался в дверях работник. — Да токмо поспешали бы вы, коли поснедать желаете спокойно. Работников округ немало. Как обедать сберутся, иной раз и лавки свободной не найти. А уж столы завсегда заняты.
— Ну я не работник, — возразил Середин, доставая из кошеля серебряную чешуйку и многозначительно подбрасывая в руке. — Я могу велеть и сюда еду принести. Ты мне лучше скажи, кто у вас в городе из купцов побогаче будет, основательнее. А хорошо бы, что и молодой оказался, горячий…
— Ну ты, мил человек, вопросы задаешь… — зачесал в затылке мужик. — Это же дело такое — пока молодость в башке не отгуляет, откель основательности взяться? Тут али молодой, али…
— А если молодой и богатый?
— Велизал Сатиновский. Как отца схоронил, за старшего в роду остался. Пять ладей в странствиях доход везут. Да сам, правда, гуляет, серебра не считая, — начал вспоминать работник. — У Рюрика Низовского двое сыновей дела разворачивают. Правда, пока под приглядом…
— А из тех, кто посолиднее?
— Словей Ратин самым солидным будет, старшиной его купцы который год на круг выбирают. В доверии он, в уважении у всех, в зажитке. Мокруша Баин недавно выбился, долго не везло с товарами. Солидный, но народ в нем покамест сумневается. Трувор Рязанский при деньгах. Дед его еще из Рязани к нам поселился, не заезжий. Да хватает купцов солидных, мил человек. И молодых хватает. Разных.
— Понятно. — Олег кинул ему монету. — А как найти дом старшины купеческого, который Словей?
— Коли через Речные ворота войти, — поймал серебро мужик, — то прямо по улице сажен двести. Дом у него каменный, в два жилья, окна слюдяные, крестом выложены… Да, дверь от ворот отдельно прорублена, в дом с улицы, не перепутать. Да токмо не станет он с тобой разговоры вести, мил человек. Солидный все же купец, зажиточный. Разве с собратьями своими да с боярами речи ведет, к князю на совет ходит.
— Меня примет, — пообещал Олег. — Я слово такое знаю…

Слово ведуна было совсем не заговорным, а самым простым, житейским. Через ворота, что выходили к причалам на Волге, Середин с Урсулой ступили в город, ведя в поводу навьюченного торкским снаряжением трофейного копя, и без труда нашли сложенный из крупных, грубо отесанных валунов двухэтажный дом старшины. Олег постучал в дубовую, проклепанную крупными медными шляпками дверь.
— Хозяин дома? — поинтересовался он, когда окошке на двери показались чьи-то глаза.
— А ты кем будешь, добрый человек?
— Передай хозяину, что ратник, с князем Mypoмским в зимний поход ходивший, желает добычу продать, да и прикупить кое-что, чего в простых лавка не выкладывают.
— Приказчик…
— Нет, приказчика не нужно, — покачал Середин пальцем перед глазком. — Доложи хозяину, не то другому купцу отправлюсь.
— Ладноть, обождите маленько.
Окошко затворилось.
— Ты околдовал его, господин? — страшным шепотом поинтересовалась Урсула. — Теперь он станет слушать тебя, аки верный раб?
— Очень надо, — хмыкнул ведун. — Просто в деле торговом знание на первом месте стоит. Коли князь Муромский разгромлен, его земли соседи тут же трепать станут. Там всякая рухлядь в цене упадет лошади подорожают, невольники, железо. Коли победил — стало быгь, степные товары в цене упадут. Кони, скот, ковры, невольники. Все то, что рать собой привезла да гостям торговым наскоро сбросит дабы в серебро превратить. Железо, шорные все штуки, хлеб подешевеют. А рухлядь дорожать начнет да строительные товары. Дабы с ценами, с товаром потребным хоть примерно определиться, умному купцу узнать важно, сколько какой добычи муромцы привезли, как сильно поганых потрепали, стоит ли набегов ответных ждать али наоборот, обескровлена степь, десяток лет вредить ничем не сможет…
Дверь скрипнула, отворяясь. Слуга в чистой полотняной рубахе и шерстяных шароварах, заправленных в ярко-синие яловые сапоги, низко поклонился:
— Батюшка Словей к столу звать изволит человека служивого. Трапезничает он ныне.
— Коня на двор заведи, — кинул ему поводья ведун и, кивнув Урсуле, вошел в дом. Тщательно оштукатуренную и расписанную диковинными зверьми и цветами, трапезную купеческого дома выстилали пунцовые ковры. Пурпурные бархатные покрывала лежали на деревянных лавках, на сундуках, на половине стола поверх подсктерника. На половине потому, что кушал могучий — косая сажень в плечах — чернобородый, румянощекий хозяин почему-то без семейства, в гордом одиночестве. Сидел он в кресле, на спинке которого лежала густо подбитая соболем, с бобровым воротником шуба, крытая опять же красным сукном, с длинными рукавами, яхонтовыми пуговицами и пришитыми на груди несколькими крупными рубинами.
Олег был знаком с подобными нарядами: совершенно неподъемные, весом в две добротные кольчуги, они служили не столько одеянием, сколько свидетельством богатства своего владельца, олицетворением его достоинства. А поскольку достоинство человек должен сохранять всегда, бояре, купцы и князья носили эти шубы и зимой, и летом в любую жару. К счастью, не постоянно, а только по торжественным случаям. Визит забредшего воина торжеством не считался, а потому купец остался в куньей ферязи без рукавов, темно-малиновой шелковой рубахе и войлочной тафье, опять же крытой алым бархатом. Положительно, Словей Ратин имел изрядную слабость ко всему красному.
— Горд принять у себя воина, живота ради земли русской не жалевшего, — сделал вид, что приподнялся, хозяин. — Присаживайся к моему столу, дозволь попотчевать, поделиться, чем милостивые боги снизошли к моему дому. Беляна! Сбитня поднеси гостю! Миски неси — не видишь, пусто на столе.
Румяная, как и сам хозяин, девица в сарафане кораллового цвета протянула Олегу ковш с пряным напитком. Ведун в несколько глотков осушил его, крякнул, перевернул, показывая, что не оставил ни капли, присел к столу, покосился на Урсулу, потом на купца.
— Гм, спутница у тебя… Ты садись, садись. Места на всех хватит.
— Внизу сядь, — указал на незастеленную часть стола ведун и пояснил для хозяина: — Невольница моя. На меч в походе взял.
Предупредить было нужно. Посадить рабыню за один стол с вольным, имеющим достоинство человеком — хуже оскорбления не придумать. Но «внизу стола» место не почетное, туда слуги допускаются. Главное, чтобы хозяин по незнанию как к человеку к ней не обратился. Потом все едино правда выплывет — и наживешь себе смертельного врага на пустом месте.
— Это на торков поход был? — моментально воспользовался удобным случаем свернуть на нужную тему купец. — Никак, завершился ужо? До нас вести сии еще не доходили.
— Рано еще, уважаемый Словей. Я так мыслю, рать токмо сегодня в Муром вошла. Князя в предполье ждали. Он с дружиной табуны захваченные и отары в стороне от обоза гнал…
— Да? — навострил уши купец. — Много взяли?
— С лихвой, — кивнул Олег, хорошо зная, о чем думает купеческий старшина.
Много скотины пригнать в город, где после зимы сена уже совсем, почитай, не осталось — бескормица будет. Продавать придется, и как можно быстрее. Цена на мясо и овец упадет ниже, чем на соленые огурцы. Не послать ли туда приказчиков с серебром, дабы скупили поболее да сюда пригнали? Ведь на каждой монете пять, а то и более заработать можно.
— Я так мыслю, хозяин, — продолжал ведун, — весь скот торкский собрали. Четыре дня дружина степь прочесывала.
— Что ты говоришь? — то ли притворно, то ли искренне удивился хозяин. — Так-таки рассыпались в дозоры малые и искали? И поганых не боялись? Ты мед-то пей, не брезгуй. Он у меня не вареный, стояночный. Цельный год в погребе томился, крепость набирал.
— Спасибо, хозяин, не откажусь, — кивнул Олег. — А бояться там ныне нечего. Разметали торков, как пыль веником. Теперь, мыслю, вовсе уж не оправятся, перестанут кровушку русскую пить…
Так, за расспросами, обед и тянулся. От пирогов к поросячьим ребрышкам, с сарацинской кашей тушенным, от ребрышек к щучьим щечкам, на чесночном отваре настоянным, от щек к щам кислым наваристым, от щей к гороховому супу с копченой зайчатиной, от супа к ухе из яблок.[52] Завершило пиршество, как водится, чуть подслащенное медом сыто. Довольный купец, наверняка уже прикинувший, как подаренные гостем нежданные сведения превратить в звонкие серебряные гривны, отстранился на спинку кресла и склонил голову, разглядывая невольницу:
— А что рабыня твоя в наряде таком странном? Калика не калика, мальчик не мальчик. Все с чужого плеча надето.
— С моего. — Олег плеснул из корчажки еще немного хмельного меда. — С тем и пришел, уважаемый. Продать я ее хочу. Одеть дорого и красиво, а потом продать. Во дворе у тебя конь стоит степной. На нем меч торкский, лук, нож, броня бумажная, еще кое-что по мелочи. Упряжь, само собой. Мыслю я, где-то две гривны все это стоить будет. Так отчего бы мне снаряжение воинское на женское не поменять?
Купец склонил голову, окинул замершую невольницу взглядом, кивнул и поднялся:
— Ну что же, служивый. Пойдем, глянем на твой товар.
Заботливые подворники скакуна хозяйского гостя расседлали, поставили у коновязи, насыпали сена. Без потника две кровавые полосы стертой впереди и за седлом шкуры оказались видны во всей красе.
— Уж не за него ли ты гривну серебра выручить хотел? — снисходительно усмехнулся Словей Ратин.
Он присел возле снаряжения, сложенного на припорошенную снегом солому, покачал деревянное седло с высокими луками, вытянул из ножен меч, вскинул, оценивая прямоту клинка, открыл саадак, провел пальцем по лаковому покрытию лука, покачал головой, выпрямился, пнул ногой халат:
— Ну что же, служивый. Конь, может, и хорош. Коли с недельку его токмо кормить, выезжать да чистить. Но ныне гривны он не стоит. Хлопоты — они тоже серебром оплачиваются. Меч дрянь, гнутый дважды. Небось, греческий. Либо с легионеров взят, либо куплен у персов по дешевке по пуду за гривну. Лук хорош… был. Вижу, дорогой, для доброго стрелка клеился. Но ныне вытерт, лак потрескался, подзоры от дождя мокнуть станут, у плечей натяжение разное случиться может. Халат в недобрый час слуге дать можно, дабы не сильно железа чужого боялся, но платить за него звонкой монетой никто не станет. Седло, упряжь у степняка, как всегда, справное. Да тоже не новое. В общем, тебе, как гостю моему и человеку служивому, гривна за все.
— Я же сказывал, уважаемый Словей, — покачал головой Олег. — Не продаю. Меняю.
— Зря упрямишься, служивый. Товарищи твои в Муроме это добро ныне по полушке за пуд продают.
— Но ведь я не в Муроме… — многозначительно улыбнулся Середин.
— Странно сие, служивый, — прищурился купец. — Отчего ты вдали от рати своей оказался? Почему князя со всеми не дождался?
— Так не дружинник я, купец. Не холоп, не боярин. Гостем княжеским в походе был. А как князю из-за лишней добычи не до меня стало, так и тронулся своим путем. К чему доброму хозяину обузой становиться?
— Гостем княжеским? — не поверил купеческий старшина. — За что же почет такой?
— Пару лет назад князю Гавриилу помог я хазар от города отогнать. Лагерь зачарованный нашел. Олегом меня звать, уважаемый, некоторые ведуном кличут. Может, и ты слухи про меня слышал.
— А не ты ли самоцветчика новгородского через проклятые вязи к Белоозеру провел? Он, сказывали, весь путь в беспамятстве провел, но ты и товар, и самого его все едино в целости доставил?
— Было дело, — кивнул Олег. — Жаль, двух телохранителей его не уберег. Сгинули от проклятия того василиска.
— Делота, а ну, в трапезную за медом хмельным сбегай и двумя корцами! — окликнул купец одного из подворников. Тот бросил вилы, которыми носил сено в хлев, кинулся к дому, а хозяин поворотился к Олегу: — Не ожидал, что своими глазами ведуна того самого узрею. Подивились мы из той сказки честности твоей, подивились.
— Спасибо на добром слове, Словей, — кивнул Середин. — Но разве ты своих клятв не держишь? А ворованные деньги счастья не приносят. Честное имя дороже.
— Это ты верно молвил, ведун, — согласился купец, глядя на Урсулу. — А скажи, Олег, зачем тебе маета лишняя? Продай рабыню за пять гривен, да и забудь про хомут сей.
— Зачем же за пять? — вскинул брови ведун. — Одеть ее покрасивее, украшения привесить, белки да зубы подчернить… Невольница обученная, танцовщица, невинна, как весенний бутон. За двадцать продам.
— Эк… — крякнул купец. — Двадцать… — Он опять глянул на девочку и признал: — Пожалуй, продашь. Но не сразу.
— Да я не спешу, — пожал плечами Середин. — Рабыня не рыба, за месяц не протухнет. А коли ты про меня слышал, уважаемый Словей, то знаешь, что я не токмо саблей махать умею. Могу порчу от людей, скота али товара отвести, удачу привлечь, лихоманок отогнать, нежить вывести, ежели мешаться где стала. Коли товара больше наберу, чем конь со снаряжением стоит, так отработаю излишек, не сбегу.
— Знаю, не сбежишь, — кивнул купеческий старшина. — Но цену лучше сразу хоть до пятнадцати гривен сбей. Не то месяцем торговли не обойдешься. Может статься, и по иным весям придется покататься.
— У меня вся жизнь — дорога…
Появился запыхавшийся подворник — в одной руке он держал небольшие серебряные корцы, украшенные по краю бело-сине-красной эмалью, в другой — деревянную баклажку.
— Убрали ужо в трапезной, батюшка наш, — сглотнул он. — Пришлось вниз бежать.
— Пускай… — Купец передал один ковшик гостю, другой взял себе, наполнил, вернул баклажку слуге: — Допей. Вижу, жажда мучит. А потом Гудима из лавки покличь.
— Благодарю, батюшка… — Подворник пошел куда-то в угол, на ходу прихлебывая из баклажки.
Хозяин повернулся к Олегу:
— Вот, стало быть, ты каков, ведун. Думалось мне, тебе весен тридцать, сорок. Ан ты юнец совсем, уж не обижайся. Юн, но честен и разумен не по годам. Давай за слово твердое выпьем, на котором все у нас на земле и держится.
— За слово твердое! — Они одновременно отлили по глотку меда в жертву богам и не спеша осушили корцы.
Гудим оказался крупным мужиком совершенно упырьего вида, и бархатный кафтан, поверх которого болтались две толстые золотые цепи, только усиливал это впечатление. Похоже, когда-то бедолага попал в пекло пожара, который начисто лишил его ушей, волос и превратил кожу в бесформенные бугры, а губы — в лохмотья, меж которыми поблескивали крепкие белые резцы. Только глаза смотрели спокойно и дружелюбно — в остальном же Гудим напоминал полусгнивший труп похороненного в хорошем костюме богатого боярина, который от скуки решил погулять.
— Это приказчик мой, — кивнул в сторону «упыря» купец. — Тоже честен, как себе верю. Он покажет, чем закрома мои богаты. А во что это выльется, потом сочтемся.
Он снова поклонился, вежливо извлек из руки ведуна корец и направился к дому.
— Чего хотели, гости дорогие? — хрипловато рыкнул Гудим.
— Да вот, конфетку из нее сделать, — указал на Урсулу Олег.
— Чего? — не понял приказчик.
— Одеть с ног до головы. Да так, чтобы глаз не отвести.
— Сей момент…
В лавке, что выходила со двора купеческого старшины на проезжую улицу, они провели часа два. Из всего, что предлагали трое служек, ведун отобрал теплые шаровары из греческой шерстяной ткани, плотной и мохнатой, как войлок — приказчик почему-то упорно называл их половецким балаком; греческий страфеон из плотной ткани, напоминающий очень большой, от шеи до пояса, матерчатый корсет; коты — полусапожки с красной суконной оторочкой и однорядку — этакий простенький плащ, подбитый дешевым на Руси горностаем.
Впервые с момента их встречи Урсула оказалась одета как девушка: по размеру, по силуэту, по-женски. Один из служек оценивающе защелкал языком, тут же получил от приказчика подзатыльник и спрятался за полог — но подглядывал из-за него в щелочку. Да у ведуна и у самого захолодело внутри от извечной мужской жадности: этакую красоту, да в чужие руки отдать. Себе, себе, только себе!
— Я смотрю, у тебя проколоты уши, рабыня? — стиснув зубы, выдавил он. — Гудим, серьги у вас есть?
— У Словея Ратина есть все! А ну, шантрапа, сундук окованный несите.
Из собранных украшений Олег выбрал тонкие продолговатые висюльки с рубинчиками — на стройной, почти хрупкой невольнице они смотрелись лучше всего.
— Да, это как раз то, что нужно. Пожалуй, Гудим, пойдем мы дальше товары посмотрим. Уж больно большое все у тебя из достойных одеяний. Может, еще у кого нужные вещи углядим.
— Кто же среди готового углядит? — недовольно буркнул приказчик. — Такая рухлядь токмо случайно попадается. Отрез брать надобно да шить для девицы на ее тело.
— Непривычно мне шить, Гудим. Хочу готовое и сразу…
На самом деле Олег хотел походить по лавкам, показать Урсулу тамошним приказчикам, дать расползтись слухам про ведуна, что продает красивую пленницу. Выждать, потом походить еще. Любопытство — великое дело. Наверняка многие купцы захотят посмотреть, прицениться. Двадцать гривен — цена изрядная, за такие деньги для перепродажи невольницу покупать никто не станет. И коли решится хозяин расстаться с подобной суммой — значит, Урсула ему действительно глянулась. Значит, не для разового баловства берет, а беречь будет, заботиться. Не выбросит, натешившись и поломав. Двадцать гривен — цена не для игрушки.
— Как скажешь, мил человек. На долг тебе записать, как Словей дозволил?
— А сколько там получается?
— Пятнадцать денег… Да серьги с самоцветами золотые. Полкуны получается.
— Это и писать ни к чему, — отмахнулся Олег, запуская руку в карман. — Сейчас отсчитаю..

— Не продавай меня, господин, — шепотом, чуть не плача, попросила девочка, когда они вышли из лавки на улицу.
— Давай не будем начинать все снова, малышка, — так же тихо ответил ведун. — Я ведь о тебе забочусь. О том, чтобы тебе было сытно, спокойно и безопасно. Найду хорошего хозяина, потом сама спасибо скажешь.
— Я не буду тебе в тягость, господин. Я буду в радость тебе.
Середин промолчал.
— Не хочу сытно, господин, — не унималась девчонка. — Хочу пыль, дорогу и тебя, господин. Я вымажу лицо сажей и набью на спину сена, чтобы казаться некрасивой и горбатой.
— Урсула, — остановился Олег. — Урсула, жизнь в притворном уродстве — это не жизнь. Ты будешь красивой, радостной, сытой. Поверь мне, девочка, я куда лучше знаю, что тебе нужно. Понятно? Я знаю лучше. Поэтому замолчи и не мешай. И так из-за тебя застрял тут, не знаю на сколько. И перестань тереть нос, а то он будет сизым, как слива. На такую точно никто не соблазнится.

* * *

Первый признак осторожной поклевки почудился Олегу на третий день. Началось с того, что вместо вечно хмурого работника постоялого двора с утра спозаранку к ним постучался малец лет девяти в очень большой, ниже колен, но атласной рубахе, в черном кожухе. Парнишка торопливо поклонился и без запинки, хотя и глотая звуки, выпалил заученно:
— Батшкапослышалыплатишготовое, приглас-мотреуиегоесть!
— Стоп! — вскинул руки ведун. — Ты кто таков?
— Даньша, Елага Скотин — отец мой. Батшкапо-слышалы…
— Стоп! Кто отец твой?
— Елага Скотин, купец низовский. Батюшка про-слы…
— Стоп! Товар, что ли, посмотреть зовет?
— Да, боярин, — резко поклонился малец.
— Теперь понял. Ты проводить к нему можешь?
— Да, боярин, — опять поклонился посыльный.
— Ступай вниз, обожди во дворе. Сейчас мы идем. — Олег повернулся к невольнице: — Эх, водки бы тебе налить для румянца. Но чего нет, того нет. Давай, одевайся аккуратненько, тряпье потуже обтяни, чтобы силуэт лучше различался. Улыбаться не забудь. И только ни слова! Вопрос решен. О тебе забочусь.
Дом Елаги Скотина разочаровывал с первого взгляда. Да, в два жилья — но бревенчатый. Да, в городе — но вытянутый длинной кишкой вдоль крепостной стены. Да, с высоким тыном и несколькими вместительными амбарами — но потемневшими от времени, местами подшившими, давно не ремонтированными. В общем, не для зажиточного купца дом. Видать, знавал хозяин лучшие времена, но не в последние годы.
Впрочем, лавка его от товара ломилась на зависть. Были здесь и жемчужники, и грешиевики, и понизи. Кружева франкские, платки китайские, бисер египетский, батик индийский. Ковры лежали высокими пачками, ткани — тюками. Несколько окованных железными уголками сундуков намекали на то, что найдутся у хозяина и куда более дорогие припасы. Однако среди этого изобилия Олег не увидел обещанного: готовой одежды, которую можно купить и сразу накинуть на плечи.
Даньша нырнул мимо скучающего без покупателей приказчика в глубь лавки, и, пока Середин оглядывался, появился сам хозяин: приказчики, подворники и прочие слуги в соболиных шубах обычно не щеголяют. Шуба тоже была не новая, крыта не сукном, а какой-то пестрядью. На пальцах — несколько крупных перстней. На голове — бобровая шапка, из-под которой выбивались смоляные пряди. На вид купцу казалось лет сорок. Или шестьдесят — поди разбери, когда курчавая борода почти все лицо закрывает! Морщин глубоких вокруг глаз нет. Пожалуй, все-таки не старик.
— Здрав будь, мил человек, — поклонился купец. — Не ты ли будешь ведун Олег?
— И тебе здоровья, хозяин, — ответил Середин. — Я это, не ошибся твой малец.
— Прослышал я, рабыня красная у тебя есть. И ты ее еще более украсить хочешь, потому как обучена она хитростям всяким. А на сие надобно у покупателя внимание обращать.
— И это верно, — переварив витиеватые фразы, согласился Олег.
— Очень хорошо. Потому как есть у меня товар, что ты ищешь.
— Вот как? — заинтересовался ведун. — И что я ищу?
Купец указал приказчику пальцем на один из сундуков, сдвинул тюки с тканями, освобождая место на прилавке, открыл ключом замок, поднял крышку, склонился над содержимым и почти сразу довольно выдохнул:
— Вот они!
Он вынул два серебряных браслета, на каждом из которых болталось на коротких, с вершок, цепочках сверкающие полировкой бубенчики.
— Что это?
— Она ведь у тебя танцует?
— Да.
— Один браслет вешается на ногу, другой на руку, и во время танца они начинают петь. Когда для танцовщицы кто-то играет — не слышно. Но когда она танцует для тебя одного… Они начинают петь.
Олег поднял один браслет, встряхнул. Послышался легкий стеклянный перезвон, словно от соприкосновения хрустальных фужеров. Приятный на слух, не очень громкий.
— Ты как думаешь? — оглянулся он на Урсулу. Невольница, как и было приказано, улыбнулась и не издала ни звука.
Олег снова тряхнул браслетами, прикинул их размер и кивнул:
— Пожалуй, куплю. Сколько ты за них спросишь, хозяин?
— Везли из дальних стран, через Персидское море, по Итилю чуть не половину лета, — начал'издалека купец.
— В Индии серебро дешевле. Ну плюс работа. Значит, на вес серебра получится?
— Две куны прошу, — урезал свою речь хозяин.
— Половину гривны за такую невесомую безделушку? Не больше одной.
— А работа, работа какая тонкая! Такой работы даже в Киеве не сыскать. Заморские мастера сталь ковать не умеют, но вот с серебром как срослись прямо. Не найдешь второй такой пары на Руси, един такую удачу словил.
— Ладно, — сдался ведун. — Полторы.
— Полторы, — подозрительно быстро согласился купец. — Ты, сказывали, на коня товар меняешь?
— Крупный поменяю, а мелочь и так заплачу… — В таком нищем доме Олег оставлять свою малышку не собирался, а потому канитель с обменом трофеев на украшения, с прочими доплатами и расчетами смысла не имела.
— Вот и хорошо. А теперь, мыслю, покупку отметить надо. Входи в дом, ведун Олег, отпробуй наш хлеб-соль, сделай милость.
И опять Середину почуялась некая странность. Да, конечно, сделки свои гости торговые нередко обмывают. Да так шумно, что стены трещат и крыши проседают. Но ведь не такую же мелочь?!
— Проходи, гость дорогой, — уже отступал в глубину лавки Елага Скотин. — Уж и стол накрыт, и пироги остывают.
— Ну ладно. — Рука непроизвольно погладила рукоять сабли. — Пойдем, Урсула, посмотрим, чем здесь покупателей потчуют.
Трапезная купца но убранству не сильно уступала комнате Словея Ратина. Вот только стены были не расписные, а рубленые, темно-коричневые, и потолок не сводчатый. А в остальном: и ковры на полах, и покрывала на скамьях, и скатерть цветастая поверх подскатерника, и множество маленьких радуг по всему помещению от вставленной в рамы слюды — все имелось. И даже больше: за столом выпрямив спины и положив руки на стол, восседали две женщины. Обе в шушунах из повалоки с рукавами до больших пальцев, обе упитанные и румяные. Но та, что постарше, сидела в кокошнике с бисерными разноцветными полосками — значит, замужем; а вторая красовалась в белом убрусе с жемчужюй понизью — девица.
«Надеюсь, меня продавать в мужья никто не собирается», — промелькнула у Олега дурная мысль.
— Это супруга моя, Велиша, — указал на старшую женщину хозяин. — А это доченька единственная Зорислава.
Женщины не шелохнулись, даже не кивнули. Словно на выданье сидели.
— Ну где тут у нас медок, — оглядел кувшины хозяин. — Ты присаживайся, гость дорогой, пробуй чем боги нас в милости своей награждают. Вот расстегаи с зайчатиной, пряженцы с вязигой, пироги с грибами и семгой красной…
Олег глазами указал невольнице на дальний край стола, сам сел ближе к хозяину, взялся за медный хоть и причудливо раскрашенный эмалью, кубок.
— Надолго ли в град наш стольный заехал, ведун Олег? — наполняя кубки, поинтересовался хозяин. — Чего делать здесь мыслишь?
— Да вот, невольницу хочу продать, — наверное, в сотый раз повторил Середин. — Как продам, так дальше и двинусь. А не продам — все едино двинусь. Что-то в последнее время я слишком много в городах застревать стал. А тут нежити, почитай, и нет совсем, выжили. Нечего тут при моем ремесле делать. Мне в чащи да деревни дальние надобно ехать. Там покамест всякое творится, сам порой не веришь. Прибытка не будет — так хоть развлечение на лето найду.
— До лета, стало быть, задержишься? До ледохода?
— К чему мне ледоход? — пожал ведун плечами. — Я не на ладье, я верхом версты русские считаю. Мыслю, через неделю дальше тронусь.
— К чему спешить-то, мил человек? Товар у тебя редкостный, дорогой. Такой с наскоку не продашь. Выждать надобно, подготовиться. А мы, коли надобно, подсобим. Советом, знакомыми. Ты пряженцы-то бери, угощайся…
Почти два часа Олег пытался понять, чем вызван столь живой интерес и доброжелательность к его скромной личности, но так до самого сыта ничего выведать не смог. Проводили их с Урсулой с почетом, через распахнутые ворота, перед порогом налили прощальный, «запорожский» корец. Олегу налили, естественно, не невольнице. Купец Елага при любой нужде звал за помощью обращаться, две его женщины скупо улыбались — и то достижение.
— Чертовщина какая-то, — подвел итог обеда Олег, когда они вышли за ворота. Косуха мелодично звякнула. Ведун сунул руку в карман, достал тряпицу с бубенчиками, усмехнулся: — Я уже и забыл про них. На, возьми. В горнице наденешь, хоть послушаем, как при танце звучат.
— Тоскливо, — подала голос невольница. — Слышала я такие в гареме. Туйдук и то не такой плаксивый.
И в этот миг Олегу в горло впилось острие рогатины. Ведун и внимания не обратил на небольшой дозор ратников, идущих навстречу от Волги. Оказалось, что зря. Сейчас они, разойдясь и опустив копья, жестко удерживали остриями пленника — причем наконечники, проколов ткань, впились в кожу.
— Он это, он! — радостно запрыгал незнакомый мальчишка на мокрой тропинке.
— Снимай меч, душегуб, — сурово потребовал один из воинов. — И не вздумай дернуться, не то до княжьего суда не доживешь.
«Ну вот и все…» — ощутил Олег неприятный холодок безнадежности. Он медленно расстегнул пряжку ремня, сложил его пополам и протянул поясной набор с оружием дружиннику. — «Нашли».
Ведун думал, что его засунут в поруб — но вместо этого ратный наряд вывел его на вечевую площадь, отмеченную тяжелым колоколом на «П»-образной дубовой подвеске. Спасибо, не эшафотом. Пожалуй, еще никогда Олег не радовался тому, что попал на Русь, а не в дикую послеримскую Европу, так искренне, как в эти минуты. Смертной казни «Русская правда» не предусматривала. Допрос с пристрастием, виру, право на месть — да. Но только не казнь.
Широкая, изрядно утоптанная площадь, за которой стояли скромные избы, примыкала к тротуару из дубовых плашек, что окружал коричневый каменный дом, представляющий собой правильный куб, крытый крестообразной крышей. Саженей десять высотой, он имел всего два этажа — с узкими бойницами в стенах первого и широкими стрельчатыми окнами на втором. Еще ведуна удивил выпирающий наружу из стены дымоход печи. Тепло на Руси обычно берегли, и дымоходы убирали внутрь, к центру дома. Хотя, кто знает: может, там святилище от стены до стены, и труба посередине нарушит всю духовную гармонию.
Связывать поставленного рядом с колоколом Олега ратники не стали — но копейные острия по-прежнему покалывали его кожу сквозь плотную косуху. Теперь, наверное, походившую на дуршлаг. Один из дружинников забежал в дом, очень быстро выскочил обратно:
— Воротила, на суд в вечевика бей. Дражко, со мной пойдем. И приглядывайте за татем, кабы не учудил!
Ратник в мисюрке вместо обычного для русских воинов шелома пригладил усы, словно пива пенного глотнул, отставил рогатину, взялся за свисающую с колокола веревку, потянул. Вечевик отозвался низким протяжным звоном. Ратник выждал, снова потянул. Потом еще. Бой получался не частый тревожный, не сполошный, а уверенный, неторопливый, как поступь не сомневающегося в своей мощи слоновьего вожака.
Из каменного дома вышли слуги, вынесли сбитый из брусьев щит, накрыли его ковром, затем притащили тяжелое деревянное кресло с высокой спинкой, которое поставили сверху. Торопливо обмели вениками тротуар.
С окрестных улиц начали подходить горожане. С интересом поглядывали они на выставленного у колокола арестанта, разбредались вдоль изб. Когда любопытствующего простого люда собралось тысячи три и по краям площади сделалось тесно, стали появляться бояре и горожане позажиточнее — с посохами, в тяжелых турских[53] шубах. Шли они степенным шагом, снисходительно раскланиваясь с простым людом и чуть спокойнее — друг с другом. Среди прочих Середин узнал Словея Ратина. Купеческий старшина на него даже не глянул и занял почетное место на дубовом тротуаре, в двух шагах от пустующего пока кресла.
Появился воевода караула — он и Дражко вели в поводу гнедую, чалого и вороного коня, на котором от Суздаля скакала невольница. Четвертого, как вспомнилось ведуну, он у старшины со двора так и не забрал. А тот не напомнил, не прислал. Дражко начал развьючивать лошадей, выкладывая на землю Олеговы сумки, узлы, припасы, раскатали шкуру. Воевода тем временем направился в дом. Народ оживился. Начало представления близилось.
— Эх-х… — Олег повел плечами, попытался размять руки, и наконечники рогатин впились в бока и спину еше жестче. Ведун даже крякнул: — Поаккуратнее!
Ратники лишь презрительно хмыкнули.
Собравшиеся горожане зашевелились, качнулись. Из высоких, в два человеческих роста, дверей каменного куба стремительным шагом вышел Угличский князь в легкой, как пух, и дорогой, как золото, епанче из кротовьих шкурок. Этот драгоценный наряд ни в каких дополнительных украшениях не нуждался, однако на плечах правителя княжества лежала золотая цепь из широких и плоских, как на окладне, колец. Вытянутое и розовое, словно сгоревшее на летнем солнце, лицо Всеволода заканчивалось коротенькой узкой вьющейся бородкой, длинные седые волосы перехватывала золотая тиара, украшенная синими и красными самоцветами.
— Волосы? — удивился ведун, глядя на князя, за которым еле поспевала его свита. — Я думал, волосы на Руси отпускают только в знак траура.
Но тут он вспомнил про сыновей князя и понял все. Для потерявшего наследников Всеволода вся жизнь превратилась в траур.
Правитель опустился в кресло, направив ножны меча под подлокотник, поддернул плащ, прикрыл им колени. Свита поспешно выстраивалась вокруг. Кряжистый мужлан справа, в похожей на плюшевую куртяшке поверх стеганого поддоспешника, в свободных кожаных штанах и яловых сапогах, с мечом не на поясе, а на перевязи — наверняка воевода. Тогда относительно молодой, лет тридцати, мужчина в опашне, казавшийся безрукой статуей, — это волхв. Слева — место для служителя богов. Остальные — ближние бояре. Все почему-то без шуб. То ли на охоту собирались, то ли пировал «узкий круг», в котором обходились без условностей. Этакая братчина при князе.
Князь вскинул унизанную перстнями длань, сложил пальцы, оставив поднятым только указательный, кивнул. Из толпы горожан выдвинулся бровастый бородач, ведя за собой плачущую женщину в простом платье из домовины, скинул шапку, поклонился:
— Меховая слобода челом тебе бьет, князь Всеволод. Справедливости просим и заступничества.
— О чем плач?
— Убили-и-и!!! — вырвавшись вперед, женщина упала на колени, уронила голову чуть не до земли: распущенные волосы упали в грязь. — Убили-и, князь-батюшка, до смерти убили-и-и!!!
Она вдруг вскочила, кинулась к Середину, застучала кулаками ему по груди, потом изловчилась и царапнула по лицу — если бы Олег не отпрянул, могла и глаз зацепить.
— Ты, ты убил, змея подколодная, душегуб проклятый, отродье поганое! Ты убил!!!
Ратники лениво выставили копья, ратовищами отодвинули женщину — она подпрыгивала, норовя дотянуться ногтями до ведуна, и громко выла.
— Сказывай, старшина, — пригладил бородку Всеволод, видимо, привычный к подобным истерикам.
Выборный от ремесленников-меховшиков прокашлялся, сделал шаг вперед, опять поклонился, но уже на все четыре стороны.
— Слушай, князюшка наш, заступник, слушай, люд честной! По осени от нашей слободы четверо промысловиков отъехали. Средь них два брата Родионовых, Родиона Кривого внуки. На порубежье с вотяками отправились, к лесам богатым, нетронутым. Ныне ужо вернуться должны были, однако же нет никого. А намедни на Новом дворе этот чужак остановился. — Палец старшины вытянулся в сторону ведуна. — Глянь, а у него мерин Родиона младшего. Приметный скакун, два пятна белых на правом боку. Того мерина все соседи знают, опознали. Он это! Посему помыслили мы, чужак с сотоварищи соседей наших на пути обратном смерти предали, а добро их и прибыток меж собой поделили. Оттого и дождаться мы промысловиков своих не можем. Татям, разбойникам лесным токмо и ведомо, где косточки их гниют. Справедливости просим, княже. Суда честного и виры с душегуба пойманного.
«Вот так ква, электрическая сила, — мысленно выругался Олег. — Почему же конь этот при мне остался? Ах да, у святилища Урсула на нем сидела. А я и внимания не обратил. Хотя нет, обратил. Значения не придал. Больно к месту лишний конь пришелся. Сто шестьдесят гривен за халявную лошадку… Нет, не вытянуть мне такой виры. Придется врать».
— Житомир мой, кровинушка моя, дитятко!!! — в голос завыла женщина.
В душе у Олега что-то дрогнуло, он прикусил губу, дернулся к ней — но укол рогатины быстро привел его в чувства и прочистил мозги. Все мы чьи-то дети. Но это еще не значит, что люди не должны отвечать за свои поступки. У промысловиков и у самих рыльце в пушку: нечего на чужое добро зариться. Пусть цена мелкого хулиганства оказалась слишком высокой — но не тяни руки к чужому, тогда их никто и не отрубит.
— Из каких земель будешь, человече? — повернул голову к нему Всеволод.
— Олегом меня кличут, княже, — склонил голову в коротком поклоне ведун. — Путь свой я начал из Новгорода, так с тех пор и скитаюсь.
— Больно сытым ты выглядишь для калики перехожего, — усмехнулся княжеский воевода. — Чем кормишься?
— С сабли кормлюсь, княже, — глядя на правителя ответил Олег. — Нежить с проклятых мест гоняю, порчу от домов отвожу, лихоманку извожу, когда получается.
— Обвинение слышал? — поинтересовался князь. — Чем отбрехиваться станешь?
— Четверо промысловиков, как я слышу, было. А я один. Нет у меня сотоварищей, чтобы на путников нападать, да и времени на лиходейство такое нет. Не мог я, княже, в лесу сидеть и добычу искать, потому как с князем Муромским этой зимой в поход на торков ходил.
Толпа горожан колыхнулась, двинулась немного вперед. Видать, дело оказалось не таким простым, как все думали поначалу, и теперь каждый старался расслышать подробности.
— Весть мы получили из Мурома, токмо четыре дня назад рать с победой в стены возвернулась, — ласково ответил Всеволод. — Мыслимо ли: рать четыре дня как возвратилась, а ты уж несколько дней как тут?
— О том и речь веду, княже, — повысил голос Олег. — Третье утро я тут всего встречаю. Из Мурома торопился долю свою здесь продать. В Муроме-то цены уж раз в десять, поди, упали. Посему путников по зимнику ловить да в лесу с сотоварищи уговариваться я никак не мог. Времени у меня на это не имелось.
— Слова ладные, — согласился Всеволод. — Да кто подтвердить их сможет?
— Дозволь слово молвить, княже! — выступив вперед, поклонился Словей Ратин.
— Говори, старшина, — указал на него пальцем угличский правитель.
— Слушай меня, княже, слушай люд честной. Третьего дня пришел ко мне этот гость. Привел на продажу коня ратного с седлом степным, со снаряжением воинским, по всему на торкское похожим, невольница при нем была, тоже пленница степная, недавняя. Даже приодеть ее служивый не успел. О походе князя Муромского рассказал он мне во всех подробностях. Посему свидетельствую пред людьми и богами: правду речет ведун. Ходил он в поход с муромцами и с ними же вернулся.
— А может, он специально степняцкое оружие подобрал? — вскинулся слободской выборный. — Дабы людям разум морочить.
— Ты ври, да не завирайся, старшина. — Воевода, признав в Олеге собрата по ремеслу, тут же встал на его сторону. — Где же ты за ради разум поморочить снаряжение степное соберешь? Да еще чтобы свежее, в сундуках не запылившееся, кровью пахнущее?
Толпа загалдела, причем, по тону, уже не требуя крови, а поддерживая обвиняемого. Даже ратники впервые за все время отвели копья и перестали колоть своего пленника. Однако выборный не сдавался:
— А конь-то наш, родионовский!
— Откель коня взял, служивый? — немного расслабившись, откинулся на спинку кресла князь.
— Вдвоем с невольницей на трех конях скакали, княже. Второго заводного не хватало. Минуя Суздаль, встретили на дороге мужика с конем оседланным. Вот этим как раз. Пешим шел, рыжебородый, в тулупе овчинном, в колпаке таком же. Я спросил, не продажный ли конь. Тот полгривны спросил. У меня было, я отдал да рабыню на коня посадил. У степного и без того спина стерта вся под потником.
— Aral — обрадовался выборный. — Где же это видано: на дороге, коня, да под седлом — на продажу ставят? Кто — неведомо, разыскать — никак. Врет служивый, как есть врет!
— И вправду странно, Олег из Новгорода, — согласился князь.
— Думал ли я, что сыск по сему делу возникнет? — пожал плечами Олег, мысленно молясь, чтобы никто не догадался расспросить Урсулу. Она ведь его вранья не слышала, повторить не сможет. — Обрадовался везению своему, коня взял да дальше помчался.
Всеволод задумчиво почесал себя по переносице, потом вскинул голову. У Олега все ухнулось внутри, но…
— Помнишь ли ты вещи детей своих, женщина?
— Конечно, княже.
— Выложите перед ней, что в узлах у служивого. Может, чего и опознает…
Использовать в интересах следствия вещь, пусть и говорящую, правителю в голову не пришло.
Несчастная мать, зачесав волосы, подошла к сумкам и узлам, принялась в них рыться. Над площадью повисла мертвая тишина. Один мешок, другой-Скрутка с тряпьем, чересседельные сумки… Наконец женщина поднялась, вытерла глаза:
— Нет, нет тут ничего нашего, батюшка-князь.
Над горожанами пронесся вздох, который Олег принял за вздох облегчения. Похоже, большинство сочувствовало именно ему.
— Я в затруднении, — громко признал Всеволод. — По всему, не мог воин сей душегубом оказаться. Однако же конь к нему сомнительно попал, тоже спору нет. Что скажете, бояре?
Свита сдвинулась, принялась что-то нашептывать.
— Да ты совсем обезумел, Кареслав! — вдруг громко возмутился воевода. — С похода воин вернулся, а ты его на дыбу вздернуть желаешь!
— То не я, то по «Правде Русской» положено! — ответил волхв. — Коли нет свидетелей по делу о душегубстве, то испытанию надлежит подвергнуть того, кто под подозрение попал.
— А отчего ты помыслил, что не имеется свидетелей? Не искал их никто пока, сыска не чинил.
— А вот это мысль верная, — неожиданно прервал их ссору Всеволод. — Сыска мы не учинили. Засим повелеваю… Отправить до Мурома из дружины двух гридней, а от слободы меховой снарядить четырех родичей промысловиков сгинувших. Спросы по дороге чинить повелеваю, приметы сгинувших смердов и лошадей их указывать. Может статься, и попали они кому на глаза. Понятна тебе воля моя, старшина?
— Понятна, княже, — склонил голову выборный.
— На рысях до Мурома три дня, — пригладил бороду Всеволод. — Коли с расспросами — то все десять выйдут. Да еще назад вертаться… Посему суд новый пусть через пятнадцать дней состоится. До утра сыск снарядите, слышишь, старшина? А ты, служивый… Поручителей у тебя, я так мыслю, нет. Посему время это ты у меня в порубе посидишь.
— Я за него поручусь, княже! — крикнули из толпы.
— Кто это? — не поверил Всеволод.
— Купец наш, Елага Скотин за гостя ручается, — узнал выкрикнувшего купеческий старшина.
— Коли поручается, то пускай, — поднялся с кресла князь. — Скроется — будет с кого за убыток спросить. Стража, отпустите служивого купцу под поручение. И добро ему отдайте, коли чужого там не нашли.
— Держи, служивый. — Опустив копье и похлопан Олега по плечу, один из ратников протянул ему поясной набор. — Как на поганых-то сходили?
— Поганых на наш век хватит, — ответил, опоясываясь, Середин. — Но торков среди них более нет.
— Добре! — довольно кивнул ратник. — На нас зла не держи. Бабы дуры. Увидела коня — и сразу в слезы. А то невдомек, что сынок и сам мерина продать мог. Иной раз в загул пойдешь, так ничего не считаешь. Нагуляется, глядишь, и вернется. Дело-то молодое.
От такого утешения в душе Олега что-то нехорошо провернулось. Промолчав, он пошел к скакунам укладывать и увязывать разворошенное добро.
— Видать, так складывается, у меня тебе придется маненько погостевать, — услышал он ласковый голос купца Скотина и выпрямился.
— За заступничество благодарю, уважаемый Елага. Однако же за что такая честь?
— Рази не должны люди помогать друг другу? — удивился купец. — Опять же, слыхивал я про странствия твои, ведун. Ты от суда не сбежишь.
— Не сбегу, — согласился Середин, забрасывая вьюки чалому на спину.
Связанному честным словом гостю и его невольнице Скотин отвел обширную горницу, внешней стеной упиравшуюся в городскую стену, а единственным небольшим оконцем выходившую во двор над хлевом. Впрочем, через слюдяные пластинки, вклеенные воском в причудливо изогнутый медный каркас, все равно нельзя было разглядеть ничего, кроме светлых голубых и белых разводов наверху и темных прямоугольников внизу. А распахивать створки было рановато. Весна потихоньку вступала в свои права — но еще не травень на улице.
Во время обильного ужина, щедро сдобренного медом и вином, Олег опять сидел напротив густо выбеленной мелом и нарумяненной поверх того хозяйской дочки. Сквозь слой побелки ни изъянов, ни достоинств девичьей красоты было не определить, но на глазок «красавице» стукнул годик пятнадцатый-шестнадцатый. Самое время замуж выдавать. На Руси только мужики в изрядном возрасте о семье думать начинают — когда уже и домом, и хозяйством обзаводятся, содержать жену могут. Девицам же под венец пора, когда молоды и красивы — детей нарожать, пока кровь с молоком, поднять их, чтобы по хозяйству сил хватало крутиться, пока помощники не подрастут.
«Уж не меня ли в женихи прочат? — От неожиданной мысли душа екнула еще глубже, чем в тот момент, когда ратники обвинили его в душегубстве. — Может, оттого и поручился за меня Елага?»
— Да уж, подросла кровинушка, — проследив его взгляд, кивнул купец. — Пора цветочку в мужниных руках распускаться, внуков нам с матерью дарить.
Сердце у Олега заколотилось. Он опустил взгляд, отчаянно придумывая, как отмазаться от нежданной чести. И ведь не сбежать из этого дома — он тут как под арестом!
— Да, пора. И жених достойный есть у меня на примете. Но о сем мы с тобой, ведун Олег, опосля поговорим.
За то время, что прошло до окончания обеда, в голове у Середина созрело множество доводов против возможного предложения. Начиная с того, что после суда он может быть выдан головой родичам пропавших промысловиков, и заканчивая тем, что он нищ, как степная крыса, а невеста — купеческая дочь.
Однако милость богов не оставила охотника за нежитью. Войдя в небольшую светелку терема, в которой хозяин устроил нечто вроде кабинета, Олег не поторопился заговорить первым, молча следил через оконце за въезжающими и выезжающими возками. А купец Скотин, обойдя высокий пюпитр с чернильницей и стянутыми нитью перьями, выглянул в окно, затем опустился на укрытый густым персидским ковром сундук, указал Олегу на тот, что стоял в углу.
— Есть у меня к тебе просьба малая, мил человек. Да что просьба — так, безделица.
Подобным образом о свадьбе дочери обычно не говорят, и ведун сразу приободрился.
— Уговорились мы о свадьбе детей наших с одним из купцов новгородских. Купцов знатных, видных. У детей его уже по две ладьи за товарами ходят. Породниться с ним и бояре бы за честь считали. Но старший сын, так получилось, все еще холостым ходит. Нехорошие слухи долго о нем сказывали, волхвы гибель предрекали. Однако же жив он и поныне, все предсказания презрев.
— Значит, крепкий парень, — облегченно кивнул Середин. — За таким будет, как за каменной стеной.
— Да, крепок и удачлив, коли злые духи управиться с ним не могут. Сговорились мы, по весне перед ледоходом он на смотрины сюда прибудет. Мыслю, со дня на день явится.
— Что же, коли повезет, то я его увижу. До суда княжеского мне еще больше десяти дней ждать.
— Ну тебе опасаться нечего, ведун Олег, твоя честность известна. Ты душегубства свершить не мог. А вот меня уж который месяц беспокойство гложет. Зориславу, кровиночку мою, в чужие руки отдаю. Болит сердце отцовское. О прошлом годе сыновья на ладье на острова бриттов холодным путем с товаром ушли, да по сей день никаких вестей от них нету. Теперь доченьку единственную от дома родного отрываю… — Купец скинул тафью, мотнул головой, пригладил волосы. — Дабы сердце отцовское успокоить, хотел бы я узнать, какой будет жених наш в душе своей, чист ли сердцем, честен али нутро у него гнилое, черное.
— Это мудро, — согласился Олег. — Только как это сделать?
— Как обычно, — даже удивился Елага. — Узнать надобно, каков он во хмелю будет. В трезвом виде человек завсегда сдержать себя умеет. Плохое скрыть, доброе выпятить. А коли подпоить его от души, тут он уж не сдерживается, во всей красе себя кажет. Буйный силу норовит показать, жадный капли добирает, щедрый угощать всех рвется. Подлый хитрит, добрый помощь обещает. Во хмелю токмо человек душу свою истинную и кажет. А душа, нутро человеческое так или иначе наружу вылезет. С ним, нутром, жене жить и придется.
— Верно, — рассмеялся Середин. — Я со своими заговорами и зельями иногда забываю, что существуют более простые пути.
— Посему просьба у меня к тебе, мил человек, — наконец перешел к сути дела хозяин. — Ты новгородец — он новгородец. Ты молод — он молод. Ты человек достойный, с князьями за одним столом сиживал, с тобой и мне, и ему знаться почетно. Напои гостя моего, когда на смотрины приедет. Напои, сколь в него влезет, а уж мы посмотрим, стоит ли честь принимать али лучше отказаться от жениха со всею вежливостью.
— Ну да, — поморщился ведун. — Это значит, и самому нахрюкаться по самое не хочу.
— А чего, дело молодое, — отмахнулся купец. — Кто же в ваши годы до исподнего не пропивался? Однако же ныне все мужи солидные, дела держат да полки водят. Вот коли я с женихом вдруг медов хмельных переберу али у меня в доме знакомцы гулящие окажутся — гости неладное подумать могут. Про меня, про дела мои, связи. А если гость молодой и достойный с женихом повеселятся — что же в этом стыдного?
«Ах, вот оно что, — наконец понял Середин, зачем он нужен купцу. — По уму, сыновья с женихом перепиться должны. Да нет их ныне. Сам купец пить много не может — солидность нужно сохранить. И связи требуется показать весомые, приличные. Гуляк всяких в дом не пригласишь. Вот Елага и выкрутился: у ведуна Олега репутация известная, его среди знакомых иметь почетно. А коли переберет ведун с женихом — так то „дело молодое“. Отчего и не перебрать на пиру-то?»
— Так что скажешь, мил человек? — с тревогой поинтересовался хозяин. — Погуляешь с гостем нашим?
— Ква. На халяву и уксус сладкий, — рассмеялся ведун. — На пиру повеселиться — служба невеликая. Запасай меда, проверим жениха вашего на прочность.
Свой разговор Елага завел очень вовремя — уже на следующий день Олега разбудили шум, крики, конское ржание. Ненадолго наступило затишье, а затем во дворе завопили, хлопая крыльями, куры, захлебнулся предсмертным визгом поросенок, забегала дворня, часто стуча дверьми амбаров.
— Что там, господин? — Урсула так же, как и ведун, из отведенной комнаты почти не выходила. До окончания суда она «по описи» числилась собственностью Олега, и продать ее Середин не мог.
— Не иначе, пир большой готовится, — отошел от окна ведун. — Гости долгожданные, видать, прибыли. С дороги, по обычаю, в баньку сходят, попарятся. А хозяева пока на стол соберут, родичей оповестят. Придется тебе сегодня тут посидеть. «Нижних» мест сегодня у стола не предвидится.
Он распустил узел тюка и полез за свежей шелковой рубашкой. Была у него красная, еще в Белоозере купил. Как раз праздничной считается. И штаны чистые хорошо бы надеть.
Вскоре по двору поползли запахи жаркого, перемешиваясь с кисловатым ароматом пирогов и густым паром рыбного варева. Где-то через час опять заскрипели ворота, загудели низкие голоса. Не сдержав любопытства, Олег отворил окно, высунулся во двор. За краем укрывающей хлев дранки он разглядел лошадь под расшитой цветным картулином попоной, еще одну под седлом. Чуть дальше стояли двое мужчин в турских негнущихся шубах. Дородная тетка обмахивала платком девицу в высоком венце, украшенном самоцветами, с жемчужной понизью, с височными золотыми кольцами, в монисте из золотых колечек вперемежку с цветными камнями — просто ожерельем эту кольчугу, спускающуюся до груди, назвать было нельзя. Вместо обычного русского сарафана девица облачилась в расшитое золотой нитью платье из китайской парчи. Тоже, кстати, тяжесть изрядная.
«Килограммов тридцать, на глазок, на невесту напялили, — прикинул ведун. — Дело явно идет к смотринам».
— Идут!!! — промчался через двор мальчонка лет десяти.
Невеста с теткой шарахнулась куда-то за сарай. А может, и в дом отступили — из-за хлева не видно. Мужчины, поворачиваясь, сдвинулись к стене, лошади неспешным шагом пошли вперед.
С дальнего конца двора появились трое высоких молодцев во влажных полотняных косоворотках, коротких подштанниках и лаптях, прошли к дому. Ведун мысленно отметил, что лошади от них не шарахнулись, чуждого духа не почуяли. Значит — люди, не нежить какая маскируется.
— Сейчас позовут… — Он закрыл окно, оправил перетянутую поясом с саблей рубаху. Подумал — и саблю снял. Все же на пир, а не на сечу собирается. Купцы — люди не ратные, мечей в обычное время не носят. Что же он станет, как белая ворона, оружием бряцать? Жалко, шубой никакой не обзавелся или цепью золотой. Придется чуть не голышом сидеть, без мехов и украшений.
— Боярин, батюшка Елага к столу тебя кличет! — постучал кто-то в дверь и тут же умчался, даже не убедившись, что его услышали. У всех имелась масса дел.
— Ну, Урсула, не поминай лихом, — опять оправил рубаху Олег. — Сегодня у меня тяжелый день предполагается.
В трапезной, несмотря на распахнутые окна, было душно, жарко, тесно. Солидные люди парились в шубах и шапках, однако в рубахе и простоволосый Олег оказался не один. Среди стоящих особняком молодцев таких было двое: один русый, другой брюнет, оба в синих рубахах, алых портах, перепоясаны широкими ремнями с костяными накладками, но без мечей. Третий, как и положено русскому, вместо волос носил тафью, шитую золотой нитью и жемчугом, и прел в пурпурном суконном кафтане, отороченном скромным горностаем. Пояса у него не имелось, на пальцах поблескивали перстни и даже одна печатка, с шеи свисала массивная золотая гривна, соединенная спереди короткой цепочкой, на которой поблескивал массивный сапфир. Голубые глаза, розовые щеки, небольшое, но вполне заметное брюшко… Лет двадцать, может, чуть больше. Несмотря на возраст, бородка и усы еще только начали пробиваться, придавая низу лица сероватый оттенок.
Парень повернул лицо навстречу вошедшему, замер. У Олега тоже возникло чувство чего-то знакомого, которое быстро превратилось в узнавание.
— Любовод?
— Ведун!
Они кинулись навстречу друг другу, стиснули в объятиях, закрутили, похлопывая по спине.
— Ты тут откуда?
— Да так, поручение одно имеется. А ты?
— Занесло…
Оба отступили, внимательно разглядывая друг друга.
— Ты, вижу, и вовсе заматерел, купец.
— Да и ты на калику не похож более, колдун бродячий. В шелках, в атласах.
— Ну не всем золотом блестеть…
— Не ожидал. Всякого в Угличе ждал, но такого… Отчего не приехал ко мне ни разу?!
— Не поверишь, три раза пытался. И каждый раз кувырком дорога ложилась, не добирался. Хорошо хоть, ты ко мне… Только как зимой-то? Лед на реках! Где ладья твоя?
— Две, ведун, две. Не поверишь, на Шексне перед волоком в ледостав попал. Всего несколько дней до дома не хватило. Пришлось в Белоозере зимовать. Часть товара там продал, часть по зимнику на санях до Новгорода отцу отправил. Да тут недалече. Я… — Любовод запнулся. — Я с поручением малым… А ладьи до Углича старый Коршун после ледохода приведет, аккурат по половодью. Вон, глянь, сын его, Ксандр. Тоже ужо кормчий умелый, — указал на русого голубоглазого молодца Любовод. — Да и боец неплохой. Кулаки с два моих каждый. — Купец наклонился к самому уху ведуна и шепнул: — Христианин…
Плечистый, как и новгородский купец, такой же высокий парень, несмотря на коряво-вавилонское имя, физиономию имел откровенно рязанскую, а потому Олег уточнил:
— Ксандр?
— Александром во Христе окрестили, — поправил молодец. — В честь святого Александра.
— Это какого — воина-великомученика или епископа-борца? — не преминул похвастаться эрудицией Середин.
— Александра Александрийского, — вскинул голову молодой кормчий.
— Язык сломаешь, — поморщился Любовод. — Лучше просто Ксандр. Опять же, и нежить лесная али колдуны городские имени не услышат, порчи не наведут. Я не про тебя, ведун.
— А хоть бы и про меня, — отмахнулся Олег. — Всякое творить приходилось, не обидчивый.
— Елага идет! — стрельнул глазами за плечо ведуна Любовод. — Ты смотри, со мной рядом садись. Тут, кроме как с тобой, и словом перемолвиться не с кем.
— Здравствуйте, гости дорогие, — поклонился на три стороны хозяин. — Благодарю, что дом мой вниманием своим почтили, уважили. К столу прошу, гости дорогие, откушать, чем богаты.
Прислуга споро вынесла блюда с пирогами, кувшины, братины, викии, выставила ближе к хозяину кубки, а ниже по столу — медные ковши, деревянные корцы и ковкали. Елага Скотин занял место во главе. На лавке по правую руку от него, потянув за собой Олега, уселся новгородский гость. Его спутники очутились по рангу далеко у окна, в самом низу стола. По левую поместились жена и дочка, и таким образом Любовод и Зорислава оказались практически напротив друг друга и тут же развели взгляды: невеста на отца, жених на своих товарищей.
Елага, пока рассаживались прочие гости, многозначительно приподняв брови, указал на низкую медницу — медную емкость, формой похожую на обычную крынку. Середин спохватился, вспомнив про обязанности, налил полные кубки себе и Любоводу: с таким другом и напиться не грех. Пироги хватать пока не стал — с них пиршество только начинается. А застолье обещало быть долгим.
Под пироги гости выпили за Макошь, покровительницу наполненных кошельков, и за Марцану, богиню прибытка, за Похвиста и Стрибога, столь важных для путешественников. А после здравицы Сварогу и Даждьбогу слуги — мальчишки лет десяти, две девицы в подвязанных под самой грудью сарафанах и две женщины в возрасте — вынесли блюда с целиком запеченными поросятами, стерлядью пуда на два, из раскрытой пасти которой торчала щука, а у щуки — золотистый карась с вареной луковицей. Опричным блюдом стал прямоугольный серебряный поднос, на котором лежали грудой подрумяненные куски говядины, залитые сверху густым мясным соусом. Емкости с вином и медом поменяли на полные, в том числе и отдельную медницу для жениха.
— Вот, прими от меня в знак уважения, дорогой Любовод, — наколов на нож кусок мяса, протянул его гостю Елага. — Купец ты молодой да успешный, про то мне известно. За три года с одной ладьи прибытку на две получил. И ладно бы только на саму ладью. Но ведь и на товары, дабы трюмы ее заполнить, серебра хватает!
По череде гостей прокатился одобрительный гул — это мастерство они понимали и ценили.
— Прими и ты в знак уважения, дорогой Олег-ведун. — Такого жеста Середин как-то не ожидал и в первый миг даже растерялся. Но быстро сообразил, выдернул свой ножик, сдернул мясо на ломоть хлеба. — Наслышаны мы про честность твою, про деяния разные, что во всех концах земли русской ты творил. За то тебе от меня поклон.
— Прими и ты в знак уважения, дорогой Касьян, брат мой двоюродный. Все мы знаем, как с Персии ты, что ни год, вдвое больше самоцветов тамошних да индийских везешь. Прими и ты…
Середин понял, что раздача опричного мяса превращена в банальную процедуру представления гостей, взялся за кубок, повернулся к старому товарищу… И обнаружил, что тот слушает хозяина с напряженным вниманием. Деловая часть банкета: будущий тесть демонстрирует свои связи. Дальний знакомый ведь по первому приглашению на пир не придет, у всех своих дел хватает.
Ведун пожал плечами, съел мясо. Потом притянул блюдо с поросенком и начал его неторопливо кромсать, перекладывая к себе ломтик за ломтиком. Деловой части хватило как раз на обе задние ноги и хвостик. И еще на изрядный ломоть стерляди. Когда были представлены все, один из гостей поднял корец за тех, кто в дороге, и за милость к ним богов. Затем заскучавший ведун предложил выпить за то, чтобы реки не пересыхали — и тост был принят на «ура». Чтобы ветра были попутными — опять на «ура». Третьего тоста он произнести не успел: Любовод вдруг поинтересовался у одного купца, не углубляли ли персы гавань в Реште, у другого — как ныне держится мол в Мерсине и отстроился ли город после пожара. Третьего озадачил вопросом о прошлогодней мене воска и сала на кружева, после чего поднялся, положил руку Середину на плечо:
— Прощения просим. Мыслю я, друг мой Олег покажет, где тут ветром свежим дыхнуть можно, и прочее.
Молодцы на конце стола тоже подпрыгнули и начали выбираться к дверям. Во дворе Олег попытался провести гостей к домику над выгребной ямой, но они остановились возле сваленного стожка сена и дружно рухнули в него.
— Да-а, — почесал нос Любовод. — Косточки они мне счас перемывают… Ксандр, может, слазишь, послушаешь?
— Куда лезть-то? — обвел рукой бревенчатую стену молодой кормчий. — Токмо хлев да окно с девицей.
— Девицу не трожь! — предупредил Олег. — Это моя невольница. Никому не дам, сам съем!
— Да ты никак спутницей обзавелся, бродяга? — задорно толкнул Олега в плечо новгородец. — Чем это она тебя проняла?
— На все воля богов, Любовод, — отмахнулся Середин. — В поход на торков я с муромцами ходил. Разнесли поганых в пух и прах, обобрали до нитки, а мне их добычи вот эта малышка досталась.
— А чего не скинул сразу, на серебро не поменял?
— Самому нравится. — Решив не вдаваться в подробности, отрезал ведун. — А ты чего тут закрутился? Елага, как я заметил, богатством особым не прославился.
— Отец дело замыслил расширить, в Угличе пару лавок заиметь. А зачем на пустом месте начинать, коли уже готовым попользоваться можно? Породнимся со Скотиным, станем через его прилавки добро сбывать. Что своих ладей он лишился, ведаем. Но лавки и приказчики при нем остались. А ладьи у нас с братьями есть, сгружать не успевают. Хотя батя мне как сказал? Поезжай, посмотри. Коли девка понравится — так бери, лавки отца ее и приданое в самую жилу придутся. А не ляжет на сердце — так и вертайся взад, сами на Углич выход найдем.
— И как девка тебе? — полюбопытствовал Середин.
— А чего, девка в теле, — довольно ответил купец. — Есть за что подержаться, где прижаться, погреться под одеялом. Крепкая вся из себя. Рожать без тягостей станет, не захворает. И воспитана в доме купеческом, хозяйство вести умеет.
— Экий ты, Любовод… — После пары литров коварного греческого вина у Олега появилось нездоровое желание поучить кого-нибудь уму-разуму. — Все у тебя токмо о суете. В теле — не в теле, красивая — не красивая. Как хозяйством занимается, как детей рожает. А о любви ты подумал? О душе, о страсти?
— Чего? — не понял новгородец.
— О душе, говорю, — вздохнул Середин. — Тебе ведь с ней остаток дней своих до самого гроба жить. Представляешь — еще лет пятьдесят в одном доме с женщиной обитать, с которой и поговорить не о чем, и обсудить чего невозможно. Которая слишком тупая и ничего не понимает или слишком умная и корчит из себя цацу рафинированную.
— Рафи… Чего?
— Ну характер-то совпадать должен. Не то не жизнь, а сплошная ругань получится.
— Когда мне с ней ругаться-то, ведун? — хмыкнул купец. — Я, пока лето, в пути, а как к зиме вернусь — по лавкам в отъезде. Коли из каждых десяти дней в году два вместе проведем, и то ладно.
— Нет, ты не прав, — замотал головой ведун. — Ну сам подумай, Любовод, вернулся ты из странствий своих, приключений пережил немало. Хочется рассказать кому, поделиться. Хочется, чтобы кто-то попереживал за тебя, восхитился. А жена половины слов вовсе не понимает, а про прочее — ее больше число яиц у несушек заботит, нежели то, как ты в шторм через рифы перескакивал. И так — при каждом возвращении.
— А ведь дело ведун молвит, — неожиданно поддержал Олега молодой кормчий. — Помню, пока отец в плавании, мать все себе места не находила. А как вернется, кидалась на шею, спрашивала, что и как, и пока отец рассказывал, охала и пугалась, а он смеялся и на руках носил. И льнули друг к другу, аки голубки. Мыслю, коли жене моей без разницы будет, как я плавал, с чем вернулся, так я себе другую лучше заведу. Чтобы боялась за меня, чтобы на руках носить хотелось. А хозяйство… Че хозяйство? Все едино я из похода больше привезу.
— Ишь, каковы… Ждала, кидалась, плакала, боялась… — поморщился Любовод. — А поди ты угадай, станет она такой душой любящей, как сказки рекут, али просто обязанность пред богами справлять будет?
— А не только на щеки румяные и понизь жемчужную смотреть надобно, — наклонился к нему ведун. — Поговорить надобно, за руки подержаться. Узнать, споетесь ли, как голубки, али сразу как кошка с собакой разлаетесь.
— Ну да, самый умный, — криво усмехнулся новгородец. — Кто же меня к ней подпустит до женитьбы-то? Мы, чай, не простые смерды, чтобы по стогам на поле кувыркаться. Пока не сговоримся, клятвы пред богами не дадим, нас наедине никто ни в жисть не оставит.
— Сложности придуманы специально для того, чтобы их преодолевать, — с умным видом выдал известную банальность Олег. — Зорислава ведь постоянно с матерью не сидит. С нею часто девка какая дворовая, а то и вовсе одна кукует. Девку можно либо соблазнить, либо подкупить. Пробраться к Зориславе в светелку, посидеть с ней, поговорить. Поцеловать, если получится. Остальное и после свадьбы сотворить можно, коли друг другу глянетесь.
— О чем же я с ней говорить стану? Я же вижу ее в первый раз!
— Да какая разница, Любовод? — отмахнулся ведун. — О погоде, о шелке, о лапте с качелями. Сперва скажешь, что ослеплен ее красотой, что у нее губки-кораллы, глаза, как сапфиры, брови, как горлатки соболиные. Ну похвали, в общем, красотой восхитись. Дескать, в душу запала. Ну и голос ее похвали, как у жаворонка. Спроси, есть ли у них тут, в Угличе, жаворонки. Скажи, что сам больше соловья любишь. Сидишь у куста жасмина — а он поет, невидимый. В пути дальнем соловья услышишь, дом вспоминается. Или про соболей спроси, часто ли попадаются. Это ведь без разницы все. Если глянулся ты девице, она любой разговор поддержит. Хоть про соловьев, хоть про то, как в тесте их запекать. А не глянулся — никакой разговор не склеится. И нужна тебе жизнь, когда дома словом не с кем перемолвиться? Когда миловаться на сторону бегать приходится?
— Быть посему! — решительно согласился жених. — Хозяйка она, может, и умелая, а со стряпухой отцовской я никогда общих слов не находил. Ксандр, ты первый закивал? Тебе и девку невестину соблазнять. Коли не получится, ты, Берислав, серебра ей посулить попробуй. Хочу с женой будущей наедине маненько поболтать. А мы, ведун, пойдем в трапезную. Хватит им меня обсуждать, пора мед пить да веселиться.
К возвращению жениха число гостей заметно поредело, однако Елага выглядел повеселевшим, а на щеках невесты, уткнувшейся взглядом в стерляжин плавник, румянец проступал даже через толстый слой косметики. Видать, родичи и друзья жениха одобрили, напутствия невесте дать успели.
Едва Любовод занял свое место, хозяин дома провозгласил тост за родителей. Все выпили, немного перекусили, после чего Олег, вспомнив свое обещание, предложил выпить за присутствующих. Потом за гостеприимный дом, потом за богатство этого дома, потом за его хозяина. Новгородский купец внезапно вспомнил про поход, из которого вернулся ведун, начал расспрашивать подробнее, и по ходу дела они выпили за русское оружие, за землю, за богов, за коней и князей. Причем за добрый десяток пили за каждого в отдельности.
Затем Любовод начал подговаривать Олега на участие в прибыльном походе — перейдя на шепот и опасливо поглядывая на оставшихся купцов. Осталось гостей, надо сказать, не много. Большая их часть и невеста с матерью ушли, а прочие, сбившись в компанию вокруг хозяина, что-то обсуждали, лишь изредка поглядывая на жениха и его друга. А потом…
Потом настало утро.

— Уй, электрическая сила… — перекатившись на бок, схватился за голову Олег. — Не иначе, самогон купец в вино подмешивает. Урсула, сейчас утро или еще вечер?
— Утро, господин.
— Значит, я уже должен был проспаться… Как я попал-то сюда?
— Ночью слуги принесли, господин.
— Раздели и уложили?
— Я раздела, господин.
— Спасибо, Урсула. С добрым утром. Ой, электрическая сила… — Ведун попытался сесть, и от резкого движения голова взорвалась острой болью. — Похоже, вечер прошел успешно. Укропной воды хочу. Много. Ты вчера хоть поела?
— Мне не хочется, господин.
— Врешь, конечно, полдня без еды — тут и жирный боров от голода взвоет, не то что хрупкая девочка.
— Меня за плохое исполнение по два дня без еды держали, только пить давали.
— Не хвастайся. — Осторожно встав, Середин притянул к себе рубаху. — Нет наказания страшнее похмелья. Вот, электрическая сила, все-таки залил рукава чем-то. Поищи другую в узлах, сделай милость.
— На сундуке лежит, господин. Я с вечера расправила, дабы складки разошлись.
— Умница, малышка. Ты просто сокровище… — Олег хотел добавить, что за такую сообразительную невольницу нужно не двадцать, а двадцать пять гривен просить, но вовремя прикусил язык. Девчонке подобная похвала могла и не понравиться. — Пойдем-ка со мной в трапезную. Может, я и найду что. Тебе — перекусить, мне — воды укропной.
В трапезной выяснилось, что подобных страждущих немало. После вчерашнего пира у купца Скотина засиделось гостей десять из угличских горожан, да и Любовод тоже успел подняться. Здесь уже был накрыт натуральный похмельный стол: соленые огурцы, кислые щи, квашеная капуста, в глиняных крынках стояли холодные квас и хмельной мед. Жестом отправив невольницу в низ стола, Олег налил себе полную баклажку кваса, выпил, налил снова, сел рядом с другом:
— Ты уже встал али еще не ложился?
— Не идет сон, ведун. Не идет. Не каждый день в жизни жениться приходится. Прав ты был намедни: ошибешься един раз, да всю жизнь остатнюю маяться придется. А эта малявка и есть твоя невольница? Чего тощую такую брал? Сбоку положишь — колоться будет, под себя подомнешь — сломается.
— Мал золотник, да дорог.
— Этот-то мешок с костями — золотник? Не смеши меня, друг. Я девок покраше по две штуки в поход беру команде баловаться. Таких коли купить, и взбунтоваться могут.
— А мне она нравится. Так что не развивай тему.
— Как скажешь, друг. Просто хотел тебе погорячее в подарок привезти. Одному, понятное дело, скучновато бывает. Ты насчет похода-то надумал? Хороший прибыток принести может. Сам-пять, а то и более. Коли пойдешь, возьму любым серебром в долю.
— Какой поход?
— Да ты чего, ведун? Али думал, я хмельной болтовней вечор занимался. Ты сам-то мне про торков правду сказывал?
— Еще бы! Вон, невольницу-то видишь? В том походе и взял.
— Значит, разнесли их в пыль?
— А то!
— Ну так сильно про то кричать не надо, — перейдя на шепот, наклонился к Олегу новгородец. — Вспомни, после того как Владимир хазар разгромил, на Волге неспокойно стало. Раньше каган путь торговый охранял, а ныне его нет, и киевские руки коротки, не дотягиваются. Оттого и баловали степняки последнее время. Что ни год, несколько ладей пропадало. Они, торки, грабили. Половецкие ханы и то токмо дань подорожную берут. А коли кто купца тронет — конями на части рвут. Торки же ловить да догола грабить любят. А самих купцов с людьми в неволю продают. Сиречь продавали. Теперича на станут…
Любовод плеснул себе меду, выпил, закусил щепотью квашеной капусты с рыжими прожилками моркови и пунцовыми клюковками.
— Я это к тому говорю, что народ торговый ныне по Итилю изрядным флотом ринется, цены упадут, прибытку на Хазарском море не сыщешь.
— Итиль — это Волга, Хазарское море — Каспийское, — перевел ведун. — Ты чего на степной говор перешел?
— Всяк по-своему кличет, — отмахнулся Любовод. — А море коли по-русски, то Персидское. Ты меня не сбивай. Ведомо многим, верстах в ста от Волги на восход еще река течет полноводная. Но коли уж на Итиле от торков спасу не было, то река эта вовсе через сердцевину их владений протекает. Понятное дело, не было по ней ходу никому и никогда. А выше, я так мыслю, неведомые земли, неведомые страны. Товары новые, не цененные до сего часа. Сколь захотим, столько серебра и спросим. Понимаешь? Никто там до нас не плавал! За многие века первый раз новый путь открылся. Причем про то покамест мало кто слыхал. А кто и слыхал — так ведь не каждый и купец. А кто купец — не каждый сообразит, не сразу ладьи в путь собрать успеет. Первыми станем, ведуи, понимаешь?
— Урал, — вспомнил ведун.
— Что «урал»? — не понял купец.
— У нас эту реку называют Урал. С Волгой по размеру она, конечно, не сравнится. Но полноводная и довольно длинная. На восток далеко уходит.
— Ну тогда ты мне просто необходим, ведун.
— Да я мало что про нее помню. Так, в общих чертах.
— Остальные и вовсе ничего не ведают. Так как, поплывешь?
— В общем, мысль интересная, — пожал плечами Олег. — Я бы, пожалуй, сплавал. Но тут одна закавыка имеется. Я, Любовод, под судом тут сижу.
— Под судом? — не поверил купец. — Это как?
— Князь Всеволод сыск ведет. Промысловиков у них тут четверо пропали.
— А ты тут при чем?
— Да понимаешь, — еще больше снизил голос Олег, — на мою невольницу четверо архаровцев глаз почему-то положили. Побаловаться им очень хотелось.
— Ну и?..
— Да не знаю я, что с ними случилось! — резко отодвинулся Середин. — Сгинули…
— Понял, не дурак, — расхохотался Любовод. — Не будет тебе девки в подарок. Когда суд-то?
— Да уж дней через семь.
— Успеешь. Ледоход со дня на день начнется, но пока лед сойдет, пока заторы все переломаются, дней десять пройдет. Да еще время надобно Коршуну старому ладьи сюда перевести. Так что, считай, дней двадцать. Успеешь.
— А если засудят? Виновным признают?
— Ну да, засудят! — рассмеялся, словно удачной шутке, купец. — Ты же колдун. Глаза отведешь, разум заморочишь, да и останешься невинным, аки овечка белая. Не желаешь в поход идти — так прямо и скажи. А за рабыню не беспокойся. Хочешь — продадим быстро, хочешь — в руках надежных оставим. А хочешь — с собой возьмешь, дабы не скучала. Я тебе на второй ладье каюту в полное владение отдам. Будешь плыть, как купец зажиточный. В совершенное свое удовольствие.
— Каюта, свежий воздух, неведомые страны… Это просто круиз какой-то. И за это я еще и деньги получу?
— Полную долю от вложенного.
— Уговорил. Коли суд выиграю, с тобой ухожу.
— А коли проиграешь, со мной удерешь! — довольно расхохотался Любовод и хлопнул его по плечу: — По рукам, колдун. С тобой, мыслю, дорога веселее будет. А то и перемолвиться толком не с кем. Надо токмо прикинуть, какие товары брать. Что там за племена обитают, чем богаты, чего им не хватает?
— Ну… — зачесал в затылке Олег. — Во-первых, помнится, леса там в верховьях густые, так что мехами их, скорее всего, не удивишь. Камней там должно быть много разных — Урал все-таки. Драгоценные, полудрагоценные, асбест. Больше с ходу не скажу. Специально теми местами не интересовался. Так, по верхам всякого нахватался.
— И на том спасибо, — задумчиво молвил купец. — Коли им меха ни к чему — может, у них цены пониже. Все едино через Хазарское море вертаться, можно и в персидские порты заскочить. Самоцветы — тоже неплохо. Индийские больно дороги. А тут, глядишь, собьем цены. А асбест — это что такое?
— Ткань каменная. С виду, коли хорошо сделана, на обычное полотно похожа, но в огне не горит совершенно. На асбестовых кружевах мясо над костром жарить можно, и никакого вреда им не будет. Даже не испачкаются — жир-то выгорит.
— А верно сие? — жадно блеснули глаза Любовода.
— Про асбест — ручаюсь. Что касается кружев — то уж какие руки с нитями работали. У иных и из шелка одна ветошь получается, и та плохая.
— Ведун, ты просто клад, — тихо заметил купец. — Коли князь в поруб посадит — украду.
Хлопнула дверь, в трапезную заглянул русый Ксандр.
— Хозяин, — ехидно ухмыльнулся он. — Дозволь словом наедине перемолвиться.
— Извини, ведун, — поднялся купец. — Отойду ненадолго.
Однако второй раз Олег увидел его уже поздно вечером, когда мир полностью ушел во власть Сречи, и только мерно коптящие масляные светильники удерживали возле себя небольшие круги желтоватого полумрака. Не постучавшись, Любовод ворвался в горницу, рыкнул на Урсулу:
— Пошла вон! — ухнулся на лавку рядом с Олегом. — Не спишь, ведун?
— Сплю, — хмыкнув на глупый вопрос, расстегнул пояс Середин. — Не видно, что ли?
— Ведун! Что за девка, ведун! Краше не видел никто. Она в светелке без красоты наведенной была — а все едино красна, ако заря алая! Руки, как пирожки, губы к ним так и тянутся. Щечки бархатные, губы, как малина, сладкие. Ой, Лада, ведун, как она красива! Словом с нею первым перемолвился — а как всю жизнь рядышком провел душа в душу. Она меня и без слов понимает, по взгляду мысль читает любую. Веришь, ведун, раз сошлись, ан не расстаться было, пока матушка ее не встревожилась, что Зорюшка моя к ужину выходить отказалась. Пришлось прятаться да уходить опосля. В шаге друг от друга сидим, а руки как сами навстречу друг другу тянутся. И говорим, и говорим, а глазами уж вместе соединилися!
— О чем говорили-то? — Олег едва не улыбнулся по-детски наивной влюбленности приятеля.
— О чем? — попытался вспомнить Любовод. — О соловьях вроде… Ох, ведун… — Купец порывисто обнял Середина. — Вовек тебе не забуду совета доброго. Знаю ныне, знаю, что за жену беру, нет более сомнения. К такой супружнице с любого конца света тянуть будет, ради нее любое море-окиян переплывешь, для нее главные сокровища сбережешь, к ногам бросишь. Чего ты молчишь, ведун? Скажи же что-нибудь!
— Чего тут сказать? — пожал плечами Олег. — Завидую. Такой страстью к жене воспылать — великое счастье. А то ведь бывает, в того влюбишься, к кому не только прикоснуться, кого даже видеть издалека изредка удается. Кто другому телом принадлежит, и никаких шансов у тебя нет. А тут… Твоя она, Любовод, твоя и никого более.
— Делать-то, делать что теперь?
— Спать ложиться, Любовод. Прошлая-то ночь бессонной прошла. А поутру я к Елаге схожу, разузнаю, что у него за настроение.
— Мыслишь, не по нраву мог прийтись?
— Мыслю, по нраву от начала и до последней минуты. Во хмелю не буянил, по бабам не рвался, а дело прибыльное обсуждал. Сам ухватистый, отец богат, дело у вас вырисовывается общее. Чего тут может быть не по нраву? Твоя будет Зорислава, твоя до последнего ноготка. Иди, спать ложись. Она к тебе во сне явится.
— Правду речешь, ведун?
— Правду, правду.
— Ну… Ну тогда я пошел! — Любовод еще раз обнял Олега, да так, что кости хрустнули, и заторопился из горницы.

* * *

Долгожданный ледоход стал для Углича поводом к новому празднеству. Народ вынес столы на улицу, перекрыв всякую возможность передвигаться по городу; все ели блины, густо поливая их янтарным тягучим медом; каждого прохожего чуть не силой волокли к столу и не отпускали, пока он не съест хотя бы пару блинов — в честь бога Хорса и в честь пришедшей весны. Хмельные напитки пили просто так, а после полудня настало время лихаческого соревнования — кто быстрее с берега на берег по льдинам перебежит. Желающих нашлось немало, причем никто, к удивлению Олега, не утонул. Правда, пятеро в воду все же провалились.
Победителя определял лично князь Всеволод, пришедший на берег со всей свитой. Трое бояр помоложе даже поучаствовали в гонках и не провалились — хотя особых достижений не выказали. Шустрее всех оказался вихрастый мальчуган, промчавшийся от берега до берега, словно посуху. Он и получил из рук правителя кинжал с узорчатыми ножнами.
Глядя на все это, Олег надеялся, что суд, который по срокам должен был состояться на следующий день, отложат — не то у людей настроение, чтобы расправы чинить. Но уже поутру к нему в горницу заглянул Елага, кивнул:
— Сбирайся, гость дорогой, до полудня подойти потребно. И ты, девка, одевайся. Коли за хозяином твоим вину найдут, добро его на виру отдавать придется. Словей Ратин коня твоего приведет, ведун Олег, за коим ты так и не явился, тутошное добро слуги увяжут.
— Прям в последний путь провожаете.
— Ты не думай, — смутился хозяин. — Я в честности твоей уверен. По-твоему обернется — приму с распростертыми объятиями. И горницу сию велю не убирать. Вертайся. И за помощь твою благодарен, и для Любовода новгородского, вижу, ты товарищ близкий. Всегда тебя видеть рады будем. Токмо ныне… По суду все в аккуратности делать потребно. Добро все не выложишь — неладное заподозрить могут. Сговор, укрывательство. Ни к чему.
Из ворот купца ведун выехал верхом, ведя в поводу двух лошадей — словно собрался в дальний путь, но на деле проехал всего полторы сотни саженей. Оторвавшись от Елаги, он оказался как бы один пред судом княжеским и народным. Урсула была не в счет, она по современным законам ничем не отличалась от прочих вьюков. Навстречу Середину примчался, ударив неожиданностью по ушам, звон угличского вечевика.
На площадь Олег явился одним из первых. Стража его почему-то не ждала, а потому ведун остался при сабле. Стараясь сохранять внешнее достоинство, он помог девочке спуститься на землю, отпустил подпруги лошадям, снял узлы, чтобы не томить без нужды чалого. Вскоре один из мальчишек купеческого старшины привел торкского скакуна. Олег развьючил и его, выложив вперед, перед тюками, трофейный меч, саадак, стеганый халат. Пусть все видят, что судить намерены воина, защитника земли их, а не случайного бродяжку.
Как и в прошлый раз, сперва на площадь подтянулся простой люд, потом явились знатные люди, а последним устремился в свое кресло князь.
— Люди твои где? — оглянулся он на воеводу.
— Здесь они.
Воевода приподнялся, махнул рукой. Протиснувшись меж знатными людьми, на площадь вышли четверо мужчин. Двое — в меховых беличьих плащах, накинутых поверх поддоспешников, широкие пояса оттягивались мечами. Еще один, хоть и безусый юнец, был облачен в подбитый горностаем опашень, а четвертый, убеленный сединой бородач, носил опрятный зипун, поверх которого на ремне болтались только небольшой нож и широкий кожаный чехол для ложки.
— Лютич? — узнал одного дружинника князь. — Добре, что тебя послали, ты муж разумный. Ну сказывай, как сыск провели, что видели, что узнали. Свидетелей дела нашего нашли?
— Нашли, княже, и изрядно. Проехали мы весь путь от Углича до Муромских врат и спрашивали во всех дворах постоялых, что на пути встретили, об служивом сем, а также о промысловиках наших. Обращались за советами к волхвам, молитвы Белбогу о помощи возносили, а также случайным людям, богами на наш путь посланными, те же вопросы задавали.
— Верю, дело свое делали честно, — кивнул Всеволод. — Сказывай, что нашли.
— В селении Мыске, что от Мурома в полудне пути, княже, нашли мы в постоялом дворе людей многих, что узнали и промысловиков наших, и служивого того. Приметная больно у него невольница, запомнили ее все. А прочих мужей по иным приметам помнили. Коней узнали, ремесло, откель родом они, слугам дворовым сказывали. А пуще всего запомнилось людям, что меж промысловиками нашими и путником с невольницей ссора случилась вечером в трапезной. Молвили, едва до драки с обидами не дошло, насилу разняли.
В толпе кто-то тихо охнул, произошло шевеление, вперед протиснулся выборный от меховой слободы, за ним опять всхлипывала женщина.
— Чего замолк, Лютич? — поинтересовался Всеволод.
— А еще, батюшка-князь, при мне и при родичах со слободы меховой показал хозяин двора постоялого, что промысловики наши с самым рассветом в путь тронулись, а служивый с невольницей лишь незадолго до полудня собрались. Посему при всей поспешности догнать их воин не мог. Промысловики налегке шли, с серебром токмо, а служивый без заводных и с вьюками.
— От оно каково, оказывается! — вскинул голову Всеволод. — Эй, старшина, как вовремя ты явился ныне. Слыхал, что сказывают? Бают люди, служивый наш с мужами вашими стакнуться мог, токмо коли они его на тракте караулили, а не иначе. Уж не их ли по делу разбойному ныне судить надобно, как мыслишь?
— Ведомо мне, княже, — спокойно ответил тот, — не наши мужи на чужих конях вернулись, а воин сей на их скакуне. Посему с них спрашивать пока не за что. А вот служивый пусть прибыток свой странный объяснит.
— Хорошо, старшина, спросим. Это все, что сыскали вы, Лютич?
— Нет, княже. Спрос вели мы и возле Суздаля. Там люди видели новым днем путника со многими оседланными лошадьми, что к святилищу скакал. А когда волхвов просили нас в деле сем просветить, то сказывали они, будто пришел к святилищу странник, покаялся в грехе страшном. Поклялся, что корысти на сем иметь не желал, а в знак смирения своего и раскаяния оставил в дар Велесу трех коней оседланных, пятнадцать гривен серебром и добра всякого при том. Выборники слободские до добра допущены были и опознали в нем вещи разные промысловиков наших, коней их и мечи.
Женщина внезапно для всех взвыла на одной протяжной ноте, рванула на себе волосы, забилась в истерике: теперь никаких шансов на возвращение ее детей не оставалось. Однако несчастную быстро оттеснили назад, и плач ее стал почти не слышен.
— Думается мне, старшина, ни о каком разбое с душегубством речи боле не идет, — подвел итог сыску Всеволод. — Не было корысти на том, с кем они в пути столкнулись. Видать, искали ссоры, да и нашли. Пятнадцать гривен с конями святилищу отдать! Однако на зело честного воина они набрели.
— С кем они ссору затевали, нам ныне ведомо, — возразил старшина. — Что там на тракте вдали от глаз людских случилось, я не знаю, княже, но знаю, что Марина Родионова с того дня не только без мужа, но без детей осталась. Кто теперь содержать ее станет? У Михайло старшего вдова и двое детей. Кто ее станет кормить, кто детей растить? Посему прошу у тебя, батюшка-князь, заступничества и справедливости. Пусть отныне служивый их на свой кошт берет. Его грех — его и тягло.
— Слыхал, служивый? — обратился к Олегу Всеволод. — Признаешь свой грех, берешь сирот на содержание?
Середин колебался всего секунду. Хотя вира ему ныне и не грозила, но признать вину означало публично расписаться в собственной лжи. Больше уже никогда веры не будет. А потому ведун решительно заявил:
— В покупке коня греха нет и быть не может. Пусть слобода сирот содержит, коли мужи ее разбоем промышляют.
— Не сговоритесь, стало быть, сами… — понимающе кивнул князь. — Желаете, чтобы я вместо вас решал. Я ведь решу, служивый… Хотя… Пятнадцать гривен и трех коней отдать, а одного из жадности оставить? На безумца ты не похож… Человек бывает либо жадным, либо честным. Но не то и другое вместе! Что скажешь? — повернулся правитель к воеводе.
— Мыслю я, княже, промысловики наши ссору нашли с кем-то из путников. Во время сечи один из коней без всадника ускакал. Его-то потом и подобрал прохожий случайный. Опосля ему серебро предложили, он и взял. Коли так, служивый наш в ссоре никак не замешан. Тот, кто промысловиков на меч взял, трех коней оставшихся переловил и в святилище отвел.
— Да, это разумно. На правду похоже. А ты что скажешь, волхв?
— Мыслю я, человек сей честен, но разумен. Ему требовался конь заводной, он его себе и оставил. А все прочее богам передал, дабы душу от греха очистить.
— Пятнадцать гривен отдать, а одну лошадь пожадничать? — громко хмыкнул воевода. — Человек бывает либо жадным, либо честным, княже. Но не то и другое вместе!
— Коли боги привели коня к этому смертному, значит, желали, чтобы кара была обращена именно за него, — отрезал волхв. — Не за этот грех, так за другой.
— Когда боги желают наказать человека, они обходятся без помощи нас, смертных.
— Тихо! — вскинул руки Всеволод. — Здесь суд творится, а не торговля идет базарная. А ты ответь мне точно, служивый: готов ли миром со слободой и родичами промысловиков уговориться?
— Нет, князь Угличский, — твердо ответил ведун. — Не о чем мне с ними договариваться.
— А ты, старшина слободской? Уверен ли ты в правоте своей? Не намерен ли обвинение свое отозвать?
— Нет, княже, — мотнул головой выборный. — За мною правда.
— Хорошо. Коли так, слушай мое решение, новгородец Олег, слобода меховая и весь люд угличский. Проведя по обвинению слободы супротив служивого, здесь стоящего, полный сыск, узнал я, что ссора между ним и промысловиками случилась недавняя. Посему был у новгородца Олега явный повод душегубство свершить, и конь одного из пропавших, в его руках оказавшийся, сие подтверждает. Но показал сыск сей и то, что не искал служивый ссоры и стараний для свершения душегубства никаких не прилагал. Конь же в руках его оказался путем странным, от прочего добра промысловиков сгинувших отдельно. И вижу я в деле сем столь много противоречий, что без прямого указания богов небесных верного ответа получить не могу. Воевода, вели принести служивому два щита, бо у него я токмо один вижу. Старшина! Я хочу видеть родича сгинувших безвестно Родионовых, дабы родич этот отдался на волю Белбога и помог нам принять решение верное.
Князь перевел дух, дожидаясь, пока будут выполнены его указания. Щиты для поединка дружинники вынесли почти сразу. С поисками родича погибшего вышла некоторая заминка, но вскоре из толпы кого-то вытолкали вперед.
— Три щита и меч родичу передайте, — распорядился Всеволод и повысил голос: — Слушайте меня, люди угличские! Сим назначаю божий суд по делу пропажи промысловиков из меховой слободы. Коли боги укажут на служивого как на татя и душегуба, надлежит ему выплатить виру по сорок гривен за каждого мертвого мужа! Коли сложит он живот свой на поединке, надлежит разделить его добро между семьями, а коли свыше сорока гривен окажется, то добро излишнее надлежит передать в городскую казну. Коли жив останется новгородец, то обязан он виру выплатить, а коли не сможет, то будет выдан семьям погибших головой вместе со всем добром, женой и детьми, ежели таковые имеются. Если же боги укажут на невиновность новгородца, будет он с того часа считаться невиновным, и со всякого, кто после того посмеет обвинять его, хулить, серебро спрашивать али иначе к душегубству причислять, указываю штрафовать на две гривны, одну в пользу служивого, другую в пользу княжеской казны. Все ли меня слышали? От примирения слобода и новгородец Олег уже отказались, посему решения сего менять я более не намерен. Воевода, начинай.
— Слушаю, княже, — кивнул воин и выступил вперед: — Слушайте меня! Здесь ныне божий суд творится, а не поединок кровавый. Мы желаем знак богов получить и ничего более. Понятно? Посему: коли кто из вас без трех щитов окажется, тот признан проигравшим суд будет. Коли кто из вас неспособным к продолжению боя окажется, признан будет проигравшим суд. Коли кто из вас побежит с поля, проигравшим суд будет считаться. Вы слышите меня? Упавшего, оружие утерявшего, щита лишившегося добивать не сметь! Сей поступок к простому душегубству приравнен будет и судим так же! Вы слышите меня?
Правила божьего суда за время скитаний Олег слышал не раз, а потому внимал вполуха, глядя на своего будущего противника. Худощавый мальчишка лет пятнадцати, в рубахе, выцветших штанах и кое-как сшитых поршнях, он побледнел как мел еще до начала поединка, хотя и подпрыгивал, покачивал тяжелым мечом, страшно шевелил нижней челюстью, явно пытаясь хоть как-то себя подбодрить.
— Что это за сикарака, воевода? — перебил он воина, указав на мальчишку саблей. — Вы хотите, чтобы я дрался с этим тараканом? Какой это, к лешему, суд! Я же убью его одним плевком и растирать не придется! Воевода, я воин, а не убийца детей! Дайте мне нормального противника, не превращайте в клоуна!
— Что он сказал?! — сжал подлокотники унизанными перстнями пальцами Всеволод. — Я не слышал воевода!
— Один миг, княже, — поклонился тот и крута нулся на месте: — Старшина! Кто этот котенок? Кого вы выставили на поединок?
— Племянник родионовский, Вторуша, — пожал тот плечами. — По «Правде» мстить токмо брат может, сын, двоюродный брат да племянник. Братья родионовские сгинули оба, сын малой совсем, двою родные братья на выселках. Токмо племянник здсь и имеется.
— Мы не месть затеваем, а суд божий! — повысил голос Середин. — На суд, по «Русской Правде», каждый имеет право выставить заступника. Вот пусть и выставляют!
Воевода оглянулся на князя. Всеволод приподнял брови, согласно кивнул.
— Староста, вы можете выставить вместо племянника заступника.
— Откуда заступник? У них на сапоги нормальные ныне денег нет, не то что на заступника. На все воля богов. Коли правда на стороне нашей, то и племянник малой душегуба одолеет.
— Проклятие! — Ведун полуприкрыл глаза. — Воевода, я воин, а не убийца. Ква! Пусть выставляют защитника, я заплачу ему сам!
Площадь дружно охнула, и даже князь громко крякнул в кресле:
— Ты намерен платить тому, кто станет сражаться супротив тебя, служивый? Да, вижу, честен ты избытком. Пожалуй, такой честный и вправду мог отвезти в святилище попавшие к нему неправедно пятнадцать гривен и чужих коней… Но такой правильный не оставил бы себе четвертого коня и не лгал бы на суде. Проклятие! Мне надоел этот суд и его путаница! Я хочу покончить с ним сегодня, покончить немедленно! Слушайте все! Своей волей назначаю плату заступнику в две гривны, кои обязан выплатить ему новгородец Олег, буде жив останется, или кои будут взысканы из добра его, коли он живота лишится. Но заступник сей обязан явиться немедленно. Считаю до трех. Эй, кто там у вечевика? Начинайте бить.
Над городом прокатился протяжный звон вечевого колокола, но еще до того, как в него ударили второй раз, от княжьего дома кто-то громко заревел, начал протискиваться вперед, и вскоре с дубового тротуара на площадь шагнул криво оскалившийся дружинник в распахнутой на груди плотной шерстяной рубахе в крупную клетку. Хотя, может, и не в рубахе, а в свитере скандинавском, напяленном на голое тело. То, что перед ним скандинав, Олег понял по крупной костяной букве «Т», что болталась на веревочке на груди у этого белокожего, волосатого, со встрепанной бородой мужика — молот Тора. Варяг, дитя северных фьордов.
Земля скандинавская всегда была богата лишь камнями да холодной соленой водой, а потому вечно нищие варяги торговали по всему свету единственным, что у них было — кровью, служа в разных дружинах от Холмогорской до Византийской включительно. Хотя, кто знает — может, они и в египетских, а то и карфагенских разборках участвовали. За горсть серебра они готовы были резать кого угодно и где угодно. За две — согласились бы оторвать бороду собственному богу. Две гривны для варяга — подарок судьбы, ради которого не страшно продать душу морскому дьяволу и навеки лишиться Валгаллы.
Скандинав, продавшийся в княжескую дружину, превышал Олега почти на две головы в росте и вдвое по ширине плеч, к тому же успел отожраться на русских харчах и имел вполне солидное брюшко — отчего стал более опасным. Чтобы такого прирезать, мало просто достать до тела саблей, нужно еще добраться сквозь жировую прокладку до внутренних органов.
— Это не поединок, Торос! — сурово предупредил его воевода. — Станешь добивать — самолично в болоте утоплю.
— Легкие деньги, — отмахнулся варяг, помахивая пудовым мечом, как легкой тростинкой. Вблизи оказалось, что он вовсе не скалился — у него была вспорота верхняя губа.
— Эй, племянник! Меч в дружину верни, а щиты заступнику оставь. Может, пригодятся…
— Ты беги, служивый, — предложил варяг. — Тогда калечить не стану.
— Тебе губу подрезали? Гляди, язык тоже укорочу, — пообещал Олег.
— Щит подбери, служивый, — посоветовал воевода. — Ну, готовы?
Ведун отошел, взял с земли щит. Сразу было понятно, что деревяшке достанется, поэтому первым он взял щит чужой, его не жалко.
— Готовы? — снова спросил воевода.
Скандинав вместо ответа стукнул клинком по щиту. Олег сделал то же самое.
— Да обратят на вас боги свое внимание! Сходитесь…
Торос тут же ринулся вперед, безо всякой грации и мастерства справа налево рубанул мечом, направляя его под совсем небольшим углом вниз. Дикарь наверняка учился драться топором на палубе: это там, коли сверху вниз промахнешься, острие так в палубе засядет, что сто раз проткнуть успеют, пока вытянешь.
Ш-шир-р… прошелестел клинок над головой. Олег выглянул из-за края щита, готовый начать встречную атаку, но в его щит ударила деревяшка варяга, и тут же — ш-шир-р… Скандинав успел снова размахнуться и ударить. Ш-шир-р… Трах!!! От третьего удара ведун пригнуться не успел, клинок врезался в щит и с потрясающей легкостью снес верхнюю треть.
— У-а!!! — торжествующе взревел варяг.
Олег поймал его взмах на умбон — от удара медяшка прогнулась, связанные ремнем доски полетели в стороны.
— Электрическая сила! — Середин отшвырнул рукоять с болтающимися на ней двумя щепками, отошел к своему месту, подобрал другой щит. Стукнул клинком по деревяшке, показывая, что готов к бою, и варяг тут же снова кинулся вперед.
Он бил тупо и однообразно, словно не сражался, а рубил дерево. Справа налево, справа налево, справа налево. Олег мог бы продемонстрировать ему десятки разнообразнейших приемов и ударов, мог бы показать настоящее мастерство — но проклятый варяг, пользуясь преимуществом в росте и в длине рук, просто не подпускал его к себе на опасную дистанцию. Взмах меча, потом он бьет вперед краем щита, отпихивая Олега, тем временем снова размахивается и бьет опять… Раз за разом — десять, пятнадцать, двадцать раз, пока ведун не допускает оплошности и — хрясь!!! От щита опять летят щепки. Хрясь!!!
— Електрическая сила! — Откинув деревянные лохмотья, ведуи поднял свой щит, остановился, глядя на скалящегося скандинава и лихорадочно пытаясь придумать хоть что-нибудь.
— Пять гривен на новгородца ставлю! — Олег узнал голос Любовода. Во дает купчина! Тут уже совсем рядом с Калиновым мостом ходишь, а он пари устраивает. Правда, на него все же ставит, не против. — Пять гривен! Серебро покажи… И тебе отвечу, коли покажешь. Пять! Пятнадцать… Есть пятнадцать, Елага Скотин поручится…
Ведун рассмеялся, стукнул саблей о щит, ринулся вперед. Ш-шир-р… Олег резко присел, подныривая вперед, торопясь проскочить варягу за голую спину — но тот неожиданно дернул меч назад обратным движением. Середин лишь в последний миг успел подпрыгнуть, перекувыркиваясь через смертоносную сталь, и грохнулся спиной оземь. Скандинав зарычал, устремился в атаку — Олег, привстав на колено, успел закрыться щитом. Сталь, выбивая искры, резанула по железу, ведун тут же отскочил, перебежал в сторону, вновь рванулся к противнику. Варяг, ошарашенный внезапным напором, чуть попятился.
— Сейчас ты сдохнешь, — пообещал ведун. — Закрутишься, как гусь на вертеле.
Олег развернулся лицом к знатным горожанам, отсалютовал саблей:
— Я могу убить его, княже?
Площадь в ужасе ахнула — ведун, пригибая голову, резко упал на колени… Ш-шир-р… И со всей силы ударил щитом назад и вверх. Там что-то деревянно хрустнуло, чмокнуло. Голова варяга с посиневшим лицом ткнулась рядом в землю, и уже потом он, сложившись пополам, завалился набок. Его губы пробормотали что-то похожее на «Ямочки…», после чего пальцы рук наконец разжались, отпуская оружие, и ладони сошлись внизу живота.
— Мамочка, — сглотнул ведун. — Извини, служивый, между ног я не метился. По бедру хотел попасть.
— Ямочки, — закатив глаза, повторил скандинав. Похоже, сейчас ему было не до светской беседы.
Площадь, наконец переварив внезапный поворот событий, взревела радостными криками. Дав горожанам проораться несколько минут, князь Всеволод вскинул руки и в наступившей тишине объявил:
— Боги ясно показали нам свою волю! На основании божьего суда объявляю новгородца Олега невиновным в душегубстве, любые прочие обвинения, связанные с пропажей промысловиков из меховой слободы, снимаю. Служивый этот отныне чист и честен пред богами и людьми!
Горожане опять зашумели, теперь уже расходясь, ведун выпрямился, спрятал в ножны саблю, кивнул Урсуле:
— Собирай вещи, малышка. Видать, никуда вам от меня не деться. Такова воля богов.
— Да, господин! — весело и звонко крикнула она, кинулась к лошадям.
Олег чувствовал себя действительно честным, очищенным от всякой скверны. Усталость после трудной схватки, прогулка по краю Смородины, ощущение близости смерти, эйфория победы заставили раствориться в прошлом воспоминания о зарытых в снег трупах, притупили уколы совести. Он прошел через судилище, он сразился за право на честное имя — и победил. Такова воля богов — он не должен расплачиваться за мимолетную дурость четырех промысловиков. Суд окончен. Все!

* * *

— Ну ты крохобор, — расхохотался ведун, чокаясь с купцом. — Ох, крохобор. Я уже, надо признать, Мару с ее чашей рядом углядел, а ты, знай, ставки делаешь. Думал, не слышал я ничего?
— Ну так тебя ужо вся площадь похоронила. Только и ждали, как голова по грязи запрыгает. Я и не утерпел. Я ведь знаю, что ты колдун и убить тебя нельзя. Думал, просто прикидываешься для правдоподобия. Еле ставки собрать успел. Пятнадцать гривен на пустом месте! За тебя, ведун.
Они выпили, и Олег покачал головой:
— Ничего себе на пустом месте! Ты сам на таком месте побегать не хотел бы?
— Так я ничего и не говорю! Тебе треть честно отдал. Все три гривны.
Еще два тяжелых мешочка с серебром Любовод уронил на площади рядом с варягом, презрительно хмыкнув:
— Держи, заступничек.
Скандинав, даром что стонал, сизый, как утопленник, но денежки под себя все равно подгреб.
— Давай за тебя выпьем, Любовод, — опять налил меду Олег. — Хватка у тебя что надо. Деньги буквально из ничего создаешь.
— Серебро — не знатность, из ничего не добудешь, — посерьезнел купец, отодвигая кубок. — Так как ты решил, друг, идешь со мной в новые земли?
— Иду, чего уж там, — махнул рукой ведун. — Надоело задницу седлом натирать. Хоть немного с комфортом попутешествую.
— А коли так, надобно тебе о доле своей в деле подумать. Ты пойми, ведун, ты мой друг, и я обманывать тебя, наживаться на тебе не хочу. Я все товары, припасы за свой счет могу снарядить. Но тут все как в споре: сколько поставил, столько прибыли и получишь. В новых землях, коли повезет, сам-пять обернуться можно. У тебя сейчас три гривны? Значит, пятнадцать вернуть можно. Неплохо, конечно, но иной боярин из воинского похода и поболее добудет. Вложишь десять — получишь полсотни. Столько с похода ни один боярин не вернет. Вложишь двадцать — вернешься с казной княжеской. Риск, конечно, есть… Но без риска, вон, кормчий плавает. Расходов никаких, но и прибытку — полгривны за сезон. А гребцы да рать судовая — и того меньше. У тебя серебра-то сейчас сколько?
— Без твоих трех еще гривны три-четыре наберу. А то и пять.
— Восемь? — прищурил один глаз Любовод. — Ну куда ни шло. На ладью не заработаешь, но шубу завести можно.
— Добычу я еще не спихнул. Еще гривну точно получу. А повезет, так и две.
— Сбывай все. Ты ведь доход ждать не остаешься, тебе бояться нечего. Коли добро пропадет, так ты вместе с ним сгинешь, нищенствовать не останешься. На все можно ставить. Так что выворачивав карманы, сбывай коней. Рабыня у тебя есть, тоже гривен за десять сдать можно.
— Я думал за двадцать продать…
— Так оно и лучше. Тридцать гривен наберешь на товары — вернешься богаче князя иного. Опять же, друг, сам-пять может и не повезти. Но при крупном закладе и сам-три хорошо в кошель ложится, уж вдвое и обычная ходка почти всегда отбивается. Так что думай, друг мой, думай. Можешь дружинником богатым вернуться, а можешь — князем. С какой ставки начнешь. А теперь извини, что не допил. В доме лампы гасят. Коли мамка от Зориславь ушла, она мне щелочку приоткроет — посидеть рядом перед сном.
Любовод довольно подмигнул, бесшумно выше; из трапезной и растворился в темноте. Олег остался один. Купец Скотин, хотя с успешным судом ведуна и поздравил, но пира по такому поводу закатывать не собирался. Давние друзья лишь посидели после ужина вдвоем, обмыв успех парой корцов хмельного меда, и все.
— Интересно, хозяин про жениховские визиты знает? — усмехнулся Середин. — Или считает, что доченька за прочными засовами сидит? Хотя какая разница, коли о свадьбе, считай, сговорились? Жених согласен, отец им доволен, а о прочих пустяках и сваты летом договорятся.
Пить в одиночку не хотелось. Олег задул медную лампу, похожую благодаря длинному носику с фитилем на заварочный чайник. Перебирая пальцами по стене коридора, отыскал лестницу, поднялся на второй этаж, нащупал дверь в горницу, вошел.
Лампа оказалась уже погашена. Найти ее во мраке, а уж тем более зажечь не представлялось возможным. Середин разделся на ощупь, забрался в постель, оказавшуюся пустой и холодной, — и вдруг услышал легкое позвякивание. Он повернул голову на звук и увидел, как у окна разгорается желтый круг, а в нем, мерно перебирая ногами, танцует Урсула. Она словно общалась сама с собой, думала, мечтала о чем-то, то мелко играя бедрами, то кружась в танце, то ласкала себе обнаженную грудь, извиваясь всем телом, подобно змее. Вскоре танец на месте сменился более широким, захватывающим всю комнату. Нагое тело то растворялось в темноте, то вдруг ярко освещалось, демонстрируя все свои прелести. Бедра старательно прятали самое сокровенное место, но как-то так получалось, что оно то и дело попадалось ведуну на глаза, порождая греховные желания, маня и зачаровывая.
Урсула танцевала уже совсем рядом, и когда она, кружась, наклонялась вперед, ее волосы скользили Олегу по ногам, задевая его достоинство, от таких шаловливых ласк быстро наливавшееся силой. Середин понимал, к чему опять ведет невольница, все собирался ее остановить — но никак не мог выбрать подходящего момента. Между тем по «нефритовому стрежню» скользили уже не волосы, а тонкие пальчики, пробегаясь то выше, то ниже, скользя по коже и тут же исчезая, чтобы тотчас появиться вновь.
Девочка танцевала, словно раздвоившись — одновременно маня близким гибким телом и нежно лаская мужскую плоть, заставляя ее достичь каменной твердости.
«Двадцать гривен…» — откуда-то выскочило в его голове.
Улучив момент, когда Урсула в своем танце повернулась к нему спиной, ведун положил ладони ей на талию, привлек чуть к себе и скользнул губами по позвоночнику вверх. Кожа невольницы пахла миндалем и имела привкус горького шоколада. Олег поцеловал ей сзади шею — справа, слева, наклонился чуть сильнее и поцеловал снова. Урсула мягко попыталась освободиться — видать, поведение ведуна не укладывалось в рамки «правильного танца». Но глупо сопротивляться тому, кого собираешься соблазнить, и девочке пришлось подчиниться.
Губы Олега нежно касались то края ее маленького ушка, то за ушком изнутри. Ладони медленно скользнули вперед на живот, потом поднялись наверх, прокрались по груди, коснувшись упругих сосочков каждым из пальцев, дошли до подбородка, мягко прокатились по шее, на которой упруго и часто бился пульс — словно у попавшей в силки птички. Похоже, рабыню много учили тому, как ласкать мужчин, но она совершенно не понимала, как быть, если ласкают ее саму.
Ведун опять наклонился вперед, целуя уже уголки глаз, щеки, края губ. Невольница зажмурилась, задышала глубоко и ровно. Тогда он опустил руки ниже, левую задержал на ее груди, словно случайно то и дело задевая сосок подушечками пальцев, а правой мягко провел вниз, уже не останавливаясь на талии, а пробираясь ниже, где в небольшом лесочке разгорался пожар. Очень осторожно коснулся влажных губ, начал тихонько поигрывать с ними — и Урсула взорвалась, забилась в резких судорогах, выгнулась дугой, чтобы потом сложиться снова и опять выгнуться. С губ ее сорвался вой, как от предсмертной муки, и она вдруг резко обмякла, повиснув в его руках подобно тряпке.
Олег осторожно положил ее на постель, прикрыл одеялом и шепнул на ушко:
— А для всего остального ты еще маленькая.
Середин подошел к окну, потушил спрятанную за сундук лампу, ткнулся лбом в холодное слюдяное окно. Его губы повторили:
— Двадцать гривен.
Увидит ли еще кто-нибудь в ней хрупкую малышку, которую важнее не сломать, чем получить что-то взамен? Богатый дом, хороший хозяин… Который решительно подомнет ее, чтобы ощутить власть над красивой собственностью, чтобы получить удовольствие, щедро оплаченное серебром. Узнает ли она, что такое восхищение и ласка, — или усвоит только покорность и почтение?
— О чем ты думаешь, господин? — тихо спросили с постели.
— Я гадаю о твоем будущем, Урсула.
— И какое будущее меня ждет?
— Ждет тебя, малышка, дальняя дорога, деревянная клетка да волосяной тюфяк.
— А тебя, господин?
— А меня мой хороший друг сочтет за законченного дурака. И будет прав. Не получится из меня хорошего купца. Впрочем, я и сам это всегда подозревал.
— Ты никогда не пожалеешь об этом, господин…
— О чем, Урсула?
— Я не знаю, господин. Но чувствую.

Ачмасский знак

Продажа лошадей, трофеев и части накопившегося добра принесла Олегу три гривны серебром. Тщательный осмотр карманов, сумок, мешочков и пересчет найденного серебра — еще пять гривен. Вместе с тремя, что удалось выиграть на ставке в божьем суде, получилось всего одиннадцать.
— Неплохо, совсем неплохо, — кивнул Любовод, поглядывая на переодетую в новую одежду Урсулу, но вслух ничего более не сказал. Возможно, долгие вечерние разговоры с невестой заставили купца глядеть на женщин несколько шире, нежели прежде. И он не счел своего товарища совсем уж законченным дураком. Просто немного удивился его выбору.
Дальнейшие дни друзей оказались плотно забиты делами. Изредка советуясь с ведуном, Любовод старательно закупал все, чем особо ценится русская земля и чего не найти в иных местах. От мехов он отказался, но сала, воска, пеньки, лосиных шкур, полотна закупил. Специально съездил в Суздаль, чтобы приобрести немалую партию великолепных суздальских клинков, уступающих разве только киевским мечам. Купил у кого-то нераспроданный за зиму бисер. Достались стекляшки, в преддверии новой навигации, за бесценок. Товар, конечно, не русский, арабский — но Любовод решил, что на востоке, еще дальше от арабских владений, цена на такое украшение должна оказаться выше. Перекупил в том же Суздале франкские кружева — чем дальше на восток, тем выше они должны цениться; взял резную слоновую кость из черной Африки, стальные иглы — в диких местах они ценятся куда выше золота, — жемчужные понизи и тюки бархата, и еще многое, многое другое, о чем Олегу и в голову не приходило.
С Волги сошел лед, начала подниматься вода — и в один из дней у изрядно просевших причалов закачались на воде две ладьи. К этому часу скотинские амбары на берегу были уже битком набиты запасенным товаром, и вместо отдыха морякам пришлось лихорадочно перегружать все это в трюмы кораблей, пока нарастающее половодье не утопило причалы, а заодно и склады со всем добром.
— В добрый путь вам, други мои, — за прощальным столом поднял кубок Елага Скотин. — Простите, коли что не так. Любы вы мне стали оба. И ты, новгородец ведун Олег, честностью и ратным умением весь град наш изумивший, и новгородец купец Любовод, славный разумением своим и ловкостью торговой. Где бы ни были вы, помните, что ворота двора моего для вас всегда открыты, что всегда вас тут накормят от души, спать положат, от беды защитят…
Смотрины смотринами, но ни о какой свадьбе хозяин не помянул. Сватовства еще не было — значит, и говорить не о чем. Так, слухи пустые… Но тут вдруг Любовод полез в кошель на поясе, достал тряпицу бархатную, развернул и протянул сидящей напротив девушке. На темно-зеленой ткани красновато блеснуло червонное золото.
— Прими дар от меня на прощание, красота ненаглядная, Зорюшка прекрасная. Не нашлось у меня дара, тебя достойного, но пусть хоть серьги эти тебе о добром молодце напомнят, как на реку вдруг глянешь вечерней порой. Я же о тебе, что ни день, что ни ночь, что ни закат, что ни рассвет завсегда помнить стану. Обещаю из странствий дальних такой подарок привезть, чтобы не стыдно показать тебе, красоте красной, радости невиданной. Дабы видели все и сказывали: токмо Зорислава сего достойна, а более никто.
— Благодарю тебя, сердешный мой, — приняв сверток, сжала его между ладонями девушка. — Обещаю тебе хранить подарок на сердце своем, пока ты в странствиях скитаешься, не показывать никому, а надеть токмо как парус твой на реке увижу, как ладья твоя у причалов отцовских закачается.
Родители откровенно опешили, не зная, как реагировать на столь нежданную сердечную близость. То ли радоваться за дочь свою, то ли возмущаться вопиющему нарушению заведенных порядков. А пока они думали, молодые протянули руки через стол и сплели пальцы.
— Жди меня, Зорюшка, — попросил купец. — Какие бы ветра ни дули, какие бы течения ни текли, вернусь я к тебе, зазнобушка моя сердечная. Вернусь и с собой увезу.
— Ни на кого более не гляну, друг сердешный. Ждать стану хоть до часа последнего, каженный день на реку приходить…
— Да что за молодежь ныне пошла! — наконец не выдержал хозяин. — Хоть бы благословения дождались родительского, прежде чем миловаться-то!
— Да езжайте наконец! — махнула набеленной ладонью Велиша. — А то сейчас расплачусь.
— И верно, пора, — понимая, что по своей воле молодой купец невесту не отпустит, взял его за руку Олег. — Ладьи ждут. Идем.
Земля уже вовсю дышала весной: набухшие почки деревьев лопались, выбрасывая липкие нежно-зеленые листочки; вдоль тропинок, у стен домов, на еще не застроенных лужайках стремительно набирала рост молодая трава. Набирала полноту и матушка-Волга, русская река, пока еще называемая кое-кем хазарским Итилем. Воды ее уже захлестывали высокий совсем недавно причал, на котором маялись несколько одетых в непромокаемые кожаные штаны и куртки моряков. Среди них Олег узнал только христианина Ксандра — тот беседовал с безбородым мужчиной, получившим когда-то серьезную травму, после которой шея его была согнута вперед под тупым углом, а голову приходилось, наоборот, закидывать назад, и вид получался — прямо ястреб, усевшийся на высокой ветке и свысока обозревающий окрестности.
«Александр Коршунов, — вспомнил ведун. — Сын старого Коршуна. Похоже, это и есть старый кормчий Любовода…»
Ладьи, несмотря на полную загрузку, все равно возвышались бортами над причалом на полтора человеческих роста. В длину они были примерно как сочлененный «Икарус», в ширину — вдвое больше. А уж сколько от палубы до киля — под водой не угадаешь. Сверху, с увешанного щитами носа, на подходящих Любовода с Серединым и семенящую сзади Урсулу с любопытством глазели лохматые, но в большинстве безбородые и безусые рожи. Варяги, опять варяги.
Хотя предсказанную волхвами жуткую кончину Любовод благополучно миновал еще года четыре назад, дурная слава смертника по-прежнему тянулась за молодым купцом. Потому новгородцы, дети купеческие, обитатели ближних селений наниматься к нему остерегались. Волей-неволей набирал к себе Любовод всякую шантрапу. Варягов, что не знали по молодости, куда еще можно пристроиться на обширной Руси, ратников с не менее дурной славой, чем у него самого, воинов, замеченных в трусости или вранье, моряков, не взятых другими из-за пьянства, вороватости или лености.
— Слушайте меня все! — громко рыкнул Любовод, разбрызгивая сапогами захлестывающие причал волны. — Это друг мой, сотоварищ и компаньон ведун Олег! С сего часа назначаю его старшим на Детке! Слушать его приказа всем, как моего собственного! Коршунов Ксандр с ним кормчим пойдет. Старшего Коршуна к себе забираю. Все, прощайтесь с землей-матушкой, кто еще не успел. Триглава вас теперь не скоро увидит. Готовьтесь к отходу.
Коршуновы переглянулись, разошлись. Спустя минут пять встретились на причале с вещмешками за спиной. Переглянулись и снова разошлись.
— Давай, друже, — одобрительно хлопнул Любовод по плечу ведуна. — Старайся не отставать да команде спуску не давай. Рвань эту в кулаке держать надобно. Малого с ними не бывает. Коли раз небольшого приказа ослушаются, потом и в важном деле взбунтоваться могут. Посему гноби до конца при любой мелочи. Учи повиноваться. Коли что — кричи мне, подсоблю. Ну, да пребудет с нами Похвист, Стрибог и великая Макошь, главная наша покровительница. Отплываем.
Сходни, лежащие на борту ладьи, больше напоминали лестницу. Олег пропустил Урсулу вперед, провел её до напоминающей небольшой сарай кормовой надстройки, подтолкнул внутрь. Сам подошел к борту, выглянул наружу.
Причал уже опустел, оставшиеся после гостей земляные отпечатки сапог смывали холодные волжские волны.
— Убрать сходни! Закрыть борт! — услышал Олег и тут же продублировал: — Убрать сходни! Закрыть борт!
Широкая доска с набитыми на нее поперечными планками поползла наверх, моряки споро примотали ее на крышку трюма. За борт вывесили два круглых, с сосковидными умбоиами щита.
— Отпустить концы!
— Отпустить концы! — эхом повторил ведун. Двое моряков — один на носу, другой на корме — смотали с выпирающих наружу окончаний шпангоутов толстые канаты, дернули ослабленные концы. Петли спрыгнули с причальных бревен, упали в воду. Моряки быстро их подтянули, смотав в бухту.
— Горислав, с веслом на нос! — Эту команду отдал уже не Любовод, и Олег повернул голову к Коршунову: — Давай, командуй. Это, как понимаю, твое дело.
— Малюта, с веслом на нос! — тут же скомандовал молодой кормчий. — Отталкивайся. Отбойники… Нет, отбойники пока не трогайте. Пусть помокнут, ничего с ними не сделается. Кто там еще… Легостай, Тютюня, на борт с веслами! Готовьтесь!
Торговые корабли медленно отползали от берега. Течение тут же подхватило судно Любовода, понесло его вниз — но оно же стало наваливать на причал ладью Олега.
— Ну же, упирайтесь! — повысил голос Ксандр. — Сил, что ли, совсем нет?
Грохнули дубовые отбойники, зажатые между бортом и причалом, корабль скрипнул, откатился на пару шагов.
— Ну, дружно все! — скомандовал кормчий. Моряки навалились, ладья пошла назад. Течение стало заворачивать корму, но Ксандр, казалось, ничего не замечал:
— Еще дружно! Еще!
Волга закрутила корабль — но он успел выкатиться за длину причала, проплыл мимо, продолжая вращение, и встал поперек реки. Кормчий навалился на весло, затормаживая величавый танец, вырвал его из воды, гребнул, потом еще. Судно плавно выправилось носом вниз по реке и покатилось вслед за первым по самой стремнине.
— Молодец, Детка, — выдохнул Ксандр.
— Детка — это название? — поинтересовался Середин. — А то судно тогда как называется?
— Мамкой, — усмехнулся кормчий. — Оно ведь первым уродилось. С его прибытков вторую ладью строили.
На Мамке медленно поползла вверх поперечина, наполнился боковым ветром парус с алым крестом, вписанным в круг Коловорота.
— Поднять парус! — скомандовал Олег.
— Хватит голосить, не на торгу, — неожиданно осадил его с насмешкой безволосый моряк в душегрейке на голое тело.
— Что ты сказал? — растерялся от неожиданности ведун.
— Кошельком своим командуй, — охотно посоветовал моряк, — а не ладьей. Коли загрузили тебя сюда, так хоть не мешайся.
— Что? — Олег вытянул руку, указывая бунтарю на горло. — Что ты сказал?
— Да ты еще и глухой, приятель? — расплылся в ухмылке моряк.
На шее его билась тугая жилка, и ведун начал мерно подрагивать пальцами, приноравливаясь к его пульсу.
— Че вытаращился, хозяйчик? Людей никогда не видел?
С разных сторон начали потихоньку подтягиваться моряки и варяги из судовой рати, оглаживающие рукояти мечей. Ксандр тоже молчал, ожидая, чем кончится ссора, и не думая поддержать друга своего хозяина.
— Че таращишься? — повторил вопрос лысый.
Олег не ответил, продолжая подрагивать пальцами, приноравливаться к ударам его сердца, сливаясь с этим ритмом в единое целое, — а потом резко сжал кулак.
Моряк ахнул, побледнел, бесшумно захлопал губами. Враз ослабевшие ноги подогнулись, уронили его на палубу.
— Ты что думал, смертный, я драться с тобой стану? — Олег сделал шаг вперед, нависая над несчастным. — Думал, уговаривать тебя примусь или шум всем на потеху поднимать? Еще слово вякнешь, смертный, — издохнешь, мяукнуть не успеешь ни разу. А Любоводу скажу, больной человечек попался. Не повезло.
Олег резко разжал пальцы над его лицом, и моряк смог наконец-то сделать вдох, тут же закашлявшись.
— Колдун… Колдун… — еле слышно пронеслось между моряками и судовой ратью, и команда стала разбредаться в стороны.
Ведун про себя усмехнулся. Мало понимая в магии, люди склонны преувеличивать ее могущество. Между тем для остановки чужого сердца необходимо на меньше полуминуты спокойствия и полной сосредоточенности. А нередко — и нескольких минут. Понятно, что в быстротечной схватке никто такого времени чародею не даст, придется ему, как и всем, полагаться только на быстроту клинка и ловкость… Но кто задумывается об этом, увидев проявление колдовской силы? Все просто боятся.
— Ты почему еще валяешься? — вслух сурово спросил Середин. — Бегом к веревке или сразу за борт прыгай. Я приказывал поднять парус.
Возникла небольшая заминка — моряки поглядывали то на Ксандра, то на Олега, то на поперечный брус.
«Похоже, приказы о постановке или снятии паруса должен отдавать только кормчий», — запоздало сообразил ведун.
Однако младший Коршунов не стал обострять спора и кивнул команде:
— Не слышали, что хозяин сказал? Поднять парус! Левый конец отпустить на три узла по ветру. Правый оставить. Поднимай!
Парус Детки тоже наполнился ветром, показав всему миру такой же вписанный в круг алый крест, но у второго корабля раздвоенные концы символа странничества выступали за пределы Коловорота.
За бортом зажурчала вода, корабль устремился в погоню за своим более старшим товарищем.
— Не буду мешать, — кивнул Ксандру Олег. — Коли что, зови.
Ведун прошел мимо опасливо прижавшихся к борту варягов и шагнул в капитанскую каюту.
Если ладья напоминала размерами два «Икаруса», то капитанская каюта — две автобусные кабины. Имея ширину не больше трех метров, а длину — не больше четырех, она оставляла место только для низкого топчана, двух сундуков у противоположной стены и еще одного — у стены за топчаном. В крышке сундука были проделаны выемки для чернильницы и перьев, а из стены выглядывали под углом вверх палочки для свитков. Самих свитков, чернильниц и бумаги на сундуке не имелось.
— Надеюсь, таможенных деклараций мне заполнять не потребуется, — негромко пробормотал Середин.
Окон не было — свет проникал через пропил под самой крышей. Отделки не предусматривалось — все было застелено коврами, оные висели и на стенах, поверх неструганых досок. Единственный свободный уголок занимала жаровня — но разводить огонь в столь скученном месте Олег ни за что бы не рискнул.
Однако Урсула в этой берлоге казалась счастливой до невероятности. Увидев ведуна, она взвизгнула, кинулась к нему и повисла на шее, прижавшись щекой:
— Я с тобой, господин! Я плыву с тобой! Я же говорила, что ты не сможешь меня продать!
— Не искушай меня, девочка, — предупредил Олег, хотя и понимал, что вопрос разрешился со всей невозвратной безнадежностью. — Причалов на реке еще много.
Причалов много, а выбор один. И кто она ему теперь? Подружка, сестра, дочка? Невольница непродажная… Ну, по крайней мере, не жена. И не претендует.
— Я постелю твою шкуру нам на постель?
Нам! На постель! Хотя — другой кровати конструкция берлоги не предусматривала.
— Стели, — махнул рукой ведун. — Стоять тут вдвоем тесно, может, хоть спать просторно будет. И да не оставят меня боги своей милостью — чем же все это закончится?
Он вышел обратно на палубу, оперся о борт рядом с кормчим. За прошедшие несколько минут быстрое течение унесло судно за излучину, город потерялся из виду, и возникло ощущение, что плывут они не в сердце Руси, среди самых обжитых земель, а где-то среди диких лесов, куда еще не ступала нога человека. Разлившаяся вода уже проникла глубоко под кроны, деревья поднимали свои неохватные стволы прямо из речных глубин. Ни тропинок, ни дорог. Только вода.
— Меня половодье один раз в дороге застало, — вспомнил ведун. — Отрезало на холмике, и две недели я там куковал. С голодухи чуть ячмень лошадиный не слопал.
— Бывает, — усмехнулся Коршунов-младший. — Меня однажды ледостав у острова перед Холмогорами подловил. Лед тонкий, человека не держит, но и ладью сквозь себя не пускает. Две недели ждали, пока затвердеет, чтобы на землю зимовать уйти. Меня тогда самого чуть не съели.
— Да, это серьезнее, — согласился ведун. — Это уже у Любовода?
— Нет, хозяин. К купцу меня о прошлом годе отец привел, как вторую ладью спустили. Его самого отец Любовода долго уламывал с сыном походить. На том ведь, сказывали, проклятие. Но как срок проклятия вышел, согласился батя. И понравилось зараз. Удачлив купец молодой. Оттого и меня к нему отец позвал…
— Волгу знаешь?
— Кто же ее не знает? Сегодня день пути к северу будет, а завтра на юг начнем поворачивать. Хотя, коли ветер попутный продержится, еще сегодня можем повернуть.
Ветер не стихал. Ладьи катились по водной глади, пуская в стороны невысокую волну, из-под носа Детки слышалось мерное журчание. Парус напористо выгибался, ни разу не хлопнув. На палубе тянулась такая же спокойная, мерная жизнь. Моряки, полтора десятка человек, сбившись ближе к корме, играли в кости. Судовая рать почти в четыре десятка мечей, полностью состоявшая из скандинавских наемников, точила клинки, разговаривала, пела протяжные песни, развлекалась с невольницами. Любовод по своему обыкновению купил на каждую команду по две девки, дабы мужи сильно по ласкам не тосковали и во время дорожных остановок глупостей не наворотили. Рабынями оказались европейки — белокожие, стройные, со скуластыми вытянутыми лицами. Блондинка, скорее, была жертвой бесконечной войны норманнов с саксами; другая, рыжеволосая, похожая на римлянку, могла действительно быть потомком разбойничьего народа, низвергнутого в руины доблестными соседями. Ныне Италия — не самое спокойное место. Ритмичные стоны женщин с удивительной точностью сливались со скандинавскими мотивами. Этакий гимн путешествующим викингам.
Еще до заката корабли выкатились на простор какого-то озера, но всего за пару часов прошли в виду берега до нового истока и опять втянулись в волжское русло. Начало темнеть.
На корабле Любовода заполоскался парус. Судно снизило ход, позволяя себя нагнать, с кормы закричали:
— Эй, ведун Олег! Ведом ли тебе человек Будута?
— Помню такого! — крикнул в ответ Середин. — А вам зачем?
— На стоянке ночной поговорим! — закричал сам купец.
— Зачем ночью стоять? — не понял Олег. — Время ведь уходит!
— Так ведь не видно пути! Налететь на отмель можно али на топляк какой!
— А мы лампу зажжем, вы на огонь и идите!
Некоторое время на Мамке молчали, потом купец решился:
— Понял, друг! Вперед идите! Мы следом!
Любовод поотстал на две сотни саженей, потом на его мачте опять поднялся парус.
— Здесь точно резких поворотов не будет? — переспросил кормчего Олег.
— До Ярославля быть не должно, — покачал головой Ксандр. — Но до него еще часов десять пути, коли повезет.
— Тогда оставь вместо себя кого-нибудь и иди отдыхать. Я на носу встану, чтобы опасность какую не прохлопать. Оттуда и буду командовать, коли что не так.
— Как скажешь, хозяин, — не стал спорить Коршунов-младший. — Токмо я еще не устал.
— Зато я в темноте видеть умею.
— А-а, — понимающе кивнул христианин и на всякий случай перекрестился. — Волостя, сюда иди! За меня до рассвета останешься. Хозяина слушай, не дури. Ну, милостью божьей, спокойной вам ночи.
— Фонарь зажгите, а то на Мамке нас не увидят, — напомнил ведун и стал пробираться вперед, перешагивая в быстро сгущающихся сумерках лежащие на палубе тела.
Добравшись до изогнувшегося над форштевнем, деревянного оскалившегося гуся, Олег пробормотал заговор на звериное чутье и в проступившей ясности первого кого увидел — это варяга без штанов, безо всякого смущения пользующего невольницу прямо у Середина под ногами. Хотя, какой может быть стыд, когда на открытой палубе небольшого, в общем, суденышка собрано почти шестьдесят человек и на всеобщем обозрении приходится делать все — от чистки зубов до справления естественных надобностей? Чего ожидать от рабынь, на каждую из которых приходится по тридцать мужиков? Как с ума не сошли от такой участи, и то непонятно.
Ничего не поделаешь, такова она — романтика дальних странствий в понятиях и нравах нынешних времен. Так и тропили люди пути из варяг в греки, открывали Персию и Египет, Британию и Печору. Да и Америку разведывали примерно тем же порядком.
Олег отпихнул варяга вместе с женщиной, присел на борт, опершись рукой на шершавую шею «гуся», глянул вперед.
— Эй, на корме! Левее чуток, к берегу уходим. Еще немного. Теперь прямо держи, на стремнине держимся.
Так и просидел ведун до рассвета, короткими командами помогая удерживать ладью на фарватере, не позволяя сбавить скорость.
Когда из-за горизонта наконец выползло солнце, Олег в первый миг подумал, что в темноте завел корабль не туда, в какое-то море — вода поблескивала от горизонта до горизонта. Но потом он заметил несколько сбившихся в кучу избенок, темнеющих над «морскими просторами», одинокий стог, россыпи раскидистых крон, торчащих из волн то тут, то там, полоски кустарника, обозначающие бывшие берега реки, и сообразил: половодье. Весна. Время, когда земля на Руси становится редкостью, у крылечек к коновязи гости привязывают лодки, а рыбу селяне ловят в сеть, поставленную поперек двора.
— Твоя доля, хозяин… — Подошедший приказчик, низкий и кряжистый, с правым боком, опущенным значительно ниже левого, протянул два ломтя хлеба, между которыми была всунута солонина, и деревянную миску с кислой капустой. Запивать это полагалось, видимо, тем, что течет за бортом.
— И на том спасибо. Александр Коршунов встал?
— У весла ужо…
— Тогда я пошел на боковую.
В каюте с постели подпрыгнула сонная Урсула:
— Где ты был, господин?
— Много будешь знать, малышка, скоро состаришься.
— А что там за женские голоса?
— Да ты, никак, ревновать собралась? — стянул с себя косуху и сапоги Олег. — Не перегибай палку, девочка. Она может разогнуться и больно ударить.
Он рухнул на топчан, на густую медвежью шкуру и закрыл глаза.
Так и потянулись дни его первого торгового похода. В светлое время Олег отсыпался, ночью занимал свое место на носу, выглядывая «кошачьим глазом» повороты, топляки, упавшие в реку деревья или выпирающие со дна камни. Благодаря этому ладьи скользили по Волге без вынужденных остановок на ночлег. Дневок тоже не делали — в половодье найти место для причаливания, разведения огня не так-то просто. А без костра и вовсе какой смысл останавливаться? Всухомятку и на борту перекусить можно.
Корабли, подгоняемые то попутным, то боковым ветром, постоянно обгоняли течение, но где-то на десятый день вода начала спадать, словно незаметно прокралась к морю некими обходными путями. Правда, по берегам тянулись уже не леса, а гладкая однообразная степь, дровами не богатая. Но однажды перед рассветом Волга довольно круто повернула влево — и вдруг рассыпалась на множество небольших речек и проток.
— Табань!!! — закричал Олег, наблюдая, как влево один за другим отворачивают все новые и новые рукава, пробивая в бескрайнем поле камышей узкие водяные тропинки. — Тормози, а то сейчас река вся пропадет, одни на мели останемся.
Волостя, ночной кормчий, засвистел в переливистый ивовый свисток, закричал:
— Парус! Парус спускайте!
Сонные моряки, поднимаясь со своих мест, побежали к веревкам, ухватились всё дружно, затопали ногами по палубе, опуская поперечный брус, и сразу заворачивая его, укладывая вдоль борта. Позади, на Мамке, тоже засвистели, забегали. Лишившись ветряного напора, ладьи чуть осели, зашелестели водяными бурунами.
— Эй, на Детке! — Любовод, спросонок выскочивший в одной рубахе, оперся руками на борт, наклонился вперед. — Что случилось?!
— Не знаю, куда поворачивать! — заорал в ответ ведун. — Вон сколько ответвлений.
— Уже? — зачесал в затылке купец. — Десять ден всего. Быстро… Поднимай Ксандра, пусть к рулю встает. Ахтубой пойдем. Она хоть извилистей и уже, да спокойнее. На Итиле балуют иногда, я слыхивал… Отдыхай, друг. Ныне помочь не сможешь, в этом лабиринте без кормчего не разберешься.
— Другой бы спорить стал, а я — пожалуйста, — зевнул Середин и отправился спать.
Однако спать до бесконечности невозможно. На второй день незадолго до полудня ведун опять вышел на палубу, встал рядом с кормчим, наблюдая за медленно проплывающими по сторонам камышовыми просторами, среди которых громко плескались какие-то чудища, над которыми носились черные стаи уток и длинноносых бакланов. Время от времени в стене камышей появлялись расщелины, вбок уходила очередная протока.[54]
— Как ты тут ориентируешься, Ксандр? По-моему, все вокруг одинаково.
Вместо ответа Коршунов указал куда-то в сторону. Олег пригляделся в указанном направлении и различил далеко над самым горизонтом зеленые холмики.
— Горы, что ли?
— Кроны древесные. Островов тут много мелких, разных. По ним и видно, куда плывем
— Наизусть все помнишь?
— На то и кормчий на ладье, хозяин.
— Понятно… Долго нам еще до моря?
— Дня три. Островок у нас есть приметный, с удобной стоянкой. Отдохнем на нем, по земле походим напоследок, поедим горячего, да и двинемся на простор-то. От него до моря аккурат полдня останется.
— Ладно, подождем острова…

Между тем река, что ни день, становилась все уже, камыши с легким бумажным шелестом терлись о борта кораблей, и попытка спустить весла наверняка бы закончилась крахом. К счастью, суда обходились только течением и парусом — но на ночь неизменно бросали якоря, чтобы не засесть на мели в потемках.
К середине второго дня протока сомкнулась почти вплотную — камыши уже не терлись о борта, а ложились под форштевень, то и дело жестко шкрябая по днищу. Русло реки угадывалось лишь по узенькому, метра в два, ручейку. Единственное, что утешало Середина, — так то, что растет камыш на глубинах до двух, а то и до трех метров, а значит, по сторонам от путников все-таки не мель, а вода довольно глубокая, а еще то, что плывут здесь кормчие не в первый раз и путь должны знать.
Совершенно неожиданно камышовая стена оборвалась, и впереди открылся обширный, не меньше трехсот саженей в ширину, разлив. Судно Любовода покатилось вправо, опустило парус, выпростало в стороны весла. Детка проскочила мимо, однако Ксандр навалился на руль, тоже заворачивая ладью.
Олег увидел на краю разлива вытянутый островок, густо поросший кленами, дубами, осиной. Но выше всего, естественно, забросили свои ветки поджарые пирамидальные тополя. Оба окончания острова тонули в камышовых зарослях, но со стороны разлива ширина зарослей составляла от силы метров пять. Значит, глубина здесь подступала совсем близко к суше.
— Парус спустить! — приказал кормчий. — Укладывайте да увязывайте, как бы ветром ночным не разметало.
Моряки споро опустили поперечный брус поверх крышки трюма, прихватили к ней несколькими толстыми ремнями. Ладья тем временем продолжала катиться вперед, готовая протаранить берег на изрядном ходу.
— Волынец, Боброк, Боголюб! Раздевайтесь, вам ныне купаться…
Трое моряков быстро поскидывали одежду, оставшись совершенно голыми, взяли в руки веревочные концы, встали на носу. Ладья на хорошей скорости вломилась в камыш. Коршунов, словно спохватившись, навалился на руль, пытаясь повернуть судно, но не успел: сперва тяжело затрещали камыши, потом дрогнул весь корпус, пошел вверх. Под килем заскрипело дно, по оба борта вода закипела от вырвавшихся пузырьков гнилостного газа. Трое моряков, как бы потеряв равновесие, вылетели наружу, но споро пробились через оставшуюся полоску в пару саженей на берег, отбежали и принялись крепить веревки к стволам деревьев.
Ладья Любовода тем временем совершала и вовсе непонятные маневры. Войдя на несколько метров в камыши, она сбросила в воду десяток человек — голых, но с копьями. Стоя по грудь в воде, бедолаги начали принимать что-то темное, тянущееся за отплывающей Мамкой.
— Чего они делают? — не понял ведун.
— Бредень выбрасывают.
— Какой бредень? Его же через камыши не протащишь!
— Малюта, Легостай, Тютюня! С вас костер. Остальные давайте — борт очистить, сходни на берег. Раздевайтесь, успеете отогреться. Рать судовая, к вам тоже относится. Кто не рыбачит, днем без обеда останется! Шевелись, а то отлежали бока, скоро к доскам прирастете!
Угроза подействовала — варяги зашевелились, начали раздеваться и, взяв мечи, выбираться за борт. Скандинавы, как известно, даже дома до ветру без клинка не ходят.
Ладья Любовода тем временем прошла вдоль камышей саженей тридцать, снова сунула нос в камыши и высадила еще одну группу голых копейщиков. Двое из них двинулись через заросли к первому отряду, что-то расправляя в воде. Команда с Детки направилась в их сторону по суше и остановилась на краю острова.
Застучали топоры — это оставленные моряки валили засохшую на корню и успевшую подгнить с южной стороны осину в полтора обхвата. Скоро дерево затрещало, повалилось, обламывая ветки соседних кленов. У Олега вдруг возникла мысль, что клены и дубы сами по себе здесь, вдали от лесов, вырасти не могли. Наверняка путешественники высадили, чтобы пару раз в году было где валежника собрать, костерок развести, отдохнуть с дороги.
Тут вдруг на мысу послышался дружный вопль: скандинавы, размахивая мечами, ринулись в атаку на камыши. Вздымая тучи брызг, они врубались в беззащитного врага, успешно наступая все глубже и глубже, пока не застряли в плотных рядах колышущегося недруга на глубине почти по горло. Однако своего они добились — во все стороны от отмели метнулись некие существа, путь которых отмечали трясущиеся камышовые кисточки. Голые копейшики, что стояли в нескольких саженях от остановившихся скандинавов, от резкого рывка вдруг полетели в воду, но быстро поднялись, завопили, принялись взмахивать рогатинами, сражаясь с кем-то невидимым.
Отчаянно бурлила вода, то и дело теряли равновесие моряки. В воздухе мелькали кисточки и корни вырываемого со дна камыша, босые пятки, головы, поблескивали наконечники. Со стороны казалось, что путники схватились насмерть как минимум с Лох-Несским чудовищем. Причем побеждали — гуща схватки неуклонно смещалась к берегу.
— Урсула, если хочешь размяться, другого шанса еще долго не будет, — постучал в стену каюты ведун и, мучимый любопытством, сбежал по сходне, двинулся на вытянутый край острова.
Схватка уже закончилось. Копейщики, взламывая камыши, волокли добычу на отмель. Олег увидел ребристую хребтину и в первый миг подумал: «Крокодил!». Но затем над водой высунулся высокий плавник. «Акула», — мелькнуло в голове у Середина. Но тут, после нового рывка бреднем, по камышам чиркнул вытянутый острый носик, и ведун наконец понял: это была белуга.
— Знатная белорыбица, — довольно кивнул стоящий рядом моряк. — Жалко, большая рыба ушла.
— Большая?..
Пойманная рыбка имела сажени четыре в длину. А если в метрах мерить — то все шесть, если не семь. Весу в ней было не меньше тонны. Может быть, даже и полторы. Монстр, размерами всего втрое уступающий ладье. Всплыви такой рядом с обычной надувной лодчонкой, подмигни спиннингисту глазом на полутораметровой голове — и сомнений в существовании гигантских водяных змеев у того уже не останется. Современные же рыбаки, разгоряченные схваткой и оттого забывшие выйти из реки, горячо обсуждали, как вторая, «настоящая» белорыбица прошла над бреднем, и ее едва кончиком рогатины зацепить успели.
Мамка Любовода тем временем, описав по заводи широкую дугу, пристроилась борт о борт к уткнувшейся в берег ладье. Молодой купец в атласной косоворотке и синих, атласных же штанах сошел на остров, добрался до мыса, глянул на добычу:
— Хорош плакаться, Важин. Мы рыбой не торгуем, а перекусить и этой хватит. Тяните ее на траву, да сами вылазьте, пока орган детородный не застудили. Кто потом моряков новых строгать будет? Костер горит, идите греться. Два бочонка с медом ради прощания с землей выставляю.
— Ур-а-а! — дружно заорали обе команды. — Слава Любоводу!!!
Одевшись, команды по двое, по трое разбрелись по острову — устав сидеть в корабельной тесноте, все стремились получить хоть какое-то ощущение простора. Общий пир свелся к тому, что любой желающий мог подойти к бочонку с выбитым донышком и зачерпнуть хмельного напитка. Рыбу тоже каждый готовил сам: отрезал от лежащей на боку туши сколько хотелось, солил-перчил, сколько считал нужным, обмазывал кусок глиной из ямы под корнями дуба и бросал в жаркий костер — тоже на срок, который сам же выбирал.
Олег пить не стал — не хотелось чего-то. Он отрезал по тонкому, в два пальца, ломтю рыбной плоти себе и Урсуле. Не из скромности, а чтобы быстрее пропеклось. Щедро посыпал солью с перцем, передал невольнице, чтобы обмазала глиной. Сам сел рядом с другом на расстеленный неподалеку от огня ворсистый ковер.
Тот чуть потеснился, протянул глиняную баклажку:
— От, отпробуй. Вино яблочное. Не знаю, как грекам, но мне это куда боле, нежели виноградное, нравится. Кисленькое, жажду хорошо утоляет, коли с водой развести. Лихоманку, сказывали, гонит.
— Спасибо, — принял простенькую флягу ведун, сделал пару глотков. — И вправду неплохо.
— Да, ноне мы быстро по Итилю скатились. Мыслю так, со всей Руси первыми пришли. Прочие токмо ден через десять появятся. Им по ночам плыть не получится. Темные ночи-то.
— Надеюсь, эта гонка хоть какую-то отдачу принесет?
— Должна. Лишние десять дней, лишние версты, что до холодов пройти успеем. Ты как мыслишь — этой осенью возвертаться али после зимовки?
— А мне все равно. Все мое со мной. Где я есть, там у меня и дом родной. Хоть здесь, хоть в чаще лесной.
— От и я мыслю… Торопиться али нет? Зараз товару набрать — продешевить можно. Но обернешься быстрее — на Руси с нового товара прибыток все едино быть должен. А не спешить — дальше уйти можно, разобраться без спешки… Ладно, с этим на месте разберемся. Я вот что вспомнил. Пристал к нам человек в Угличе. На тебя ссылался. Вроде как знакомец твой. — Любовод привстал, закрутил головой: — Коршун, приживалка наш где?
— Мед только что пил. За рыбой, небось, отправился… А вон он, топает.
Середин повернул голову в указанном направлении и замер от изумления: к костру, прихлопывая поверхность глиняного кома размером с человеческую голову, подходил Будута собственной персоной, в черных полотняных штанах, коротких сапожках и ярко-синей шелковой рубахе, взятой в разоренном городе торков.
— Вот так ква…
— О, боярин, — встретившись взглядом с Олегом, обрадовался паренек. — Я так и помыслил, здеся ты будешь…
И он ловко, словно запуская шар кегельбана, закатил глиняный комок под бревна костра.
— Ты откуда тут взялся?
— Дык, боярин, ты же сам сказывал, что в Углич направишься. Я, как момент улучил, туда же убег.
— Что значит «убег»? — холодно поинтересовался Середин.
— В Угличе спрошать начал, а тама токмо про суд все и сказывали. Указали, будто ты в женихи к купцу Скотину заделался да с его племяшом с Новгорода на торг в Персию сбираешься, товар закупаешь. Я на пристань побег да на ладью забрался, на кою люди указали. Мыслил, там тебя застать.
— Пришел с города, забрался, уселся с людьми, к кошту зараз пристроился в равной доле, — вмешался в рассказ Любовод. — Кормчий и решил, что я его в команду взял. Держался больно уверенно. А как я пришел да разрешилось все — на тебя сослался. Я кричал, коли помнишь. Ты признал, что ведаешь про такого…
— Что значит «убег»? — повторил свой вопрос ведун.
— Дык, боярин… — забеспокоился паренек. — Мы ведь так в походе поладили… А в детинце муромском то коней выводи, дабы не застоялись, то кожи мни, то яму чисти, то мостовую выскребай. А кормят токмо кашей, да рыбой вареной. Да баранина раз в седмицу перепадает… Ну я и вспомнил, как ты серебра мне давал подобру, что дуван кое-какой у тебя в узлах остался. Истинный ты боярин, тебе служить… Ась?
— Это проклятие какое-то на мою голову свалилось, — потер виски Олег. — Проклятие есть, а не чувствую. Подурнел, что ли? Не успел с одной тяжбой разделаться, уж другая сама на шею лезет.
— Ты ведь, вестимо, извечно в делах ратных, боярин. А в делах таковых я могу, сам ведаешь…
— Свяжите этого паразита да в трюм бросьте, — поморщился Олег. — И пасть чем-нибудь заткните, слышать его не могу.
— Как же ж так, боярин? — не понял холоп. — Я ведь к тебе шел.
— А ты думал, я краденое добро собирать намерен? Беглых холопов укрывать?! — взорвался Олег. — Где ты на мне подпись «тать» углядел, уродец?!
— Не нравится мне у Муромского князя…
— Не нравится?! Вот, смотри… — Олег сцапал за загривок не вовремя подошедшую Урсулу, выдвинул вперед: — Это она про «нравится» говорить может, на свободу пытаться сбежать, она. Ее на меч в чужой земле взяли. Против силы увели. А ты, скотина, ты сам свою свободу до века за серебро звонкое продал! Сам в верности клялся и прибыток пропивал. Ты серебро, за службу твою наперед заплаченное, князю вернул, паскуда? Ты за кров, ученье, кормежку с ним расплатился? Чего же ты теперь ко мне явился, зараза? Хочешь, чтобы я за твои художества отвечал, от князя отмазывал, вместо тебя помои позорные на себя принял?.. Извини, малышка, не хотел тебе больно делать.
— Ну, положим, связать и затычку сунуть я ему смогу, — усмехнулся Любовод. — Токмо в трюмах свободного места нет, это я тебе точно ручаюсь.
— Ну пусть тогда на палубе валяется, — отмахнулся Середин. — Холоп это беглый Муромского князя. Вернуть надобно, раз споймали.
— Беглый холоп? — Купец скривился, как от зубной боли. — Да, нехорошо получается. Однако же вертаться из-за него нам никак не с руки. Вона, сколько верст отмахали.
— На обратном пути можно для сыску передать, — предложил Олег.
— Сдохнет за столько месяцев, — пожал плечами купец. — Не стану же я его за просто так кормить.
— А ну слухи дойдут, что ты княжьего холопа поймал да уморил до смерти?
— Да, тоже нехорошо, — согласился Любовод и понизил голос: — А давай его утопим к лешему, и вся недолга? Скажем, по нужде малой пошел да за борт свалился. Морское дело такое, всякое бывает. Лежал неловко, да волной смыло. Мы его не укрывали, вернуть сбирались, да незадача вышла. А что на ладью попал, так пусть князь за холопами лучше следит, мы ему не сторожа.
Будута глянул на купца, на ведуна, осторожно пошел в сторону.
— Ты куда? — цыкнул на него Олег.
— Винца выпью напоследок… Дабы тонуть не так страшно было.
Моряки, прислушивавшиеся к разговору, захохотали. Любовод тоже ухмыльнулся, опустил голову, потер нос:
— Вот засранец. Все едино тонуть — так чего продукт-то переводишь? А знаешь, ведун, давай его здесь оставим? Воды вдосталь, рыбы наловит. А на обратном пути подберем… Коли до зимы воротимся…
— Лучше сразу утопите! — взмолился холоп. — Чего голодом и холодом зазря томить-то? Я быстро, рыбку сейчас скушаю, да и топите. Чего уж, коли так поворотилось? Я вина глотну маненько? Горло совсем пересохло.
— Из реки пей, не на море! — рыкнул Любовод, однако остановить Будуту не успел. Тот зачерпнул ковш меда и быстро высосал, заглатывая большими глотками.
Моряки опять захохотали.
— Топить княжьего холопа не жалко, но коли до сыска дойдет, за убыток виру насчитать могут. Нехорошо, — смилостивился Любовод. — Однако же и кормить его на свой кошт я не намерен. Либо тут оставим, либо пусть не в веревках отдыхает, а наравне со всеми работает.
— Я буду! — радостно завопил Будута. — Я такой — как возьмусь, так честно усе делаю! Слава Любоводу-купцу!
И он тут же осушил еще ковш — новгородец только брови успел поднять от удивления.
— Ты же видишь, он беглый, — предупредил Олег. — А ну опять утечет али случится что?
— Ксандр, к себе на борт беглого забери, — усмехнулся Любовод. — Пусть ведун Олег за ним приглядывает, коли уж о княжьем добре так печется. Все слышали? — оглянулся он. — По нужде холопа княжьего на кошт принимаем, дабы опосля хозяину в целости вернуть! Коли сыск на кого наткнется по возвращении, о том не забудьте… А случится с ним что — тут уж вина не наша будет. Ветра в море сильные, волны высокие. На все воля богов. Отойди от бочки! Можешь больше не бояться, не утопим.
— Я тебя, купец, отныне, как отца родного, слушать стану, преданным рабом буду… Интересно, запеклась ужо рыбка-то?

— Гляньте, какая лялька у нового хозяина. Мы тут маемся с затасканными невольницами, а у него еще нерастянутая есть.
Олег как-то и не понял, что говорят именно о нем и Урсуле. Лишь когда девочка прижалась к его плечу, Середин обратил внимание все на того же неугомонного безволосого моряка.
— Надо бы по справедливости на круг ее поставить, а, мужики? На одной ладье плывем — стало быть, все у нас поровну.
— Да ты перегрелся, милок, — поджал губу ведун. — Прыгни-ка в воду, охладись.
— Красива, сказываю, девка, — осклабился безволосый. — Прямо зависть берет.
— Ты меня плохо слышал? — Олег вытянул в его сторону руку, дрогнул пальцами.
— Э, ты чего, колдун? — попятился безволосый. — Ты чего? Пошутил я, пошутил малехо…
— А я нет, — сообщил Середин, не сводя с него указательного пальца. — Остынь.
— И е-е-ех! — мотнул головой безволосый, разбежался и, поджав ноги, с воем сиганул через камыши.
— Вижу, с командой ты язык общий нашел, — кивнул Любовод. — Стало быть, за Детку можно не беспокоиться. Тогда и в море идти не страшно. Коли раскидает нас, не пропадете. Да, упредить хотел. Ежели действительно раскидает, то на реке этой встретимся, верстах в двух выше устья. В непогоду лучше подальше от моря быть. А коли и там проток много, то костер сырой жгите. Да сами посматривайте, чтобы наш углядеть. Коршунову сильно не доверяй, он те места еще хуже тебя знает. Ежели решишь, что становиться али уходить надобно, то требуй, чтоб сполнял. И дозоры выстави обязательно! Мало ли чего там, со степняками. В низовье всегда в море от них уйти можно. В общем, при любом сомнении вперед двигайся, и я так же стану. Иначе далеко пройти не получится.
— Так и сделаю, не беспокойся, — кивнул Олег.
— Да будут боги милостивы к путникам и ищущим, ведун. — Любовод отлил глоток вина в  пользу богов, а остальное торопливо допил. — Как там моя Зорислава? Может, не стоило никуда ходить в этом сезоне? Там ужо сваты, небось, на пороге. По осени могли бы свадьбу сыграть. Я бы ее в свой дом привел, в объятиях сжал крепко-крепко. Моя бы она тогда стала, точно моя.
— Может, успеем вернуться до осени-то?
— Ох, ведун, хорошо тебе. Все твое всегда с тобой. Мое сердечко в Угличе, а ты свою радость вон, с собой увез.
Урсула от таких слов расцвела, вскочила и побежала к огню выковыривать глину с запекшейся рыбой, вернулась, упала на ковер на колени, протянула усыпанные пеплом комки:
— Угощайся, господин.
— Двадцать гривен! — покачал головой Любовод. — От двадцати гривен отказаться! Любому понятно, сердце тут откушено изрядно. Любовь коварна. Иной раз рабыня краше княгини кажется.
Купец задумчиво покрутил в руке баклажку, махнул рукой, пошел к бочонку и зачерпнул себе кошт простого вареного меда. Видать, хотел залить им сердечную рану.
Белорыбица, приготовленная даже таким немудреным способом, оказалась необычайно вкусна. Ароматна, рассыпчата, сочна и жирна одновременно. Уписав свои небольшие кусочки, Олег отправил невольницу отрезать пару ломтей поболее, потом еще раз. Перед вечерней зарей они раскололи последние куски — размерами с футбольный мяч — и истребили полностью, опьянев от сытости не хуже, чем от вина. Впрочем, навеселе были все вокруг — и Олег, как ни хотелось ему поспать на свежем воздухе, поднялся:
— Айда в каюту. Не стоит искушать ближних своих. Они могут оказаться слишком слабы.
Минутой спустя они вошли в капитанскую каморку и… Обнаружили там на постели развалившегося Бутуту.
— У тебя тут уютно, боярин, — похвалил он, хлопая ладонью по медвежьей шкуре. — Знакомая штучка. Раз уж я при тебе оказался, боярин, будь уверен…
— У вас тут, что, солнечный удар у всех случился? — изумился Олег.
— Любовод ведь к тебе меня приставил, бо… Бо…
Не дав холопу договорить, ведун прихватил его за шиворот, выволок наружу и сильным пинком отправил за борт. Постучал рукой об руку и удовлетворенно кивнул:
— Любовод прав. На море бывают такие коварные волны… Ох, чую я, добром это путешествие не кончится.

* * *

К утру от гигантской рыбины осталась только голова с хребтиной и сваленные кучей кишки с еще какими-то внутренними органами. Поначалу Олег глазам не поверил — как всего сто двадцать человек за раз этакое чудовище одолели. Однако вспомнил, как вчера на пару с тощей девчонкой под настроение, да соскучившись по горячему, да под винцо «уговорил» килограммов десять, и понял, что чуда не было. Ну покушали люди разок от пуза — не каждый же день!
С рассветом, когда костер на берегу стал всего лишь черным пятном в две сажени диаметром, а моряки доглодали последние косточки, Любовод дал команду грузиться на ладьи. Мамка, подобрав веревки, отошла от судна христианнейшего Александра без особых хлопот. Олегу было интересно, как станет выкручиваться Коршунов-младший, вчера надежно влетевший на мель. Но и здесь все оказалось просто до банальности.
— Команде на корму! — рявкнул кормчий, заняв свое место.
Судовая рать и моряки дружно кинулись за капитанский сарайчик, корма просела в воду, нос приподнялся — и ладья сама медленно поползла на глубину. Ксандр несколько раз гребнул, поворачивая нос вниз по течению, рявкнул:
— Поднять парус!
Поперечный брус медленно пополз наверх, под напором ветра поворачивая немного в сторону от русла и утягивая нос корабля, но кормчий подтянул весло к себе, накинул на него веревочную петлю. Вода вокруг руля забурлила, но корабль выправился и с хорошей скоростью вписался в неширокий створ Ахтубы, текущей из залива дальше на юг.
И опять моряки, глазея в небеса, развалились на укрывающей крышку трюма парусине, варяги начали под неспешные напевы щупать клинки, новые невольницы, обмененные с Мамкой на старых, застонали в привычных позах. Однако уже примерно через час что-то невесомо изменилось. Над камышами повеяло свежестью, вместо привычных уток стремительно промчалась череда белокрылых чаек, навстречу ладье неведомо откуда появились полуметровые волны с шелестящими бурунами.
— Это то, что я думаю? — негромко поинтересовался Олег.
Ксандр Коршунов молча улыбнулся. Сглазить, что ли, боялся? Так море — не девка, ответом не сглазишь.
Ахтуба плавно повернула влево — и ведун увидел впереди, за коричневым камышовым полем, темную полосу, подпирающую под светло-голубым небом горизонт. На первой ладье переливисто засвистели, замахали руками. Коршунов вытянул из-под куртки висящий на ремешке ивовый свисток, подал ответный сигнал.
— Что происходит? — не понял ведун.
— Парус, — указал на море кормчий. Действительно, за камышовыми кисточками то и дело мелькало светлое пятно.
— Ну и что?
— Это не наши, не русские. Рано нашим тут появляться. Да и эти, наверное, не ждут… — На губах у кормчего появилась злорадная улыбка.
— Если не наши, то кто?
— Хазарские рыбаки быть могут. Коли так, то ладно. Но они в море уходить не станут. Булгары еще могут быть. Поганые купцы. Тоже мехами и клинками торгуют, однако же цену сбивают изрядно и уговариваться не хотят. Веры они общей с халифатом, меж собой стакнуться норовят. А может, ачмасцы. Эти дальше по морю обитают. Мимо их портов, сказывают, ходить близко не стоит. В Волгу зачем-то заглядывают. В портах Муромском и Ярославском их как-то видели, в Булгарию соваться пытаются. А зачем? Там наша торговля. Разбойники, в общем. Тати.
Особой логики в ответе ведун не заметил — но сильно и не вникал.
Версты три Ахтуба текла вдоль побережья, словно дразня морем путешественников, потом вдруг повернула и, прорезав широкий песчаный пляж, растворилась в Каспии.
— Судовой рати на весла! — вдруг скомандовал Ксандр. — Весла на воду! Малюта, ритм давай!
Ладья плавно поворачивала на запад под острым углом к берегу.
— Ты куда, нам же на восток? — удивился ведун, но увидел, как Мамка, торопливо взмахивая веслами, устремилась туда же.
Засидевшиеся без дела варяги гребли хватко, умело — это мастерство у скандинавов в крови. Как русский боярин чуть с колыбели — всадник, так и скандинав — гребец. Их даже учить не надо. Ладьи, подгоняемые одновременно и веслами, и парусами, мчались вперед подобно птицам, едва не выпрыгивая на гребни волн. Пара часов — и впереди над горизонтом появился белый треугольник.
— В море уходят, — отметил кормчий. — Значит, не рыбаки. Слушай меня! Смена на веслах! Судовой рати отдых, брони надеть, щиты приготовить. Малюта, ритм стучи! И-и… р-раз! И-и… раз!
— Так кто это? — кивнул вперед Олег. — Булгары? Ачмасцы? Может, персы?
— Какая разница? Не наши!
На пузатом, зарывающемся носом в волну одномачтовом кораблике с двумя косыми парусами погоню заметили, тоже выпростали весла — но их оказалось всего четыре против шести пар на любой из ладей, а потому с каждым из гребков расстояние сокращалось на несколько саженей.
— У тебя щит-то есть, хозяин? — облизнувшись, поинтересовался Ксандр.
— Сейчас… — Олег забежал в каюту, схватил бриганту, накинул на плечи, застегнул на боку крючки, подцепил щит и, выскакивая, погрозил Урсуле пальцем: — Смотри, не высовывайся!
Несущиеся с максимальной скоростью корабли уже ушли из пределов видимости берега. Взаимная принадлежность сближающихся торговцев больше никого не интересовала. Здесь имел силу только один закон — закон моря. Свидетелем остается победитель. Между судами осталось триста шагов… Двести…
— Щиты готовьте! — выкрикнул Ксандр, и тут же в воздухе замелькали стремительные штрихи, послышался ритмичный перестук.
Олег вскинул щит, пережидая первую волну обстрела, потом сдвинул, открывая обзор. Из палубы, бортов, из щитов судовой рати, которая прикрывала и себя, и гребцов, торчало несколько десятков стрел, но пострадавших, кажется, не имелось.
— Мы же не на лошадях, — презрительно сплюнул кормчий. — Нас этим не возьмешь. Приказчик, хватит прятаться! Тут все нужны! Хватай ведро, облей парус.
Ведром на ладье называли кожаный мешок с длинными ушками, к которым крепилась веревка. Поскольку довереный человек купца на призыв не откликнулся, Олег бросил щит, пробежал и…
— Ква! — Он повернулся боком и надел ведро на голову, спасаясь от новой волны штрихов, но теперь уже огненных.
Стрелы опять забарабанили по палубе, щитам, бортам, две явственно чиркнули по бриганте, но не пробили. Ведун опустил ведро — и увидел пляшущие тут и там огоньки, которые затаптывались варягами, еще два взбирались по парусу.
— Ква! — Он швырнул ведро за борт, рванул наверх и резким движением взмахнул, накрывая сверкающим потоком сразу обе расползающиеся дыры.
— Ква!!! — Именно таким криком отозвались гребцы, на головы которых скатилась с паруса выплеснутая вода.
— Еще! Еще лей! — заорал от руля Ксандр. Ведун послушно зачерпнул и метнул на туго натянутую ткань еще несколько ведер, стараясь вымочить всю тряпку, потом затушил огонь, разгорающийся на крыше сарайчика, выплеснул два ведра на палубу между гребцами. За работой про стрелы забылось, но боги хранили Середина, и из двух последовавших волн огненных стрел на него не попало ни одной.
— Готовьс-сь!!!
Олег распрямился и понял, что погоня окончена — ладья накатилась носом на борт иноземца, и вперед, на чужую палубу тут же перескочили несколько варягов. Нос покатился обратно.
— Ты чего, Ксандр?! — заорал Олег, выдергивая саблю. — Наших бьют! Сближайся!
— Да пошел ты… — тяжело выдохнул кормчий, наваливаясь на весло.
Ладья опять накатилась на корабль, ударилась, и опять вперед прыгнули пятеро варягов. Ведун передернул плечами, снял с борта судна щит — его личный остался на корме — и пошел вперед. Внизу живота возник и растекся по телу озноб страха, густо перемешанного с азартом. И сейчас важно было не то, ради чего он намерен драться на этот раз, а то, удастся ли ему справиться с этим страхом или страх победит его.
Нос накатился на корабль в третий раз.
— Наших бьют!!! — Середин прыгнул вперед, увидел, что падает на выставленные копья, толкнул щит вниз, наваливаясь на жала им, а не телом, рухнул на палубу, плашмя рубанул копейщиков по ногам, вскочил, расставил сапоги, стараясь не поскользнуться в кровавых лужах. На корме корабля пятерка скандинавов успешно теснила к борту трех отчаянно отмахивающихся ятаганами, смуглых остролицых арабов, чуть ближе, ничуть не смущаясь, один на один рубился варяг с иссиня-черным мавром в цветастой чалме. Под ногами у них, рассыпая угли, каталась жаровня. Угли шипели в крови, но пахло все равно паленым мясом. У мачты, прижавшись к ней спиной, стоял в распахнутой до пупа рубахе, болтающейся над широким кушаком, круглолицый моряк с саблей, перед которым распласталось трое скандинавов.
— Поговорим? — предложил ему Олег. Моряк хмыкнул, сделал шаг, присел, подбирая варяжский щит. Ведун ринулся вперед, увидел выброшенный навстречу клинок, отбил его щитом, налетел на чужой, ударил саблей вниз, в выпирающий кончик красной бархатной туфли. Противник вскрикнул от боли и неожиданности, а Олег, пользуясь его заминкой, провернулся и размаху рубанул саблей ему под основание затылка. Голова отделилась от позвоночника и на лоскуте кожи повисла перед грудью. Тело споткнулось, осело на варягов. Середин опустил оружие, и почти сразу через борт перемахнула еще пятерка из судовой рати. Однако схватка уже закончилась; против пятерки на корме остался только один боец, мавр хрипел под бортом, а остальные трое защитников корабля ползали с подрезанными ногами.
— Вот он, мир чистогана, — переведя дух, ведун вытер саблю о кушак мертвого моряка. — С кем дрались — неизвестно, но добыча явно есть.
Сейчас его больше всего беспокоила пропавшая жаровня. Откуда-то явственно припахивало дымком, но самого дыма видно не было.
Боец на корме еще продолжал отмахиваться от откровенно веселящихся варягов, а победители уже начали осваиваться на захваченной посудине. Раненых быстро и без лишней жестокости покидали за борт, ладыо подтянули и увязали борт к борту, благо слабое волнение позволяло, варяги начали сбивать крепление крышки трюма. Кто-то полез в небольшую носовую надстройку, и оттуда послышался истошный женский визг, довольный мужской смех. Наверное, это были женщины для команды — точно такие же, как покупал своим людям Любовод. А может, и нет — какая разница?
Олег перевалился через борт на ладью и пошел в свою каюту. Он не мог изменить законов этого времени. Но мог хотя бы не участвовать в их исполнении.
— Ты не ранен, господин? — Урсула, стоя на топчане на коленях, помогла ему избавиться от бриганты и тут же, не останавливаясь, принялась стаскивать рубаху.
— Я знаю, им сейчас не до тебя. — Девочка скинула с себя одежду. — А я дам тебе отдых, облегчение. Я же вижу, ты на себя не похож.
— Тебе не надоело меня соблазнять? Рано еще заниматься такими играми, малышка. Ты еще слишком маленькая.
— Я и не думаю тебя соблазнить, господин… — Она вытянулась во весь рост у стены и вдруг перекатилась, оказавшись совсем рядом, прижалась к его ноге. — Я прошу у тебя милости, господин. Подари мне немного ласки… Только ласки. Ты же можешь, я знаю.
— Ласки? — Ведун присел рядом, провел кончиками пальцев от ямочки между ее ключицами вниз, между маленьких грудей, через солнечное сплетение, живот, ямочку пупка и дальше, разведя пальцы через маленькие черные кудряшки, скользнул вниз по внутренней поверхности бедер. Улыбнулся ее разочарованию, легонько прикоснулся к соскам, положил ладонь на живот, повел ею через бок за спину. Гибкое тело отозвалось, выгнулось, само нашло бедром его ладонь. Урсула, зажмурившись, повернулась на бок, высунула меж губ кончик языка, по-кошачьи скребнула ладошками по шкуре, опять откинулась на спину и согнула колени, чуть разведя их в стороны. Олег не поддался на столь откровенное приглашение, тихонько поцеловал колени, а пальцами провел ей за ушком и вниз, к подбородку.
Невольница оказалась права — тревоги отпустили его. Как ни силен в человеке рассудок, сколь ни важны духовные муки — но природа всегда оказывается сильнее.
Хлопнула дверь — девочка пискнула, мгновенно переместившись под шкуру, а Любовод рассмеялся:
— Ну что я сказывал? Это ж какова зазноба, коли на меч двух таких ладных невольниц взял, а он вместо них все со старой воркует?
— Я не старая! — возмущенно пискнула из-под одеяла Урсула, но купец не обратил на нее внимания. — Идем, ведун. Там твоя команда тобой уже вовсю перед моими варягами хвастается. Я-то поотстал, тяжеловата Мамка на ход стала. Так, получается, ты один все разрешил. И стрелы тушил, и за борт прыгал, и с лиходеем ачмасским сразился, и половину команды разбойничьей порешил.
По поводу «разбойничьей команды» Олег предпочел промолчать, а вот от подвигов открестился:
— Одного только красиво порешил. Прочих лишь подранил.
— Так идем, мужи на тебя глянуть хотят… — Любовод обнял его за плечо, вывел из каюты, и палуба тут же взорвалась приветственными криками. — Вот он, други мои! Он, добрый молодец. Все вы знаете: как первый день на море пройдет, таковым и поход весь будет. Так вот, други. Первый день принес нам вино! Женщин! Клинки! Серебро! Товар! Победу! Гибель ачмасского разбойника! Так пусть под этим Ачмасским знаком и пройдет наш новый поход! Ура!
— А-а-а!!! — радостно завопили команды обеих ладей.
Любовод хлебнул из своего ковша, передал его Олегу. Ведун тоже выпил, а купец тем временем прошептал ему в ухо:
— По обычаю, что на меч взято, делится пополам меж хозяевами и командой. Так что половина наша. Ты их перегрузить все отправь. А то горит ачмасец. Огонь меж переборками ушел, в любой момент полыхнуть может.
— За вас, други! — поднял ковш Середин. — Чтобы пить нам, не перепить. А чтобы пить, мужики, давайте все добро с этого баркаса к себе перенесем. Зря, что ли, кровь проливали?
— И верно! — начали спохватываться многие из моряков. — Перетаскивать добро надобно. А то на дно уйдет — останемся, как дураки, с пустыми руками.
Полувыпитые корцы и кубки были отставлены, варяги полезли обратно на борт захваченного корабля, начали перекидывать на ладью бочонки, тюки, сундуки, мешки. Моряки с привычной торопливостью увязывали все это вдоль бортов. Ладья заметно проседала, и Олег надеялся, что разгрузка идет на оба судна — для одного корабля груза казалось слишком мною.
Работа длилась часа два, и в конце ее ачмасский парусник вырос бортами метра на полтора выше ладьи. Команда опять разобрала емкости с вином, а к Олегу подошли двое варягов:
— Дозволь обычай исполнить, хозяин?
— Какой? — Ведун шарил руками по надстройке, никак не находя свой ковш.
— Четверо побратимов наших полегло на палубе чужой…
— А-а… — Олег махнул рукой на вино и выпрямился перед представителями судовой рати. — И чего же вы желаете, други?
— Тризны достойной, хозяин. Нет в море дров, не сложить хорошего погребального костра. А корабль этот…
— Разрешаю, делайте, как положено, — понял все на полуслове Олег.
— Благодарим, хозяин.
Варяги полезли обратно на захваченный корабль. Как готовили они друзей в последний путь — видно из-за бортов не было, но вернулись скандинавы без мечей, щитов и шлемов. Тут же они перерубили веревки, и суда начали расходиться. Варяги тем временем вынесли из капитанской каюты жаровню, разожгли. Обмотали несколько стрел возле наконечников смоченной в масле паклей. Пятеро воинов взяли луки, подожгли стрелы в жаровне и одновременно пустили их в безмятежно покачивающийся корабль. Одна вошла в борт, и над ней начала пучиться смола, чернеть доска. Остальные упали куда-то на палубу. На них Олег особо не рассчитывал, помня, сколько пролилось туда крови — но именно изнутри, от передней надстройки и полыхнул корабль, за считанные минуты превратившись в факел.
Как утонуло судно, они не увидели — теперь ладьи, пусть и не спеша, уходили прямо на восток.
— …хорошие приметы, хороший хозяин, милость богов — что еще нужно для удачного похода? — взмахнул кубком один из моряков, и Середин придвинулся поближе:
— Будута? Ну давай, сказывай. Как рубился, чем занимался?
— Дык, это, боярин… Я, значится, туда. А борта туда. Они, значится, так, так…
Довольные растерянностью паренька, мужики заржали, а к Олегу подступил все тот же безволосый моряк:
— Я вот, хозяин, вина тебе принес. Дабы обиды не помнились. Чтобы ладно у нас все впредь было. Выпьем?
— Ну коли так, — принял от него ковш ведун, — то выпьем. Зовут-то тебя как?
— Твердятой зовут, хозяин… — Безволосый ласково улыбался, но глазки его бегали, в одну точку не смотрели. На ковш — в сторону, на Олега — в сторону, на руку — в сторону. Моряк я честный, справный. А что на язык изредка глуповат, так исправлюсь. Стараюсь… Так выпьем?
— Выпьем.
Олег вскинул ковш, изображая, что хлещет напиток со всех сил, но на деле сделал лишь пару маленьких глотков — чтобы кадык двигался, — растер вино по небу языком. Было в вине что-то чуть горьковатое, полынное. Знакомое…
Пустырник! Универсальное успокаивающее. Этот безволосый его, что, усыпить хочет? Пустырник не лучшее средство, но в большом количестве, да с вином… Опять народ на «невинные шутки» потянуло? Одни невольниц насилуют — рабыне от этого ничего не сделается, а мужики потом вместе посмеются. Другие хозяина усыпляют — от сна вреда никакого, а пока спит, можно учудить чего и вместе потом посмеяться. Весело…
— Однако добра сколько взяли, — отвел в сторону руку с ковшом Олег. — Теперь, похоже, спать вовсе стоя придется.
— Да, изрядно, хозяин, — оглянулся Твердята, и ведун в тот же миг одним поворотом кисти наклонил ковш, выплескивая его содержимое. Потом поднес к губам, опрокинул в рот, крякнул, отер свои тонкие усики:
— Хорошо! Знатное вино везли разбойники.
— Еще принести, хозяин?
— Неси, сегодня можно.
Пока моряк бегал, Олег перешел чуть в сторону, оперся спиной о борт. Теперь, когда ведун, сделав вид, что отпил несколько глотков, отвел в сторону руку, корец повис и вовсе над морем.
— Ты сам-то откуда будешь, Твердята?
— Новгородские мы. Пока мал был, по Ильменю плавал, а ныне, от, в иные земли хожу.
— Понятно… — Олег, глядя на кормчего, прищурился. Моряк повернул голову в ту же сторону, и вино немедленно полетело за борт. Ведун поднес пустой ковш к губам, опрокинул, зевнул: — Чего-то разморило меня сегодня. Пойду.
В каюте было уже совсем сумрачно. И пусто. Олег запер дверь на задвижку, провел рукой по топчану, нащупал под шкурой тонкое тельце.
— Ты чего прячешься, малышка?
— Тут… Чужие сюда приходили, господин…
— Не бойся, это варяги, скандинавы. Они совсем не страшные, когда на твоей стороне.
— Уже вечер, господин? Ты пришел ко мне спать?
— Вообще-то да. Но сперва мне нужно кое над чем подумать…
Середин расстегнул пояс, вытащил из ножен кинжал, а все остальное с грохотом положил на пол. Пару раз стукнул ладонью по топчану, потом отступил к двери, присел рядом с задвижкой и приготовился к ожиданию.
Ждать пришлось недолго — у пьяных моряков терпение кончилось раньше. В щель между дверью и косяком просунулось лезвие ножа, поддело задвижку, чуть сместилось, приоткрывая ее, снова опустилось, поддело… После десятка таких маленьких движений задвижка оказалась открыта полностью, дверь бесшумно отворилась, внутрь, пригнувшись, стал проникать человек — Олег, тоже осторожно, поднес к его горлу кинжал и тихонечко уколол:
— Не спится?
— Нет, хозяин… То есть да, хозяин… — захрипел моряк, боясь шелохнуться.
— Как ты думаешь, Твердята, я образованный человек?
— Да, хозяин… Конечно же, хозяин…
— Так вот, ты ошибаешься. Я полнейший неуч и считать умею только до трех. Один был после отхода от Углича. Два на острове на Ахтубе. А сейчас сколько?
— Не нужно считать, хозяин.. — сглотнул моряк. — Я все понял, хозяин… Больше не повторится, хозяин…
— Смотри, Твердята… — Олег ослабил нажим, и моряк отпрянул обратно.
За стенкой громким шепотом рассмеялись, начали обсуждать случившееся, отпускать насмешки. Похоже, только что был предотвращен настоящий антихозяйский заговор.
— Господин… — позвала с постели Урсула. — Ты все время говоришь, что я маленькая. Скажи, а если бы ты спал и им удалось влезть, я стала бы уже достаточно большой?
— Но ведь они не влезли, — закрыл задвижку ведун.

Легкая добыча

Насколько помнил Олег из школьного курса географии, Урал впадал в Каспий примерно на двести, двести пятьдесят километров восточнее Волги. Любоводу он сказал — сто пятьдесят верст, и купец, уже привыкший полагаться на своего друга, повелел ладьям всю ночь идти под парусами, выиграв таким образом еще день пути. Дно северного окончания Хазарского-Персидского-Каспийского моря неглубокое, но ровное, рифов нет, и потому новгородец никаких особых бед не опасался. Чай не река — при неожиданном повороте в обрывистый берег не влетишь, среди деревьев на излучине не застрянешь. Отмели, правда, среди волн гуляют. Но днище на них не разобьешь, а сниматься с мелководья команды умеют. Сколько раз во время путешествий к подобным берегам причаливать приходилось!
Однако ночью корабли двигались все же вдали от берега, и только с первыми утренними лучами повернули на север, чтобы потом пойти вдоль побережья на безопасном удалении в три-четыре версты. Берег колыхался камышовыми просторами, лишь изредка разрываемыми протяжной песчаной косой или усыпанным лилиями болотцем.
Ветер дул с севера, так что кормчему приходилось прикладывать немало стараний, чтобы удержать ладью на нужном курсе. И парус увязали под углом примерно в сорок пять градусов к курсу, и рулевое весло, прихваченное самой короткой петлей, выгибалось в воде слева от борта, бурля глубокими водоворотами, но не давая ветру повернуть судно на юг, на привычный маршрут, которым, что ни весна, уходят многие тысячи ладей с мехами, салом, полотном, клинками, бронями, воском, привозя обратно шелка, самоцветы, восточные сласти, индийские слябы, медную чеканку. Пожалуй, только недавняя добыча помогала кораблям устоять перед неутомимой стихией. Сильно перегруженные, ладьи сидели корпусами глубоко в воде, и сорвать их на боковое скольжение было совсем, совсем непросто.
— Мыслю, верст сто прошли, — щурясь на жаркое южное солнце, сообщил Ксандр. — Ты же колдун, хозяин. Вызвал бы дождь. А то упарились мы все.
— Зачем он тебе? Люди все вымокнут. Спрятаться-то негде
— Ерунда. Парусину над палубой натянут.
— Да ну, — отмахнулся ведун. — Пеленой все затянет, устья не заметим. Давай лучше вызову, когда в реку войдем.
— Э-э, нет, — покачал головой Коршунов. — Весь валежник намокнет — как костер развести? Опять одними сухарями с капустой питаться? Это в море все равно, тут в любую погоду на солонине сидишь.
— Гляди, устье! — Среди камышей промелькнула широкая чистая брешь.
— Парус долой!!! — выкрикнул кормчий, скидывая петлю с кормового весла, и судно тут же начало заворачивать носом в море. — Шевелись, малохольные, потом самим веслами работать придется. Балку вниз, но пока не крепите. Малюта, команду на весла!
Ладья начала было весело разгоняться, но упавший парус ослабил ее ход, и она продолжила пологий поворот, поворачиваясь уже носом к замеченному проходу. Инерция еще сохранялась, и судно медленно двигалось к берегу.
— Весла на воду! Поспешать не надо, дно здешнее нам не ведомо. Малюта, двух человек с веслами на нос!
В этот раз судно не мчалось под ударами весел, а кралось, словно заметившая неосторожного мышонка кошка. Вторая ладья, тоже спустившая парус, отставала саженей на триста, а потому нагоняла Детку довольно смело, отмелей не опасалась. Чистый проход между камышами приближался, за ним соблазнительно маячил водный простор.
— Что за электрическая сила? — Ведун потер запястье, на котором стремительно нагревался примотанный тряпицей крестик. Это означало близкое присутствие некой нехристианской магии. — Давненько я ничего подобного не ощущал. Пожалуй, что с прошлой осени.
— Чего не ощущал? — не понял Коршунов.
— Ты вперед смотри, кормчий, не отвлекайся, — посоветовал Олег. — Могут случиться сюрпризы.
— Да нет, русло, вроде, ровное, гладкое. Берега вон, песчаные… О, боги! Табань! Хозяин, как же это? Я сам видел, сам…
Уходящее вперед речное русло, дрогнув, растворилось в камышах, и глубоко сидящая ладья оказалась в центре мелководного затончика, поросшего лилиями и кувшинками. Вода меж плавающих листьев была прозрачна, как воздух, и любой желающий мог разглядеть дно на глубине метра в полтора. И это при осадке ладьи метра в три, не меньше!
— Как же, — растерянно перекрестился Ксандр. — Как же мы так засели-то? Как выбираться станем? Это ж разгружать надобно, выносить, стаскивать…
— Помолчи, — оборвал его ведун, вглядываясь в воду. — Как попали, так и выберемся. Хотела бы нежить болотная нас сожрать, уже бы в трясину засасывала.
Вторая ладья вспенила воду веслами, словно только сейчас заметила странное изменение вокруг, и закачалась саженях в пяти справа. И почти сразу Середин заметил мелькнувшие под листьями длинные золотистые волосы, светлую кожу. По поверхности пробежала волна, закачавшая сочные зеленые кувшинки, замерла. Поднимаясь из глубины, прорисовались между листьями голубые глаза, острый носик. Чуть ниже — крупный розовый сосок на непривычной уже для Олега крупной груди. Обитательница заводи моргнула, снова ушла в глубину. На запястье болезненно запульсировал крест.
— И что дальше? — недоуменно пожал плечами ведун. — Давно людей не видела, заскучала?
Вокруг ничего не менялось. Олег взял у кормчего с груди свисток, дунул в него, помахал рукой Любоводу:
— Ты тут никого не знаешь, друг?
Купец недоуменно развел руками.
— Уверен? Никаких дел у тебя тут не имелось?
Любовод развел руки еще шире.
— А если подумать?
Олег ни разу не слышал, чтобы купец хоть где=то, хоть один раз упомянул про свою мать. Скорее всего, Любовод скрывал от людей, что он сын русалки, и кричать об этом во весь голос, с ладьи на ладью было бы нехорошо. Однако ведун был уверен, что «в гости» здешние красотки зазвали именно родича, а не кого-то еще. Во всяком случае, лично его так вежливо болотницы, навки, водяные и прочая нечисть к себе не приглашали. Обычно обходились по-простецки — промоиной подо льдом или топким окном среди вязей.
Новгородец опять замотал головой.
— Ну и что теперь делать? — Ведун почесал в затылке, вздохнул и начал раздеваться.
— Ты чего, хозяин? — забеспокоился кормчий.
— А что, вместо меня хочешь? — поинтересовался Олег, стаскивая порты.
— Нечисто тут, прости Господи, — перекрестился Коршунов.
— Вот то-то и оно.
Ведун вскочил на борт, коротко оглядел кувшинки под ногами, высмотрел прогалинку и, поджав ноги, «бомбочкой» скакнул туда.
Вода обняла холодом — неприятным, но вполне терпимым. Ноги коснулись вязкого ила, и Олег, чтобы не взбаламутить воду, заработал ногами, плывя под овальными листьями на глубине полуметра. Очертания окружающих предметов стали расплывчатыми, мягкими. Стебли казались поросшими ворсистым мхом, еще не дотянувшиеся до поверхности бутоны цветов — похожими на ватные шарики.
Ведун вынырнул, набрал воздуха, погрузился снова и чуть не столкнулся лицом к лицу со здешней хозяйкой. По извечной привычке холодной водной нежити, красотка потянулась губами к его горячим губам, но Середин извернулся, всплыл, сделал пару гребков в сторону ладьи. Коли что, можно помощи попросить — чтобы веревку бросили или весло протянули. Русалки — они такие, могут за ногу дернуть, чтобы погрузился, и держать, пока не сдашься на милость мерзлявой любовницы. Или жены. Да только семьи с русалками, люди сказывают, счастливыми не бывают. Уж лучше подкидыша от нее воспитать.
В шаге от ладьи ведун опять нырнул. Русалка, оказывается, все это время плыла рядом, прямо под ним. Она скользнула вперед, под борт, гибко извернулась. Олег вопросительно дернул подбородком, хозяйка заводи указала на соседнюю ладью, протянула руку. Середин дал ей свою — и тут же оказался рядом с Мамкой, вмиг преодолев десяток саженей. Вынырнул.
— Любовод, искупаться не хочешь? Вода теплая, место спокойное.
— Спасибо, друг, но не надо. Когда я с тобой в прошлый раз купался, мы ладью две седмицы найти не могли. Не пойду. Мне возле Ильменя больше в воде нравится.
— Не примешь, значит, приглашения?
— Не до того ныне, друг. Не хочу.
Олег недовольно фыркнул, нырнул, отрицательно покачал головой. Русалка возмущенно закрутилась, забила руками. Ведун, пожав плечами, повторил отказ. Хозяйка заводи ухнулась вертикально вниз, бросив его одного. Середину осталось только лечь на спину и не спеша поплыть к Детке, надеясь, что нежить хотя бы мешать не станет, когда гости начнут выбираться назад в море.
Тут по его спине от затылка к копчику скользнула холодная ладонь. От неожиданности ведун дернулся, хлебнул воды, влетел под листья — но холодная рука не дотопила его, а подтолкнула вверх, подождала, пока он отдышится. Потом, когда Олег перевернулся на живот, русалка протянула ему какой-то зеленоватый камушек и махнула в сторону судна Любовода, подволокла Середина туда, снова указала на Мамку.
— Да понял я, понял! — фыркнул ведун, вырываясь, всплывая наверх и хватая ртом воздух. — До чего все тетки занудливы — хоть живые, хоть утопленницы.
Холодная рука подпихнула его к борту корабля, и Олег застучал по нему кулаком:
— Эй, наверху! Веревку бросьте!
— Чего, накупался? — хмыкнул, выглядывая наружу, Коршун. — Ладьи перепутал?
Однако веревка с частыми узлами в воду все-таки выпала. Олег, зажав посылку в зубах, забрался наверх, перевалился через борт, перехватил передачу в ладонь и, не глядя по сторонам, зашлепал мокрыми босыми ногами в сарайчик на корме.
У Любовода в капитанской каюте оказалось куда уютней, нежели у Середина. Уголок за тюфяком, укрытым персидским ковром с ворсом в ладонь высотой, занимала библиотека — судя по количеству свитков на вбитых в стену штырях. А может, то было собрание навигационных карт и лоций — книги на Руси чаще делали все-таки в переплетах. В свитки скатывалось то, что делалось от руки для узкого пользования — грамоты, письма, договора, уложения. Записал человек для себя приметы какого-то пути да свернул, на штырек повесил. Решил поделиться с кем знанием — тот переписал и тоже — на штырек.
Напротив топчана стояли точно такие же сундуки, что и на Детке, но угол вокруг жаровни был обит медными листами, потолок — войлочной кошмой, которая уходила и на стены, так что никаких досок из-под ковров не выглядывало. На стене висели два меча — один вместе с поясным набором, другой сам по себе, просто с ножнами. Но некая пустота все-таки ощущалось. Не хватало хранительницы уюта. Женщины.
Купец закрыл за другом дверь, налил в ковш немного меда, протянул Олегу:
— На, согрейся. Чего случилось-то?
— Похоже, это предназначено для тебя…
Ведун сам впервые смог рассмотреть, что именно дала ему русалка. Кусочек зеленого камня, похожего на малахит, размером в половину ладони. По eо поверхности, смешиваясь с камнем, как бы сплавляясь с ним на глубину двух миллиметров, шли причудливые переплетающиеся линии. Олег покрутил кусочек перед глазами, ничего не разглядел, кинул на топчан и взялся за ковш.
— Похоже на края каких-то рун. — Купец наклонился за подарком, протянул руку и тут же отпрянул: — Ой, зараза, колется!
— Хозяин, хозяин! — По палубе простучали чьи-то ноги, дверь распахнулась: — Хозяин, нас в море опять выносит.
— Вот и хорошо, теперь иди, — отмахнулся Любовод.
— Это не подарок колется, — допив мед, поставил ковш на сундук ведун. — Это к русалке известие дошло, что посылка по назначению доставлена. Твоя она, друже. Уж не знаю, от кого и зачем. Может, от матери передачка? Или русалка в тебе кровную родню почуяла и решила сокровищем поделиться, которое руки сильно жжет?
— Или от напасти какой избавиться…
— Но передали тебе, не первому встречному путнику.
— Здесь мать не позовешь, далеко она, — посетовал Любовод. — Я с тобой спорить не стану, может, сия штукенция и дорога зело. Однако же дорогой и чаша бывает золотая с каменьями, и яд редкостный, в еде и питье неощутимый. Чего нам дали-то? Отраву али сокровище? Может, назад кинуть, пока не поздно?
Он осторожно потрогал камушек пальцем, взял, вышел на палубу. Олег двинулся следом и громко хмыкнул: невесть откуда взявшееся течение уже вынесло глубоко сидящие ладьи из мелкого заливчика далеко в море.
— Да-а… — потянул купец. — Особо не разбросаешься.
— А может, это вовсе и не тебе подарок? — негромко произнес Середин. — Может, матери твоей из здешних краев посылка? Узнали тебя, да и решили отправить с оказией. Со мной надо было купаться. Глядишь, и расспросил бы сам, что к чему.
— Ладно, сберегу пока, — решил Любовод. — Места много не занимает, а ценность, видать, немалая. Простые побрякушки просто так на дне валяются. И злато, и самоцветы. Что-то в сем камне есть. Однако же надобно на Детку свистнуть. Может, хоть одежду твою перекинут. А то, что ты голый на солнце да на ветру.
— Будем проще, — подмигнул товарищу Олег. — Мне уже все равно…
Он подпрыгнул, поджал ноги и с громким всплеском рухнул за борт. На Мамке закричали, высыпали к борту, послышался протяжный свист. Однако на Детке и без того заметили своего хозяина — ладья чуть вильнула, поворачивая нос прямо на него, за борт выпала веревка. Спустя несколько минут ведун ухватился за нее и споро поднялся на борт, заслужив одобрительные возгласы от команды.
— Силен ты, хозяин, — высказал общее мнение от руля Ксандр, — посередь моря за борт скакать. А ну мимо бы проскочили? Поди угляди потом голову человеческую среди волн. Голова маленькая, волны высокие. Так и остался бы тут один навеки.
— Ерунда, — встряхнулся ведун и начал одеваться. — Я слово знаю, догнал бы.
— Ну тогда тебе проще… — признал кормчий.

* * *

Новый разрыв среди камышовых зарослей путники заметили только на следующий день. По странному стечению обстоятельств, это случилось как раз на сто пятидесятой версте от устья Ахтубы, а потому оба корабля уверенно повернули в раскрывшийся лиман. Беспокоился по поводу возможных отмелей и затонов только Середин, имевший в школе по географии слабую троечку — но она, родимая, вытянула и в этот раз. Поросший камышами лиман потихоньку сужался верста за верстой, но не заканчивался тупиком или россыпью мелких ручейков, и вскоре стало ясно, что ладьи плывут против течения по широкой, саженей в сто пятьдесят, реке с относительно крутыми берегами. Камышам поначалу отводилась полоска в полста шагов у каждого берега, потом в десять шагов, а потом прибрежные заросли пропали вовсе, и берег обрывался в глубину почти отвесно — хоть швартуйся к нему как к причалу.
Для невольниц настала пора отдыха. Против течения, да еще и против ветра суда шли на веслах. Гребли все, моряки начинали работу с утра, а затем в две смены садилась судовая рать. К полудню снова наступало время моряков, а потом — снова скандинавов. Все мужи выкладывались на работе честно, а потому, сменившись, падали пластом, постепенно приходя в себя. К женщинам их, может, и тянуло — да только сил не оставалось почти ни у кого. Скорость же движения получалась до обидного крохотной: версты две в час — что-то около пятидесяти в день после напряженной работы от рассвета до заката.
По берегам тянулась, покачивая высоким ковылем, степь, из которой в воду время от времени вылетали в реку сухие шарики перекати-поле, похожие на скелеты дохлых футбольных мячей. И пейзаж этот не менялся час за часом, день за днем…
На четвертые сутки члены команды перестали даже разговаривать. Они гребли, падали, снова гребли, словно превратились в зомби, ничего не знающих и не понимающих, и способных только на очень простые, однообразные действия. Невольницы отсыпались, отлеживались и спустя некоторое время с их стороны даже послышались смешки. Теперь Олег начал понимать, почему во времена так называемого Монгольского ига имеется так много фактов разграбления ушкуйниками городов Золотой Орды, степных кочевий и крепостей во время регулярных, раз в два-три года, походов в Персию — но нет подобных фактов при возвращении их в Новгород, Руссу и Смоленск. Просто назад русские ребята возвращались по Волге против течения! Тут уже не до сражений…

Шестой день принес потрясающее зрелище: оба берега реки оказались сплошь усыпаны костями — человеческими и лошадиными скелетами, — ломаными мечами, обломками щитов, пробитыми шлемами и рваными, словно ветхая ткань, кольчугами. Видать, именно здесь, на скованном льдом Урале, и случилась зимой решительная битва муромцев с торками. Русские своих раненых и павших забрали, а вот о павших степняках позаботиться оказалось некому.
— Прими, Господи, души убиенных детей твоих, — перекрестился кормчий, и больше никто из путников никак не отреагировал на жутковатое место. Глянули через борт, и все. Даже любопытство не блеснуло ни в чьих глазах.
На восьмой день подул западный ветер. Увы, наполнить паруса он не мог — на речном извилистом русле не было места для маневра, чтобы удержать корабли от скольжения при резких порывах. К тому же изгибы Урала время от времени поворачивали суда носом на закат. Однако ветер принес свежесть, прохладу, и люди заработали веселее. А потом случилось чудо: река плавно, по многокилометровой дуге начала поворачивать на восток. Убедившись, что это не просто небольшая излучина, кормчие практически одновременно приказали поднять паруса. Поперечные балки взмыли вверх, мачты скрипнули, принимая на себя нагрузку, и команды с облегчением втянули весла на борт. Долгий ли, короткий — но отдых они получили. Ради такого случая Любовод разрешил выбить донышки еще у двух винных бочонков, увеличил в полтора раза порции — и вскоре над обоими суднами послышался мерный храп. Бодрствовать остались только кормчие, купец со своим компаньоном, да враз погрустневшие невольницы.
Стрибог оказался милостив к путникам — западный ветер продолжал дуть и на второй день после поворота реки на восток, и на третий. По сторонам от Урала все так же тянулась степь, которая лишь изредка вздыбливалась пологими, поросшими травой холмами. Однажды из-за такого холма примчался конный дозор в два десятка копий. Одетые, несмотря на жару, в островерхие меховые шапки и длинные стеганые халаты, они несколько верст скакали вдоль реки, наблюдая за коротким торговым караваном. Олег все ждал, что сейчас послышатся требования пристать к берегу, заплатить подорожный сбор — но степняки куда вернее оценили соотношение сил и внезапно отвернули, осадив коней. Действительно, стоит ли требовать того, чего не сможешь получить? Как остановить плывущие по стремнине корабли? Дерево не боится луков — а ответные стрелы быстро повышибают коней из-под седел. Да и причаль ладьи с почти сотней вооруженных людей… Как бы самим дани гостям платить не пришлось.
Начиная с пятого дня пути, к реке начали подступать небольшие рощицы. Дубравы и, к удивлению Олега, березняки. А он-то привык считать березу северным деревом!
Возле одного из лесков Любовод приказал причаливать. По два десятка воинов судовой рати с каждой из ладей облачились в броню, взяли копья и заняли позиции неподалеку от места привала. «Заняли позиции» означало, что они развалились в траве, положив оружие под рукой, и занялись игрой в кости, готовые при первом сигнале тревоги вскочить и сомкнуть боевой строй. Опасностей не предполагалось — но в степи опытный купец предпочитал перестраховаться.
Моряки же, раздевшись, взяли свой старый добрый бредень и прошлись но обе стороны от отмели, за которой отдыхали ладьи. Мелкую рыбу и двух буйных полутораметровых щук побросали обратно в реку, оставив на ужин только трех сазанов по пуду веса в каждом и одинокого осетренка ростом с человека. Конечно, расти ему еще и расти — но уж больно вкусен, бедолага! Сазанов порубили на крупные куски и некоторое время вываривали в медных казанах — по одному с ладьи. Осетра же, пересыпав солью с перцем, завернули в мокрую конскую шкуру и прикопали под костром. Пища простая, но для людей, соскучившихся по горячему, показалась слаще меда.
— Каждый бы день так баловался, — признал Любовод, — но тогда нам в жизни никуда не добраться! Собрать барахло на ладьи — и отчаливаем. Переночуем на стремнине. Береженого и змея не жалит. А утром паруса поднимем, и вперед.
Еще два дня, перекусывая сухарями и солониной, запивая ее сильно разведенной вином забортной водой, путники вспоминали того, запеченного целиком, осетра. А рощи по берегам все чаще смыкались. То и дело разбавлялись они тополями, ивой, лещиной, и вот уже степь стала напоминать жалкие полянки, что остаются среди лесов после стремительных летних палов. Возле длинного песчаного мыса, по которому удобно ходить рыбакам, Любовод опять разрешил долгую стоянку. На этот раз, если не считать слизкого четырехсаженного сома, никто в бредень не попался, и для разнообразия моряки оставили на ужин полтора десятка окуньков, среди которых самый крупный не превышал четырех кило, и нескольких лещей немногим их больше.
— С утра на веслах идти придется, — присаживаясь рядом с Олегом, сказал купец, раскалывая глиняный комок с запеченным внутри окунем. — Деревья ветер крадут, от паруса проку мало. Как по-твоему, река так на восток и будет тянуться али к северу повернет?
— Повернет, — уверенно кивнул Олег. — Но вот когда, не скажу. Помню только в общих чертах.
— Это хорошо. Видишь, селений никаких не встречается? Это оттого, что степь рядом. Ты ведь этих разбойников знаешь. Хоть торки, хоть половцы, хоть печенеги, хоть еще кто — все одинаковы. Сами работать не умеют, все на чужое зарятся, да невольников средь нормальных людей наловить норовят. Оттого рядом со степью люди не живут. А кто и живет, много нажить не успевает. Не получится с ними торга. Дальше, в глубь лесов плыть надобно…

И снова настало утро, а с ним — все тот же путь. Весла не торопясь били темную воду, ладьи, держась друг от друга в десяти саженях, величаво двигались вперед. Река среди лесов неожиданно растеклась, стала шире и спокойнее. Подниматься по ней можно было без надрыва, работая веслами в половину силы.
Когда солнце стало подбираться к зениту, в груди у Олега екнуло от радости: он увидел впереди, на левом берегу, огромный мшистый валун, белое нутро которого проглядывало наружу только в нескольких местах. Чуть дальше из земли выпирали еще с десяток каменистых уступов. Это означало, что рельеф местности начинает меняться, из равнинного превращаясь в горный. Однако вслух ведун ничего не сказал, не желая будоражить людей раньше времени.
Новая излучина обнаружила впереди заросшую лесом горушку, которая не обратила на себя внимания путников, но заставила чаще биться сердце Середина. Похоже, он не ошибся, и неведомая торговым людям река действительно вывела их к Уральским горам…
— Смотрите, смотрите! — вскочил один из моряков.
— Что там, Трувор?
Варяги повернулись вперед, и брошенные весла вспенили темную речную воду. Впереди, на невысоком каменном уступе, сидела золотая женщина с распущенными волосами. Одной рукой она опиралась на рукоять воткнутого в землю меча, другой — протягивала к реке чашу.
— Золото… — зашептались меж собой гребцы, без команды схватились за весла, навалились на них, и спустя несколько минут напряженной борьбы с течением нос ладьи приткнулся к берегу, в травянистый откос в полсажени высотой. Путники высыпали на сушу, разминая усталые руки и спины, побежали наверх.
— Бронза! — разочарованно покачал головой Трувор. — Гляньте, здесь жилье какое-то…
Неподалеку от скульптуры под кронами деревьев стояла крытая дранкой изба-пятистенок. Путники повернули к ней, а Любовод и ведун остановились перед бронзовой женщиной.
— Оставь зло, всяк сюда входящий, ибо по воле великого Раджафа стражи покарают каждого, кто таит вражду землям каимовским… — прочитал купец руны под скульптурой. — Пугают. Те, у кого нет силы, любят пышные угрозы.
— Пусто! — крикнул от избы Трувор. — Похоже, застава была когда-то, да ныне оставлена. Ушли люди, брошено порубежье.
— Не брошено, — тихо возразил Олег. — Бронза за несколько лет зеленью покрывается, а эта чистенькая, как только отлита. Ее постоянно чистят, Любовод. Но в пограничной страже эта страна почему-то не нуждается…
— Видел я и незеленеющую бронзу, — возразил купец. — Сказывают, люди за китайской стеной бронзовые штыри, что в честь правителя своего ставят, таким воском хитрым мажут, что не страшна им никакая зелень и никакая вода.
— Ты думаешь, мы в Китае?
— Нет, конечно же. За китайскую стену через пустыню караваном месяц пути. А по эту сторону тамошние люди не ходят. Боятся. Чистенькие они все, и дома у них чистенькие, и дороги. Не могут в диких землях обитать.
Олег подошел к статуе, провел по металлу ладонью, но никакого покрытия не заметил. Не скользила по нему кожа, и сальности никакой не ощущалось.
— Степняки, ведун, степняки, — напомнил Любовод. — Они — как чума или засуха. Вроде и нет ничего, а беда в воздухе витает, жить тяжело, опасность каженный день кожей ощущается. Слишком часто, слишком близко начинают появляться — и уходят люди.
— Уходят, — согласился Олег. — В степь, с мечами.
— Ну не всем же русскими рождаться, — пожал плечами купец. — Иные не на степняков идут, а от степи убегают. Вот и здесь была застава, да брошена. Те же торки, может статься, разухабились, навещать порубежные земли часто стали. Как прознают народцы местные, что нет более беды— назад вернутся.
Эх, жалко, не взять штуку эту на ладью. Перегружены больно. Да и трюм провалиться может. Рази на обратном пути попробовать? Сама не убежит, прохожий не унесет, тяжеловата. Степняки на куски не порубят, не до того им ныне. Ладно, оставим пока. Эй, люд новгородский! На ладьи вертайтесь, дальше двигаемся! Коли такие памятники умельцы здешние льют, стало быть, и иных диковинных товаров у них найдется.
Через несколько минут торговые суда отвалили от берега и продолжили борьбу с течением реки. А еще спустя четыре часа подошли к водяной развилке — с левой, северной стороны в Урал впадала полноводная река, шириной едва ли на треть уступавшая основному потоку. На Мамке гребцы засушили весла, и купец, перегнувшись через борт, окликнул Олега:
— Куда плывем, ведун?
— Не спрашивай! — вскинул руки Середин. — Дальше ничего не знаю.
— И-и-и-ех! — зачесал в затылке Любовод. — Ладно, чем дальше от степи, тем богаче люди. Да еще и река коням дорогу загородит. Эй, Коршуны! На север поворачиваем, на север!
— Левый борт, два гребка! — скомандовал Ксандр сидящей на веслах смене скандинавов. — А теперь все дружно — и-и-и-р-раз!
Начавшая было скатываться вниз по течению, ладья стала поворачивать носом к берегу, однако рванулась вперед, еще раз и, еле слышно чиркнув килем по песчаной косе, вошла в новый водный поток, окаймляемый вековыми лиственницами. Откуда-то налетела комариная стая — но ветер, пусть и слишком слабый для паруса, тут же смел ее обратно в чащобу. Варягов быстро сменили на скамьях моряки, и судно, даже не потеряв скорости, двинулось дальше. Кормчий отвел его ближе к берегу — там течение слабее, грести легче, — и левый борт теперь скользил но кувшинкам, опрокидывал в воду остроконечные бутоны лилий. До леса казалось рукой подать — Олег разглядывал неохватные сосны, кедры, гибкий орешник. Но среди деревьев то и дело выступали камни, скалы, а то и целые утесы по двадцать-тридцать метров высотой.
— Нет здесь людей поблизости, сразу видно, — сказал ему Ксандр. — Нехоженые земли, дикие.

До вечера они двигались вдоль относительно ровной земли — выше крон деревьев ничего не поднималось. Но утром нового дня по левую руку вдруг открылся настоящий горный хребет — могучий массив, уходящий ввысь чуть не на версту, так что деревья на вершинах тонули в облаках. Даже река, казалось, испугалась этого зрелища и резко повернула к восходу.
— Суши весла! — распорядился Ксандр. Варяги, привыкшие верить кормчему больше, чем самому себе, мгновенно замерли. Коршунов тоже молчал, вскинув подбородок и медленно поворачивая головой.
— Что у вас?! Ведун?! — окликнули с Мамки.
— Вроде дымком повеяло…
— Дым чуем! — громко отозвался Олег.
— Суши весла! К берегу! — немедленно приказал Любовод.
— К правому, — шмыгнув носом, добавил Ксандр. — Я не я, оттуда повеяло.
— Судовую рать в броню оденьте, — кинул через плечо Любовод, когда ладьи легли носами на мелкую гальку и были привязаны к деревьям. — Но пока пусть при кораблях остается. А с нами токмо Трувор, Малюта и… И Твердята пойдут. Коли что, не подведите, Коршуны. При первом шуме на помощь поспешайте.
Перед людьми возвышался поросший травой холмик. Травяной холм среди леса — Олег и сам сразу заподозрил, что без людей тут не обошлось.
— За оружие особо не хватайтесь, — предупредил купец. — Мы торговать приехали, а не морды бить. Ну да поможет нам Макошь. Пошли.
Гости начали подниматься и почти сразу наткнулись на тропку, что вела вокруг холма вверх. Свернули на нее и вскоре увидели ровные ряды грядок, засеянных морковью, репой и капустой. Серебряный крестик предупреждающе кольнул Олега в руку. Ведун схватился за запястье, закрутил головой, но ничего опасного либо просто магического не заметил. Возделанный огород, выкорчеванный и выкошенный на триста метров от холма участок. Все красиво и опрятно. Только что-то тут не то…
— Здесь они! — ускорил шаг безволосый Твердята. — Вот и берлога…
Они вышли почти на самую вершину холма с плоской вершиной. Здесь была большая утоптанная площадка, на которой валялись несколько влажных бочонков, на натянутой между столбиками веревке вялились отборные килограммовые окушки, под ними, в мелкой бадейке, дожидались очереди на просушку плотвички. И опять поразила Олега какая-то неестественная странность…
— Мухи! Смотри, Любовод, возле рыбы нет ни одной мухи, хотя обычно они в таких местах стаями вьются. И огороды внизу от диких зверей никак не огорожены, чтобы потравы не случилось…
— А, ерунда. Ветром мух сдувает. А на огород звери не сунутся, тут же человеком пахнет.
Подобную глупость мог ляпнуть только новгородский купец — человек, проведший половину жизни в центре города, в котором обитает чуть ли не четверть всего населения Европы, а другую половину — на палубе корабля, вдали от пашен и лесов. В Новгороде, само собой, из диких зверей только кошки случаются, да и те от человека бегут. Не видел Любовод, как кабан посевы в двух шагах от селянина травит и ничуть не беспокоится, как волк, нагло поблескивая глазами, выходит зимней ночью к костру погреться, а росомаха норовит кусок сыра прямо изо рта у «венца природы» вырвать.
— Огороды, Любовод, потому так и названы, что их огора…
— Ты глянь, землянка. — Купец приоткрыл дощатую крышку, заглянул в темноту под ней. — Я же говорил, рядом со степью торговли не будет. Они вон вообще в ямах живут и таранькой питаются. Надо дальше плыть, на север. Жалко, хозяева испугались и удрали. Спросить про здешние земли не у кого. Поплыли дальше. Одну яму нашли — глядишь, и другую встретим.
— Идем. — Потирая руку, которую жег раскаленный крестик, Олег задумчиво смотрел на крышку землянки. Крышку на двух железных петлях. Последний раз он видел похожие только в далеком двадцатом веке. Хотя нет, последний раз — в Киеве, на дверях княжеских палат. В других местах петли делали кожаные, деревянные, вешали створки на сучках, ставили на подпятники. Но железных петель он не видел — слишком дороги. Так откуда они взялись здесь, на входе в нищую землянку? И кстати, доски стоят денег. Доски в лесу не растут, их нужно долго и нудно выпиливать пилой вдоль толстых стволов. Поэтому дверцы в сараи, баньки и прочие подсобные помещения обычно сбивают из тонких жердей.
— Ты идешь, ведун?
— Да, конечно, иду.
Новый холмик с землянкой они встретили уже через пару часов, но опять обнаружили только лаз куда-то в темноту, возделанный огородик и сушеную рыбу. Люди успели сбежать.
Больше до самой темноты никаких жилищ найти не удалось, однако ночевать Любовод приказал на ладьях, встав на якоря на самой стремнине и выставив дозорных. Там, где хотя бы вдалеке обитают люди, всегда найдутся желающие вырезать сонных гостей.
Тем не менее время Сречи прошло без происшествий, и новым утром гребцы благополучно опустили весла на воду. Несколько часов пути — и справа от путников леса исчезли, сменившись обширными болотами, а слева выросли горные отроги, местами подступающие к самой воде. Река облизывала гранитные скалы волнами и, к неудовольствию купца, постепенно уходила к югу.
— Никак, пожар впереди, — себе под нос буркнул Ксандр. Токмо этого нам на пути не хватает.
Впереди, где-то у самого горизонта, к небу поднимался столб сиреневато-черного дыма. Однако река продолжала уходить к югу, и кормчий приободрился:
— Милостив Господь, не выдаст слугу своего…

Но была ночь, был день, и в конце его русло реки внезапно повернуло точно под дым. А на новое утро ладьи впервые встретили на реке лодки — небольшие плоскодонки, на которых везли вверх по течению кипы сена, повизгивающих поросят, груды крупных свекл с не успевшей подвять ботвой. Хозяева самых мелких лодочек, искоса поглядывая на вспарывающих гладь реки многотонных монстров, торопливо выбирали рыбу из садков, вершей и прочих снастей. Крупной рыбки Олег не заметил ни разу — видать, подвывели.
— Морякам на весла, — громким шепотом приказал Ксандр. — Судовой рати надеть брони и не высовываться. Копий не поднимать, над щитами не маячить.
Очередная, бесчисленная по счету, излучина — и впереди открылось примыкающее к реке обширное поле, посреди которого возвышался холм метров пятнадцати высотой, правильной округлой формы и с плоской вершиной. Как раз от вершины, сразу из нескольких десятков мест, и поднимались вверх черные дымы.
Причалов на берегу хватало с избытком — но все они были слишком маленькими, рассчитанными на лодки, а не корабли, поэтому Любовод предпочел встать у берега в свободном от строений месте. Следом за ним носом в траву уткнулась и Детка. Справа и слева от пришельцев десятки людей занимались повседневными делами: выгружали с лодок мешки, обсыпанное солью мясо, кувшины, складывали в плоскодонки продолговатые сундуки, закатывали камни. Нельзя сказать, чтобы незнакомцев не заметили воьсе — но рядом с ними не появилось ни единого любопытного, ни одного зеваки.
— Что-то баб совсем не видно, — добавил к наблюдениям Олега Любовод. — Малюту с собой возьмем. И Ксандра. У него вид добродушный, но внушительный. Остальным не высовываться! Странное тут место. Как бы чего местные не подумали.
Четверо путников, перепоясанные мечами, в атласных рубахах и меховых налатниках, дабы произвести хорошее впечатление, в высоких начищенных сапогах вышли на дорожку и пристроились за местным мужиком, везущим на тачке тщательно переломанные кости, среди которых узнавались суставчики и хребтинки мелких зверьков вроде кролика или кошки, следом за ним дошли до холма, поднялись по пологой дорожке наверх. Там местный остановился возле одного из множества люков, сыпанул содержимое тележки вниз и, невозмутимо обогнув пришельцев, побежал в обратную сторону.
— Свят, свят, — обмахнулся Ксандр. — Тут что-то нечисто.
— Да чисто, — потер запястье Олег. — Колдовством пока не пахнет.
Он заглянул в люк, куда высыпали кости, тут же отпрянул от нестерпимой вони, подошел к другому и тоже шарахнулся, но на этот раз от жара. В третьем люке обнаружилась лестница.
— Ты бы перекрестился, Коршунов, — предложил Олег и полез вниз. Навстречу пахнуло теплом, дымом, какой-то кислинкой. Лестница уперлась в стену, повернула и пошла дальше вниз, на глубину примерно в три человеческих роста, где возле похожей на перевернутую воронку глиняной печи возились три человека.
— Друг, ты глянь, — прикоснулся к плечу ведуна Любовод.
Середин повернул голову и увидел подвешенное на балках прямоугольное зеркало, в котором отражалась противоположная лестница. Служило оно, разумеется, для разглядывания ступенек — откуда-то сверху на зеркало попадал свет, перебрасывался на то, что висело на стене ниже, и уже нижнее ярко освещало пол пещеры.
— Ты видел еще где такое чудо? Коли таких в ладью нагрузить, не сам пять, сам пятьдесят расторговаться можно.
— Можно… — Олег спустился до пола, остановился неподалеку от печи.
Мастера, как и все в этом городе, на гостей только покосились, и больше никаких чувств не проявили. Прямо зомби одни кругом!
— Вы кто такие, что вам нужно? — окликнул их с лестницы какой-то усач, одетый в кожаные, грубо выделанные штаны и такую же куртку.
— Ну наконец, хоть кто-то разговаривать умеет! — обрадовался Любовод. — Торговую площадь мы ищем, базар, лавки, купцов.
— У нас нет торговых площадей, лавок и купцов, — сурово отрезал усач.
— Как же вы так живете-то? — опешил Любовод.
— А правитель какой-нибудь есть в вашем селении? — спросил Олег.
— Есть, но не здесь. Поднимайтесь за мной.
Усач вывел их обратно на вершину холма, отвел с тропы на поросший неприхотливым подорожником пятачок, указал в центр:
— Перило видите? Люк за ним. Там все правители наши и сидят… — При этом усач криво, с некоторым презрением, усмехнулся и полез вниз.
— Зело странное место сие, — перекрестился Ксандр и поправил меч на боку. — Не иначе, в преисподнюю заплыли. Костями бесов подземных кормят, сами в норах, ако кроты, обитают, взгляд у всех нечеловеческий. Слова не скажут, не остановятся. Зачарованы словом диаволовым, не иначе.
— Торгов в городе нет, лавок нет, купцов нет, — добавил Любовод. — Как же живут они здесь? Пойдемте к правителям здешним — может, у них чего узнать получится.
Гости двинулись дальше, в указанном направлении. Олег же крутил головой, не в силах отделаться от ощущения, что все это он уже где-то видел. Город, в котором люди, как заколдованные, от своих тачек и печей не отрываются, где нет детей, лавок, магазинов, рынка. Город, в котором жилища без окон и удобств, но с печами или бункерами в каждом строении, город, в котором десятки труб дымят сырым черным дымом, и ни одна — легким древесным дымком, перемешанным со сладким запахом свежего хлеба… В нескольких шагах от перил крестик на запястье вдруг начал быстро наливаться жаром, и Олег остановился:
— Табань, Любовод, здесь нам делать нечего.
— Отчего, друг?
— Ни с кем ты тут ни о чем не договоришься, никому ничего не продашь. Это вообще не город. Это фабрика, завод. Тут, наверное, рудник какой-нибудь рядом, вот и перерабатывают на месте. А поскольку много вони и грязи, живут мастера не здесь. Их жены, дети и дома в стороне. Там и торг должен быть.
Олег усмехнулся — но уже своей недогадливости. «Зомби», «колдовство», «преисподняя». Тут несколько сот человек трудятся, у каждого своя работа. На конвейере у какого-нибудь Форда тоже особо от станка не отойдешь, пусть хоть инопланетяне на крышу цеха опустятся.
— Это вроде как кузнец или кожевенник из города в слободу трудиться идут, чтобы пожара али вони у дома не допустить? — зачесал в затылке купец.
— Вот именно, — кивнул Олег. — У кузнеца в слободе ты еще можешь нож какой купить, но только не продать. Отрезы, мясо, хлеб у него жена на базаре покупает.
Любовод потоптался на месте, огляделся еще раз, махнул рукой:
— А и верно! В таком месте люди никак жить не могут. Больно темное оно. А ты, — поворотился он к кормчему, — «преисподняя, преисподняя». Слобода это здешняя, выселки.
— Дык, кости всякие тележками возят…
— А костяные накладки у варягов на ремнях тебя не смущают? — поинтересовался ведун.
Ксандр Коршунов, внезапно оказавшийся крайним в случившихся непонятках, неожиданно густо покраснел, что красна девица, и буркнул себе под нос:
— Ну и не пойду больше.
Путники развернулись, двинулись в обратную сторону. По тропе навстречу, толкая телегу с блестящими черными комьями, торопился мужичок в тонко выделанной кожаной рубахе, покрытой разноцветными пятнами.
— Постой, мил человек, — вскинул руку Олег. — Не подскажешь, как до торга ближнего нам добраться? А то нездешние мы.
— А пешие вы, али конные? — Мужик опустил тележку, отер пот со лба.
— На лодках.
— Ну так вверх по реке до уступа парного. — Мужик вскинул руку, растопырив пальцы в виде буквы «V». — За ним, у Покровителя, торг и дозволен. Токмо он лишь через три дня начнется, как дни отдыха придут.
Работник подхватил ручки телеги и бодро побежал дальше. Теперь, когда пелена непонимания спала, он казался самым обычным человечным трудягой. Да и все остальное вокруг не представлялось таинственным и колдовским.
— Интересно, что за дни отдыха у них начнутся? — заинтересовался Любовод. — Коли праздники, то торг богатым должен случиться.
— Когда Бог создавал Землю, — нравоучительно сообщил Ксандр, — то он потратил на сие семь дней, из которых шесть трудился, а седьмой отдыхал. Оттого людям обычай остался в седмицу день последний молитве предаваться, от работы любой устранясь.
— Землю шестьдесят пять веков тому назад создал великий Сварог, смешав небо и воду, — отмахнулся купец.
— Или Кронос, отец богов, отпустив Ариев с горы мира, — добавил от себя Олег и повернулся к опытному моряку, на помощь которого так часто полагался кормчий: — А ты как считаешь, Малюта?
— Я смотрю, людей тут сотни три, — ответил чернобородый широкоплечий муж, — а стражи никакой нет вовсе. Ни у берега, ни при городе. Ни копейщиков, ни мечников, ни еще кого. Совсем беззащитный город-то…
— Видать, нечего тут местным беречь, — пожал плечами Любовод. — Слобода — она и есть слобода. Как ворог подходит, жгут ее просто, да за стенами запираются. Айда на ладьи. К торгу поплывем. Там наше место.

Еще почти полный день ладьи поднимались вверх против течения, изредка обгоняемые юркими плоскодонками, прежде чем на левом берегу встретился втрое возвышающийся над соснами, раздвоенный скальный уступ, словно расколотый пополам гигантским топором. А спустя версту, уже по правую руку, путники увидели обширное ноле, поросшее только клевером и низкой осокой. В сотне саженей от берега стояла уже знакомая торговым гостям женщина из желтого металла, левой рукой опираясь на меч, а в правой держа перед собой чашу из темно-красной меди.
— Пусто как, — покачал головой Любовод. — Однако трава вытоптана. Немало людей сюда временами наведывается. Коршун, к косе песчаной правь, там нам выгружаться проще будет. Надобно зараз место на берегу занять, лагерь разбить. Знаю я, как в диких местах все решается. Кто первым прибыл, тот и прав.
Ведун, выбравшись на берег, направился к статуе, внимательно осмотрел, несмотря на боль от раскалившегося крестика. Черты лица женщины почти в точности повторяли те, что были у первой встреченной бронзовой красотки. Тот же меч — но совсем другая чаша. Эта не составляла со скульптурой единое целое и, похоже, просто лежала на металлических пальцах.
— Оставь хитрость, всяк сюда входящий, ибо по воле великого Раджафа стражи покарают каждого, кто несет обман детям каимовским, — прочитал руны на постаменте подошедший купец. — Похожая баба, верно? Непонятно токмо, отчего ее именем мужским называют, Покровителем. Глянь, там далее еще холм стоит. И плоский из себя, и люди вокруг крутятся. Как считаешь, слобода это али селение такое? Может, возьмешь десяток варягов да разведать сходишь?
— Схожу, — согласился Олег. — Только варягов брать не стану. Они видом своим туземцев только распугают. Урсулу возьму. Человек с девочкой доверие вызывает. Может, и вправду чего интересного узнаю.
— Ничего себе — девочка! Рожать ей давно пора да малых деток нянчить… То есть коли что, мы зараз с помощью прибежим, не сумлевайся.
Невольница, измаявшаяся в четырех стенах, с радостью отправилась с Серединым, по дороге рвала ромашки, крутилась в траве и излучала такую предельную безмятежность, что ведун и сам расслабился, забыл про саблю на поясе и постоянно колющий запястье крест. Шел себе, подставляя лицо ветру и солнцу, не глядя по сторонам, — и сам не заметил, как очутился возле поросшего одуванчиками крутого вала города.
Жители, что в большинстве своем несли к городу тяжелые корзинки или охапки зеленой травы, а то и просто, казалось, прогуливались, на пришельца особого внимания не обратили. На этот раз Олег облачился в простецкую полотняную косоворотку, похожую на рубахи горожан, и Урсула — в венке, в вышитой серебром короткой войлочной курточке и ярко-синих шароварах — привлекала к себе куда больше взглядов.
Пользуясь всеобщим покоем, ведун вышел на тропинку, поднялся на то ли холм, то ли город и замер, пораженный невиданным зрелищем: по обе стороны от тропинки полыхали яркими красками цветочные клумбы. Слева покачивалась ярко-синяя живокость, справа — усыпанный мелкими бутонами низкорослый шиповник. Еще дальше колыхались гладиолусы, крупные декоративные колокольчики, малиновые маки. Клумбы шли по всему верху холма ровными прямоугольниками, прерываемые то полосками высокого ковыля, то меркантильными грядочками редиса.
— Что это, господин? — испуганно прижавшись к Олегу, прошептала невольница. — Зачем?
— Чего ты испугалась, малышка? — усмехнулся ведун. — Это просто красота. Красота нужна просто потому, что… В общем, нужна.
Он пошел между клумбами, иногда касаясь цветов руками, над некоторыми наклоняясь и нюхая бутоны. На какой-то миг ему вовсе почудилось, что он в выходной день гуляет по ботаническому саду, восхищаясь многообразию природы и мастерству цветоводов…
— Дяденька, ты страж? — Вопрос задала девочка лет пяти, ростом не выше бело-сизых флоксов, среди которых она стояла.
— Нет, милая, я просто прохожий, — старательно улыбнулся ей Олег.
— Тогда зачем тебе это? — Она указала на саблю.
— Это такой ножик для дальних странствий, милая. Иногда нужно порезать о-очень большие куски.
— Не приставай к дяденьке, Даринка. — Откуда-то из-под цветов, словно волшебница на театральной сцене, появилась женщина лет двадцати пяти в длинном коричневом платье, опушенным понизу белкой, обняла девочку. — Дяденька иноземец. Им очень страшно жить, и они всегда ходят с мечами, как стражи.
— Не всегда, — возразил Олег. — Просто в дальнем пути без них бывает… тяжеловато. Не дадите воды напиться уставшему путнику? А то до реки далеко, а знакомых у нас тут нет.
Женщина немного поколебалась, потом кивнула и — погрузилась в цветы.
— Как ты относишься к подземельям, Урсула? — передернул плечами ведун и шагнул мимо девочки в цветы, к откинутой дощатой крышке.
Машинально он отметил тщательно промазанные чем-то желтым щели, железные петли и то, что слой земли и дерна, судя по окантовке люка, составляет в толщину не меньше полуметра, после чего начал спускаться по лестнице в прохладную глубину. На глубине метров трех находилась комната с полом из плотно пригнанных досок. Без изысков: узкий, ничем не прикрытый топчан в локоть шириной, на стене — однотонная ткань, похожая на люш, кувшин с цветами на столике, под которым валялось несколько пар обуви: сапоги, низкие сапожки, сандалии с деревянной подошвой, шерстяные мягкие тапочки. Правда, на обе стороны уводили двери куда-то еще. От стены ярко светило наклоненное вниз зеркало.
— А откуда здесь свет? — поинтересовался Олег. — Я наверху никаких окон не видел.
— Милостью Раджафа, — кратко и непонятно пояснила хозяйка.
— А крыша, — указал на бревна над головой ведун. — Крыша не течет? В дождь, например.
— Цветы все выпивают. А лишнее в стены уходит. Они ведь из земли. — И женщина стала спускаться в следующий люк.
Здесь было уже совсем холодно, как в погребе, стоял мягкий полумрак. У дальней стены, метрах в трех, завидев людей, заблеяли в загончике козы, рядом с ними лежали кучей клубни свеклы. Судя по земляному полу, они спустились на самый низ, однако в центре имелся еще люк. Наверное, колодец.[55]
— Тут холодно, господин, — пожаловалась сверху невольница. — Я дальше не пойду.
— Кто она? — моментально насторожилась женщина.
— Непослушная девчонка, — ответил Олег.
— Кем она тебе приходится, путник?
Попытка уклониться от ответа не удалась.
— Не жена и не сестра, если тебя интересует именно это, — менее дружелюбным тоном ответил ведун. — Мы прибыли издалека, пришли с миром и хотели бы встретиться с кем-нибудь из здешних правителей. У вас в селении кто за старшего? С ним можно встретиться?
— Вы добрались вдвоем?
— Нет, наши корабли стоят за полем, на реке. Остальные путники остались там.
— В центре есть туктон Раджафа, к нему можно обратиться самому и услышать волю. Либо к каимовским знакам, что в домах старого Йымкона или По-веста.
Женщина спохватилась, открыла бочонок, зачерпнула из него ковшом, подала корец гостю. Олег отпил несколько глотков, закашлялся. Напиток напоминал чайный гриб — чуть сладковатый, чуть газированный, чуть кислый, но был таким холодным, что зубы заныли. Сделав небольшую передышку, угощение он все-таки допил — из вежливости. Как положено по русскому обычаю, перевернул, стряхивая последнюю каплю в жертву богам и одновременно показывая, что ничего не осталось.
— Спасибо за угощение, хозяйка, — вернул он ковш.
— Теперь идем к туктону, — решительно заявила женщина. — Идем!
— Пошли. — Ведун не стал протестовать против возможности узнать еще что-то о селении.
Они поднялись на самый верх, на цветочную крышу города, прошли по узким тропкам между клумбами в самый центр, спустились в люк под позолоченную крышку. Не станут же туземцы делать люк из настоящего золота! Здесь помещение больше походило на колодец диаметром в пять шагов с кирпичной стеной, в которую и были вмурованы тупени спиралевидной лестницы. Никаких зеркал тут не имелось, но снизу шел мягкий аквамариновый свет. Откуда — ведун так и не понял. Казалось, его рождал сам воздух. По накалу креста было понятно, что тут все пропитано магией с невероятной плотностью, поэтому удивляться не стоило.
— Вот он, туктон, — указала женщина на гранитный шар в половину человеческого роста, что лежал внизу колодца. — Говори, что ты хотел получить от Раджафа и каимовского народа?
— Мы… — Глядя на камень, попытался сказать что-нибудь толковое Олег. — Мы пришли издалека. Мы пришли с миром. Мы хотим торговать с этими землями, чтобы оба наших народа получали от этого выгоду… В общем, купцы мы из Руси. Ладно, завтра, говорят, торг большой будет. Там и разберемся подробнее.
Он повернулся было к лестнице, но женщина внезапно перекрыла ему дорогу:
— По законам Раджафа, все люди равны пред землей и небом. Тому зароком слово его и стража медная. Девочка, отныне ты не обязана слушать этого дикаря. Ты свободна, можешь идти, куда хочешь!
— Законы Раджафа нам не указ! — звонким голосом крикнула в ответ Урсула. — Это мой господин! Я останусь с ним.
— Да не бойся же ты, — попыталась перейти на ласковый тон туземка. — Он больше не сможет ничего тебе сделать. Если он попытается тебя удержать, его покарают стражи великого Раджафа.
— Смотри, как бы тебя не покарали! — Невольница вцепилась Олегу в руку. — Идем, господин. Они тут все злые, злые!

* * *

— Чего выведал? — встретил Любовод своего друга на границе лагеря: торговые гости ограничили пространство перед ладьями, натянув под углом два куска парусины, получив одновременно и стены от ветра, и навес от солнца или дождя, выкатили на берег несколько бочонков, развели костер — над огнем грелись многоведерные казаны.
— Селение семей на пятьдесят-шестьдесят. Так что человек триста-четыреста там обитает. Живут в землянках. Скотину мелкую держат, огородничеством занимаются. Ткани я видел, зеркала, обувь, хорошо выделанную. Мужчин мало. Наверное, на работах. Охраны тоже никакой, ни одного человека с оружием. Поклоняются какому-то Раджафу, молятся каменному шару с его именем, обращаются к нему с просьбами, пугают друг друга его стражами. Вроде все.
— Ладно, завтра торг все покажет. Отдыхайте… О боги, что это?
Олег оглянулся и увидел, как в сгущающихся сумерках нал медной чашей богини заплясал аквамариновый огонек. Постепенно разгораясь, он превратился в яркий шар, свет которого вырывал из ночной темноты лицо медной женщины и ее сжимающую рукоять меча руку.

* * *

Торг начал просыпаться еще в темноте, задолго до утренней зари. С поляны, слабо освещенной аквамариновым шаром статуи, слышалось пофыркивание скота, деревянный скрип, стуки и негромкие препирательства. Крест ведуна то и дело наливался огнем, отмечая проплывающие лодки. Шорох вытаскиваемых на берег плоскодонок слышался каждую минуту, и если никто не налетел впотьмах на борт ладьи, так только благодаря небольшому костерку, что поддерживали выставленные купцом дозорные.
Слабые лучи рассвета показали уже порядком заполненное поле. Местами телеги и степняцкие арбы стояли вплотную, забросив оглобли друг на друга и выставляя на всеобщее обозрение груды корнеплодов, тюки тканей, россыпи кувшинов, горшков и крынок, косы, седла, разукрашенные бубенцами уздечки, груды шкур, разноцветные бусы и платки.
Между тем с разных сторон все прибывали и прибывали повозки, подходили путники с заплечными мешками. Да что там возки и путники! Олег собственными глазами увидел три промчавшиеся колесницы с шипами на осях, что были распряжены и втиснуты в торговый ряд между меховым прилавком и гладкими, безворсыми коврами, больше напоминающими раскрашенную кошму.
— Коршун, Малюта, — встрепенулся Любовод. — Ступайте, место ищите! Не то останемся на отшибе, никто и не найдет опосля. По паре бочонков с вином возьмите да по тюку полотна. Пусть ратники судовые отнести подсобят. Ныне главное — место забить, а там посмотрим, что уперед выставлять. Так, ведун… Ты приглядывай, а я по рядам пробегусь, гляну, чем богаты торговцы местные.
— Ясно… Ксандр, давай-ка выставим бочонки, что на палубах принайтованы, вот сюда, между навесами парусиновыми. И на ладьях свободнее станет, и место огородим, и как прилавки использовать потом можно будет.
— Прости, хозяин, но по торговой части я не мастак. Коли на воде, то я командую, а так…
— Понял, — кивнул Олег, окинул взглядом стоянку: — Твердята! Вот ты мне и нужен. Будешь пока за старшего. Разгрузку начинайте.
Вернулся купец через час, когда солнце начало заметно пригревать, а прибытие новых продавцов почти прекратилось. Настроение у него было бодрое, кончики пальцев мелко подрагивали:
— Верно ты сказывал, ведун, мехов здесь в избытке. Прицениться я пробовал, да все в кольцах цену называют, а что за кольцо — непонятно. Ткани разные есть. Полотно без прибытка сдавать придется — тут и льняных, и конопляных тканей изрядно. Сало тоже видел, хоть и не много, мед свой у многих стоит и хмельной, и бортнический. Однако вина не видел ни разу, может и уйти. Клинков на торгу нет никаких — от на них, я мыслю, и оторвемся. Клинки суздальские хороши, никто спорить не рискнет. И прихватил я их изрядно. А каменная посуда у здешних мастеров хороша, ой хороша. Взять надобно поболе. К стеклу князья и бояре привычны уж, а такого я и сам не видывал. Ты уж опустошил, вижу, трюмы. Это хорошо, надобно к Малюте и Коршуну товары отнесть.
— Я пойду, тоже осмотрюсь? — спросился Олег.
— Конечно, друг. Может, и ты чего интересного приглядишь, ведун.
— Будута, ты куда?
— Тюки на торг отнести велено… — опустил на траву увязанное полотно холоп. — А че, боярин?
— Со мной пойдешь, — приказал Середин. — Извини, Любовод, но есть тут один нюанс… Не хочу на этих землях его одного оставлять. Как бы князю Муромскому урона не нанести.
— Ладно, пусть идет… — не стал спорить купец. — Легостай, прихвати тюк, за мной понесешь.
Разумеется, на обход торговых рядов Урсула увязалась с Олегом. То ее из каюты днями не выманить было, а тут — как чувствовала, спозаранку выбралась воздухом подышать. Будута семенил сзади, с хрустом уминая подгоревшую корку леща, из-за которой кусок жареной рыбы остался вечером недоеденным.
Торг, как и положено, равномерно гудел из-за споров сотен людей по всему полю. Как известно, продать каждый желал подороже, купить — подешевле. Зазывалы расхваливали свои товары, потерявшиеся друзья выкрикивали друг друга, оглушительно орали козы и гуси, хрюкали молочные поросята, степенно гудели пожилые быки. Олег, крепко взяв за руку девчонку, шагал по рядам, не видя пока ничего интересного. Груды конских и коровьих шкур выше человека высотой, жужжащие в деревянных коробах ульи да бочонки с кедровыми орешками его как-то не интересовали. В одном месте Середин остановился перед сундуками, на которых стояли вырезанные из камня поделки: бокалы из яшмы и оникса, малахитовые кубки и шкатулки, золотистые розы, отлитые из бронзы и насаженные на выгнутый каменный стебель. Это было красиво — но пока что покупать добро Олегу было не на что, все свое серебро он вложил в общее с Любоводом дело.
Ведун двинулся дальше, вдоль груды покрытых квадратиками и прямоугольниками горшков, как руку его вдруг кольнуло жаром. Он остановился, глядя на повозку с приподнятым полотняным верхом. Внутри, поджав ноги, сидела тетка в темном платке и темно-коричневом платье, связанном из грубо спряденной шерсти. Перед ней на полу лежали каменные, из серого гранита, шарики размером с кулак, стояли небольшие бронзовые изображения все той же женщины с мечом и чашей, на натянутой бечеве висели ремешки с волчьими и рысьими зубами, керамическими безделушками в виде колец, шариков, крестиков, птичек, собак, небольших окольцованных решеточек. Серебряные диски и крестики разного размера со вписанной в середину свастикой — символом вечности.
Привязанный к запястью, освященный в Князь-Владимирском соборе крест запульсировал, словно крича: «Берегись, колдовство!», — и ведун сделал шаг ближе.
— А вот амулеты! — оживилась тетка. — От гнуса, от мух, от потравы, от дикого зверя.
— Помогает? — недоверчиво спросил Олег, и тетка обидчиво отпрянула:
— А как же! Не на вечность, конечно. Но коли три клыка таких по краям огорода воткнешь, до новой весны ни един дикий зверь черты перейти не сможет. От гнуса и мух токмо у меня все в земле каимовской закупаются. Никто ни разу не жаловался. А вот защитный оберег… — Она взяла круг с решеточкой. — Для отвода глаз хорош, коли в порубежье отправляешься. Наденешь — и не видит тебя никто цельный час. Потом, однако, другой надобно надевать, кончается.
— А камни зачем?
— Это не камни, это туктоны, освященные прикосновением самого великого Раджафа. Ими можно говорить с ним, ими он может слышать… — Тетка понизила голос: — А еще они в темноте светятся, вышивать рядом можно. Покровитель вот есть. Удачу в дом привлекает.
— Почему ты ее мужским именем называешь? Это же явно женщина!
— Великого Раджафа нельзя изображать, — опять понизила голос торговка. — Его взгляд даже в камне жгет простых смертных насквозь. Посему высекать положено его дочь старшую, плоть от плоти, кровь от крови.
— Какое же он покровительство дает? От недругов спасает, от беды бережет али еще как?
— Коли от пустого семени спастись желаешь — оберег небесный брать надобно. Плотью великого Раджафа освящен. У меня сестрица в городе его убирается, она вот носит — увечье отводит, смерть водную, божью жертву, потерю денежную, поломки в вещах всяких. Проверено не раз людьми многими. Вот эти, малые, пятьдесят четыре беды отводят, те, что с крестом — семьдесят две, а большие, с кругом, сто сорок четыре. Бери, мил человек, бери. Себе не хочешь, жене возьми. У нее, вон, глаза разные, ей нужно.
— С чего ты взяла, будто это моя жена?
— Ну, мил человек, — как на шутку, отмахнулась рукой торговка. — То же каждому видно, что линии жизни у вас, что нити в веревочке, вместе сплетены. Отсель и до самой кончины общей.
— Купи… — моментально вцепилась Урсула ему в руку тонкими острыми пальчиками. — Хоть одну купи.
— Сколько же оберег твой стоит, чародейка?
— Да за пять колечек любой малый отдам. А те, что беды отводят, в десять, одиннадцать и пятнадцать колец ценятся.
Олег, у которого если что и завалялось, то разве пара монет, пожал плечами:
— Какие такие колечки?
— А вот такие… — Торговка чуть приподнялась, сунула руку под юбку и вытащила нитку с нанизанными на нее разноцветными бисеринками. — Ты, никак, чужеземец из краев зело дальних, коли не знаешь?
— Эти? — удивился Середин. — Ну, этого добра у нас на ладье должно быть изрядно. Сейчас вернемся.
Любовод, как он помнил, мешочки бисера с собой для торга брал. Олег быстрым шагом добрался до кораблей, где под прикрытием навесов отсыпалась большая часть судовой рати — без поясов с оружием, но подложив под спины добрые крепкие щиты. Кособокий приказчик стоял за прилавком, и ведун подманил его к себе:
— Бисер есть?
— Как же не быть, — кивнул он. — Девки это баловство любят.
— Отсыпь мне горсть.
— Дык, хозяин, — не понял тот. — Коли берешь — мешочек брать надобно.
— Мешок не надо. Надо десятка два.
— Как скажешь, хозяин, — покачал головой приказчик, полез куда-то вниз, потом поднялся с полотняным мешком, развязал, запустил туда пальцы и отсыпал Олегу в ладонь несколько щепоток.
— Спасибо. Ну пойдем, малышка, посмотрим, на сколько этого для тебя хватит.
Увидев бисер, торговка оживилась, отсчитала себе десять штук, потом одну из стекляшек лизнула языком, набрала полную грудь воздуха и на долгом протяжном выдохе завопила:
— Рятуй-й-йте-е-е-е!!!
Будута, подпрыгнув, кинулся наутек — но кто-то подставил ему подножку, добрые люди кинулись на упавшего паренька и быстро его скрутили. Олег с Урсулой, вины за собой не чувствуя, никуда не побежали, и потому их никто не тронул.
— Ратуйте!!! — продолжала вопить тетка. — Кольца поддельные суют. Помогите!
Но вскоре через собравшихся зевак вперед протиснулся гладко выбритый мужчина, кудри которого перехватывал кожаный ремешок с височными кольцами — небольшими, из обожженной глазурованной глины. На кольцах была выдавлена свастика, и, видимо, поэтому страж порядка считал возможным обходиться без оружия. На перехватывающей рубаху с алой вышивкой пеньковой веревке не болталось даже привычной ложки — в чехольчике или без.
— Случилось чего? — поинтересовался мужчина.
— Вот, кольца поддельные суют! — Тетка протянула ему бисерину. — Утопить их надобно, дабы другим неповадно было.
Олег от подобной угрозы не ощутил почему-то даже беспокойства. С саблей среди безоружной толпы он чувствовал себя, как волк в крольчатнике.
Страж порядка попробовал бисерину языком, сплюнул:
— Не каимовское кольцо. Кто сбывал? Этот?
Будута отчаянно замотал головой, тетка тоже начала тыкать пальцем па Олега.
— Чужеземцы мы, мил человек, законов ваших не ведаем. Спросила дура эта плату бисером, мы им и заплатили.
— Каким еще «бисером»? — поморщился мужчина. — Вот кольцо обычное, а вот то, чем ты платить собирался.
Олег взял две одинаковые с виду бисеринки. Прикоснулся языком к одной, потом к другой. Первая слегка покалывала язык, словно полуторавольтовая батарейка. Вторая была никакой. Даже не холодной.
— Вины тут за нами нет, мил человек, — вернул обе стекляшки ведун. — Кто же знал, что у вас бисер такой необычный? Нам показали, какую плату хотят…
— То мы сию минуту прознаем, — повернулся мужчина. — За мной идите.
В сопровождении толпы любопытных Олег и Урсула дошли до бронзовой статуи — Будуту добрые люди доволокли. Здесь страж порядка повернулся:
— Становись под Покровителя.
Олег, потерев испуганно заполыхавшее запястье, сделал шаг и замер, медленно опустив руку на рукоять сабли. Вокруг воцарилась тишина. Потом кто-то, кашлянув, прошептал:
— Медная…
Ведун поднял глаза вверх. Да, дочка великого Раджафа держала в руках медную чашу. Неужели раньше никто не замечал?
— Выходи, — махнул ему страж порядка и указал на девушку: — Теперь ты вставай.
Невольница заняла место под чашей, потопталась, отодвинулась в сторону.
— Теперь этого ставьте, — махнул рукой на холопа мужчина.
Заботливые руки придали Будуте вертикальное положение, толкнули к скульптуре… Толпа охнула — у всех на глазах красная, как осенний лист клена, чаша стремительно начала приобретать желтоватый отлив, пока не превратилась в чистое золото.
— Торговка где? — прихватив холопа за ворот, закричал страж порядка. — Сюда смотри! Этот тебе кольца поддельные совал?
— Да нет, что же я, ослепла совсем? Вон тот давал, с мечом разбойничьим.
— Ладно, ступай отсель, — вздохнул мужчина. — Слушайте меня, вы двое. Покровитель умысла злого у вас не заметил, вины не почуял. Посему вас отпускаю. Осторожнее с деньгами впредь будьте. А ты, плюгавый жулик, нечто нехорошее задумал да свершить не успел. Посему топить тебя пока не за что, и ты еще раз подумать можешь. Вот и думай, коли шкура дорога. Пошел вон!
— К ладье пошел, — негромко уточнил ведун и сжал невольнице ладонь. — А тебе, малышка, не повезло. Нет у нас нужных колец. Да и не тянет меня больше к этой скандалистке.
— И меня, — довольно улыбнулась девушка. — Зато я теперь знаю, что мы никогда не расстанемся, господин.
«Девочка! — поймал себя на неожиданном изменении мыслей ведун. — Девочка, а не девушка! Рано ей еще об этом думать. В ее возрасте на Руси еще не всякая девица замуж выйти успевает…».
И он начал решительно проталкиваться через толпы покупателей к берегу.
Неожиданное приключение заняло немало времени — Любовод, как оказалось, уже успел изрядно расторговаться. С берега пропали все бочонки с вином, многие тюки тканей, больше половины бочек с салом. Время от времени к кривобокому приказчику подходили потные моряки, передавали приказы купца, подхватывали то мешок, то бочонок и уходили обратно в плотную толпу, чтобы вскоре вернуться снова.
— На борт полезай, — дал холопу подзатыльник Олег. Присел на берегу, зачерпнул воды, умылся, вернулся к навесам: — Помощь нужна?
— Пока нет, хозяин, — вздохнул приказчик. — Видишь, не берут тут ничего. Токмо Любовод на бойком месте расторговывается.
— Коли кто кольцами захочет расплачиваться, на язык пробуй. Настоящие покалывают, как иголочкой. Все прочие — поддельные.
— Сделаю, хозяин.
Новгородский купец вернулся только во второй половине дня, весь красный, как после парной, с неестественно прямой спиной. Страшными глазами указал на свою ладью. Ведун понимающе кивнул, поднялся по сходням вслед за ним, вошел в каюту, затворил за собой дверь. Любовод сделал глубокий выдох и вытянул из-под косоворотки что-то плоское, красноватое, длиной в полметра, а шириной сантиметров сорок. Какой-то лист медной жести.
— Вот! — Торжествующе перевернув лист, купец кинул его на топчан, и Олег невольно присвистнул, чуть приподнял лист, тряхнул, уронил снова.
Это было зеркало! Но не стеклянное, а… Середин даже не знал, как это называется. Нечто, нанесенное на медную основу; отражающее все, как обычное зеркало, без искажений, ярко и глубоко — но небьющееся, гибкое, легкое.
— А, друг? Я его, драгоценное, Зориславе отвезу. Пусть на себя любуется, краса моя ненаглядная. Хоть его, единственное… — Купец открыл сундук, расстелил кусок бархата, поместил зеркало сверху, старательно укутал, разровнял складки, опустил крышку и сел сверху: — Беда у нас, друг мой, беда. Прогораем.
— Как же это? — не поверил своим ушам Олег. — Я же вижу, товары уходят, мужики таскать не успевают!
— Важно не то, сколько продать, важно — почем. Сало, полотно, да тут все дешевле выходит, нежели у нас, на Руси! Сбываю, дабы назад не везти, с немалым убытком отдаю. Меха, правда, тоже дешевые, да на них прибытку особого не получишь. Ими каждый торг ведет, сильно серебро вложенное не отобьешь. Вино, ради редкости его в здешних краях, хорошо ушло да ковры персидские. Мыслю я, как деньги сберу здешние, посуду редкостную каменную на все скупить. Перед вечерней зарей подойду, цену, мыслю, хорошо сбить получится. Кто же захочет, не расторговавшись, вертаться? Но беды-то главных у нас, друже, две. Клинки брать никто не желает, ни единого не продал. А в них-то я, ведун, основное серебро и вложил. А еще — зеркала чудные здесь никто не продает. Расспрашиваешь — на Раджафа ссылаются как один. У бога здешнего можно взять, стало быть, и ни у кого более. Я, ведун, зеркал на Русь повозил немало. И франкские, и римские, и греческие. Кто серебро полирует, кто сталь добрую, кто медь красную. Ан мутные они все, как через кисею на себя смотришь. А эти… Ну что за зеркала! Краше, нежели наяву, кажешься! Ради таких любая девка с себя все, что скажешь, снимет.
— В каком смысле? — насторожился Середин.
— Ну хоть гривну, хоть перстни, хоть серьги — ничего не пожалеет, — не понял его удивления Любовод.
— А это откуда взял? — кивнул на сундук Олег.
— Купец один тайно на бисер весь сменял.
— Он же его как поддельные колечки пустит!
— То не моя печаль, — отмахнулся Любовод. — Не я же пускаю! Не мой и грех. Вот такие у меня вести… Ладно, пойду, сало попытаюсь отдать. Места много занимает, а цена тут — как за треть на Руси. Ох-хо-хо… Макошь, величайшая из богинь, куда же ты смотришь?
Когда солнце склонилось к закату, торговцы стали торопливо отъезжать. Кто легко укатывал на пустых возках, кто, не менее довольный, возвращался с полными арбами добра, выменянного на свой товар. Моряки тоже начали сворачиваться: сносить на берег окованные сундуки, что-то грузили обратно в трюмы, что-то оставляли до хозяйского указа. Любовод появился уже в полной темноте, но на чужой телеге, запряженной волами. В первый миг показалось, что она нагружена сеном, но незнакомые мальчишки начали споро вынимать из него берестяные короба и выставлять неподалеку от кострища. Купец заглядывал в каждую, наскоро убеждаясь, что обману с товаром нет, напоследок напомнил помощникам:
— Сено свалить не забудьте!
Те легко вывернули наружу объемистый, но легкий груз, запрыгнули на телегу и неспешно укатили, поскрипывая несмазанным колесом.
— Груз, считай, золотой, — предупредил моряков Любовод. — Золотой и хрупкий. Треть цены в нем — ваша, за вино ачмасское выкупленная. На Мамку к передней стенке укладывайте. И сперва сено на дно накидайте! — Купец подошел к костру, уселся в траву: — Ног вовсе не чую… Снедь есть какая в лагере?
Приказчик налил в деревянную миску мясной похлебки, сваренной из сушеного мяса, принес, дал хозяину в руки. Пододвинул полотняный мешок с сухарями.
— Чего, рыбы не половить было? — недовольно буркнул купец.
— Ты же знаешь, хозяин, в разных землях нравы разные, — виновато оправдался приказчик. — А ну за ловлю откуп платить положено? Мы уж опосля, вдали от глаз брюхо потешим.
Любовод вынул из украшенного золотыми наклепками чехольчика ложку, принялся хлебать варево и, лишь доев последнюю каплю и облизав столовый прибор, сообщил:
— Неладно здесь, други. Наш товар не в цене, свой интересный товар местные от нас прячут, не продают. Оттого выручки у нас никакой нет, и вида на нее еще меньше. Мехов, что за полцены впихивают, я брать не хочу, на них не наваримся, а зеркала свои прозрачные здешние мастера токмо для себя творят. Мало того. Хоть трюмы у нас и пусты более чем наполовину, ан в казне прибытку, считай, нет вовсе. Три четверти серебра в сталь вложена, в клинки да рогатины, что во всех концах света ценятся. А здесь, как по уговору, ни единого брать никто не захотел. Ни купцы солидные, с коими знакомство свел, ни покупатели обычные, что на торг приходили. Как мыслите, что делать ныне надобно?
— Оставь, хозяин, чего там, — ответил за всех Малюта, кидая в огонь подобранные с земли травинки. — Коли в такую даль забрались, надобно до конца пройти, прибыток отыскать, земли посмотреть. В походе мы недолго, назад никто не просится. Лучше поздно в шелках вернуться, чем рано в рубище. Верно говорю?
— Верно, верно! — отозвались несколько моряков и варягов.
— Посему дальше нас веди, Любовод, — подвел итог Малюта. — Верим.
Собрав нераспроданный товар и задраив трюмы, команды переночевали на краю торгового поля, изредка поглядывая на непривычно яркий аквамариновый шар и золотое лицо дочери великого Раджафа, а поутру уселись за весла и двинулись дальше вглубь неведомых земель.
Первый день прошел совершенно впустую. Как это нередко бывает, река разлилась в пологой низинке, превратив ее в болото, и, кроме комаров, за не???
Но уже утром второго дня за излучиной реки открылось поле с пасущимся на нем коровьим стадом. В полуверсте от берега стоял холм, почти правильной круглой формы с плоской вершиной, сплошь заросшей яркими цветами.
— Ты, ведун, среди нас самый опытный, — с усмешкой заметил Любовод, — тебе и идти. Хочешь — с невольницей, хочешь — с варягами. Я на тебя надеюсь.
В этот раз Олег чувствовал себя более уверенно — но толку это принесло мало. Остановив волокущего за рога козу, взлохмаченного старика, ведун попытался выяснить, кто в городище за старшего, но опять услышал знакомую мутотень про туктоны, Раджафа и просьбы, которые тот обязательно услышит. Отпустив старого жителя, Олег перехватил женщину помоложе, но в ответ на предложение поговорить про товары та сразу замахала руками, ссылаясь на недавний торг, что случился совсем рядом. Так и вернулись ведун с Урсулой без всякого толка.
— Может, и вправду на торгу потратились? — пожал плечами Любовод, выслушав отчет. — Ладно, давайте дальше двинемся. В следующий раз я сам с тобой отправлюсь…
Этот следующий раз случился в полдень нового дня. Будута углядел холм с плоской вершиной, когда ладьи едва не ушли в новый поворот, приняв поле за обычную естественную прогалину. Но городище было — просто стояло верстах в трех, сливаясь с зелеными горными отрогами на горизонте.
— Тебе доверяю, Коршун, — кивнул своему кормчему купец. — Не оставь нас по возвращении без горячей рыбки. А мы с другом моим пока пойдем мозоли новые зарабатывать. Что же они норы свои так далеко от воды роют?
Идти, продираясь через высокую траву, пришлось почти два часа — только потом торговые гости наткнулись на утоптанную дорожку, что привела их к самому селению. Поднявшись на стену, они сразу наткнулись на двух женщин, что, переговариваясь, пропалывали цветочные заросли на соседних прямоугольных клумбах.
— День добрый, красавицы! — радостно поклонился им Любовод. — Мы к вам с вестью доброй, радостной. Товар у нас на ладьях есть редкостный, а ради вас мы готовы его за малую цену отдать.
— Нам-то, наверное, ни к чему, — выпрямилась та, что ковырялась с флоксами. — Может, Тидерий чего знает? Постойте, я вас проведу.
Купец бросил на Олега торжествующий взгляд, и они вместе двинулись за женщиной. Та провела их мимо двух клумб и указала на открытый люк:
— Он там быть должен. Сегодня не выбирался.
Путники полезли вниз — Любовод на несколько секунд замер возле сияющего на стене зеркала, скрипнул зубами — и почти тут же расплылся в улыбке:
— Ты ли будешь уважаемый Тидерий? — спросил он седого старика, что сидел на скамье, опустив ноги в оловянный тазик с водой. От воды явственно припахивало горчицей.
— Болят, болят ноги, — закивал тот.
— Ты, сказывают, в здешнем городе за старшего?
— Нет старше никого, нет, — согласился старик. — Седьмой десяток идет, куда же больше?
Любовод почесал в затылке, поднял глаза на Олега, пожал плечами. Спросил:
— Так ты в здешнем селении вопросы решаешь? Ну, там, купить чего надо, продать, стены укрепить?
— Крепит, это бывает, крепит, — признал Тидерий.
— Великие боги, — вскинул глаза к потолку купец, — не надо ныне надо мной шутить. Я и так в убытке!
— А коли надобно, так я у туктона завсегда спрошу! — решительно взмахнул кулаком старик. — Ничего не боюсь! Я свое пожил, могу и правду сказать!
— Скажи правду, кто у вас за старшего, — попросил Любовод. — Должен же быть в поселке наместник, князь, тиун, посадник, боярин, голова, староста? Хоть кто-то?
— Я ныне самый старший, — уверенно повторил Тидерий. — Я с туктоном завсегда говорю. Спрашиваю, коли надобно что. Слушаю, коли великий Раджаф снисходит своей милостью.
— Продай зеркало, старик? — резко изменил тактику купец. — Продай, заплачу по-царски.
— Как можно, — резко дернулся старик, и вода расплескалась на доски. — Это дар великого Раджафа, благословившего семью и этот дом! Без милости Раджафа нет дома, нет семьи. Как продать его зеркало?
— Тогда купи. Купи нож.
— Вы посланцы Раджафа?
— Мы посланцы богов, уважаемый Тидерий, — плохо скрывая раздражение, ответил купец. — Привезли ценный товар. Ты его купишь?
— Привезли на торг? Так ведь он токмо через сем ден будет!
— Мы привезли товар сюда, отдадим за полцены! Купишь?
— Я спрошу туктон, добрые люди. Он даст верный ответ.
— Туктон — это каменный шар в центре города, — сообщил Олег. — К нему обращаются за советами. Говорят, он все слышит и передает великому Рад-жафу.
— Раджаф ответит, — добавил старик. — И я узнаю, можно ли купить вне торга…
— Ты даже не спросил, что именно! — рявкнул Любовод и взбежал по лестнице наверх.
Когда ведун поднялся следом, купец уже опять разговаривал с женщинами:
— У вас есть кто-то, кто может позаботиться о городе? Старик ничего не понимает, а я с важным товаром могу ведь и уплыть! Прямо сейчас уплыть и не вернуться.
— Можно обратиться к туктону, — предложила все та же, с флоксами. — Коли это важно, он ответит и без старого Тидерия.
— Что-нибудь еще, друг? — поинтересовался Олег.
Купец сплюнул и сбежал вниз по склону.
— Как же они так живут? — рычал он себе под нос. — Ни стражи, ни старших, ни тиунов. Случись что — как беду решать станут?
— Видать, веками жизнь отлажена, — пожал плечами Олег. — Ничего не меняется, ничего решать не надо. Получается, и старший ни к чему. Только хлеб на него зря переводить.
— А ну пожар случится? Тогда что — к камню ихнему с вопросами бегать?
— Не преувеличивай, Любовод, — усмехнулся ведун. — Когда пожар полыхнет, так и у нас на Руси без старших обходятся. Тиунов по деревням ставят, дабы дань княжескую верно сбирать. Если с данью само решаться станет, то любая деревня и без тиуна жить припеваючи станет. И не заметит, что старшего не стало.
— Как же без дани-то?
— Легко. Назвать князя великим богом, которому десятину нужно давать, не то помрешь, поставить камни молитвенные, чтобы не забывали, — и готово. Каждый сам десятину отсчитает и привезет. Особливо, если еще и стражами всевидящими припугнуть.
— Хорошо, что ты не князь, ведун, — наконец-то засмеялся купец. — Больно хитрый. Намучились бы мы с тобой…
На стоянке друзей ждала щучка, завернутая в мяту и запеченная на углях, но даже такое изысканное угощение не смогло улучшить настроение купца. Наскоро проглотив рыбу, он приказал отчаливать. Суда, мерно взмахивая веслами, двинулись выше по мало-помалу сужающейся реке и ближе к вечеру привязались к берегу на полверсты ниже нового холма, поднявшегося на небольшом взгорке прямо над водой.
— Ладно, друг, ты уже нагулялся, — сжалился над Серединым купец. — А я еще раз удачи попытаю. Трувор, Диун, Велеслав — со мной. Рожи пострашнее корчить станете и ножнами всех задевать. Может, хоть это кого расшевелит.
Четверо путников поднялись на взгорок, на холм, потолкались наверху, вскоре спустились в один из люков. Примерно через полчаса выбрались, пересекли селение и спустились в другой. Над рекой начали сгущаться сумерки, по воде редкими лохмотьями пополз туман. Ксандр, наблюдая за городом, внезапно хлопнул в ладоши, выпрямился:
— Чего-то холодно сегодня, мужики. Все едино, никуда впотьмах не тронемся. Давайте хоть костерок запалим.
Моряки и судовая рать зашевелились, выбросили на траву сходни, спустились. В лесочке на скалах застучали топоры, и уже через четверть часа ночную темноту разорвал свет костра. Приказчик выдал куль сушеного мяса — рыбу все равно ловить было поздно, — шмат сала, немного вяленой репы и лука, мешочек перловки. В котле забурлила похлебка, над рекой поползли запахи, по соблазнительности далеко превосходящие вкусовые качества кулеша. К нему и вышли четверо переговорщиков, что отправлялись в селение.
— Это страна ненормальных, — с горечью высказался Любовод, усаживаясь рядом с Олегом. — Никто ни за что не отвечает, ничего не решает. Все только молятся.
— Зато девки там ладные. Да, Диун? — переглянулись моряки, потом вместе повернулись к варягу: — Как мыслишь, Велеслав? Получше наших невольниц затюканных?
— Товар у них есть отменный. Зеркала, кои наш хозяин так хвалит, в каждой землянке висят. А стражи вовсе никакой.
— Подождите, други, — вскинул голову Любовод. — Мы пришли сюда с миром. Мы приплыли, чтобы торговать!
— А что делать, коли они торговать не хотят? — решительно заявил Трувор. — Ты как считаешь, Волынец? А ты, Боброк?
Оба моряка, к которым обращался Трувор, поднялись и молча перешли к нему за спину.
— Малюта? Легостай? Тютюня?
— Мы сюда не веслами махать приехали, хозяин, — рассудительно произнес старший после кормчего моряк. — Мы сюда за товарами пришли. И платить за него сбирались честно. И сталь привезли, и полотно, и прочее добро. Что же делать, коли нам товар продать честно не хотят? Не пустыми же возвертаться?
— Урсула, ну-ка давай на борт и в каморку, — тихо приказал невольнице Олег.
— А ты чего скажешь, новый хозяин? — поднялся от костра Твердята и двинулся к товарищам. — С нами пойдешь али у бабенки своей греться останешься?
— Нехорошее дело затеваете, мужики, — покачал головой ведун. — Не нужно этого. Люди ведь здесь живут тихие, невинные. Женщины, дети. За что же вы их?
— Мы тоже невинные, — хмыкнул Твердята. — Да токмо и нам детишек кормить надобно. Товары из дальних земель привозить. Ты же товарец сам покупать ходил. А, хозяин?
— Будута, назад! На рее повешу! — негромко приказал Середин поднявшемуся было холопу. Тот, даже не зная, что такое рея, упал обратно на задницу и деловито потянулся ложкой к котлу.
— А вы как решите, варяги? — Трувор оглянулся на Велеслава. — Чего твои молчат?
— А чего кричать? — пожал плечами скандинав. — Мы не новгородцы, на вечах орать не приучены. Но, по нашему обычаю, любая битва лучше мирной скупки. Укажи мечом — зараз и пойдем. Токмо шлемы наденем.
— За всех слово даешь?
— За всех, — уверенно подтвердил Велеслав.
— Малюта, — вздохнул Трувор. — Ты скажешь али Диуна пошлем?
— А сам чего не хочешь? Хотя ладно, стой. Я скажу…
Моряк вышел к костру, низко поклонился Любоводу:
— Здрав будь, хозяин. Прости, коли что не так. Ты знаешь, мы тебя уважаем. Слова твоего слушаемся крепко. Однако же в походы ходим мы не лясы точить, а прибыток в семью привозить. Трюмы в ладьях наших полными быть должны, тогда и животы полны будут. Обычай ты знаешь. Что на меч взято — половина твоя, половина команды. Коли тебе твоя половина не дорога, то круг от своей отказываться не намерен. Порешили мы взять товар для торговли обратной. Серебром не получилось, стало быть, мечом будем брать. Вот…
Моряк отступил, растер пятерней волосы, обернулся:
— Готовьтесь, брони надевайте, щиты снимайте с бортов. Люки там прочные, нам тараны понадобятся. Трувор, Диун. Ваше слово первым было, вам и сосну для тарана валить. Велеслав, своих сбирай, они у тебя тоже без броней…
От Любовода ни согласия, ни даже ответа не требовалось. Команда решила брать товар силой и, по обычаю, имела право на такое решение. Купец обладал на своей ладье большой властью. Он мог посылать людей в шторм, в битву, просто на смерть. Мог повелевать судьбами и здоровьем. Не мог он покуситься только на одно, самое святое — на долю команды в тяжелом походе. Запретить взять то, что само просится в руки, — было выше его власти.
Ведун опустил ладонь на рукоять клинка, сжал… Отпустил, опять сжал, мотнул головой и взялся за ложку. Он испытывал только одно чувство — чувство полного бессилия. Свое время, свои законы. Не будешь же драться против своих! Да и не управишься в одиночку-то… Оставалось только смотреть в огонь и хлебать кулеш, повернувшись к городищу спиной.
В лесу послышался хруст, быстро перешедший в нарастающий треск — дерево с гулким стуком рухнуло на землю. После короткой паузы стук топоров стал чаще — створ разделывали на куски, к которым, в глубокие пазы, привязывали палки, что будут заменять рукояти.
Середин, не выдержав, оглянулся на город. Там было тихо — ни огонька, ни шевеления. Люди безмятежно спали, не ожидая никаких неприятностей, строя планы на далекое будущее, мечтая и занимаясь любовью.
— После такого дорога для торга нам сюда закрыта будет, — перехватив его взгляд, посетовал Любовод. — А с другой стороны, Малюта прав: они и не торгуют! — Он привстал на месте, закричал: — Кормчего хоть одного оставьте, мало ли что!
В лесу настало затишье. Варяги и моряки, гости торговые, осторожно выбирались по скалам, неся на локтях согнутых рук целых три тарана — сосновые чурки диаметром чуть меньше метра и метра по три длиной каждая. Сырые чурки, тяжелые — каждую вшестером тянуть приходится. Остальные члены команды ринулись к кораблям. Кто натягивал кольчугу, оставленную на время работы — тяжесть все же изрядная, лишний пуд железа на плечах, — кто нахлобучивал на голову шлем, кто просто сдергивал с борта ладьи щит и торопился догнать своих товарищей.
Метров за сто от городища люди прибавили скорость и с разбега взобрались на шестиметровую земляную стену, чуть задержавшись на гребне. Ведун даже подумал, что сейчас чурбаки перевесят, и варяги вместе с таранами ухнутся вниз — но «торговцы», медленно вытаптывая цветы, двинулись по верхушке, расползаясь в стороны. Остановились. Неподъемные бревна поднялись вертикально, видимо, зависая над закрытыми люками, а потом все три одновременно рухнули вниз. Послышался треск, радостные вопли. Тараны закачались — привязанные палки не дали им провалиться в люки — и один за другим отвалились в стороны. Олег явственно представил, как, сжимая обнаженные мечи, варяги судовой рати и моряки, подбадривая себя грозными воплями, один за другим прыгают в проломы, чтобы зарубить каждого, кто попытается подняться им навстречу, не разбирая в горячке и темноте, кто это окажется — мужчина с мечом, старик с клюкой или мать с ребенком.
Будута заелозил, жалобно посмотрел на ведуна.
— Сиди, сиди, — посоветовал Олег. — Без тебя обойдутся. Тебе все едино не доля в добыче, а поруб в Муроме положен.
— Хоть бы факелы взяли, — пробормотал купец. — Не видно же в землянках ни зги!
Зашуршала трава, из темноты вышел Александр Коршунов, сплюнул в траву, вытянулся рядом с Любоводом:
— Дернула же тебя за язык нелегкая, хозяин. Меня погнали, батю оставили. Там же и биться не с кем! Ни стражи, ни оружия. Легкая добыча.
— И правильно сделали, — сурово отрезал купец. — Добыча, конечно, легкая. А коли вы впотьмах с лестницы на пару кувыркнетесь, кто ладьи назад поведет? Кто еще все повороты, заводи и перекаты наизусть помнит? Мне по глупости али случайности малой на Ахтубе заблудиться не хочется.
В городе было подозрительно тихо — никто не кричал, не плакал, не звал на помощь. Видать, земляные стены гасили все звуки. Глупо. Этак может случиться, что в одной землянке хозяевам животы вспарывают, а в соседней люди спать спокойно продолжают, очереди своей дожидаясь.
— Пусти, хозяин, — заскулил Будута. — Я выкуп для князя Муромского насобираю.
— Не насобираешь. Доля только членам команды положена. Коли Любовод тебе долю выделит — значит, беглого холопа на службу брал. Ему это надо, себя под сыск подводить?
— Ну хоть повеселиться напоследок?
Над холмом наконец пронесся истошный женский вой, оборвавшийся хриплым вскриком, потом громко заорал мужчина. Похоже, что от боли.
— Сиди, там и без тебя сейчас весело.
Криков стало больше — но они потонули в нарастающих задорных выкриках, смехе, стуке мечей о щиты. Тараны один за другим опять поднялись вертикально, ухнулись вниз. И вновь с веселыми прибаутками и залихватским свистом торговые гости попрыгали в проломы.
На востоке начало светать. Олег с удивлением сообразил, что все это время он хоть и неясно, но происходящее на холме видел — и в то же время не мог разглядеть пенька в полусотне саженей от костра. Вероятно, в пределах селения имелась некая слабая подсветка. Может, здесь в центральном колодце тоже лежит каменный туктон, распространяя во все стороны аквамариновое сияние? Чем дальше, тем свечение слабее — но его хватает, чтобы лбом на стены не натыкаться.
Однако сейчас было не лучшее время для проверки подобных теорий, и ведун усилием воли отвернулся от города, стараясь отрешиться от нарастающего шума. На некоторое время это удалось, но вскоре к костру начали подтягиваться веселые торговцы, бросая на траву то кошму, то какие-то мешки, то тряпье:
— Это как, надо кому, Любовод? Брать?
Купец оживился, отошел от затухающего костра, перетряхивая вещи:
— Так, ковер войлочный… Эти, пожалуй, пойдут. На подстилки и для тепла в щели забить завсегда купят. Берите, коли сильно не залиты и не засалены. Можно и без рисунка — постелить в избе под половик сойдет. Рубахи полотняные… Кому их, поношенные, спихнешь? Только коли новое. Обувка хорошая… Ну сильно ношеную брать не надо, а обычную за треть цены хоть в Новгороде сдадим. Это что? Зерно? Сам не понимаешь, что не довезем, заплесневеет? Я ради пары медяков продыхи выкладывать не намерен. А это что? Вроде как глина, а зуб волчий торчит.
— Оберег это чей-то, — не выдержав, поднялся Олег. — И сила в нем есть, я чувствую.
— Какая же сила, коли от нас не уберегла? — рассмеялся купец и откинул безделушку в сторону.
— Так она не от людей, от дикого зверя… — попытался возразить ведун, но Любовод о находке уже забыл.
— Плошки, кружки — токмо место лишнее в трюме забивать. Найдете из камня али иного необычного материала — то берите. Прочее — в мусор.
— Сюда глянь, Любовод! — От городища быстрым шагом шел Твердята, таща за косу крепенькую босую девицу лет шестнадцати со связанными за спиной руками. Одета она была в одну исподнюю рубаху — как вытащили из постели, так и осталась. Но похвастаться безволосый моряк собирался не пленницей, а медной пластиной, что держал в левой руке: — Глянь, чего я со ступеньки снизу сдернул!
Это было зеркало! Одно из тех, что заставляли купца нервничать и ругаться, жаждать и разочаровываться.
— Что же ты делаешь, олух! Как тащишь! Ты же его поцарапаешь! — Любовод с осторожностью принял находку. — Хоть бы завернул во что!
— Завернуть? — Твердята огляделся, ухватил девицу за ворот, рванул вниз, раздирая рубаху, протянул полотно купцу: — Вот!
Пленница закрутила плечами, тщетно пытаясь как-то прикрыть наготу. Любовод старательно укутал зеркало в тряпицу, отложил отдельно. Подступил к девице, ухватил за грудь. Та округлила глаза, заметалась, не издавая почему-то ни звука. Моряк хмыкнул, отпустил косу и резко толкнул ее в лоб. Пленница отступила на пару шагов, оступилась и рухнула на спину, извиваясь, но не в силах подняться. Купец присел рядом, опять потискал грудь, запустил ладонь между ног, погружая в запретные врата, сжал пальцами щеки, вынудив открыть рот, осмотрел зубы. Он отнюдь не тискал невольницу — он ее оценивал. Вытер руку о траву, поднялся:
— Крепкая деваха. Ладная, здоровая, сильная. Красива собой. Меньше пяти гривен по всякому стоить не будет. А на хорошем торгу и за десять уйдет. Что скажешь, друг, товар живой повезем? Хлопот с ним много, в халифат заходить придется, но и прибыток неплохой выйдет.
Душа ведуна опять задрожала, словно кто-то вытягивал ее на свет за живую жилу. Ловить рабов, везти на продажу… И совесть ворочается, и ругаться начнешь — не поймут. Нормальное дело: коли попался чужак в неволю — так чего его не продать? Если сказать «нет!», Любовод, может, и согласится с компаньоном, не станет лишними хлопотами заморачиваться. Но что потом? Не зарежут ли эту девицу за ненадобностью, не кинут ли в кучу прочего мусора? Законы войны и торговли имеют с моралью очень мало общего…
— Ты опытнее будешь, друг, тебе и решать, — выдавил из себя ведун. — А я пойду, посплю. Все же ночь выдалась бессонная.
Середин поднялся на Детку, вошел в капитанский сарайчик — и Урсула тут же ткнулась ему головой в живот:
— Я так соскучилась, господин. Мне все время снились кошмары. Торки снились. Снился чародей неведомый с одним глазом зеленым, а другим голубым. Кровь снилась. Будто лежу я в гареме, а она округ постели течет. И так много, так глубоко, что не сойти, потому как утонуть можно… А что за крики там, господин? Почто ты меня прочь отослал?
— Торг там идет, малышка, — погладил ее по волосам Олег. — Очень шумный и неприятный.
— Что ты со мной, как с маленькой, говоришь?! — отпихнувшись, отпрянула она к стенке. — Я же поняла, вы город здешний разграбить решили, раз добром ничего купить не можете! Новую невольницу, верно, уже присмотрел? Хотя нет, кровью от тебя не пахнет… Правда, не присмотрел?
— Отстань, спать хочу. — Олег стянул сапоги, скинул через голову косоворотку, развязал узел портков…
Сзади его обняла за плечи невольница, прикоснулась губами к мочке уха:
— Все равно ты мой будешь, господин. Я знаю. И чародейка так сказала, и судьба такая моя.
Невольница… Олег поморщился, решительно тряхнул головой: нечего психовать, у каждого времени свои законы. И не ему из далекого двадцатого века осуждать здешние нравы. Они, может, пленников в рабство и продают — но не закапывают во рвы население целых городов, чтобы не мешалось, не жгут ковровыми бомбардировками и атомными бомбами миллионы женщин и детей без всякой цели — просто чтобы попугать противника своими возможностями. Не травят чумными блохами и крысами, не заливают напалмом и дефолиантами тех, кого не могут победить. Так что запереться ему следует со своей моралью в каютке и не пентюкать. Представителю двадцатого века о чистой совести лучше не поминать.

Проснулся Олег незадолго до заката — как раз когда обе команды уснули полным составом, обнимая найденные в селении бочонки с медом, голых девок или мешки с каким-то особо понравившимся добром. Пленницы и детишки большей частью плакали, связанные спина к спине мужчины скрипели зубами и ругались. Одна девчушка лет восьми трясла распятую на земле между колышками обнаженную женщину и жалобно скулила:
— Мама, когда придут стражи?! Ма, ну, когда придут стражи? Мамочка, когда придут стражи?
Женщина безвольно трясла головой, но время от времени отвечала:
— Они придут, золотко, придут. Раджаф все слышит, все знает. Он пришлет стражей, и они покарают разбойников.
Вера в высшую справедливость — последнее прибежище побежденных.
— Вы все умрете! — зашипел пойманный совершенно голым, в одном сапоге, туземец. — Вы погибнете страшной смертью! Раджаф покарает вас, подонки!
— Никто не вечен, — философски ответил Олег. — Но не должен выкрикивать угрозы тот, кто остался жив, когда его дом разорили. Ты почему не защищал свою семью? Если ты не готов умереть за своих близких, значит, твои женщины будут рожать детей другим мужчинам.
— Раджаф убьет вас всех! Он уже идет! Он рядом! — истерически забился пленник.
— Стать рабом — это участь каждого, кто надеется на чужую защиту, а не на свой меч, — покачал головой Середин. — Смирись. Тем, кто надеется на бога, нужно учиться смирению. Боги любят смиренных… Но помогают только сражающимся.
— Хватать безоружных легко, подонки, — выдохнул мужчина. — Ничего, ты тоже в веревках посидишь, придет и твоя очередь…
— Вольно ли вам было жить без опаски? Мы предлагали вам купить клинки. Еще вчера. Вчера вы предпочли миролюбие, а сегодня оказались на цепи. Ты думаешь, нашлись бы желающие грабить твой дом, если бы вместо плача ожидали наткнуться на пики? А в путах я уже побывал. Всего год назад. И знаешь, оказалось, что меня проще убить, чем сделать рабом. Боги — они такие. Они помогают дерущимся и утешают смиренных. Поэтому я здесь, а не там. Когда тебя продадут караханидам, раб, и отправят работать в поле, ты можешь убить своего хозяина и попытаться пробиться к свободе. И тогда я первый пожму твою руку и сочту равным человеку. А сейчас — заткнись, раб, я хочу посидеть в тишине. Заткнись или получишь плетей.
— Раджаф придет, — закрыв глаза, себе под нос забубнил невольник. — Раджаф придет, его стража уже в пути.
Олег не стал наказывать несчастного. Кто его знает, может, среди этих женщин, что пугливо съеживаются от одного мужского взгляда, что прошли через грубые руки нескольких чужих полупьяных самцов, есть его дочери или жена. Может, он был почтенным, уважаемым человеком. Кто знает? Но что поделать, если «сраму не имут» только мертвые. Боишься защищаться, боишься испытать боль или умереть — терпи.
Пройдя по лагерю, ведун подобрал в одном месте свиной окорок, в другом — бурдюк хмельного меда. В городе имелись богатые припасы, и при всем разгуле команды не могли истребить их все. Сходил в лес, наломал сухих еловых веток, кинул на угли. Когда огонь разгорелся, добавил сучья от сваленной сосны, подтащил верхушку. Сырое дерево горело дымно и неохотно, но долго.
Перекусив, Олег отнес копченый бараний бок и немного меда Урсуле, вернулся, немного поколол дров, расстелил возле кострища в три слоя войлочную кошму, кинул сверху красно-зеленый ковер — когда еще всего без счета брать можно, — и вытянулся во весь рост, щурясь на пламя, но старательно поводя по сторонам ушами. Что делать, раз уж он оказался единственным сторожем?
Моряки зашевелились еще поздним вечером, но вели себя не самым внятным образом: кто начинал горланить песни, запивая их вином, кто лез в реку, чтобы потом, мокрому, свернуться калачиком чуть не в самом костре, кто взбирался на невольницу и засыпал снова, прямо на ней, так и не доведя начатого дела до конца. Хорошо, что в эти моменты их не видели жены или дети, которые наверняка гордились своими красивыми и отважными папами. Многие колобродили и ночью, ища бочонки с медом для опохмелки, — и тут же падали снова, заставляя стонать девиц, чавкая мясом и чищеными кедровыми орешками. Только на рассвете многие начали вести себя более-менее разумно, подбирая оружие, присаживаясь к костру, отпиваясь речной водой или обмываясь ею целиком. Большинство, перекусив и выпив кто чего, потянулись к разоренному городищу. Как всегда, после снятых первым заходом сливок всегда находится что-то еще. Нужно только поискать внимательнее, прощупать щелочки, копнуть в мягких местах.
И действительно, вскоре один из моряков притянул еще скрутку из совсем новых, с ярким рисунком ковров, другой завертел над головой большими серебряными чашами, третий пригнал пару хнычущих детишек, не догадавшихся ночью удрать в лес.
Пахнуло маслянистым прогорклым дымом. Поначалу Олег не обратил на это внимания, греша на костер с сырыми поленьями, но потом увидел дымок почти у самой середины холма. За считанные минуты из тонкой струйки дым превратился в толстый столб, наружу вырвался сноп огня в десяток саженей высотой, тут же осел, и пламя начало разбегаться в стороны. Клумбы с цветами стали проваливаться куда-то вниз, подпрыгивали и кувыркались в воздухе крышки люков, быстро увядала трав на внешних склонах. До последней минуты моряки и варяги пытались спасти еще хоть что-нибудь, но в итоге вынуждены были разбегаться, схватив наугад что придется. Самым лихим оказался Диун, вырвавший из пламени подпаленную с двух сторон ступеньку лестницы.
— За зеркало принял, — растерянно оправдывался потом он перед друзьями.
Городище злобно заревело, превращаясь в дым и пепел, выбрасывая вверх клочки тканей, кожи, бересты, и это зрелище заставило даже невольников прекратить свой плач и причитание.
— Мать моя Макошь! — громко поразился Любовод, выбравшийся после отдыха из каюты, да так и замерший с кулаком возле непротертого глаза. — Как же так?
— Ква, — пожал плечами Олег. — Кто-то что-то опрокинул, кто-то что-то не потушил. А то ты не знаешь, как во время штурма бывает?
— Зеркала-то, зеркала все вынесли?
— Кажись, все, хозяин, — ответил Трувор. — Да ладно, самое ценное уже в трюме. Рабов надо загружать да дальше трогаться. Путь дальний, городов много. Место еще понадобится, чего зараз битком ладьи набивать?
Не в пример обычному, корабли готовили к отплытию несколько часов. Чтобы поместить рабов, пришлось перекладывать практически весь груз. Нужно было все сделать так, чтобы живой товар, во-первых, не перепортил обычный своими выделениями, во-вторых, чтобы он не смог напакостить сознательно, поломав что-нибудь, до чего доберутся его ноги или зубы. И наконец — он не должен вырваться на свободу, перепилив, например, веревку об острые, как взгляд кречета, суздальские клинки.
Наконец трюмы разделили старой парусиной и сетью бредня, грызть которую желающие могли месяцами, невольников завели на ладьи и заставили спрыгнуть вниз, задраили крышки. Середин некогда на своем опыте убедился, что нет более надежного средства от побега и бунта, нежели полная темнота. Суда отошли от берега, иа котором еще чадило разоренное селение, и легко покатились по течению — вниз, вниз, вниз! По пути, ведущему к родным причалам, родным землям. По пути, на большей части которого весла понадобятся только для того, чтобы корабли лучше слушались руля.
Плыть по течению оказалось, естественно, куда быстрее, и прогалину перед следующим городом суда достигли еще до темноты. Команды предпочли потратить ночь на отдых и вышли в путь лишь перед самым рассветом. Тянуть они не могли — чуть опоздай, и большая часть людей разойдется на работы, в лес за ягодами и грибами, по иной нужде. А живая добыча — одна из самых дорогих в любом селении от края земли и до края. Опять же, мужи, вернувшись к разоренным очагам, могут в дружину соединиться и месть затеять, преследование начать. Зачем? Лучше их теплыми в постелях повязать да потом и продать вместе с детьми и женушками.
На ладьях, не считая обитателей трюмов, опять остались только хозяева — Любовод с ведуном, также Урсула, Будута, которого Олег никуда не отпустил, да грустный Коршунов-младший.
— Тебя-то за что, Ксандр? — сочувствующе спросил Середин.
— Батю моряки с Мамки за старшего на круг выбрали. Стало быть, он ведет. А я, как второй кормчий, берегусь.
В этот раз штурм и разорение далекого городка показались Олегу совсем не страшными, ненастоящими. Крохотные человечки напоминали игрушечных, никаких звуков не доносилось, крови и вытоптанных клумб и вовсе было не разглядеть. Так, забавная игра марионеток, затеявших беготню на крохотной сцене.
Команды не возвращались назад полных три дня, не допустив на этот раз пожара и вычищая захваченный город со старательностью медведя, что обнаружил кладовую таежного бурундучка. Длинная колонна усталых людей появилась только ввечеру четвертых суток. Самыми усталыми были не столько полупьяные моряки и варяги, сколько пленники, нагруженные, как вьючные лошади. Торговые гости заставили их самих тащить собственное добро на корабли победителей. А кто-то нашел забавным раздеть невольниц догола и превратить их исподние рубахи в мешки для всякого барахла.
Поскольку отплывать было все равно уже поздно, команды затеяли новый пир, заставив танцевать на нем молодых невольниц под песни, которые не пели, а скорее завывали их отцы и мужья. Любовод долго расспрашивал пленных про старика Тидерия, но никто его не видел — сгинул старшой где-то во время штурма. А варяги взахлеб веселились по поводу того, что на этот раз даже тараны не понадобились. Они просто стучали в люки — и им открывали!
Утром корабли совершили новый стремительный бросок и уткнулись в берег напротив стоящего в полуверсте города. Команды выгрузились и прямо среди бела дня, не взяв на этот раз мечи и не надев брони, решительно двинулись вперед. Сопротивления никто не ожидал, а захватывать новых невольников никто особо не стремился — трюмы ладей и так были забиты пленниками, как у шхуны, везущей негров на плантации в Америку. Но и отпускать красивых девок никто не собирался: взбежав на холм, варяги тут же начали опрокидывать и вязать растерявшихся селянок. Моряки прыгали в люки, имея простой приказ: брать зеркала! Все остальное — как получится,
Однако стремительным набег все равно не получился. Ни варяги, ни моряки не могли просто так бросить ковры и меха, не побаловаться хмельным медом и не перекусить свежей бужениной, не заловить и не опрокинуть визжащей девки. А посему к вечеру все вылилось в обычный пьяный пир на корабельной стоянке — с кострами, обжиранием, пьянством и весельем.
Хотя в штурме Олег, как обычно, участия не принимал, но отказываться от корца янтарного напитка смысла не видел, да и голодать из принципа тоже не собирался. После нескольких ковкалей его потянуло в лесочек, который заменяли тут прибрежные ивовые заросли. Из кустов он и услышал тревожные и радостные крики, ругань, злобный вой.
Ведун начал продираться к лагерю и увидел, как варяги рубятся с одиноким воином, одетым в золоченый доспех. Сильно Олег не встревожился, поскольку в мастерстве и смелости скандинавов был уверен, а боец пусть и на две головы выше самого крупного из моряков, а под тяжелой кирасой, да с медными поножами, налокотниками, в медной личине и массивном шлеме выдохнуться должен был довольно быстро. Вот только меч у воина был непривычным — полуторным, в добрую сажень длиной. Таким обычно двумя руками работают. А воин пользовался только одной. В другой была зажата палица.
— Страж пришел! — размазывая слезы, кричали голые невольницы. — Страж Раджафа!
— Один против ста? — криво усмехнулся их восторгу Середин. — Забьют сейчас, как мамонта.
Однако пока все происходило с точностью до наоборот. Боголюб, отбив в сторону массивный клинок воина, потерял равновесие — и палица тут же опустилась ему промеж лопаток. Легостай промахнулся в выпаде — его живот тут же пронзил вражеский меч, и бывалый моряк упал на колени в быстро растекающуюся кровавую лужу.
«Мужики-то без броней!» — запоздало сообразил Олег и рванулся вперед. Торговцы не торговцы, разбойники не разбойники — но это были его товарищи, и терять их ведун не собирался.
Сверкающий золотыми доспехами воин огромным мечом рассек на уровне пояса Трувора и Диуна, но Велеслав успел увернуться, бросил копье, выхватил свой клинок, встретил на него новый удар. Звякнул металл — и оружие варяга отлетело на несколько шагов, вонзившись в землю. Велеслав отпрыгнул, подобрал возле кострища чей-то щит, заслонился — вражеский воин взмахнул своей громадиной, и деревянная «капелька» разлетелась в щепы.
Олег увидел рогатину, приставленную Диуном к вычурному греческому щиту, ринулся вперед, подхватил ее с травы, сцапал левой рукой рукоять вырезанного из легчайшего тополя диска. Не останавливая разбега, со всей силы взмахнул копьем. Острие наконечника шло точно в середину спины, и на миг ведун испытал волну облегчения: после такого удара не выживают. Прямого удара рогатины, которой с разгона нетрудно пробить стену избы, не способна выдержать ни кольчуга, ни пластинчатый бахтерец, ни уж тем более — неуклюжая кираса.
Громкий хруст — закаленная новгородская сталь брызнула осколками, оставив на спине врага лишь небольшую оспину. Воин развернулся, и теперь Олег испугался по-настоящему. В прорезях шлема не было отблеска человеческих глаз. Под медной броней таилась лишь мертвая чернота.
— Ква… — уронил ратовище ведун и потянул из ножен саблю.
Со спины на стража кинулся варяг: Велеслав обеими руками вскинул копье с киевским граненым наконечником, ударил, вкладывая всю свою немалую силу. Воин, не поворачивая головы, отмахнулся палицей — копье переломилось, словно пересохшая тростинка, а варяг опрокинулся от неожиданности лицом вниз. Палица взметнулась…
— Сдохни!!! — кинулся, спасая его, в безумную атаку ведун.
Страж отбил своим стальным монстром его сабельку, обратным ударом попытался перерубить Олега пополам — но ведун, ожидая подобного, упал вперед, оттолкнулся от скользкой кровавой травы обеими руками, поднялся и тут же выкинул саблю вперед. Ее кончик вошел точно в глазницу личины!!!
— А-а-а-а… — По клинку в руку ударил ледяной, нестерпимый холод, который мгновенно распространился по телу, заставив скрутиться в судороге внутренности и остановиться сердце. Последним теплым огоньком моргнул огонек сознания и потух.

* * *

— Господин! Господин!!!
Олег застонал, приоткрыл глаза и понял, что его куда-то волокут. Причем — за ноги.
— Электрическая сила…
— Господин! — Ноги стукнулись о землю, за щеки схватились мокрые руки, а затем не менее слюнявые губы принялись целовать его лицо. — Господин! Ты жив!
— Ква, — ответил ведун, еще не очень понимая, на каком свете находится. — Урсула?
Он поднял руку и понял, что в ней мертвой судорогой зажата сабля. Неподалеку вразнобой кричали:
— Слава Раджафу! Страж, страж! Убей их, убей! Слава великому Раджафу!
— Ты жив, господин?
— Беги, малышка, — решительно отстранил невольницу Олег, поднялся на ноги.
Злобно орали, конечно же, пленники из города, оставленные без присмотра. Вокруг костров, среди изломанных бочонков и объедков от пира валялись в разных позах мертвые тела. Проклятый медный воин продолжал напирать на торговых гостей. К счастью, ведомые своими боевыми инстинктами и какой-то тягой к смерти на ристалище, варяги не побежали, а сомкнули щиты и с упрямством бессмертных встречали стража проклятого Раджафа на острия рогатин. Вреда копья воину не причиняли, но и приблизиться не давали, упираясь в золоченую грудь. Страж, размахивая мечом и палицей, ломал копья одно за другим, но пока еще судовая рать держалась.
— Морякам — на корабли!!! — во всю глотку заорал ведун. — Все веревки — на нос! Судовой рати — к причалу отступать! Ксандр, Любовод, Коршун! На борт, на борт уходите! Держись, варяги, мы вас вытянем! Моряки, на весла! Мужики, уходим, уходим!
Услышав наконец внятные команды, быстро протрезвевшие люди побежали по сходням, занимая свои места. Олег сам еле успел запрыгнуть на борт, как ладьи качнулись от веса надавивших на корму людей, начали отползать. Моряки кинулись к веслам, ударили продолговатыми лопастями по воде. Расстояние между берегом и судами стало потихоньку увеличиваться. А медный страж тем временем уже успел переломать копья и теперь стремительно превращал прочные варяжские щиты в занозистые лохмотья.
— Судовая рать, к реке, бегом! За веревки хватайтесь!
Скандинавы все вдруг развернулись и кинулись от воина прочь, с разбега влетая в воду и ловя выброшенные с носов концы. Они волочились за ладьями, отфыркиваясь от бьющих в лицо волн, постепенно подтягивались по узлам там, где таковые имелись.
Олег оперся о шею носового оскаленного гуся ногой, начал подтягивать веревку, помогая варягам одному за другим перевалиться через борт. Потом потянул другую. На третьей оказался только один северянин.
— Молодцы, молодцы, ребята! — похлопывая их по спинам, прошел от одного к другому Олег. — Ваши боги могут гордиться такими детьми!
Как и большинство русских людей, варягов он недолюбливал, считая продажными шкурами, готовыми за рубль зарезать родного брата — но нынешняя отвага откровенно поразила ведуна. Если они всегда в бою такие — то понятно, почему русские князья нанимают их с такой готовностью. Пускай врут, воруют, пьянствуют и воняют. Главное — чтобы дрались.
Теперь, оторвавшись от странного врага, можно было перевести дух.
— Урсула! — оглядел палубу ведун. — Урсула, ты где?
— Я здесь, господин, — приоткрыв дверцу кормового сарайчика, выглянула невольница.
— Хорошо, кто еще… — Олег пошел вдоль скамей, пересчитывая моряков по головам. Получалось, с берега удалось уйти десяти морякам и восемнадцати воинам судовой рати. Однако изрядно медный воин порезвился.
Ведун привычно потер запястье. Он не помнил, грелся крестик во время боя или нет — разве в горячке на это внимание обратишь? Скорее, грелся. Это все колдовство, неведомое ему колдовство. За купцами охотился не человек — люди после удара саблей в глаз обычно умирают. А этот… Этот своим прикосновением чуть сам не убил.
— Эй, друже! — окликнул Любовод со своей ладьи. — Как у тебя?
— У меня двадцать восемь мужей осталось.
— Тридцать. Малюта и Тютюня ко мне заскочили. А из моих тридцать пять уцелело… Что делать-то станем?
— Я думаю, друг мой, мы и так получили куда больше, чем хотели, — покачал головой ведун. — Людей, конечно, жалко… Но нужно уходить. Уходить домой.
— Это верно, — согласился Любовод, — погибших не вернуть. Подумаем о живых. Разворачиваемся?
Ладьи, уходя от берега, рванулись не вниз, а вверх по течению.
— Давай подождем. Рановато пока мимо стоянки нашей плыть. Пусть народ разойдется, успокоится чуток. Воин назад уберется… Не знаю уж, откуда он взялся.
— Это верно, — кивнул купец. — Поднимемся немного и переждем.
Над рекой надолго повисло молчание — люди приходили в себя после пережитого кошмара. Весла, уныло поскрипывая в уключинах, мерно вспенивали речную воду. Корабли миновали длинную каменистую отмель, обогнули излучину и…
— Хозяин! — вытянул руку Ксандр.
Однако, почуяв неладное, повскакивали все — и увидели, что впереди, на подступающем к самой воде утесе, стоит медный воин, удерживая в одной руке саженный меч, а в другом — пудовую палицу.
— Что же теперь будет-то? — Перекрестившись, кормчий вытянул и поцеловал нательный крестик.
— Ничего, — передернул плечами Олег. — Против течения он нас нагнал, а вот по течению мы вдвое быстрее помчимся. Отстанет. Разворачивай!
— Табань! — Коршунов-младший навалился на руль. — Правый борт, два гребка вперед! Нажмите, мужики! Уйдем!
Детка, развернувшись практически на месте, промчалась мимо второй ладьи, а спустя минуту старый Коршун в точности повторил маневр своего сына.
— Нажмите мужики, нажмите!
Варяги из судовой рати, переглянувшись, заняли свободные лавки, тоже выпростали весла и навалились в общем ритме. Скорость получалась очень даже неплохая — как у верхового на рысях, километров двадцать. Так что шанс уйти у путешественников имелся. Если бы не одно крайне неприятное обстоятельство: невозмутимое солнце начинало потихоньку скатываться к закату.
— Все города, что мы встретили, находились на правом берегу? — не столько спросил, сколько напомнил Ксандру ведун.
Кормчий кивнул.
— Значит, как стемнеет, остановимся у левого. Ночью тут разгоняться я не рискну. Вон, сколько скал по берегам. В воде тоже камней хватает. Наскочим, и тогда точно конец. Нас здесь, мне кажется, совсем не любят.
— Я понял, хозяин.
До темноты миновать ограбленный город они не успели и пристали к левому берегу, пристроив ладьи по обе стороны от огромного гранитного валуна, выпирающего далеко в реку. Выбросили за борт осиновые отбойники, стянули ладьи веревками. Получился очень даже удобный причал. Борта кораблей закрыли камень от волн, он подсох, и варяги, пошарив среди растущих на камнях деревьев, развели небольшой костерок. Не столько для тепла, сколько для света. Заснуть после случившегося почти никто не мог — все напряженно вглядывались в темноту, прислушивались к плеску воды и шорохам среди камней.
— Я так испугалась, так испугалась… — Урсула отказалась остаться в каюте и сейчас сидела на камне, крепко вцепившись Середину в руку и положив голову ему на плечо. — Я так испугалась за тебя, господин. Я думала, господин… Думала…
Ведун не отвечал, и потихоньку язык девочки начал заплетаться. Она села поудобнее. Раз, другой сползла головой хозяину на колени и вскоре тихонько засопела, лежа на боку.
Усталость брала свое — после полуночи большинство путников, да и сам Олег, начали клевать носом. Середину приснился огромный кузнечный горн. Он пытался взять из него заготовку, но все промахивался, попадая рукой в огонь. Пока вдруг прямо из углей не вытянулась рука и не ухватила его за запястье:
— Иди сюда, ты мой!
Олег дернул головой, просыпаясь, схватился за запястье: крестик был если не раскаленным, то очень горячим. Ведун, толкнув девочку, вскочил на ноги и закрутился, прислушиваясь. Ничего… Однако тепло возле кисти продолжало нарастать.
— По воде бесшумно не подойдешь, — пробормотал он. — Вода все равно урчать станет… — И закричал: — Вставай! Все на ладьи! На ладьи! Скорее! Уходим!
Он перетолкнул через борт полусонную невольницу, прыгнул сам и, выдернув саблю, рубанул причальную веревку:
— Да скорее же! Все сюда!
На скалах что-то затрещало, вниз покатились камни, и на валун, прямо в костер, спрыгнул медный страж. Взмахом меча он достал до спины уже вскочившего на борт Боброка, палицей огрел варяга с другой стороны, но на судно запрыгнуть не попытался, провожая его пустым взглядом черных глазниц. Развернулся и, грохоча камнями, растворился в темноте. Вскоре сверху послышался пронзительный, совершенно нечеловеческий визг.
— Кто-то остался… — сглотнул Ксандр.
— Вперед смотри, — посоветовал Олег. — Не то все останемся. Левее правь, там стремнина. Будем надеяться, камней нет.
— Эй, ведун, — окликнули Олега с другой ладьи. — Чего делать-то станем? Этот… медный который… не отстает. И с берега на берег скачет. Что делать? Ты ведь колдовать обучен, так придумай чего!
— Обожди, Любовод, есть одна мыслишка… Только время нужно, чтобы ею воспользоваться. Часа два. И несколько охотников в помощь.
— На два часа, мыслю, мы его обгоним, на течении-то. Ты соображай, ведун, соображай. На тебя одна надежа.
Плыть в темноте по незнакомой каменистой реке было рискованно даже при «кошачьем глазе» — но иного выхода не оставалось. Зато, когда стало светать, медного преследователя не было видно ни на одном, ни на другом берегу. Городище они тоже, судя по всему, миновали — берега стали низкими и топкими.
— К берегу правь! — решил Олег. — Так что, кто пойдет со мной медного стража истреблять?
Вызвались Твердята, Волынец и еще трое варягов. Олег выбрал среди деревьев ровную березку в обхват диаметром, хлопнул ладонью по коре:
— Валите и на чурбаки в полсажени длиной пилите. А те на дощечки в палец толщиной раскалывайте. Ты же, Ксандр, и ты, Любовод, плывите вперед. Далее, как я помню, болотина. Вот посреди ее и вставайте. Страж, я так понимаю, позади идет и на нас первых наткнется. Ну а там… как получится. Любовод, вы рабов-то наловленных хоть покормили? А то помрут, пока мы тут со всякими тварями сражаемся. И воды им налейте.
— Да уж не забудем, не беспокойся, — отмахнулся Любовод, поднимаясь на Мамку. — У меня товар не пропадет.
Ладьи отвалили от берега и медленно покатились вниз по течению, вскоре скрывшись за излучиной. Охотники же остались ждать.
— Смотрите, — поворошил Олег груду получившихся досок длиной по метру каждая и шириной сантиметров сорока. — Выбираем две одинаковые. Делаем по две дырки примерно посередине. Продеваем ремешки, чтобы обвязать вокруг подошвы. Передний ремешок — за голень, задний — над стопой. На лыжах когда-нибудь ходили?
— Какие же это лыжи, хозяин? — возмутился Твердята. — На лыжах носки должны быть загнуты, дабы в наст не зарываться!
— А где ты снег видишь, родной? — не выдержал Олег. — Делай, как показываю, и уж постарайся. От этих палок твоя жизнь скоро зависеть будет.
Охотники взялись за работу — проковыряли ножами отверстия, вдели ремешки, примерили получившиеся штуковины по ноге, потом сняли и положили рядом с собой, готовые схватить при первой необходимости. Теперь оставалось только ждать.
— С невольниками в Персию плыть придется, — вздохнул Твердята. — Али в султанат. Так до зимы не обернемся, там тепла придется ждать. Зато доля нынче ладная на каждого вырисовывается. Я так посчитал — токмо рабов по три на каждого. Ну все пополам, само собой, делится. Но ведь и еще прибыток всякий был. Зеркала, ачмарец этот, прочая рухлядь. Тут гривен по десять каждому набегает. А, Волынец?
— Ты опять все не пропей, счетчик, — посоветовал моряк.
— Не, теперича не пропью, — уверенно замотал головой Твердята. — Перво-наперво гривну матери отдам, пусть порадуется богатству на старости лет. Она меня сколько раз из грязи вытаскивала, отмывала, подкармливала. А коли, тьфу-тьфу, опять меня нелегкая на кривой кобыле объедет, так хоть выручать без разора станет. Опосля дом куплю. Не в Новгороде, там за такое серебро рази столб для гвоздя купишь. На выселках куплю, на Волхове. Со двором, с огородом. Опосля к Люборосе стану подковки подбивать. Она страсть любила надо мной посмеяться, да и подмогала иногда. Сам понимаешь, когда баба над тобой пошутить любит, стало быть, дышит неровно. Смотрит да смотрит. Да внимание обратить хочет. Любороса баба красивая… Да хваткая, у нее не забалуешь. Она мне пить не даст. Я и сам не хочу, да так выходит.
— Не успеешь все за зиму, — покачал головой Волынец. — А по весне, коли помнишь, завсегда лед уходит. И купцы ладьи на воду спускают. Серебро, я так понимаю, ты уже потратил. Стало быть, опять пора с Любоводом реки тропить.
— Как потратил, когда? — удивился Твердята.
— Сам считай, — ухмыльнулся моряк. — Гривну матери. Семь гривен за дом. Плохой ведь ты покупать не станешь? Гривну — Люборосе на подарки всякие, да на угощения, да на подковы, что сам хочешь.
— Подожди, — забеспокоился Твердята. — Почему гривну? Почему…
— Идет… — оборвал их мечты о будущем Олег, погладив свое запястье. — Рядом уже.
Ведун встал, вглядываясь в заросли рябины. Но треск послышался намного левее, в орешнике, и в лучах солнца красновато блеснула медь.
— Так чего делать-то ныне, хозяин? — с тревогой спросил Волынец.
— Глупый вопрос, — подобрал Олег с земли доски с ремешками. — Драпать, конечно.
Он повернулся и первым бросился бежать. Мгновением спустя следом припустили остальные охотники. Середин пытался выдерживать средний ритм, чтобы не запыхаться раньше времени и внимательно смотреть под ноги. В получившейся ситуации подвернуть ногу — гарантированная смерть. Как он помнил, на пути сюда река и поросшее травой болото сближались. Вниз по течению они расходятся. Значит, впереди должна быть топь.
И действительно, вскоре среди деревьев показались просветы, вековые сосны и березы сменились низкой порослью. Крест между тем потихоньку остывал — медный страж двигался заметно медленнее людей. Правда, у него имелись некоторые преимущества. Он явно никогда не спал, не уставал, не останавливался поесть или попить. Так что в средней скорости его показатели получались неоспоримо выше. На длинной дистанции живому существу его не обогнать.
Олег, снизив шаг, вышел на колышущийся травяной дерн, кинул на него досочки, быстро подвязал к ногам и совсем уж медленно двинулся дальше. Варяги и моряки обогнали его на первых же саженях, и их пришлось осаживать:
— Эй, не разгоняйтесь, мужики. Если сбежим от стража, он опять погонится за ладьями.
— А че, лучше, когда он нам в спину дышит, хозяин? — хмыкнул Твердята.
— Само собой, — кивнул Олег. — Тогда он пойдет за нами.
— Ты чего, хозяин? Решил нас этому монстру скормить?
— А ты под ноги себе, Твердята, не смотрел? Там что?
— Трава, болото.
— Вот именно. Эта каша под нами и то качается. А мы легкие и на лыжах. Как, по-твоему, что здесь будет с ходячей бронзовой болванкой?
— А-а-а… — Лицо моряка расцвело пониманием. — Буль-буль ему будет. Эй, пугало огородное, ты где? Мы тебя ждем!
Страж отстал от них всего минут на десять. Очень скоро березки затрещали, ложась ему под ноги, позолоченная медь замелькала среди кустиков. Больше всего ведун опасался, что воин остановится на краю болота, — но тот пошел. Сделал несколько шагов, провалился по колено. Замер. Потом решительно сделал еще десяток шагов, разбрызгивая торф и тину, погрузился немногим ниже пояса, опять встал.
Олег кашлянул, люди от греха отошли на десяток саженей.
Воин продвинулся чуть меньше — по ухнулся по пояс и, словно в задумчивости, встал.
— Эй, ты, чудо жестяное! — весело проорал Твердята. — Где ты шляешься, где девок держишь? Всяких баб я за эти дни перемял, да бронзовой ни одной. Скажи, где жена живет? Я и к тебе наведаюсь!
Страж вдруг взмахнул рукой, метнул палицу. Послышался жирный чавкающий всплеск, заколыхалась травяная корка, закрывая место разрыва, и Твердяты не стало.
— Медная болванка с чувством собственного достоинства, — пробормотал Олег. — Это что-то новое.
Он кивнул Волынцу и варягам, они все вместе начали отступать. Медный страж двинулся следом, с каждым шагом уходя все глубже, и спустя несколько минут исчез вовсе.
— И да пребудет сия бездна твоим вечным упокоением, — с облегчением произнес Середин. — Вот и все. Давайте выбираться.
Людей он повел не назад, а дальше по колышущейся трясине. Где-то через полверсты он увидели впереди мачты ожидающих кораблей, и спустя час им на глубоко проседающую даже под лыжами травяную корку бросили спасительные веревочные концы.
Ладьи скатились вниз вдоль всего болота, не останавливаясь, миновали городище-фабрику и только верст на десять ниже причалили к левому берегу. Впервые за последние дни людям не нужно было ничего бояться, впервые они могли спокойно выспаться и отдохнуть. Любовод даже приказал открыть крышки трюмов, чтобы невольники тоже могли подышать свежим воздухом и полюбоваться синим небом — все здоровее будут.
Моряки извлекли на свет бредень, прошлись с ним по водорослям, колышущимся меж камней, и каким-то чудом зацепили севрюжку килограммов на сорок и такую же щуку. Щуку, правда, выпустили — все почему-то были уверены, что ее мясо будет жестким, а севрюжку сварили, честно разделив на порции.
— А ведь я тебе жизнь спасла, господин, — внезапно вспомнила Урсула, обсасывая рыбий позвонок. — Теперь ты должен исполнить любое мое желание.
— Разве я гном — желания исполнять? — усмехнулся Олег.
— А кто такой гном?
— Это такой ма-а-аленький человечек, — опустил руку до земли ведун, — у которого много-много золота… — Он поднял руку ввысь.
— Хан, что ли?
Рыбаки прыснули, давясь ухой. Середин, скривившись, махнул рукой:
— Хорошо, пусть будет хан. Так какое у тебя желание? Хочешь, я отпущу тебя на свободу?
— Нет, это должно быть не твое, а мое желание.
— И какое оно?
— Потом скажу, — гордо поднялась невольница, выбросила позвонок и пошла на ладью.
— Ты лучше не спрашивай, хозяин, — посоветовал Волынец.
— И не напоминай, — добавил Малюта.
— И ночевать у меня оставайся, — закончил Любовод.
— Кто, говоришь, чей хозяин? — зевнул Коршун-старший, и все засмеялись.
— Ну вас, — отмахнулся Середин. — До утра сама забудет.
— И будет милостива… — Это уже высказался Ксандр.
— Завтра любовное снадобье в воду подмешаю, — пообещал Олег, поднимаясь с камня. — Вот тогда и посмотрим, кто последним смеется.
Угрозы моряков оказались напрасны: к возвращению господина невольница уже мирно спала, забравшись под шкуру и свернувшись так, что одна занимала весь топчан. Олегу пришлось сильно постараться, чтобы пристроиться рядом и не разбудить девчушку.
Утром тронулись без него. Когда ведун вышел на палубу, мимо уже проплывали сосны, скалы, прибрежные валуны.
— До Урала еще не добрались? — поинтересовался он.
— Пока не видно, — пожал плечами Ксандр. — Путь новый, приметы глаза еще не набили. Но я так мыслю, вниз до Хазарского моря ден за двадцать дойдем. Течение здесь сильное, несет быстро.
— Ничего странного не видел? — Олег почувствовал, как крестик на руке начал нагреваться.
— Река как река. У нас на Обонежской пятине[56] такие же…
С правого берега в воду, сверкнув золотым доспехом, врезался медный воин — только волны во все стороны пошли.
— Утопился? — вскинул брови не успевший испугаться кормчий.
В этот миг ладья Любовода чуть подпрыгнула, закачалась из стороны в сторону, от нее вниз понесло щепы и куски досок.
— Веревки за борт! — кинулся вперед, на нос Олег. — Прыгайте! Прыгайте в воду, мы подхватим! Любовод, прыгай!
Купец прыгнул, засеменив в воздухе ногами, тут же поймал веревку, начал подтягиваться к Детке. Следом принялись прыгать другие моряки, варяги. Несколько человек команде Олега удалось подхватить — но вокруг большинства начали расплываться кровавые пятна.
— Весла на воду! — выдохнул Середин. — Весла на воду. Мы можем только на скорость рассчитывать, мужики, и больше ни на что.
— Ты же клялся, что утопил его, ведун! — скидывая мокрую одежду, взвыл Любовод. — Корабль! Целый корабль с товаром! Где он теперь?
— Сам видишь. Не тонет, оказывается, болванка медная. Прошел, паразит, сквозь болото. Не завяз.
— Отец, отец мой где? — пробежал по палубе Ксандр, наклонился наружу: — Батя!!! Батя, ты где?!
— Волынец, к рулю встань, — отвернулся Олег. — Удирать надобно, удирать. Коли этот страж и вправду защитник, утонуть Мамке не даст, на ней люди местные. Как там их… каимовские. Пока на отмель выпихнет, время потеряет. Молитесь, мужики, богам и радуницам своим. Может, оторвемся.

Уговаривать людей не требовалось. Разбившись на две смены, не считаясь с тем, кто ратник, а кто моряк, они гребли и гребли изо всех сил день, ночь, еще день… А потом элементарно выдохлись, уже не имея сил ворочать тяжелыми веслами. Устал Олег, почти не спавший третью ночь подряд, устал Волынец, который двое суток бессменно стоял у руля; Ксандр все это время провел на носу, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону. И случилось неизбежное — в сумерках кормчий не рассчитал длины галечной косы перед очередной излучиной, и ладья на всем ходу вылетела на мель.
— Ничего, снимем, — устало махнул рукой Любовод. — Не впервой. Только рассвета подождем. Не видно же ни зги.
Никакой охраны на ночь путники не выставили — вымотанные до предела, они провалились в тревожный сон, на некоторое время забыв о безопасности. Страх пришел только утром, когда отдых вернул ясный разум в головы торговых гостей.
— Сниматься надо, пока не догнали. — Купец пробежался вдоль борта, заглядывая вниз, стараясь в первых утренних лучах различить, насколько глубоко засело судно. Смог ли что-либо рассмотреть, непопятно. Олег, во всяком случае, в мельтешении ярких отблесков и красно-бело-черных камушков ничего разглядеть не сумел. — Волынец! Ты промахнулся, тебе и слово первое.
Моряк вздохнул, разделся, поцеловал свисающий на груди костяной кружок со вписанной туда шестиконечной свастикой — знак Хорса, — намотал на руку веревочный конец и сиганул в реку. Течение тут же пронесло его вниз, конец натянулся.
— Глубоко! — принялся подтягиваться обратно моряк. — Дна не достать! Слабо сидим. Слабо. Можно сползти.
— На весла, мужики! На весла! — обрадовался Любовод. — Давайте разом!
Разобравшись по лавкам по двое, путники налегли на весла, выгребая против хода. Вода забурлила, запенилась — но корабль даже не шелохнулся.
— Проклятие! — Купец подбежал к Ксандру, уселся перед ним, отвел его руки от головы, заглянул в глаза: — Давай, поднимайся, Коршунов. Ну же, вставай! Мне жалко твоего отца, нам всем жалко. Но жизнь продолжается. Ты же кормчий, Ксандр! Ты мой лучший кормчий! Так давай, вытаскивай нас отсюда! Ну, поднимайся! У тебя, что, дед или прадед дома в постели уснули? Так и отец в пути к роду ушел, и ты в волнах сгинешь. Ты потомственный кормчий, Ксандр. Так вставай и делай свое дело, наконец!
— Невольников за борт сбрось.
— Чего? — опешил Любовод.
— Невольников за борт выкини. Ладья всплывет, да с мели и снимется.
— А собирать их кто потом будет? Они же враз по кустам да скалам окрестным разбегутся!
— Это верно, не соберешь, — согласился Коршунов. — Но ладью вызволишь.
— Да ты в уме ли, кормчий? Я одно судно уж потерял! Мне ныне с одного обе ладьи отбивать надобно, откуп семьям моряков сгинувших платить, а ты меня последнего товара лишить хочешь! Так снимай, с грузом.
Ксандр наконец-то поднялся, выглянул наружу с левого борта, потом с правого.
— Ладно. Раскачать попробуем. Команда вся зараз к левому борту пусть сбирается. Опосля к правому побежим, потом к левому опять, и снова к правому. Токмо вместе все, как един. Ну, начали!
Люди заметались из стороны в сторону, с разгону налетая то на один борт, то на другой. Корабль и вправду тихонько заворочался с боку на бок, как спящий у пляжа кит — но ничего более не произошло.
— Невольников отпускать придется, хозяин, — после полусотни таких бросков поморщился кормчий.
— Не позволю! — решительно рубанул воздух Любовод. — Разорить меня хочешь? Сами лучше прыгнем. Нас тут, почитай, четыре десятка душ.
— Что ты молвишь, хозяин? У нас в трюмах сто пятьдесят сотен пудов! Что нашей Детке две сотни пудов, кои в наших брюхах наберутся? Она и не привстанет! Опять же, коли все выпрыгнут, кто супротив течения выгребать станет? Сама ведь ладья вверх не пойдет. Нет, хозяин, невольников придется отпирать.
— Не дам!
Над палубой повисла тишина.
— А что, если пытаться канал вперед прокопать? — кашлянул Олег. — Дно галечное, не песок. Течением обратно намывать не станет.
Волынец тут же подобрал с палубы еще мокрый веревочный конец и протянул ведуну.
— Ладно, посмотрим. — Середин разделся, обвязался вокруг пояса и скакнул наружу.
Вода была относительно теплая и прозрачная. Он набрал воздуха, нырнул, проплыл к носу. Дно состояло из окатанных камушков размером по два кулака. Раскидать их, пожалуй, было бы можно. Вот только времени это сколько займет? Вылетая на косу, ладья, подобно бульдозеру, нагребла перед собой вал из гальки по всей ширине корпуса на высоту не меньше полуметра.
Ведун всплыл, забрался на борт, отвязал веревку.
— Там работы на неделю, не меньше.
— Ксандр, — повернулся к кормчему Любовод. — Делай, что хочешь, а с косы нас снимай. И немедля! А невольников я не отпущу, и не думай!
Коршунов опять прошелся по кораблю, заглянул вниз, покосился на русло реки, послюнявил палец, поднял над собой. Махнул рукой:
— Ладно, раздевайтесь все. Прыгать сейчас станете.
— Я раздеваться не буду! — пискнула Урсула.
— А ты запрись и не мешайся, — посоветовал ей Ксандр.
Невольница ушла в надстройку на корме, а команда принялась скидывать одежду. Когда люди обнажились, кормчий еще раз послюнил и выставил кверху палец, угадывая направление ветра, кивнул:
— Балку поперечную освободите. Правый край на пять узлов подвяжите. Поднять парус!
Олег вместе со всеми взялся за канат, вздергивая балку на самую верхотуру мачты. Волынец торопливо закрепил его конец за специальный штырь. Полотно заполоскало, наполнилось. Мачта с протяжным скрипом начала изгибаться.
— За борт все!!! — заорал Ксандр, взявшись за руль.
Люди, кто хватаясь за концы, а кто и просто так, посыпались в воду. Ладья чуть приподнялась, качнулась, потом под напором бокового ветра стала медленно укладываться на правый борт, кренясь все сильнее и сильнее. Послышался оглушительный треск, в воду начали слетать никак не закрепленные, а просто надетые на палки вдоль борта щиты. Показалось мокрое черное днище, все покрытое, словно волосами, длинными тонкими водорослями. Однако при этом киль корабля выдернулся из гальки. На гладком борту судно с жалобным скрипом заскользило по косе к глубине, разворачиваясь кормой вперед, а палубой к людям. Остановилось, наскочив на какое-то возвышение, качнулось на волне, снова поползло.
— Па-арус! — услышали все истошный крик кормчего. — Парус спускайте!!!
Моряки, подтягиваясь за концы, поплыли к кораблю — а тот опять подпрыгнул на каком-то препятствии, затрещал. Кормовой сарайчик внезапно сдвинулся с места, пополз по палубе и, ударившись о борт, разлетелся на доски вперемешку с тряпьем и сундуками.
— Урсула!
Олег отпустил веревку, стремительными саженками доплыл до этого мусора, сцапал барахтающуюся девицу за волосы, рванул к себе, перевернул на спину и подхватил левой рукой под подбородок, высовывая ее лицо на воздух. Правой подгреб к какому-то сундуку, поймал его за рукоять на боку, подтянулся, оторвал от своего запястья пальцы девушки, положил их на ручку сундука. Невольница быстро подобралась к деревянному ящику и закачалась сбоку, тяжело дыша. Ведун, оплыв сундук, взялся за вторую ручку и принялся толкать его перед собой к другому берегу.
Ладья за это время окончательно сползла с мели и резко выпрямилась, встав на ровный киль. Ветер кинул судно к противоположному берегу, но Ксандр управился, проскочил между камнями и аккуратно положил парус на крону березы. Моряки и варяги судовой рати залезали на палубу, разбирали веревки оснастки, отпускали узлы — и вскоре поперечная балка, ломая ветви дерева, поползла вниз. Когда ведун и перепуганная девушка выбрались на ладью, все уже было окончено: парус увязан, балка возвращена в нормальное положение.
— Ну ты молодцом, Ксандр! — нервно похохатывая, потирал руки купец. — Управился, глянь! Управился. Сказывал же я, ты — лучший.
Олег натянул порты и рубаху, опоясался, думая, во что переодеть мокрую невольницу — все барахло, вся одежда его и Урсулы уже мчались по течению к далекому Каспийскому морю. Вдобавок крест опять начал согревать его запястье.
— Любовод, не пора ли нам уходить отсюда? — громко предложил он.
— Да, и правда, — забеспокоился купец. — Давно пора. Ксандр, отплывай.
— Весла на воду, — негромко скомандовал кормчий. — Два гребка назад всем.
Ладья, выбираясь между камнями на стремнину, попятилась от берега, повернулась носом вниз по течению. Между тем, жар от креста уже стал нестерпимым, и, проламываясь через низкорослый ельник, на свет вышел медный страж.
— Весла вперед! — закричал Ксандр. — Быстро! И-и, р-раз, и-и, р-раз! Жмите, мужики!
Страж с ходу врезался в воду, подняв перед собой пенистую волну, погрузился с головой — только по поверхности побежала в стороны тонкая рябь. Ладья же в это время плавно катилась по излучине, обходя отмель.
— Вот он!
Воин поднялся из воды на другом берегу, в несколько шагов пересек узкую косу и опять начал погружаться.
— Гребите! — Кормчий навалился на рулевое весло, отводя судно как можно дальше к противоположному берегу. — Успеем? Коли назад повернуть, точно поймает. Окажемся в излучине, как в ловушке.
С этой стороны отмели русло оказалось поглубже, никаких следов от идущего в глубине стража на поверхности не проглядывало.
— Да где же он?! — зло зарычал мечущийся на носу Любовод.
Слева впереди вдруг послышался тонкий свист — это вспорол поверхность воды кончик стального меча. Снизу послышался стук, показавшийся вначале совсем не страшным, — но он тут же перешел в треск, и в трюме одновременно взвыли от ужаса почти сотня людей.
— Пробоина, Ксандр!
— Чего кричишь? Это не я!
Новый стук, новый треск — кормчий, скрипнув зубами, толкнул руль от себя, выворачивая еще ближе к правому берегу, со стремнины к спасительному мелководью. Но тут клинок снова вырос из шипящего буруна и одним широким движением переломал четыре из шести весел левого борта. Гребцы от резкого удара полетели со скамеек, ладья начала заворачиваться поперек реки.
— Табань! — крикнул Ксандр и тут же сам растянулся на палубе. Поднялся, растерянно взирая на оставшийся в руках обломок руля. Поднял глаза на Олега: — Все…
Медленно вращаясь, тонущая, неуправляемая ладья каким-то чудом проскочила новый поворот реки, скользнув у самого среза и задев свисающие ветви ивы, пересекла русло и на изрядной скорости налетела на валуны правого берега. Жалобно стеная, начали лопаться доски, люди от рывка полетели с ног. Хорошо хоть, скорость течения была пешеходная, и резкая остановка никого сильно покалечить не могла. Внизу продолжали выть от страха погружающиеся в воду невольники, но команде было не до них.
— На берег прыгай! — Отпустив Урсулу, Олег подскочил к крышке трюма, рубанул по узлам крепежа, поднатужился, сдвинул немного в сторону деревянный щит, кинул вниз несколько ближних веревок.
— Я с тобой, господин! — повисла на руке девица.
— Уходим, пока не догнали…
Ведун кинулся к борту, рассчитывая перескочить на камни, — но навстречу с безумными глазами уже мчались люди, успевшие спрыгнуть раньше. По пятам их преследовал мокрый, обвешанный водорослями, медный воин, опуская смертоносный меч на спину то одному, то другому моряку.
— Проклятие! — Середин подцепил с палубы доску, оставшуюся от разломанной капитанской каюты, кинул в реку, схватил невольницу за талию и прыгнул следом. Урсула забарахалась, но Олег в два гребка догнал доску, толкнул ее девушке, а когда та забралась сверху, потащил за собой.
Спустя несколько мгновений в воду посыпались и остальные члены команды, пытаясь спастись от кровожадного монстра. Медный воин ворвался следом. И хотя по суше он передвигался медленнее бегущего человека, все же плыли люди медленнее, нежели он шел по дну. Путь стража то и дело отмечали вскрики. То один, то другой человек обмякал и скатывался по течению в расплывающемся кровавом облачке.
На левый берег выбрались всего восемь путников. Кроме Олега с невольницей, выплыл купец, Ксандр, несчастный Будута, зачем-то решивший прокатиться с ведуном, а также Малюта, Волынец и Тютюня.
— Бежим, не догонит! — крикнул Середин, увлекая за собой девчонку. Остальные тоже вроде потрусили следом, но Тютюня замешкался на мокрой траве. Вода за ним вздыбилась, выпуская из себя медного монстра, сверкнул меч, обрушиваясь на его спину. — Быстрее же!
Не разбирая дороги, перепрыгивая корни и камни, люди мчались прочь. Где-то через полчаса остановился, привалившись грудью к молодой березке, Волынец:
— Все, больше не могу. Не могу… — Он сполз по стволу и закрыл глаза, ожидая, когда для него наступит вечный отдых.
Остальные побежали дальше, но уже через несколько минут на землю упала Урсула:
— Не могу… Не могу больше… — заплакала она. — Пусть лучше убивает!
— Значит, все. — Олег отпустил ее руку, на прощание скользнув своими пальцами по ее тоненьким, словно игрушечным, пальчикам, повернулся, повел плечами, разминая мышцы, и вытянул саблю. — Ну что же, Мара. Пора нам с тобой увидеться еще раз. Ты уже давно обещаешь дать мне испить из своей чаши. Теперь, кажется, пора.
Смирившись с неизбежным, остановились и остальные моряки. Бегай не бегай, от смерти не убежишь. Так чего понапрасну ноги бить?
Вдалеке вскрикнул и захрипел Волынец. Послышался мерный хруст.
— Идет!
«Как же тебя прибить, чушка неживая? — с неожиданно холодной расчетливостью подумал ведун. — Может, попытаться на кусочки расчленить? И живи тогда, сколько хочешь, коли получится. Пожалуй, стоит попробовать. Начну с плечевого сустава».
Будута вдруг упал на колени, сложился пополам, уткнувшись лицом в колени, и однотонно заскулил.
Ведун покачал головой и медленно провел пальцами по краешку клинка, проверяя заточку. Местами на сабле имелись щербины — но ничего, должна была еще неплохо послужить.
Страж двигался прямо на него, словно не замечая. Олег разглядел под плечом медного воина темную щель и сделал выпад, метясь в нее. Тот резко опустил руку, прижимая локоть к телу, а потом взмахнул мечом слева направо, словно отмахиваясь от назойливого комара. Ведун отскочил, сделал новый выпад, но до врага не достал, отступил еще на шаг, спрятался за березку.
К сожалению, воин, хоть и медный, не лупить поперек дерева догадался — а то меч-то мог и застрять! Он сделал красивый прямой выпад справа от ствола. Олег высунулся слева, выбрасывая клинок как можно дальше, вогнал его в щель под блестящим плечом и провернул, надеясь сломать какой-нибудь механизм или испортить что-то еще. Отпрянул от подступающего врага и… Клинок застрял!
Как нередко бывает в схватке, мимолетная задержка оказалась решающей. Пока ведун дергал саблю, левая рука стража метнулась вперед и сжала его горло. По телу тут же пополз мертвенный холод, в задыхающемся мозгу стремительно замелькали кровавые видения: падающие с разрубленными головами мужчины, кричащие женщины, хлещущая из горла темная жижа, распластанные дети, падающие юноши, выпученные глаза, распоротые животы. Во всем этом адском месиве то и дело мелькали веселые бородатые и бритые лица, почти все из которых казались знакомыми. Волынец, Диун, Твердята, Малюта, варяги…
Рука разжалась, дав Олегу глоток воздуха. Ведун, бессильно падая, увидел, как Малюту накалывают на меч, словно рака на нож, вздымают в воздух, так что моряк под собственным весом соскальзывает до рукояти, а потом небрежно стряхивают в сторону.
Любовод, заметавшись, подхватил какой-то сук и выпрямился, готовый принять смерть с честью, а не как приведенный на бойню хряк. И тут… Медный страж испуганно замер, отступил. Потом развернулся и зашагал прочь.
Купец со своим суком стоял в растерянности минуты три, потом еще примерно столько же разглядывал обычную с виду деревяху.
— Господин, ты жив?! — рухнула на Олега Урсула. — Ты цел, господин?
— Куда целее, чем ожидал… — прохрипел ведун, с трудом проталкивая слова через мятое и словно слипшееся горло.
— Ты это видел? — ошарашенно воскликнул Любовод. — Ты это видел, Ксандр? Ведун, ты видел? Я прогнал его! Я прогнал его! Он убежал!
— Господин, ты цел! — Урсула так крепко прижала голову Середина к груди, что позвонки треснули еще раз, и Олег вскрикнул от боли.
— Ведун, он испугался деревянной палки! Он убежал. Может, это упырь? Кровосос ночной? Али оборотень?
— Ничего он не испугался, друг… Пусти, малышка, если хочешь оставить живым. Он ничего не испугался, Любовод. Он просто сделал все, что хотел. Ну как, теперь ты понял, почему на рубежах этой земли не нужна стража? Помнишь, что было написано в ногах бронзовой статуи, которую мы встретили первой?
— «Оставь зло, всяк сюда входящий, ибо по воле великого Раджафа стражи покарают каждого, кто таит вражду землям каимовским», — по памяти повторил купец. — Значит, стражи действительно существуют?
— Кто бы говорил, — горько рассмеялся Олег. — Есть, и их слава охраняет здешние рубежи куда надежнее крепостей и дозоров. Соседи знают, что если напасть на этих… каимовцев, то в ответ придет бессмертный медный воин, который станет преследовать убийц днем и ночью, пройдет сквозь леса и болота, не будет знать ни сна, ни отдыха, пока не настигнет и не уничтожит разбойников. Так что степняков тут никто не боится. Если они сюда и заглядывали, то вели себя всегда, как паиньки.
— Но ведь нас он не убил!
— Как ты не понимаешь, Любовод! В самой страшной угрозе нет смысла, если про нее неизвестно врагу. Поэтому нельзя убивать всех разбойников. Кто-то должен сообщить остальным об опасности. Он пощадил нас, чтобы мы могли вернуться и рассказать всем подельникам, друзьям и знакомым: каимовцев грабить нельзя! Там есть неотвратимый мститель! Когда эта тварь держала меня, я почувствовал… Я понял, что ему ведомо все, что происходило в разоренных городах. Он пощадил только тех, на ком нет крови. Дополнительная воспитательная мера, если хочешь.
— Значит, он больше не появится, боярин? — поднял голову от коленей холоп.
— Нет, не появится, Будута. Мы отпущены. Можем уходить домой.
— Не, боярин, для начала надо бы чего-нибудь перекусить. С самого утра ведь не емши, а?

Боги Урала

Как глупо это ни звучало, но холоп был прав — живым людям нужна еда. К счастью, на поясе и у купца, и у ведуна, и у кормчего нашлось по огниву. Урсулу и холопа Олег отправил собирать грибы, сам вместе с Ксандром, подобрав мечи Малюты и Волынца, пошел рубить сухостоины, а Любовод остался разводить костер из ближайшего валежника.
Несмотря на середину лета, в нетронутой тайге холопу удалось быстро набрать полный подол рубахи лисичек и боровиков. Вот Урсула вернулась с поганками — в грибах она оказалась несведуща. Обжарив добычу на веточках, путники совершили не менее важное дело. Вынеся нарубленные Олегом и Ксандром стволы на пустынную каменистую осыпь, они положили сверху тела двух своих товарищей и зажгли поминальный костер.
— Тризны достойной по вам справить не получается, други, — поклонился до земли Любовод. — Но клянусь, вспомним вас еще не раз. И помянем с честью.
— Хорошие вы были люди, друзья мои, — вздохнул Коршунов. — Таких не забывают.
— Счастлив я, други, что знакомство с вами свел, — добавил Олег. — Не забуду.
— Вот такая у нас жизнь купеческая, ведун, — посетовал Любовод. — Почитай, два дня назад богаче князей киевских были, а ныне нищи, как холопья блоха. Ныне, я так понимаю, уж ничего не отобьется. Ни твоя доля, ни моя. И про добычу забыть лучше насовсем. Токмо порты да рубаха — вот и все мое ныне богатство. — Купец потер шею, на которой с самой их встречи и до сего дня болталась соединенная на концах цепочкой золотая гривна. — Что ныне делать, куда податься, и не знаю вовсе. Мыслю я, зря нас страж медный отпустил. Мертвому жить проще. У мертвого забот нету.
— Я так думаю, — пожал плечами ведун, — нагулялись мы здесь досыта. Надобно назад, на Русь возвращаться. Серебро что? Вчера было, сегодня нет, завтра опять появится. Руки и голова целы, а все остальное опять заработаем. Впервой, что ли? Пока нежить на свете обитает да лихоманка к людям пристает, я с голода не помру и вам не дам. С тремя мечами татей бояться нечего, а медные чудища на Руси не живут. Не пропадем. Давай возвращаться.
— Как? — развел руками купец. — Нету больше у меня ладей. Ни гребцов нет, ни паруса.
— Зато у тебя есть самый лучший кормчий. Забыл?
— Что толку в подкове без лошади?
— Да очнись же ты, друг! — покачал головой Середин. — Лес вокруг. Топоров у нас нет, но мечами тоже управиться не трудно. Сделаем плот, на него и погрузимся. Нам ведь против течения грести не надо. Река сама понесет. А, Ксандр?
— До Хазарского моря ден за двадцать дойдем, — кивнул кормчий.
— А ведь верно! — встрепенулся Любовод. — Там на Волгу выйдем, а по ней ладей русских немало в обе стороны ходит. Выручат, на Русь отвезут. Тем паче, у нас рабыня есть, двадцать гривен стоит. Всегда продать можно.
— Ты лучше про гривну свою вспомни, — посоветовал Олег. — Вот ее и считай.
— Да брось ты, друг, — махнул рукой купец. — Пошутил я, пошутил. Вот только гвоздей у нас нет. И веревок.
— Ерунда, — поднялся Середин. — При нужде почти все заменяется ивовыми ветвями. Глаза боятся, руки делают. Пошли.
Возле потопленной стражем ладьи наверняка должны были еще оставаться освободившиеся невольники. И почти наверняка они не разделяли прагматичности медного воина относительно того, кого стоит карать, а кого отпустить. Поэтому моряки двинулись не к реке, а сперва прошли вдалеке от нее вниз по течению, и лишь через пару верст свернули к руслу. Прошагали еще немного вперед в поисках отмели, на которой предстояло собрать новое судно.
Замышленный Олегом простенький плотик из трех-четырех связанных вместе бревен после корректировки кормчего превратился в сложное двухслойное (иначе вода по палубе гулять будет), двухвесельное (иначе рулить невозможно) сооружение длиной в пять саженей, в три сажени шириной, с шалашом от дождя и выдвижным килем совершенно непонятной ведуну конструкции для устойчивости. Соответственно и строительство вместо одного дня заняло целых пять. Причем если с деревом никаких проблем не возникло (свалили две ближайшие к берегу сосны, разрубили на бревна, скатили на гальку и все — сырая древесина тоже в воде не тонет, так чего лишнюю мороку разводить? — то вот с ивой возникла неожиданная напряженность. Канаты из прутьев сплетались в пять-шесть жил, ветки уходили в дело стремительно, а на большое судно и канатов требовалось много. Когда Олег видел прибрежные ивовые заросли с борта ладьи — они казались нескончаемыми. Но на деле кустарник оказался растущим относительно редко, а годных в работу ветвей в нем имелось мало. Изведя ближние заросли в первые два дня, ведун теперь уходил на поиски нужного материала за несколько верст, а один раз добрел до самой разбитой ладьи. Людей здесь видно не было, а потому он разделся и переплыл на противоположный берег.
Корабль лежал там, где его оставили. В наполовину раскрытом трюме плескалась вода. Доходила она человеку где-то до пояса, мертвых тел видно не было, а потому совесть ведуна несколько успокоилась. Веревок, к сожалению, на ладье не осталось — местные крохоборы, уходя, уволокли все, вплоть до старой парусины. Груз в трюме, впрочем, остался на месте — пропитавшаяся водой старая кошма, полинявшие ковры да размокшая старая обувь вряд ли представляли собой какую-то ценность.
Побродив еще немного по окрестным валунам и ничего больше не отыскав, ведун переплыл обратно — и обнаружил сидящую рядом с его вещами довольную Урсулу.
— Ты тут откуда, малышка?
— Я собирала грибы, господин… — Девочка дождалась, пока он оденется, и решительно взяла его за руку: — Пойдем.
— Куда?
— Идем, я нашла чудесное место…
Урсула потянула его за собой сквозь густой рябинник с изрядно поеденными листьями, мимо ровной череды кленов, прямо в заросли лещины. Орешник неожиданно оборвался ровной каменной площадкой, покрытой паутинкой трещин, из которых испуганно выглядывала крохотная травка. По ту сторону кустарника пространство закрывали с трех сторон близко подступающие скалы, поросшие сизоватым мхом.
— Правда, здесь здорово, господин! — закружилась невольница. — Здесь так хорошо!
На площадке и вправду было приятно: безветренно, невероятно тихо и тепло — теплее, чем в лесу. Во всяком случае, Олег после купания мерзнуть сразу перестал. Но что самое странное — в этой лакуне тихого воздуха не кружили злобные лесные комары, не жужжали мухи. Стрекотал кузнечик — и то не здесь, а за стеной кустарника.
Крестик на запястье слегка нагрелся. Но лишь слегка, поэтому Олег сильно не обеспокоился. За последнее время он встретил слишком много магии, чтобы удивиться еще одной чародейской отметке.
— Тебе здесь нравится, господин? — подкравшись сзади, спросила невольница.
— Да, — признался ведун.
— А ты помнишь, — зашла с другой стороны Урсула, — что ты должен исполнить мое желание?
— Это почему?
— Я спасла твою жизнь, господин! — возмутилась девочка. — Теперь ты должен исполнить мое желание!
— А ты забыла, что в последний день на ладье я тоже спас твою жизнь? Значит, ты тоже должна исполнить мое желание. Два желания взаимно уничтожаются.
— Нет, господин! — недовольно топнула ножкой Урсула. — Ты все равно должен выполнить мое желание! А потом я исполню твое.
— Хорошо, — улыбнулся Середин. — Говори, чего тебе хочется?
Урсула остановилась перед ним, расстегнула крючки курточки, кинула ее вниз, дернула завязку шаровар, уронила свои легенькие штанишки.
— Я понял, — кивнул Середин, — ты хочешь искупаться?
— Нет, — не приняла шутки рабыня, приблизилась к нему, едва не коснувшись его груди своими сосками, вскинула голову. — Нет, я хочу совсем другого…
— Перестань, — вздохнул ведун. — Ты еще слишком маленькая.
— А чтобы умереть, я не маленькая, господин? Все время я то чуть не умираю сама, то почти теряю тебя, господин. А вдруг мне перестанет везти, и я так и не узнаю, почему мужчины теряют разум из-за женщин, а женщины лишают себя жизни без мужчин… — Она стояла совсем рядом, жар ее тела ощущался Середины м даже сквозь ткань рубахи, а дыхание окутывало лицо колдовской страстью. — Я хочу узнать это от тебя, господин. Узнать от твоих ласковых рук, господин, от твоих губ, из твоих слов. Хочу узнать сейчас, а не тогда, когда меня схватят, как мешок овса, и поволокут на всеобщую похоть. Таково мое желание, господин. Боги берегут нас слишком долго. Разве можно столько испытывать их терпение?
— Ты зря боишься, малышка. Теперь у нас все будет хорошо. Завтра мы спустим плот и уплывем отсюда в тихую спокойную Русь. Больше ничего не случится.
— А я не желаю больше рисковать! Я хочу стать женщиной здесь и сейчас. Стать твоей женщиной!
«Великий Сварог, породитель наш, — вдруг мелькнуло у Олега в голове. — Кажется, совращение малолетних — это единственное преступление, которое я еще не совершал в этом году! Ей же еще шестнадцати нет. Или есть?»
— Есть, — ответила невольница.
— Ты прекрасна, как весна, и желанна, как глоток воды в летний полдень, малышка, — наклонился к ее лицу Середин. — Но от таких желаний случаются маленькие человечки. Выдержишь ли ты их рост в себе, моя тростинка, не сломаешься ли? Сможешь ли посвятить им жизнь?
— В этих человечках будет наша с тобой плоть и кровь, господин, — ловила она глазами его взгляд. — Если мы умрем, то не исчезнем, они останутся вместо нас. Когда они появятся, господин, — ее ладонь скользнула Олегу на затылок, потянула его к себе, — мы обретем бессмертие. Разве ты не хочешь стать бессмертным, человек?
Их губы наконец сомкнулись, и ведун, забыв про рассудок, крепко обхватил ее плечи, оторвался от розового ротика, начал целовать глаза, плечи, шею, подбородок, чтобы потом опять прильнуть к сладким, как мед, горячим, как огонь, пьянящим, как церковный кагор, губам.
— Тебе же жарко, господин, — напомнила, улучив миг свободы, невольница.
— Да, жарко, — спохватился ведун, отпустил ее, скинул рубаху, стащил, не развязывая узла, штаны вместе с сапогами. Попытался схватить рабыню — она рассмеялась, чуть отбежала. Позволила догнать себя, прикоснуться рукой, снова отбежала — но оказалась прижата к поросшей мхом скале и смирилась, сдалась поцелуям, ладоням, вскинула лицо, зажмурив глаза и счастливо смеясь.
Олег, готовый взорваться от желания, от бешеного нетерпения и страсти, чуть не вдавил ее в камень — но в последний миг вспомнил, что имеет дело с нетронутым цветком, скрутил нетерпение внутри себя в тугой жгут и, мысленно разрывая жертву в куски, опустился перед ней на колени, скользя губами по соскам, по холодному бархатистому животу, чуть подул в кудри под ним, провел по бедрам ладонями.
Урсула, жалобно заскулив, осела вниз, раскрываясь перед ним горячим бутоном розы, отдаваясь ему в руки всей своей красотой, невинностью, желанием. И он не ворвался — он слился с ней в единое целое, наслаждаясь ее телом и даря ей сладость жизни, приближая миг, поднимающий человека по силе любви и чувства на уровень богов, радуясь с ней одной радостью, пьянея от общего с ней безумия, которое закружило, взорвалось общим огнем и общей слабостью…
— Как хорошо… — прошептала невольница спустя несколько минут, все еще обнимая его своими неожиданно сильными руками. — Как хорошо… А в гареме меня этим пугали. Говорили, что, когда это случится, мне нужно будет терпеть, говорить ласковые слова и улыбаться.
— Открою тебе маленькую тайну, — пригладил ее брови Олег. — Ты совсем не улыбалась. Наверное, забыла?
— Я исправлюсь, господин. — Урсула виновато ткнулась носом ему в шею.
— Подожди, — спохватился Олег. — Ты только что говорила, что из-за этого теряют разум и кончают собой, а теперь утверждаешь, что тебя этим пугали. Как это так?
— Всегда пугали, господин, — кивнула невольница. — Но ведь я слышала легенды о любви. И я сама видела, как после штурма мужчины кидаются на женщин. Теперь я понимаю, почему. Им становится так же хорошо, как мне сейчас?
— Нет, Урсула, даже близко ничего похожего нет.
— Тогда почему они это делают?
— Потому что схватить куда проще, чем вырастить. Они хватают то, что доступно, и получают от этого облегчение. Не так часто можно встретить женщину, перед которой открываешься не только телом и душой. Не так легко решиться и раскрыться перед кем-то до конца. Когда у тебя нет единственной, нет разницы между тем, кого уговорил на близость там или кого принудил силой здесь. Когда у тебя нет единственной, то кажется, что, чем больше похватаешь, тем счастливее становишься. Именно поэтому про одних слагают легенды, а другие просто имеют друг друга.
— Про меня расскажут легенду, господин, — наконец оторвалась от него Урсула и приподнялась, опершись одной рукой о землю, а другой проведя пальчиками ему по груди. — А ты, господин? Я ни разу не видела, чтобы ты кого-то хватал… И в степи, и здесь, у земляных городов. Значит, у тебя есть единственная?
Ведун немного помолчал, а потом сказал то, что она хотела услышать:
— Теперь — да.
— Мяу-у… — перекатилась через него женщина, вскочила, закружилась по площадке: — Великие боги, как хорошо! Великие боги, спасибо вам, что вы создали меня, что сделали меня женщиной, что подарили мне господина! Я люблю вас, боги!!!
Она вдруг повернулась, присела на корточки:
— У меня есть подарок для тебя, господин. Там, в лесочке, течет ручей, и вдоль него полным-полно кустов ивы. Идем, я покажу! — Она метнулась с площадки.
— Малышка, а одеваться ты больше не собираешься?
— Ой, совсем забыла! — Урсула подбежала к своим пожиткам, принялась одеваться.
Олег тоже взялся за одежду, неторопливо облачился, с большим сожалением расставаясь с остатками блаженной слабости. Направился было за невольницей, но у орешника остановился, не в силах совладать с ощущением тяжелого взгляда, упертого в спину. Оглянулся.
У дальней скалы — там, где столь активно обнимались они с Урсулой, мох оказался содран, и под ним проблескивала полировкой какая-то зелень.
Олег подошел ближе, присел, прикоснулся рукой к умело обработанному малахиту сочного изумрудно-зеленого цвета. Поднялся, смахнул рукой мох еще в нескольких местах.
То был какой-то истукан высотой в полтора человеческих роста. Вырезанный из цельного куска малахита, он каким-то образом оказался вмурован в известняковую скалу, выступая из нее всего на пару сантиметров.
— Зеленый бог… — В памяти засвербило от чего-то знакомого, связанного с этим понятием. Но наслоения из событий последних дней никак не давали выбраться нужной информации наружу.
— Ты где, господин?!
— Иду, малышка! — Олег махнул рукой на беспокойство и пошел к орешнику.
Мало ли почему он вспомнил этого малахитового красавца? Может, в музее в детстве видел или в справочнике каком встречал. Урал богат на малахитовые чудеса, и рассеяны они будут вскоре по всему свету. Какая сейчас-то разница? Все равно завтра днем они спустят плот, заберутся на него и отправятся домой, на другую половину континента.
— А местечко тут правда хорошее, — вслух отметил он. — Уходить не хочется. Надо до отплытия еще разок привести сюда Урсулу. Ведь она, помнится, тоже должна выполнить любое мое желание.

Александр Прозоров
Жребий брошен

Подарок русалки

Прекрасная пора — середина лета. Не нужно кутаться в тяжелые меха, тереть замерзающий нос, не приходится выть от голода, по какой-то причине оказавшись в лесу без припасов. Лето всегда прокормит путника грибами, ягодами да орехами, выстелет постель из мягкой травы, согреет солнечными лучами. А коли даже косоворотка и полотняные штаны слишком жаркими покажутся, или пояс с саблей вспотеть заставит — всегда можно в прохладной реке обмакнуться, пропитаться свежестью так, что потом на солнце поваляться только в удовольствие будет.
Хорошо летом. И как-то забывается о том, что по злой прихоти судьбы остался он беден, как церковная крыса, что все товары, которые купил на скопленное за несколько лет серебро, остались гнить на речном дне вместе с ладьями, а из доброй сотни славных крепких молодцев в живых остались только он с невольницей, беглый холоп Муромского князя да купец Любовод с одним из своих кормчих.
— Ну, да ладно, — негромко буркнул себе под нос Олег. — Начинал я свой путь таким же нищим. Да еще и не знал, куда колдовством собственным заброшен. Не пропадем.
— Чего молвишь, друже? — поднял от воды курчавую голову Любовод.
— Спрашиваю, готово ли?
— Да, все уже, затянул, — вместо купца ответил с плота Ксандр, накручивая ивовые ветки на рогатину над грубо выстроганным веслом. — Подсохнуть бы им, да уж ладно. Ветвей по берегам много — коли что, подлатаем.
Плот по размерам лишь ненамного превосходил крохотную хозяйскую каморку на ладье. Несколько сосновых бревен, связанных вместе в два слоя, два весла — на корме и на носу, да брошенные поверх этого для мягкости охапки травы. Шедевром кораблестроения назвать это было нельзя — но многого от плота и не требовалось. Всего-то скатиться вниз по течению до Каспийского моря, которое в нынешние времена называли кто Хазарским, кто Персидским, да как-нибудь добраться до устья Волги. А там ладьи русские часто ходят. Кто-нибудь да подберет невезучих соотечественников. Ксандр утверждал, что плот этот путь выдержит, что впятером они с изделием своим управятся. А он кормчий, ему виднее.
Александр Коршунов дернул покрепче черенок ветки, заправил его под другие, попробовал, свободно ли ходит в импровизированной уключине выстроганное из березового стволика весло, облегченно выдохнул и перекрестился:
— Слава Богу. Кажись, управились. Весла есть, рогатины стоят прочно, плот тоже, чую, не гуляет. Сделали, хозяин. Грузиться нам нечем, посему хоть сей час отправляться можем.
— Слыхал, ведун? — Любовод еще раз ополоснул лицо и выпрямился. — Плыть пора. А где девка твоя, холоп куды убег? Торопишь, а людишек не собрал.
— Урсула за мной шла, вот-вот нагонит. Ветки для веревок помогала резать. Видать, много набрала, не унести. — Середин сладко потянулся. — А Будута и вовсе не мой, а княжеский. Грибы, небось, собирает. Те самые, что мы все вместе кушать изволим. Так что не серчай на него. Чем больше соберет, тем дольше переход первый удастся сделать, пока брюхо не подведет.
— Разве ж я серчаю? — Купец поднялся выше на берег, уселся на траву возле ног Олега. — Ныне мы с ним ровней стали. Он уха куньего не стоит — да и я не больше. Меч дедовский да имя доброе — вот и все теперь мое богатство.
— Не грусти, друже, — опустился Середин рядом с ним. — Имя доброе и меч вострый тоже немалого стоят. Помнишь, как меня первый раз встретил? Даже ложки у меня тогда не имелось. А нынешней весной ты меня сам же в сотоварищи взял. Пусть и не на равных, ан близок я стал с тобой, купцом потомственным. Ну, не повезло нам в сей раз. Ништо, года за два-три отобьем назад потери свои. Невозможно же все время барыши грести! Проигрывать тоже нужно уметь.
— Ты меня с собою не равняй, — болезненно поморщился Любовод. — Ты колдун, твое богатство — в знании тайном, в травах собранных, в зельях хитрых. Пока голова твоя на плечах, то и сила всегда с тобой, и удача, и прибыток. А купцу серебро важнее головы и рук будет. Токмо серебром он хлеб свой промышляет, токмо ладья ему прибыток везет. Ныне же я и без мошны, и без ладей остался. Как дело делать стану, чем барыш добывать? С лотком по весям феней ходить? А Зориславе что скажу, отцу ее? Они ведь с богатым купцом новгородским роднились, а не с голью перекатной! Как любой своей в глаза гляну? Я ведь ей подарки дорогие обещал. Украшенья заморские, шелка китайские, злато-серебро. А ныне чем хвалиться стану? Травой морской да речною тиной?
— Ну, положим не совсем уж ты без штанов остался, — попытался утешить его ведун. — Я так понимаю, угол свой у тебя в Новгороде есть, да и отец в беде не бросит, нищенствовать не заставит.
— То-то и оно, что угол, — громко хмыкнул Любовод. — Угол свой, да дом отцовский. Мне, как купцу зажиточному, мужу взрослому, женатому, хоромы новые артельщики справить обещались, двор обширный огородить, с амбарами да хлевами. Ну, и что теперича? Куда жену молодую вести, как в глаза людям смотреть? Улетал соколом гордым, а вернулся воробьем щипаным? В приказчиках на побегушках ходить да ждать, пока доля от отца останется? Да и оставит ли он долю в хозяйстве, коли добра беречь да приумножать не умею… И-и-и-эх!
— Может, мать поможет? — понизил голос Середин, глядя в сторону Ксандра. Кормчий вполне мог и не знать, что мать купца — русалка. — Материнское сердце доброе — сжалится, поможет, чем сумеет. По рекам да омутам, по морям да отмелям добра много всякого лежит… Кстати, ты посылку русалочью сохранил? Ну, помнишь? Тот кусочек зеленого малахита, что я тебе из омута принес, когда сюда плыли? Ну, еще перед поворотом, перед самым устьем Урала? В смысле, реки этой?
— Да, точно… — Купец рывком поднялся. — Камень с ладонь размером. На нем руны какие-то были неведомые. Мы еще гадали, что он нам принести должен — удачу или хлопоты лишние?
— Он самый. — Ведун выпрямился рядом, отряхнул штаны. — Отдать бы его надо твоей матушке. Глядишь, в ответ спросить чего можно будет.
— Я так мыслю, нельзя нам отправляться, — начал нервно кусать губу купец. — Некуда. Чего матери скажу? Сберег, не сберег… Видать, отринулись от меня боги. И Похвист, и Стрибог, а уж Макошь и вовсе прогневалась. Ни отцу нельзя показаться, ни невесте любой, ни матери кровной.
— Ты о чем, Любовод? — не понял Середин.
— О посылке той, осколке каменном, — чуть не зарычал купец. — Не в кошеле же мне его носить, не за пазухой! Тяжел больно, неудобен, да и нужды не было.
— Ты яснее выражаться умеешь?
— Да уж чего яснее?! — передернул плечами Любовод. — Не держал я его при себе! В конуре моей он на ладье остался. В сундуке с серебром да прочим добром. Грамотами, списками, дозволениями. На дне ныне покоится. На дне!
— Дык… — кашлянул Олег. — Дык, достать, стало быть, нужно. Чего же ты молчал? О нищете плачешься, а про сундук с серебром молчишь.
— Ну, какое там серебро, — отмахнулся купец. — Растратились мы перед дорогой. Осталось несколько гривен на случай внезапной надобности, вот и все добро. Токмо как его достанешь?
— А чего не достать? — не понял ведун. — Медный воин, как я понимаю, ушел. Раз он нас убивать не стал, чего ему тут торчать? А уж у твоей ладьи — тем более. Лежит она на самой стремнине. Где утонула — кроме нас и медного воина, никто не знает, разграбить не могли. Эта чушка днище ладьи мечом пропорола. Стояла она на дне — стало быть, больше трех саженей глубина никак не будет. Достанем.
— Как? — Любовод, в свою очередь, оглянулся на кормчего, который продолжал колдовать с веслом, и понизил голос: — Здешние реки от наших далеко больно. Маму тут могут и не знать вовсе. Мыслю так, помощи у водяных, навок и русалок здешних мне не выпросить. Да и защиты тоже.
— А просто нырять ты никогда не пробовал? — укоризненно хмыкнул Середин.
— Зачем? — не понял купец. — Там же нежить по дну таится. А ну, попадешься? У нас многие из Волхова не выплывают…
— Ладно, — прекращая пустой спор, махнул рукой Олег. — Я нырну. Если не больше трех саженей, то достану. А коли глубже… Ну, тогда думать станем. Размышлять.
— Ксандр! — окликнул кормчего Любовод. — Место, где Мамка утонула, ты приметил?
— А чего там примечать? — обернулся плечистый молодец. — Река одна, с русла никуда не денется.
— Значится, не запомнил, — понял купец.
Середина забывчивость кормчего ничуть не удивила. Когда тебя преследует по пятам неуязвимое чудовище, выкованное из красной меди, когда судно с пробитым дном уходит из-под ног, а течение захлестывает палубу, снося людей и припасы, — тут морякам, само собой, не до того, чтобы по сторонам приглядываться да приметы запоминать. Живым бы остаться…
— Плот не лодка, супротив течения не подымется, — невозмутимо сообщил кормчий. — Пешими идти придется. Да на себе опосля тащить, что найти сможем.
— Ништо, своя ноша не тянет, — отмахнулся купец. — Хоть чего бы спасти…
— Отстань, охальник! — совсем рядом, чуть не в самое ухо, выкрикнула Урсула.
От неожиданности Олег вздрогнул, а Любовод и вовсе присел, закрутив головой. Затрещали ветки, к берег сквозь лещину продралась невольница, сжимающая перед собой охапку ивовых прутьев, сзади показался тощий, лохматый Будута. Завидев хозяина, девушка притормозила и закричала с новой силой:
— Куда руки тянет, охальник! Пока ты, господин, не видишь, он за задницу меня хватает, недоросль!
— Неправда сие, боярин! — обошел ее беглый холоп и стало видно, что обеими руками он держит за края подол рубахи, полный лисичек, подберезовиков и белых грибов. — Мне и прихватить-то ее нечем. Видать, веткой задело, а она и вопит.
— Не ври, подлая душонка! Нечто я ветки от пятерни не отличу?
— Да видишь же, заняты руки!
— Коли у тебя обе руки заняты, — поинтересовался ведун, — каким местом ты грибы собирал?
— Дык, боярин, пока собирал, одной рукой кое-как удерживал. А как невмоготу стало, обеими ухватил да назад пошел.
— Врет! — Урсула бросила прутья и провела ладонями по краям головы, поправляя выбившиеся золотистые пряди, потом одернула войлочную курточку, подтянула на талии завязки мягких свободных шаровар. — Лапал, охальник! Лапал!
— Нечто мне это надо — о пигалицу колоться? Да я стороной лучше пройду! — Холоп опустился на колени возле кострища, в котором еще теплились несколько угольков, высыпал добычу на траву и начал торопливо подкладывать щепочки. — Да я в Муроме во сто крат ее краше найду!
Рабыня вспыхнула, повернулась к Олегу, возмущенно хлопая ртом, как вытащенная на воздух рыба.
— Ты говори, да не заговаривайся, — заступился за девушку ведун. — Как бы в Муроме заместо красных девок тебя кат с клещами не встретил. Язычок слишком длинный не подкоротил.
— Че язык-то, че язык? — обиделся холоп. — Нешто я языком загулял? Ну, побродил малость без спросу. Может, плетей дадут. Али и простят. В походе-то на торков я как отличился. Рубился знатно, не бегал. Отчего язык резать?
Тут Будута был почти прав. За побег от клятвы князь Муромский вполне мог и запороть его насмерть — себе в утешение, другим для острастки. Мог и спрос на дыбе учинить, дабы возможных сообщников выведать. Мог загнать на какие-нибудь работы гнилые — уголь в лесных ямах пережигать, погреба сырые вычерпывать, ходы тайные копать. Холоп — это ведь не смерд вольный, не ремесленник слободской. Холоп за звонкое серебро добровольно свою душу и тело князю продает, а потому и спроса за него ни по «Правде», ни по совести никакого не будет. Хотя, с другой стороны — мог и помиловать. Вот только язык беглецу вырывать — и впрямь никакого резона. Он ведь речей зловредных не вел, князя не порочил, слов обидных не говорил.
Значит, и страдать должно не то место, которым Будута говорит, а то, которым думает. Седалище, то есть.
— Хватит трепаться, — отмахнулся Олег. — Перекусим давайте, плот припрячем, да вверх по реке пойдем. Если повезет, до ночи к ладье потонувшей выйдем. Ксандр, как мыслишь? Найдем до темноты?
— Нет, не найдем, — мотнул головой кормчий. — Вниз по течению два дня на веслах… Коли по прямой — так верст тридцать, не менее. А вдоль реки и вовсе дня два идти придется. Погорячился ты, ведун, про темноту…

Однако даже Александр Коршунов дал слишком оптимистичный прогноз: до места крушения первой ладьи путники добирались целых пять дней. Правда, и шли они не от рассвета до заката, как обычно в походе, а от силы по полдня. Слишком много времени уходило на поиски пропитания, на приготовление грибов и бесполезные попытки наесться лесными ягодами. К тому же, нехоженый берег — это не ямской тракт. Где кустарник на откосах так нарос, что вдоль него по пояс в воде пробираться надо; где излучина реки так холм подмыла, что омут прямо под многосаженным обрывом начинается, и приходится через верх холма, сквозь смородину и шиповник саблями и мечами путь прорубать. Лишь когда наступил пятый полдень, кормчий, чавкая по воде под низко склонившейся ивой, вдруг остановился и вытянул руку, указывая на противоположный берег:
— Смотрите!
— Что там? — подошел ближе Любовод.
— Вон, меж камней бревно ошкуренное лежит. Не иначе, мачта наша выглядывает, а? И место тут такое… Вроде как на то похожее.
— Если это оно, следы медного стража остаться должны, — напомнил Олег. — Иди, не задерживайся. И так все ноги промокли.
Путники двинулись дальше по направлению к отмели и уже через полсотни шагов наткнулись на просеку в ивовом кустарнике, проломанную от берега до берега. Местами гибкие ветви уже поднялись, закрывая брешь в своих рядах, местами, наоборот, засохли, переломанные и вдавленные во влажный песок огромной тяжестью.
— Ну, что теперь скажешь, ведун? — поинтересовался купец.
— Скажу, что все хорошо, нашли. — Середин прищурился на солнце. — Тогда вам задание: кустики здесь посечь, лагерь разбить да дрова приготовить, и побольше. Лето летом, но чует мое сердце — продрогну я нынче до костей. Урсула, отвернись.
Невольница хмыкнула: можно подумать, она голым хозяина не видела! Но отвечать не стала, послушно отошла в кустарник и начала неторопливо надламывать ветки возле самых корней. Будута двинулся было за ней, но вдруг остановился, оглянулся на Олега и, повернув в другую сторону, тоже принялся расчищать место.
Ведун скинул рубаху, шаровары. Снял с ремня полный поясной набор: саблю, серебряную ложку в замшевом чехле, сумочку с несколькими монетками и туесками с самыми необходимыми зельями, один из двух ножей. Опоясался снова. Ремень сразу стал непривычно легким — он уже не тянул вниз, а будто рвался кверху, как воздушный шарик. Середин потер тряпицу на левом запястье, проверяя, на месте ли примотанный к руке православный крестик, потом хлопнул друга по плечу:
— Тут меня подожди, Любовод, не отходи никуда. Мало ли что…
— Не бойся, Олег, не оставлю, — пообещал купец и тоже начал раздеваться. — Коли что, враз выручать кинусь.
— Это хорошо…
Ведун повернулся к реке, плавно вошел по песчаному берегу в воду — по колено, по пояс, потом оттолкнулся и сразу нырнул, не закрывая глаза и крутя головой во все стороны.
Несколько лет, проведенных в этом мире, приучили его к тому, что, стоит хоть ненадолго сунуться в воду — обязательно рядом появится какая-нибудь нежить, привлеченная теплом живого тела, светом человеческой ауры. Кто из водяных обитателей ласки и любви ищет, кто согреться хочет, кровушки горячей испив, а кто и душу из тела высосать не прочь, дармовой энергией напитаться. Посему на глубине уши надобно держать востро. Разумеется, заговоры от водной нежити ему известны, знакомцы даже имеются среди холодного племени — но все равно, лучше не зевать. А то ведь в утопленники можно раньше перескочить, чем первое слово произнести успеешь.
Ведун проплыл несколько саженей вдоль самого дна, поглядывая по сторонам — однако хозяев реки не приметил. Он всплыл, нырнул снова, заскользил над перекатывающимся по дну крупнозернистым песком. Нет, никого. Ни шаловливых русалок, ни навок угрюмых, ни болотниц, ни даже мелкой какой нежити. И на глаза не попадаются, и крест у запястья не греется, присутствия магии не ощущает. Так оно, может, и спокойнее — но странно, очень странно. Это как озеро, в котором ни рыбка не плещется, ни комары по берегам не летают. Пусть и красивое — но воду из такого лучше не пить. И самому не следует купаться.
Середин устремился наверх, к поверхности, распугав стайку стремительных серебристых уклеек, вырвался на воздух, мотнул головой, вглядываясь в берега, и, уже не сильно беспокоясь за местные нравы, короткими саженками поплыл к застрявшему между камнями бревну. В крайнем случае, крест о приближении нежити предупредит, нечего голову раньше времени забивать.
Белый стволик, уходивший от крутого берега в глубину, и вправду оказался верхушкой мачты. Струйки прозрачной воды, играя пузырьками воздуха, перебирали привязанные чуть ниже поверхности веревки; крупные, торчащие в стороны, щепы указывали место, куда совсем недавно крепилась рейка впередсмотрящего и блоки для поднятия балки с парусом. Вырвало, видать, от удара. Но, если веревки уцелели наверху, так, может, и внизу, у бортов, на своих местах привязаны остались?
Олег взялся за одну из них, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и ринулся в глубину, быстро перебирая веревку руками. Погружение получилось стремительным — почти мгновенно заболели барабанные перепонки, защипало в носу и в глазах. Зато он легко добрался до судна, упокоившегося аккурат на самой стремнине, посередине реки, на глубине метра в четыре. С борта ладьи мелко дрожащая от волн поверхность казалась совсем рядом, ведун даже различил силуэт стоящего на берегу Любовода.
Отпустив веревку и цепляясь за борт, ведун пробрался на корму, увидел капитанскую хибарку, благополучно уцелевшую несмотря на катастрофу — но тут грудь начала гореть, и он, отпустив штыри для щитов, устремился наверх. Громко фыркая, отдышался, вернулся к камням. Вынул нож, срезал у верха одну из веревок, снова нырнул, перебирая по ней руками, добрался до борта, обрезал внизу, всплыл. Отделив от мачты вторую веревку, он привязал к ней первую и, крепко ухватив зубами, переплыл реку. Протянул конец купцу:
— Держи, друг, — а сам устало рухнул на песок.
— Что там? Как? Что это за конец? Ты нашел ладью?
— Нашел, — перевернулся на спину ведун. — Дай отдышаться. До нее что отсюда, что оттуда нырять одинаково. Но по веревке быстрее получится. Сейчас, согреюсь немного, да голова гудеть перестанет. Тогда и осмотрюсь внизу подробнее. Ты, кстати, как дверь в каморку свою запирал?
— Засов там обычный. Иногда я замок вешал, но токмо в портах. Ныне открыто должно быть.
— Сейчас, проверю… — Ведун нагреб себе на грудь немного теплого, прокаленного летним полуденным солнцем песка и закрыл глаза.
— Как же ты проверишь, если спишь, Олег?
— Не шуми. Я же не подводная лодка, чтобы сутками под водой сидеть. Дай продышаться.
— Дыши, дыши, друже, — дозволил купец. — А сундук с камнем, как войдешь, по правую руку вторым, поперек стоит. Ручки у него еще по бокам. Там свитки внутри, списки, грамоты. Не так серебро дорого, как они. За каждую полную цену платил, все новые, с поправками от купцов, в дальние края ходивших. На дне, в тряпицу завернутое, зеркало схоронено. То, что в подарок Зориславе готовил. Коли добудешь, хоть не так стыдно вертаться будет. Сам, может, и бос, да подношения драгоценные. Его спутать трудно, сундук этот. У всех рукояти большие и обычные, а у этого вычурные, и размером он меньше…
— Да иду, иду, — сломался Середин. Поднялся, стряхнул песок, забрал у Любовода веревку, сделал несколько глубоких вдохов и нырнул, быстро перебирая руками «путеводную нить».
Спустя секунд пятнадцать он оказался у борта ладьи, прошел по ней руками, увидел запертую дверь хозяйской каморки и… Воздух в легких кончился, пришлось всплывать.
— Ух, — вырвавшись на поверхность, фыркнул Олег, крутанулся и понял, что в его тактике необходимо что-то немедленно менять. Во-первых, веревка с берега, по которой так удобно было добираться до затонувшей ладьи, вела не в то место. Лишние десять шагов вдоль борта не оставляли ему времени и воздуха для обследования каморки. Во-вторых, по этой веревке было удобно добираться сюда с берега — но вот отсюда, с поверхности, куда он выскакивал за воздухом, опускаться обратно в глубину получалось не так-то просто. А в-третьих, мешало течение, что уносило его с совершенно ненужной старательностью.
— Эй, колдун! Ты куда?!
— Сам бы поплавал, — буркнул себе под нос Середин и стремительными саженками поплыл к берегу. — Что за место такое проклятое? Никакой нежити! Хочу русалку. Обычную, синюю от холода и голода русалку. Поцелуй русалки — и я бы спокойно сидел под водой, пока все до ящика наверх не перетаскаю. Да и Любовод по-родственному наверняка бы договорился… Так нет, когда нужны — даже анчутка ни один не появляется.
Выбравшись на сушу, Олег забрался по камням к могучим соснам, нашел под одной из них крупный сук толщиной в две руки, уже сухой, как порох, вернулся к мачте. Войдя в воду, срезал еще одну веревку, привязал ветку к ней, отпустил. Вода радостно зашипела, подхватывая деревяшку, вынесла на стремнину, и там сосновый сук запрыгал, то ныряя под воду, то снова выскакивая на поверхность.
— Ладно, посмотрим, что получилось на этот раз…
Ведун кинулся в реку, в несколько гребков доплыл до валежины, хватанул ртом воздух, после чего быстро ушел в глубину, пользуясь привязанной к ней веревкой — и опять оказался примерно на середине ладьи, только у другого борта. Однако на этот раз у него еще оставался в легких воздух. Олег торопливо резанул свою веревку, прошел вдоль борта до надстройки, зацепил конец за штырь для щитов, наспех сделал один узел — и устремился вверх. Второй нырок ушел на то, чтобы привязать веревку попрочнее.
У Олега появился соблазн сразу сунуться в запертую дверь дощатой хибарки, но он удержался, потратил еще три нырка на то, чтобы перевязать на новое место длинную веревку — ту, что с берега, — после чего доплыл до ожидающего на песочке купца и опять растянулся у его ног, на этот раз действительно без сил.
— Малину будешь? — поинтересовался Любовод. — Невольница твоя принесла. Сладкая, крупная.
— Мяса хочу, — тяжело дыша, ответил ведун. — Много. Согласен даже на сырое.
— Можем съесть холопа, — невозмутимо предложил купец. — Он, конечно, тощий, но на пару дней хватит.
— Не, — отказался Середин. — Как мяса, его всего на один раз хватит. А как гребца — до самой Руси. Пусть живет.
— Тогда жуй малину. — Купец сунул ему свернутый кульком лист лопуха.
Ведун сел, вытряхнул в ладонь горсть ягод, переправил в рот.
Когда он был маленьким и учился в школе, учительница утверждала, что по калорийности грибы ничуть не уступают мясу. В далеком двадцать первом веке проверить ее утверждение на практике Середину не довелось, но теперь он в очередной раз понял, что теория и практика — это две очень большие разницы. Когда нужно таскать бревна, нырять на три метра или рубить сосны — от грибной диеты только сильнее голод чувствуешь. А ягоды и вовсе лишь брюхо набивают. Пять минут прошло — и опять есть охота.
Кулек поместился в семь горстей. Вытряхнув себе в рот последнюю малинину, Олег откинул лопух, вытер о песок руки, взялся за веревку и опять пошел в воду.
Глубокий вдох — на этот раз за четверть минуты он добрался как раз до каюты, успел ощупать дверь, найти затвор, рвануть его — и тут же взметнулся наверх.
Хватанул воздуха, позволил течению протащить себя несколько метров, поймал обмотанный пеньковым концом сук, нырнул снова, рванул створку на себя. В первый миг возникло сопротивление, но тут же дверца, преодолевая сопротивление воды, мягко пошла вперед, и наружу неторопливо, словно деревенский поп, выплыл гладкий белый череп, лениво перекатываясь с боку на бок.
«Кому-то не повезло… — понял ведун. — Оказался в неудачном месте в плохой момент… Вот что происходит с людьми, когда их не успевает прибрать к скользким лапам водяная нежить. Рыбки речные даром что беззащитными кажутся — а обглодают человека не хуже собачьей стаи».
Гадать, кто это мог быть, жалеть несчастного не оставалось ни времени, ни сил, ни воздуха. Середин опять рванулся наверх, зацепился за сук и несколько минут отдыхал, пытаясь перевести дух. Голова гудела, будто он выпил жбан хмельного меда, глаза словно кололо крохотными иголочками, из носа противно вытекала попавшая в него вода. Без привычки в воде долго не побарахтаешься. Чай, не перина. Но делать нечего — надо.
Гипервентиляция теперь почти не помогала. Еще погружаясь вниз, ведун чувствовал удушье. Силы были на исходе. Зато дверь в каморку он уже открыл. Оставалось только заглянуть внутрь… И обнаружить, что никакого «сундука справа» нет. Во время крушения в помещении все перевернулось вверх дном. Сундуки, ковры, посуда, бочонки оказались свалены в одну большую кучу. Видимость на глубине была где-то на две вытянутые руки. Олег различил какую-то рукоять, ухватил, рванул — она не поддалась, — бросил и устремился наверх, жадно заглотил воздух.
— Ну, как там, колдун, нашел? — закричал с берега Любовод.
— Тебя бы сюда, — буркнул себе под нос Середин. Сил кричать в голос не осталось. Однако и возвращаться с пустыми руками тоже было бы обидно. — Ладно, последний раз…
Он снова метнулся в глубину, ухватил идущую с берега веревку, двумя движениями распустил узел — хорошо, наскоро вязал, — дернулся в дверь хибарки, продел конец под найденную рукоять, опять затянул на «удавку», толкнулся ногами, устремляясь вверх.
— Ну, чего?! — опять закричал купец.
— Тяни… — прохрипел Олег.
Однако Любовод расслышал, ухватился за свой конец веревки, потянул… Перехватил поудобнее, поднатужился… Сын русалки был настоящим новгородским удальцом: рослый, плечистый. Ничего удивительного, что веревка пошла, и сундук вылез на песок практически одновременно с ведуном.
— Не тот, — разочарованно покачал головой купец. — В этом рухлядь моя лежала всякая. Ныне, мыслю, попортилась. Столько ден в воде!
— В следующий раз порядок наводи, прежде чем тонуть. — Середин поднялся выше на берег и упал на траву. — Или сундуки к полу приворачивай. Ты бы хоть костер запалил. Продрог я что-то.
— Это дело недолгое, — похлопал по крышке сундука Любовод. — Дрова приготовлены, осталось токмо искру на бересту высечь.
— Ну, так высеки!
— А ты больше не поплывешь, друже?
— Коли русалки не появятся, — мотнул головой ведун, — то на сегодня хватит. Мне только утонуть, как кутенку, не хватает.
Однако день тянулся не спеша, а ласковое тепло огня, заваренные в кожаной фляге листья брусники да две горсти лисичек вернули ведуну силы намного быстрее, нежели тот ожидал. Под настроение Олег взял конец веревки в зубы, оставив второй в руках купца, доплыл до пляшущего на течении сука, нырнул к каморке, торопливо пошарил рукой среди груды вещей, нашел окованный угол какого-то из сундуков, скользнул ладонью по боковой стенке, продел веревку под нащупанную рукоять. Сдерживаясь из последних сил, затянул узел, метнулся наверх и махнул другу:
— Тяни!
И опять к тому времени, пока он добрался до песка, новгородец успел подтянуть сюда же добытое добро. Опять разочарованно вздохнул:
— Не то, друже. Струмент это плотницкий. Ладью подлатать, коли беда какая случится… — Любовод откинул крышку, опрокинул сундук, выливая воду, и на землю вывалились стамески, киянки, молоток, гвозди, желтые с белыми пятнами комья смолы, рубанок, долото, полотна для пилы. — Подсушить надобно. Глядишь, и сгодится еще. Опять же, рукояти мастера и так вымачивать изредка советуют. А железо, оно быстро не гниет.
— Ладно, попробую еще…
Ведун опять взял конец и выплыл на стремнину. Нырнул, знакомым путем направляясь в хозяйскую каморку. Здесь его ждал неприятный сюрприз: в самой конуре и перед ней в воде висела белая муть. Как будто вытаскиваемым сундуком мешок с мукой разорвало, или с манкой, или еще с чем. К счастью, Олег рыбой не был и этой гадостью не дышал. Он сунулся внутрь, разыскивая нужный сундук на ощупь, но ничего не добился — рванул назад, на поверхность, перевел дух. Болели плечи, гудела голова, кожа казалось какой-то рыхлой, словно размокшая глина.
— Теперь понятно, отчего ныряльщики за жемчугом дольше тридцати не живут.
Середин резко вдохнул, опять ушел в глубину. Заплыл в каморку и, не мудрствуя лукаво, принялся выбрасывать все подряд за дверь: чего теперь беречь-то? Воздух быстро кончился. Ведун вынырнул, отдышался, снова ушел вниз, опять наверх. Сундук удалось нащупать только после шестого погружения. С огромным облегчением Олег зацепил рукоять на его крышке веревкой, завязал, выскочил наверх и махнул рукой:
— Тяни!
На этот раз Любовод успел вытянуть добычу куда раньше, нежели его сотоварищ добрался до суши, с нежностью погладил крышку:
— Он самый, хороший мой. Казна купеческая…
Новгородец поковырял замок, откинул крышку, громко выругался и опрокинул свое сокровище рядом с плотницким инструментом. На песок хлынул сизый чернильный поток. Видать, и письменные припасы у хозяина вытекли, и драгоценные грамоты-списки растеклись. Поползшие к воде свитки и пергаменты Любовод и не пытался остановить — понял, что спасать уже нечего. Он перегнулся через верх сундука, пошарил рукой в оставшемся на месте содержимом, извлек продолговатый зеленый камень:
— Вот он, нашелся! — Купец отбежал к реке, тщательно прополоскал каменный осколок, сунул его за пазуху: — Теперича не пропадет! — Любовод оглянулся на Олега, лежащего без сил на траве, окликнул: — Слыхал, друже? Нашел я подарок русалочий.
— Меня сегодня больше не кантовать, — прошептал Середин. — Почему, когда по два-три часа купаешься, то совсем не устаешь? А за час работы в той же воде трупом себя чувствовать начинаешь?
— Устал, друже? — подошел ближе купец.
— Не так громко… У меня голова, как колокол. Каждое слово раз десять по черепушке из стороны в сторону отскакивает.
— Нашел я камень русалочий, — шепотом повторил Любовод. — И зеркало чудное, что для любой своей отложил. Ох, драгоценное же сокровище! На вес золота цену спросить — так и то продешевишь.
Олег промолчал.
— Зеркала, они же на меди сделаны, — ласково напомнил купец и нервно подергал себя за бородку. — Че меди в воде речной за десяток дней сдеется? Опять же, каждое в тряпицу завернуто. Стало быть, не поцарапается, не попортится по-глупому. А, колдун?
Середин продолжал молчать, уронив голову на ладони. Любовод недовольно хмыкнул, почесал в затылке, вкрадчиво продолжил:
— Я и уложил их удобненько. Вдоль бортов, промеж ребер корабельных. Дабы на глаза никому зря не попадались, а достать при нужде враз можно было…
— А сам ты туда сплавать не хочешь? — Олег перевернулся и сел, опершись на руки.
— Я бы сплавал, друже, да неопытен в сем искусстве. Сам ведаешь, берегли меня от воды. Коли с матерью надобно встретиться, то она выручает, а самому плавать боязно. Не умею.
Середин опять не ответил. Но на этот раз совсем по другой причине. Взгляд его упал на сохнущие инструменты, на бронзовые гвозди непривычного квадратного сечения и молоток. И в памяти шелохнулся один из заговоров, которые Ворон почему-то называл «новомодными». Хотя теперь понятно было, почему. Что его учителю какие-то триста-четыреста лет? Ветер…
— Я же не о себе одном забочусь! — вдруг возмутился Любовод. — Забыл, друже, что компаньон ты мой, сотоварищ? И товар весь этот на наше общее серебро поменян! Всего не спасешь, так хоть зеркала увезти надобно. Ну же, колдун, ты чего? Нечто серебро свое вернуть не хочешь?
— А? — оглянулся на него ведун, отмахнулся: — Нет, сегодня не полезу. Все, устал. И голова от гипервентиляции гудит.
— Нечто я тебя гоню? — с видимым облегчением хмыкнул новгородец. — Отдыхай друже, Будута сей миг еще грибов принесет. Запечем на углях. Жалко, соль из мешочка всю вымыло, и перец тоже. Ну, да потом насолимся. Че нам ныне дни считать? Одним боле, одним мене — уже ничто не поменяешь. Как зеркала добудем, так и тронемся. За них сам-пять, сам-десять прибыток все едино выйдет. По миру с сидором тощим не пойдем. Ладьи, само собой, жалко, да товар в трюмах все едино дороже. Толику малую спасти, и то ладно. Суденышек с таким прибытком пару новых купим, и на хлеб с маслом останется. Как мыслишь, колдун? Удачу еще раз в деле торговом попытаешь?
— Ты сперва с этим управься, — не выдержал Середин. — Зеркала медные, тяжелые. В трюме их штук тридцать, коли не более. Как потащим?
— Че тащить? На плот кинем, река сама довезет.
— А до плота их как доставить?
— А я уже придумал, — похвастался купец. — В сундуки сунем. Рухлядь гнилую повыкидываем, а зеркала положим. Коли только до половины загрузить, не хуже лодки сундуки поплывут, токмо поспевай за ними, да подправляй, чтобы на берег не выкинуло.
— Проще два бревна кинуть, связать, да самим сверху сесть и сундуки поставить.
— И то верно, — всплеснул руками Любовод. — Веревок-то у нас ныне в достатке! Так отчего и не связать? Ох, умен ты, колдун, ох, хитер…

* * *

Олег думал, что труднее всего будет снять под водой в одиночку тяжеленную крышку трюма, закрытую вдобавок промасленной парусиной. Но все оказалось донельзя просто. Стоило ведуну, поднырнув к судну, срезать две веревки на углах — как крышка вдруг сама прыгнула вверх, из-под нее вырвался гигантский воздушный пузырь, который не просто освободил лаз в грузовое нутро ладьи, но еще и выкинул наружу огромное количество ковров, мехов, обуви, одежды, что было награблено в трех ка-имских городах. Трюм опустел почти полностью, и найти в нем ровные прямоугольники завернутых в полотно зеркал труда уже не составило.
Вот только извлечь сокровище оказалось намного сложнее, нежели предполагалось. Хотя каждое из медных зеркал весило всего килограмма три или чуть более, форма у них была крайне неудобной: плоский прямоугольник в локоть шириной и два длиной. Попробуй с таким грузом поплавай! Поступить с ними, как с сундуками, было невозможно — на зеркалах не имелось ручек, чтобы привязать веревку. Обвязывать же медные прямоугольники крест-накрест Олег просто не успевал — воздуха не хватало.
Первый день был растрачен на бесплодные попытки вытянуть на берег зеркала. На второй Ксандр придумал веревочное кольцо с деревянным сучком. Кольцом с привязанной к нему веревкой надлежало обхватить медную пластину через углы, сучок использовался вместо крючка. Конструкция казалась очень хлипкой, и поэтому зеркала следовали к берегу не сами по себе, а в сопровождении ведуна: Олег держался за веревку и на протяжении всего пути следил, чтобы драгоценная добыча не выскользнула из петли.
За каждым из зеркал приходилось плавать отдельно, ради каждого — нырять три раза: чтобы найти, чтобы обвязать и чтобы сопроводить от трюма до берега. Непривычный к подводным работам, Середин выдыхался быстро, и поэтому за второй день смог достать только двенадцать покрытых амальгамой медных листов, на третий — десять, на четвертый — опять десять, и только на пятый день работ последние четыре зеркала были доставлены на берег.
В завершение ведун в несколько попыток тщательно обшарил трюм. Там еще оставались суздальские клинки, киевские мечи с драгоценными рукоятями, какие-то бочонки, тяжелые, не всплывающие узлы неизвестно с чем — но зеркал не нашлось ни одного. Поколебавшись, Олег прихватил один из бочонков: зря, что ли, нырял? Обмотал веревкой, зацепил сучком и поплыл к берегу, удерживая его перед собой.
— Хозяин, ты глянь! — обрадовался кормчий, увидев добычу. — Мед хмельной! Вот те крест, мед!
— Значит, и отметим заодно, — перевел дух Середин. — Все, нет там больше ничего!
— Оружия жалко, — с тоской поглядел на реку Любовод. — Столько серебра за него отдано было.
— Имей совесть, друже. — Олег скинул ремень и начал одеваться. — Чтобы все забрать, новую ладью строить придется. Самое ценное спасли, и то хорошо. И за то Сварогу поклон глубокий.
— Выпить надобно за него, хозяин. За милость Сварога, да за сотоварища твоего… — предложил Ксандр, видимо, забыв на время, что является христианином. — Теперича не с пустыми руками вернемся. Прибытка большого не получим, но и разор стороной минует. А, хозяин?
Купец осмотрел зеркала, расставленные в кустарнике под сохнущими на ветвях тряпицами, решительно махнул рукой:
— Меда не выпить, коли он есть, грех будет. Открывай!
Кормчий довольно хмыкнул, поставил бочонок на землю, резким ударом кулака вбил одну из верхних досок внутрь. Наружу немедленно полезла пена. Молодец, не давая драгоценной влаге стекать на песок, вскинул емкость и принялся пить большими глотками. Оторвался он от бочонка лишь минуты через три — Олег как раз успел вернуть на ремень саблю, сумку, ложку и опоясаться.
— Эх, хорош медок. Никак, стояночный?[57]
— Вареный с собой не больно-то повозишь. — Купец забрал у него бочонок, громко забулькал хмельным напитком. Спустя минуту, довольно крякнув, передал угощение подошедшему ведуну.
— Ну, за успешное окончание моих купаний, — произнес немудреный тост Середин и тоже прильнул к емкости. Правда, живот у Олега оказался не столь объемистым, сколь у бывалых путешественников, и уже через десяток глотков он вернул мед Александру.
— Теперича лишь бы до дому доплыть без напастей, — в свою очередь провозгласил кормчий. — А там как-нибудь поднимемся.
Он отпил — на этот раз уже не так много, — передал бочонок хозяину, размашисто перекрестился, вытянул нательный крестик и с искренней благодарностью поцеловал:
— Милостив Господь, велики деяния его.
— Токмо не бог твой распятый греческий нас из нищеты вытянул, — не удержавшись, напомнил Любовод, — а колдун русский, друг мой.
— Без божьей воли волос с головы человеческой не упадет, — парировал Ксандр.
Купец ответить не смог: снежно-белая пена сползала у него с бороды, а кадык прыгал вверх-вниз, пропуская в зажатое широким поясом брюхо драгоценную жидкость.
— Коли все по его воле, — вступился за исконных богов Середин, — стало быть, и зло тоже с его ведома и желания творится.
— Веру он испытывает человеческую, совесть и помыслы, — степенно пояснил кормчий. — Коли пред искусами устоял, то и дорога тебе в царствие небесное открылась. А коли нет — то в аду гореть станешь. Ради земного греха будешь вечностью расплачиваться.
И опять заявленный постулат оказался без ответа, поскольку мед перешел к ведуну, а реальное угощение показалось Середину куда большей ценностью, нежели никчемные схоластические споры.
Затрещали кусты, к костру выбрался Будута, вывалил собранные грибы, свернул к мужчинам:
— Я вот… На обед, мыслю, хватит…
— Ладно, глотни маленько, — разрешил ему ведун, и холоп с готовностью ухватился за бочонок.
— О, опять ветки трещат, — утирая усы, рассмеялся Любовод. — Видать, невольница твоя торопится. И как учуять все исхитрились, что тут хмелем пахнуло?
— Господин! — придерживая в руке кулек из лопуха, выскочила на песок Урсула. — Господин, там кони ржут!
— Где? — сразу посерьезнел купец. — Много? Далеко? А ну, братки, давайте быстро товар собирать. Опосля полотно просушим…
И, первым бросившись к зеркалам, стал снимать с веток тряпицы, заворачивать в них добычу и укладывать в сундуки. Ксандр поспешил следом.
— Може, тракт тут какой недалече? — помялся Будута. — Може, едет кто просто?
— Ты тут хоть одну дорогу или тропу видел, пока мы плот вязали али от медного чудища бегали? — оглянулся на него Любовод. — Товар собирай, давай, не стой! Може, уйти успеем, пока не заметили…
Девушка сунула кулек с малиной Олегу, тоже побежала на помощь.
— Костер залить надо… — предложил было Середин. — Дым ведь идет.
— Нет!!! — испугался купец. — От воды такой дымина поднимется, слепой углядит! А так, защити нас Макошь, может, и обойдется.
Ладно…
Ведун набил полный рот ягод, наскоро прожевал, проглотил, снова набил. После третьего захода малина закончилась — Олег отбросил лопух и тоже пошел заворачивать покрытые серебряной амальгамой медные листы, аккуратно раскладывая их в сундуки — один из-под рухляди, другой из-под грамот с тем, что в будущем станут называть лоциями. Сундук с плотницким инструментом оставили нетронутым. Мужчины еще помнили, как строили плот почти голыми руками — с помощью только мечей и ножей. Второй раз, случись какая неприятность, никому так же надрываться не хотелось.
На все хлопоты ушло всего минут десять. К тому времени, когда кустарник начал с жалобным хрустом ложиться под копыта коней, весь товар был уже запрятан в надежные сундуки с окованными железом углами и прочными замками на крышках.
Воинов оказалось девять — обычный боевой дозор. Если, конечно, забыть, что никаких войн в здешних землях, как уверяли местные жители, отродясь не велось, да и дорог или даже тропинок для конных или пеших путников окрест за минувшие десять дней замечено не было. Девять бойцов. Бездоспешных — одетых всего лишь в толстые куртки из сыромятной бычьей кожи поверх полотняных рубах, да и то расстегнутые на боках, чтобы летняя жара не слишком парила, с копьями на коротких ратовищах, лишь на полторы сажени над головами всадников выглядывающих. Ребята явно не сталкивались с реальным сопротивлением минимум несколько лет и не слышали про военное дело никогда в жизни.
— Это кто же вы такие, и почто в каимских землях бродите? — строго спросил один из дозорных, поглядывая с высоты седла на костер среди кустарника, на вытоптанный берег и составленные бок о бок сундуки.
Пока Олег соображал, удастся выдать себя за местных или не удастся — как глаза ни отводи и зубы ни заговаривай, все едино ни про селения, ни про обычаи местные они почти ничего не знают, — Любовод выступил вперед и низко поклонился:
— Торговыми людьми мы будем, мил человек. Плыли сюда с добрым товаром, да злые духи лишили кормчего разума, отвернул он со стремнины речной к берегу каменистому, да на камни струг мой славный посадил. Потонул и товар, и люди мои. Осталась лишь толика малая.
— Э-э, кгм, — крякнул Ксандр, но вовремя сдержался.
— Как же вы выбрались? — Старший дозора, курчавый, веснушчатый и рыжеволосый, спешился, а следом за ним на землю сошли, оставив копья у седла, еще четверо воинов. — Не вижу я ныне ни лодок с судна вашего, ни сотоварищей ваших погибших, ни добра. Ужели в столь тихом месте все река унесла?
— Лодок у нас и не было отродясь на струге, — понурил голову купец. — Сотоварищи, кто не выплыл, в водах остались. А что до добра — так что на палубе стояло, то выбросить за борт и успели. Вот, три сундука всего.
— Вижу, давно стоите, — покосился на догорающий костер каимский воин. — Ужели ничего более спасти не смогли?
Двое из верховых двинулись вперед и заняли проход между людьми и огнем. Копья свои они перехватили в руки, но пока не опускали.
— Дык, как спасешь, мил человек? — пожал плечами Любовод. — Нечто отнимешь у водяного, что он себе прибрать захотел?
— Чего же он вам оставил, добрые люди? — никак не осаживал своего любопытства старший. — Может, вестника к Раджафу снарядить надобно? Великий правитель издавна зарок дал, что никому на водах страны нашей от стихии али баловства нежити водяной даже малого вреда причинено не будет.
— Правителя тревожить ни к чему, мил человек, — отмахнулся купец. — Сегодня прибыток, завтра убыток. Дело торговое. Управимся как-нибудь…
— Так чего же вам река наша оставила? — продолжал упорствовать в своем вопросе старший дозора, и четверо воинов его, что уже положили ладони на рукояти мечей, побуждали дать ответ хранителю порядка в здешнем пограничье.
Любовод кивнул кормчему, тот подошел к сундуку с инструментом, откинул крышку. Затем, с преувеличенной небрежностью, распахнул соседний сундук:
— Да вот, сами полюбуйтесь. Здесь тряпье вымокшее, рухлядь всякая. А здесь струмент корабельный, плотницкий. Для ремонта, что в дороге случиться может. Мыслим, пригодится долбленку для дороги обратной вырубать.
Дозорный подошел ближе, покивал. Его воины, расслабившись, отпустили мечи. Старший наклонился, поднял долото, покрутил в руках, кинул обратно и подобрал рубанок. Похоже, плотницкий инструмент был для него в диковинку.
— Может, медку выпьете? — предложил кормчий, поднял с земли бочонок и сделал несколько глотков, показывая, что угощает не отравой.
— Раджафу всемогущему вам челом бить надобно, — не обратил внимание на его предложение старший. — Может статься, коли нежить в реках баловать начала, он вам за товар погибший и струг заплатит.
— А разве нежить речная у него в подчинении? — переглянулся с Любоводом ведун. — Отчего правитель ваш за нее ответ держит?
— Не так вы поняли, гости торговые. — Старший откинул край тряпки в сундуке с медными листами. — Враждовал Раджаф с речными тварями, да и перебил всех до единой. Коли опять появились — стало быть, снова перебьет.
Купец побледнел, рука его потянулась к оружию.
— Священные зеркала!!! — Старший дозора отпрыгнул назад, рванул свой клинок: — Взять их! Это воры! Тати!
— Проклятье!
Засверкала на ярком солнце сталь, всадники дружно опустили копья, пока оставаясь на месте. Мужчины замерли друг напротив друга, готовые к схватке.
— Стойте, безумцы! — вскинул руку старший дозора. — Коли вы прольете хоть каплю нашей крови, страж Раджафа проснется и придет за вашими жизнями! И тогда никто не сможет его остановить. Ни я, ни вы, ни даже сам Раджаф. Бросьте оружие, пока на вас нет крови, и вы останетесь живы.
Путники замерли. Воспоминание о медном воине, который шел за ними по пятам несколько дней подряд, не отдыхая ни днем, ни ночью, не останавливаясь ни перед скалами, ни перед болотами; который при каждой заминке во время бегства убивал всех, до кого мог дотянуться, оставаясь неуязвимым и для стрел, и для мечей, и для копий; который убивал, пока не истребил до последнего, всех, кто участвовал в разграблении каимских городов, — это все еще слишком яркое воспоминание заставило людей нерешительно переглянуться.
Будута хмыкнул носом и первым бросил свой меч. Следом, выругавшись, кинул оружие Ксандр, за ним Любовод.
— Вот так-то вернее будет, — кивнул старший. — Ребята, руки им вяжите. А ты чего тянешь?
Последние слова относились к Середину. Ведун, так и не успевший обнажить оружие, расстегнул пояс, сложил его пополам, прихватив левой рукой и толстую кожу ремня, и ножны, взялся ладонью за рукоять сабли, чуть выдвинул клинок. Склонил голову, прочитав нанесенную крестообразно гравировку: «Аз есмь».
— Дай сюда, — сделав шаг навстречу, потребовал старший. — Давай, не дури.
Воины дозора, сняв с седел веревки, уже разматывали волосяные арканы, готовясь спутать пленников, и Олег вдруг с внезапной ясностью вспомнил, что все это в его жизни уже было: путы на руках, серьга раба в ухе, железный ошейник. Было — и не понравилось.
— Русские не сдаются, — тихо произнес он, со щелчком вогнав клинок обратно в ножны.
— Что? — не понял старший.
— Не сдаются русские!
Ведун с силой рванул саблю из ножен. Оголовье рукояти с чавкающим стуком врезалось дозорному в лоб, и тот, раскинув руки, полетел на спину. Середин отпустил пояс с ножнами, стремительно рубанул ближнего воина поперек груди, и тут же, через бок — второго, что стоял слева. Секундное замешательство среди врагов закончилось — все, кроме раненого в грудь, ринулись на Олега. А вот раненый, заорав дурным голосом, кинулся наутек. Почему — непонятно. Толстую кожу ратной куртки, больше похожей на кирасу, прорубить не так просто, а потому самое страшное, что мог получить дозорный — это глубокий порез. Скорее всего, клинок даже до ребер не достал. Однако бедолага очень удачно оказался на пути у двух всадников, и, пока они там разбирались, Середин повернулся влево, поймал на саблю клинок четвертого воина, откинул в сторону — и тут на голову дозорного обрушился сзади меч Любовода. Ксандр тоже успел поднять с травы оружие и рубился со случившимся перед ним дозорным. Чуть дальше Будута со злобным воем повис у одного из всадников на руке с копьем, явно сваливая того с седла.
Те всадники, что стояли напротив ведуна, наконец объехали воющего бедолагу, нацелились на Олега пиками. Середин метнулся влево вперед, прикрываясь одним всадником от другого, отбил укол — с места тяжелым копьем быстрого удара не нанесешь, — обратным движением рубанул коня поперек морды. Несчастный скакун поднялся на дыбы, опрокидывая своего всадника на соседнего, и ведун получил мгновение, чтобы оглянуться. Дозорный, что был ранен в бок, скрючился в луже крови, поверх него распластались еще двое. Будута своего всадника из седла таки выдернул и теперь исступленно колол мечом. Любовод и кормчий наседали на другого.
Когда Середин повернулся обратно, то увидел дозорного с мечом. Видать, всаднику пришлось-таки покинуть седло. Из-под лошадиной туши слышались стоны второго, придавленного воина.
— Сдавайтесь, тати! — грозно заорал каимец.
— Совсем сдурел? — рассмеялся Олег. — Доспех лучше застегни, мешаться будет.
— А-а-а!!! — вскинув меч над головой, кинулся на него дозорный.
Ведун начал медленно поднимать саблю, делая вид, что намерен удар парировать, но в последний момент резко качнулся вправо и сверху вниз полосонул противника по открытому телу:
— Говорил же тебе, застегнись…
Старший дозора, хрипя, перевернулся на живот и на четвереньках поспешил в кустарник. Олег, не отвлекаясь на безопасного врага, побежал на помощь Ксандру и купцу — но те уже снимали истекающего кровью воина с седла.
— Все?
— Кажись, да, колдун, — оглянулся на него Любовод. — Чегой-то хлипкие тут совсем дружинники. Не насмерть рубятся, а словно в шутку балуют.
— Будешь тут хлипким, когда многие поколения ни с кем воевать не приходилось, — пожал плечами ведун. — Похоже, слишком уж они на своего медного стража надеются. Никак не ожидали, что мы биться станем. Думали, лапки покорно сложим и руки под веревки подставим.
— Как же мы теперь с ним, со стражем медным? — поднял глаза на Олега купец. — Погонится ведь. И пока не убьет, не отстанет. А, колдун?
— Коней ловите… — посоветовал Середин. — Коли боишься, чего же за меч взялся? Трусил бы сейчас у седла хозяйского и в ус не дул.
— Ты же сам кричал, что не сдаются русские, — возразил Любовод. — От и схватился. Нехорошо, когда наших вяжут. Однако же ныне и про стража подумать не грех. Жить-то и на свободе хочется.
— Поживем.
Ведун огляделся. Лагерь, еще недавно чистый и аккуратный, был залит кровью. Пятеро каимских дозорных и одна лошадь лежали мертвые, еще четыре скакуна стояли в кустарнике — остальные убежали.
— Будута, сумки чересседельные обшарь, может, соль найдешь. Устал я уже пресное жрать. Урсула, огонь разведи. Ксандр, давай мяска парного отрежем. Хоть и конина, но после двух десятков дней на одной траве и она слаще поросенка молочного покажется.
— Какое мясо?! — повысил голос купец. — Ты про медного стража скажи, колдун. С ним как поступать мыслишь?
— А никак, — отмахнулся Олег. — Ты вспомни, когда он в прошлый раз появился. Твои людишки три города разорить успели, по два дня стояли у каждого, да еще путь-дорога. Где-то только на седьмой день он до нас добрался. Думаю, и сюда раньше не заявится. Так что и поесть успеем спокойно, и в дорогу мяса подкоптить. Верхом до плота за день доедем — это не свои ноги топтать. А там сундуки погрузим, да и поплывем. Река, она хоть и не заколдованная, а тоже без устали трудится. Коли на ночь не останавливаться, до моря медному стражу нас не нагнать. Плавать он не умеет, значит, на глубине тоже не достанет. Не дотянется со дна. Потом ладью, опять же, найдем… Пусть гонится. Мы до Руси останавливаться не собираемся. А там… Неужели ты, Любовод, в родных местах хорошую яму-ловушку для гостя дорогого приготовить не сможешь, али охотников не соберешь, чтобы сетью этого истукана запутать, толпой наброситься и завалить?
— И то верно! — посветлел лицом новгородец, хлопнул Олега по плечу: — Ну, хитер ты, колдун. Ой, хитер! Хорошо, не князь…
— А как я их? Как?! — Будута, тяжело дыша, припал к бочонку, сделал несколько глотков. — Видели, какие это богатыри были? А я одного за копье — р-раз! И улетел сразу с коня, токмо и видели. Второго — р-раз! И на земле, одним ударом. А третьего…
— У тебя с математикой как в детстве было? — поинтересовался Середин. — Возле тебя всего два всадника стояли. И то одного кормчий с купцом завалили.
— Да то… — Холоп торопливо отпил еще немного. — Да то опосля… А начинал я, когда их еще много было. Вы тогда еще в мою сторону не смотрели.
Он опять припал к бочонку, допивая остатки меда.
— Грязно тут теперича, колдун, — глядя на бочонок, сказал Любовод. — Чего в грязи пировать? Давай разделаем лошадку, да к плоту поскачем. Там и перекусим, и закоптим мяска в дорогу.
— Тоже верно, — кивнул ведун, поднял свой ремень, опоясался, спрятал саблю и выдернул нож. — Но хоть по ломтю, а зажарить надо. Не скакать же целый день голодными?
В этот раз Олег снова ошибся: обратный путь до плота занял на лошадях не один, а два дня. Пробиваться через заросли верхом было ничуть не легче, нежели пешком, хотя кони двигались, конечно, заметно ходче, да и следить за рекой путникам теперь не требовалось. Зато впервые за многие дни люди смогли нормально поесть и отдохнуть — в седельных сумках нашлись и огниво, и соль с перцем, и котелки для каши, и крупа, и подстилки для сна. Учитывая обстоятельства, такие немудреные удобства показались всем верхом блаженства. Ну и, конечно, мясо. Ешь, сколько хочешь, от пуза. О будущем можно не думать — конскую тушу все равно не сохранить. Так что, чем больше слопаешь — тем меньше пропадет.
Два дня пути, еще один день — на заготовку припасов. Мясо нарезали на длинные полоски и часть коптили в густом горячем дыму от зеленых осиновых веточек, часть натирали солью. Путники старались сделать все возможное, чтобы в пути не понадобилось сходить на берег. Набив мешки, Ксандр отпустил трофейных коней, с явной тоской глядя на уходящие в лес мясные туши, но… Ни времени, ни места на плоту больше не оставалось. На третьи после схватки у затонувшей ладьи сумерки путники сошли на чуть покачивающийся плот и позволили ему отойти от берега.
— Подсобишь, колдун? — поинтересовался кормчий. — Поутру Любовода и холопа к веслам поставим. Опыта у хозяина моего меньше, но днем и править проще будет. Так поможешь?
— Не вопрос. Делать-то что нужно?
— Как скомандую: «Помогай», — греби туда же, куда и я. Скомандую: «Крути», — греби в обратную сторону. Понял?
— А чего тут не понять?
— Тогда помогай…
Ксандр навалился на весло, сделал гребок, еще. Олег, стараясь попасть в его ритм, тоже сделал несколько сильных гребков. Плот бочком, бочком, как нашкодивший подросток, выбрался на стремнину и, постепенно разгоняясь, покатился вниз мимо лесистых берегов.
— Ну, ладно, други, — раскатав трофейную подстилку, вытянулся вдоль левого края Любовод. — Вы глядите, а я покамест вздремну. Тяжело в темноте с набитым-то брюхом.
— Ну, и я пока покемарю, — передернул плечами Будута и принялся укладываться с другого края. Приподнял голову: — Иди ко мне, Урсула. Теплее вдвоем-то будет.
Невольница даже не посмотрела в сторону беглого холопа и предпочла усесться у ног ведуна, слегка облокотившись на его колено. Река начала плавно отворачивать влево. Кормчий пару раз гребнул, поворачивая нос немудреного суденышка туда же, однако инерция продолжала упрямо нести плот по прямой, к обрыву на противоположном берегу.
— Подмогни, — негромко попросил Ксандр. Вместе они несколькими гребками удержались на стремнине, и отпущенные весла снова погрузились в темную воду.
Урсула зевнула, тряхнула головой, но через несколько минут обмякла и свернулась калачиком у ног Олега. Середин накрыл ее своей многострадальной косухой, снова встал к веслу. Ночь окончательно вступила в свои права: темнота сгустилась до такой степени, что исчезла граница между берегом и водой, между кронами деревьев и чернотой звездного неба. Правда, одна подсказка осталась — на берегу не дрожали на волнах отраженные звезды.
— Закрути, — негромко попросил Ксандр и после двух гребков поправился: — А теперь помоги.
Послышался еле слышный плеск, звезды по сторонам смялись, словно нарисованные на бумаге, но почти сразу вернулись на свои места, прыгая с волны на волну.
— Как ты тут чего-то видишь, Ксандр? — удивился Середин.
— Привык, — тихо ответил тот. — Ночью по рекам плавать опасно, но иногда приходится. Как и ныне. Оттого без мастерства ночного пути никто человека за кормчего не признает.
— Не видно же ничего!
— Ну и что? Где волна о берег плеснется, где вода о камень выпирающий зашипит, где эхо отзовется, где лягушка голос с мели подаст. Так и плывешь. Коли без поспешности, то и не страшно совсем.
— Какая уж тут поспешность… — согласился ведун, положа ладонь на рукоять весла. — Как несет, так и несет.
Летняя ночь была теплой. Даже здесь, на воде, в одной рубашке и тонких, хотя и шерстяных, шароварах Середин чувствовал себя в полном удовольствии, нарушить которое не могли даже редкие порывы ветра. Казалось, воздух прогрелся до температуры тела, а потому стал совершенно неощутим. Лес пах теплой сосновой смолой, сонно повякивали какие-то пичуги. Олег все больше ловил себя на коварной расслабленности: будто он отправился в поход с пионерским отрядом и плывет сейчас по безопасной окультуренной речушке от одной стоянки к другой, а не спасается от страшного смертоносного чудовища, порожденного магией и мастерством неплохих, в общем-то, здешних металлургов.
— Подсоби, опять поворачивает.
Середин послушно заработал веслом, удерживая суденышко на стремнине, но необычно крутой поворот реки завершился быстро, и опять наступил покой.
Неожиданно мир вокруг начал потихоньку светлеть. Олег даже подумал, что наступает рассвет, но это оказался всего лишь полумесяц, после полного мрака показавшийся ослепительным, как галогеновая лампа. Теперь на реке стало и вовсе светло. Проступили высокие кустарники на берегах, мертвенной белизной проявились листья кувшинок и остролистника. Теперь и вовсе опасаться стало нечего.

Медный страж

Казалось, ведун всего на миг закрыл глаза, а невольница уже затрясла его за плечо:
— Смотри, смотри, господин…
— Что, уже вечер? — недовольно буркнул Олег. Вставать на ночную вахту ему пока еще совсем не хотелось.
— Торки, господин.
Последние слова заставили ведуна мгновенно забыть про сон и усесться на подстилке:
— Где?
Полусотня всадников, горяча коней, крутилась на взгорке, мимо которого струилась река. Разумеется, это были не торки — но вооружение имели легкое, как у степняков. Только щиты, мечи да пики в два роста. Воины в кожаных кирасах не сводили глаз с плота, однако атаковать по какой-то причине опасались.
— Плавать, наверное, не умеют, — предположил Середин, зачерпнул воды, ополоснул лицо, прищурился на солнце: — Ну вот, до полудня еще куча времени, а меня уже подняли. Ты хоть помнишь, несчастная, что я всю ночь у штурвала простоял?
— Так ведь торки, господин!
— Да хоть гоплиты афинские! — отмахнулся ведун. — Видит око, да зуб неймет. Река широкая, глубокая, быстрая. Не всякий в такую сунуться решится. Так что не бойся. Из разных мы миров — у нас своя дорога, у них своя.
Словно услышав его слова, полусотня сорвалась с места и помчалась куда-то за лес. Олег же потянулся к мешку с мясом, достал себе копченый ломоть. Коли уж все равно разбудили, нужно хоть подкрепиться. Время, как-никак, обеденное…
— Смотрите, вон они! — указал вперед Будута.
За пологой речной излучиной, на изумрудно-зеленом наволоке гарцевали все те же всадники. Чуть погодя они начали спешиваться, оставляя пики у седел. Скидывая тяжелые куртки, воины раскрывали саадаки, доставали луки, пучки стрел и выстраивались вдоль берега. По команде воина с алым петушиным пером на остроконечном шлеме все разом наложили стрелы на тетиву…
— Проклятье! — Сунув мясо целиком в рот, ведун схватил невольницу в охапку и сиганул за борт, утягивая ее в глубину. Девушка билась, но справиться с сильными мужскими руками не могла.
По воде прокатился дробный стук, перемежаемый столь же частым плеском. Олег, продолжая тянуть Урсулу за собой, рванул наверх, всплыл в сажени от плота, тут же дернулся к нему, под прикрытие толстых сосновых бревен, перевел дух и принялся торопливо пережевывать мясо.
— Все целы? — поинтересовался откуда-то невидимый Любовод.
— В меня, чую, не попали, — отозвался кормчий.
— И в меня, в меня тоже промазали! — порадовал всех Будута.
— А колдун где? Эй, друже! Олег, слышишь?!
— Он, я видел, первым с рабыней выскочить смекнул, — сообщил Ксандр. — Ужели утонул?
— Здесь мы, — наконец догадалась откликнуться Урсула, — у плота.
— А колдун отчего молчит? Поранен, что ли?
— Да цел я, — прочавкал Середин. — Не дадут поесть спокойно. То стреляют, то разговаривать требуют.
— Ну, ты и горазд жрать, друже, — облегченно засмеялся купец. — Мне ныне кусок в горло не лезет.
— Не выплевывать же из-за каждого лучника, — проглотив изрядный шмат, отшутился ведун. — Этак и с голоду помереть недолго.
— Вот голода нам менее всего опасаться надобно, — сообщил Ксандр. — Тут излучина. Нас аккурат к их берегу сносит. Скоро возьмут, как кутят мокрых, за шкирятник.
Олег, не чувствуя вкуса, проглотил остатки копчености, резко толкнулся от воды ногами и выглянул над палубой. Плот теперь походил на плывущего ежика — утыканный стрелами так, что ногу поставить некуда. Воины на берегу выжидали, положив стрелы на тетивы луков. Только покажись — вмиг усеют, как борону зубьями.
— Так оттягивать плот надобно, Ксандр, — предложил ведун, опустившись обратно в воду. — На стремнине удерживать. Глядишь, и отстанут, как заросли густые на берегу начнутся.
— Я ужо пытаюсь, колдун. Да сил не хватает. Тяжелый плот больно. Токмо веслом и сдвинешь.
Середин попытался работать ногами, вытягивая немудреное судно на себя, но никакого эффекта не ощутил. Плот как плыл по прямой, медленно смещаясь со стремнины к врагу, так и продолжал плыть.
— Похоже, боги совсем забыли про нас в последние месяцы, — сплюнул он, оставив бесполезные попытки. — Или, может, не замечают в столь дальних землях? И-эх, где наша не пропадала!
Он рывком вскинулся вверх почти до пояса, лег на бревна животом, дотянулся до ручки ближнего сундука, рванул к себе. С берега закричали, тут же затренькали тетивы, но прежде, чем на многострадальный плот обрушился новый дождь из стрел, ведун успел уйти назад в воду. Сундук, из крышки и боков которого торчало два десятка оперенных палочек, полупогрузившись в реку, закачался рядом с Олегом.
— Ты чего это там затеял, колдун? — не понял купец, переместившийся из-за кормы к борту.
— Там еще два на палубе стоят, — напомнил ведун. — Так что давайте спасать свои шкуры. Урсула, сюда. Держись сбоку за ручку.
Середин оттолкнулся от плота, заработал ногами и, пряча голову от стрел за сундук и за него же удерживаясь на поверхности, поплыл к безопасному берегу. Невольница, почему-то постоянно макаясь по самый лоб и поминутно отплевываясь, держалась рядом. Со стороны воинов послышались крики, вскоре рядом с сундуком начали падать стрелы, сам обитый железными уголками ящик несколько раз гулко отозвался на прямые попадания — и на этом все кончилось. Каимцы осознали тщету своих стараний, а стрелы — они ведь тоже денег стоят. В поле их еще собрать можно, а из реки назад не вернешь. Ведун даже рискнул выглянуть из-за уголка — и увидел, что Любовод с Будутой гребут следом, прикрываясь большим сундуком из-под рухляди, а чуть дальше, прячась за небольшой сундучок из-под казны, отступал кормчий.
— Кажется, ушли, — облегченно вздохнул Олег. — Вот только ушли опять пешими.
Путники выбрались на сушу в трех сотнях саженей ниже по течению, за новой излучиной. Воины их не преследовали. Либо смирились с поражением, либо ниже наволока берег оказался подтоплен и хода туда не было.
— Ладноть… — Купец заглянул в один сундук, в другой. — Ладноть, зеркала целы. Стало быть, не пропадем пока, разор не грозит.
— Ага… — Олег открыл сундук с плотницким инструментом, сунул за пояс топор, в поясную сумку высыпал десяток гвоздей. — Но только ты сундуки пока спрячь в приметном месте. А серебро оставшееся с собой забери. Урсула, вот, веревки тут конец остался, вокруг пояса обмотай, может пригодиться. Будута! Выдерни десяток стрел, да с собой забирай…
— Зачем прятать? — не понял Любовод. — Новый плот отстроим да дальше поплывем. Ныне у нас и инструмент есть, и веревки пеньковые прочные. За пару ден управимся.
— Вот именно, — кивнул ведун. — А про медного стража ты забыл?
— О боги… — Купец побледнел. — И вправду забыл. Как же мы теперь?
— Уходить нужно. Драпать. Улепетывать со всех ног. А там посмотрим.
— Боги мои, боги… Это же страж колдовской. От него никому спасения не будет, — в смертной тоске запричитал Любовод. — Все мы тут сгинем, никого не останется… Ксандр, подсоби сундуки к холму вынести. Как бы половодьем не унесло, коли до весны не обернемся. Там, вроде, береза повалена. К ней под корни схоронить можно. Ствол отпилим, корни на место в яму лягут. Ох, пропадем мы все, ох, пропадем. Будута, не стой! Малый сундук возьми, он легче. Нагоняй давай.
Мужчины с двумя сундуками двинулись вверх по начинающемуся от самого берега склону, из которого тут и там выпирали покрытые густым зеленым мхом скальные уступы.
— Давай-ка, красавица, инструмент следом отнесем, — опустив крышку, предложил невольнице Олег. — Будет жалко, коли пропадет. Авось, пригодится.
Чем выше путники взбирались наверх, тем меньше у них под ногами оставалось земли. Вывернутая ветром береза, которую углядел еще снизу Любовод, как оказалось, вымахала в пол-обхвата, сидючи в щели меж гранитных глыб шириной в локоть. Да, видать, великовата стала для такой опоры, не удержалась.
— Сюда сундуки не влезут, хозяин, — опустив свою ношу, отер пот со лба кормчий. — Может, просто ветвями закидать? Кто тут ходить, высматривать станет? Места дикие.
— Макошь бережет береженых… — мотнул головой купец. — А ну, погоня по следу ринется? Давай лучше нору какую поищем.
Нору обнаружить не удалось, но уже через минуту поисков холоп нашел в скалах щель в полтора роста глубиной и полсажени в ширину. Такой тайник Любовода вполне устроил — на дно опустили все три сундука, сверху накидали камней и толстый слой собранной чуть ниже по склону хвои и березовых листьев.
— Ну, — похлопал ладонью о ладонь новгородец. — Куда теперь? Медное чудище, небось, неподалеку уже.
— Може, к реке пойдем? — осторожно предложил Будута. — Тута, вон, камень на камне, все ноги переломаешь. А там вроде как путь ровный.
— Ровный для нас, ровный и для чудища, — рубанул ладонью воздух Ксандр. — Мыслю, на север бежать надобно. Коли не догонит медное страшилище, на иные реки набредем, что на закат текут. Здесь, ежели помните, ни единого притока с левой руки не случилось. Стало быть, реки, что с севера, в иные земли текут, в сторону Руси нашей. По ним до дома и доплывем.
— Так там пути-то неведомые, — напомнил, выбравшись из ямы, холоп. — А здесь уж известные, не заплутаем.
— И нам известны, и дозорам местным тоже, — хмыкнул Олег. — Наскочим на ту полусотню, что реку нам перекрыла — что делать станем?
— Ну, как-нибудь…
— Да он сдаться хочет и не мучиться! — вдруг сообразил кормчий. — Ты, что же, дурья башка, мыслишь, защищать они тебя от стража станут? Забыл, чего дозорный перед сечью молвил? Не в силах они медного стража остановить. Придет он в лагерь ратный, да и зарежет тебя при всех, никто мешать не станет. Вестимо, потому они и не погнались за нами. С плота лишь согнали, дабы мы уйти от погони не смогли, а остальное чудищу доделывать оставили, прости Господи… — Александр истово перекрестился несколько раз подряд.
— Сварог, батюшка, что же ты меня от душегубства не оборонил? — запоздало раскаялся холоп. — Как же допустил, чтобы я человека убил по глупости и злобе своей?
— Скоро узнаешь, ратник, — с усмешкой хлопнул его по плечу Любовод. — Как за Калинов мост, через реку Смородину в мир мертвых перейдешь, так там все и расспросишь.
— Ладно… — Олег открыл свою сумку, заглянул внутрь. — Соль я на этот раз прихватил, две фляги с водой запас, в сундуке были. На пару дней хватит, а там наверняка ручей найдем. Не в Сахаре. Котелок где?
— У меня… — Кормчий повернулся: медная полусфера прилегала к его спине. — И огниво тоже есть.
— Тогда не пропадем. Пошли!
Скалы, среди которых они запрятали ценный товар, выступали как раз из вершины холма. Путники быстрым шагом двинулись вниз в ту сторону, с которой стволы деревьев больше обросли мохом. И опять — чем ниже, тем меньше выпирало серых остроконечных камней, тем мягче пружинила под ногами земля и гуще становился лес. Поначалу сосновый, он постепенно сменился березняком, в котором то и дело встречались могучие ясени. В самой низине воздух стал тяжелым от густой влажности, одежда намокла, по спине покатились крупные капли пота. Если со всех сторон на людей не наседали комары, то, скорее всего, потому, что их крылья были круглые сутки слишком мокрыми для полета.
Олег с каждым шагом ожидал, что земля под ногами закачается, и они окажутся в центре обширной топи — но нет, часа через четыре березняк поредел, уступая место вековым необхватным соснам. Затем тут и там стали вылезать на поверхность крупные валуны, становясь все монументальнее, сливаясь в массивы из буровато-серой, с кварцевыми прожилками породы, которые приходилось обходить, забираясь все выше и выше.
Наконец деревья сдались, оставшись внизу, и путники вышли на самую вершину отрога. Позади, насколько хватало глаз, расстилалось зеленое море, плавно колышущееся под порывами ветра; впереди, среди точно такого же моря, повсюду виднелись скалистые острова, местами настолько высокие, что задевали вершинами облака. Справа вдалеке, верстах в двадцати, чуть не на самом горизонте, белой прерывистой линией тянулась горная гряда. Уже настоящая, плотная, без дураков. Такую без альпинистской подготовки не одолеть. Разве только тропы тайные знаючи — но тут лишь местные подсказать могут. А они, судя по всему, иноземцев не очень-то жалуют.
— В общем, по правую руку нам делать нечего, — сделал вывод Олег. — Нам там просто не пройти. Сзади и слева река, каимские земли. Там нам разве только стрелу словить удастся. Остается один путь. Вперед.
Возражений не последовало, и ведун стал спускаться вниз, цепляясь за острые выемки и трещинки на скале. К счастью, до гладкой стены отрогу было далеко — спуститься удалось без помощи веревки и даже без особого риска. Еще полчаса прыганья по камням и петляния по расселинам — и запыхавшиеся путники опять ступили под сосновые кроны.
— А ведь истукан медный, он усталости не ведает, — зачем-то напомнил Будута. — И ночью тоже шагать станет. А вона, вечереет уже.
— Это точно, — признал Любовод. — Не пора ли привал делать, колдун? Все ноги ужо истоптали.
— Да бросьте вы, и десяти верст еще не прошли. До заката еще две-три отмахать успеем.
— Ты нас с собой не ровняй, — тяжело привалился к дереву Ксандр. — Это ты всю жизнь по дорогам бродишь, а мы более привычны на палубе стоять, али веслами помахивать. Что хочешь делай, колдун, а ноги не держат. Леший с ним, с чудищем. Пусть приходит, не могу более.
Будута и невольница выглядели куда бодрее. Однако что это могло изменить? Разве только одно…
— Урсула, и ты, прохвост вольнолюбивый, давайте хворост собирать, пока светло. — Олег полез в сумку за кресалом. — Я пока моха сухого поищу да огонь запалю. Коли убежать не можем, нужно хоть караулить по очереди. Чтобы сонными в лапы монстра не попасться, если уж догонит. Любовод, Ксандр, отдыхайте, перед рассветом сторожить будете. А я первым присмотрю…
Темнота сгустилась с неожиданной быстротой — Олег совсем забыл, что находится в тени горного гребня. Пусть и невысокого — но дающего вполне реальную длинную тень. К счастью, к этому времени скромный костерок уже горел, а неподалеку лежала груда хвороста в половину человеческого роста высотой.
— Давай, Будута, отдыхай, — разрешил ведун, когда понял, что в ночном лесу все равно не разглядеть ничего на расстоянии вытянутой руки. — Отдыхай, тебя следующим подниму. И ты, Урсула, ложись.
Холоп не заставил упрашивать себя лишний раз и втиснулся на постеленный поверх земли лапник между Любоводом и Александром, девушка же пристроилась рядом с Серединым. Молча уселась рядом, обхватив руками колени и глядя на огонь. Олег тоже молчал, прислушиваясь к лесу вокруг.
— Ты ведь сделал меня своей женщиной, господин, — где-то спустя полчаса вдруг нарушила тишину Урсула. — Раньше ты сказывал, что продашь меня нетронутой за изрядную цену, что получишь себе прибыток, а меня отдашь в руки хорошего хозяина, в богатый дом. Но все же ты сделал меня своей, господин!
Она откинула голову, скосив глаза на Середина, и улыбнулась.
— Ты сделал меня своей, и я счастлива. Теперь я стану твоей навсегда.
Это было правдой. Не то, разумеется, что она станет частью Олега до гробовой доски, а то, что девочка стала его женщиной. Теперь ведун и сам не очень понимал, как это случилось, но тогда, на каменной площадке, возле которой под слоем мха он потом нашел малахитовое изображение какого-то древнего бога, — тогда Урсула казалась столь желанной, столь прекрасной и неповторимой, такой потрясающей, как никогда ранее. Наверное, из-за восторженной эйфории после ухода медного стража. Ведь все они уже считали себя мертвецами, жертвами мести охранника здешних земель. И вдруг — остались в живых!
— Ты была восхитительна, девочка моя, — искренне вздохнул Олег.
— Но с тех пор ты больше не прикасаешься ко мне, господин! — повысила голос рабыня. — Ты не смотришь на меня, не прикасаешься, не пытаешься мною обладать! Почему? Что я делаю не так? Чем я обидела тебя, господин?
— Интересно, — не удержавшись от сарказма, шепотом поинтересовался ведун. — Если у торков невольницы ведут себя столь требовательно, то каковы же должны быть их жены?
— Тебе повезло, что ты об этом не знаешь, господин, — свистящим шепотом ответила Урсула.
— Тс-с! — приложил палец к губам Олег. — Слышишь?
Девушка замерла, насторожившись, закрутила головой…
— Нет, а что?
— Раз нет, значит, все в порядке. — Середин вытянул из кучи валежника палку, сломал ее пополам, потом еще раз и подкинул в огонь. — Пока ничего не слышно, можно спокойно отдыхать. Главное — не упустить то мгновение, когда появится посторонний звук. Ведь от этого зависит наша жизнь.
— Но там, на реке, где ты нырял за зеркалами, тебе не нужно было прислушиваться к кустам, господин!
— Там мы все были на виду, Урсула, — вздохнул Олег. — Нельзя же заниматься этим на виду! Это выглядит, как приглашение. Раз я так отдыхаю при всех, то это позволительно и прочим.
Невольница ощутимо вздрогнула. Похоже, подобный взгляд пронял ее глубоко и ощутимо.
— И все же ты не прикасаешься ко мне уже несколько дней, господин, — не отступала она. — Много дней, словно и не было нашей близости.
— Да ты никак помирать собралась, Урсула? — поворошил палкой угли ведун. — Каждый день, каждую ночь последней считаешь?
— Сам же ночь слушаешь, господин, — уже без прежней пылкости напомнила рабыня. — А ну, как завтра, али и вовсе сегодня нас истукан медный нагонит? Поубивает всех — и выйдет, что лишь единожды я ласки твои познала.
— Ты, знаешь, девочка, — улыбнулся Олег, — за последние три года меня пытались убить раз сто — получалось это раз десять, из которых два-три раза меня приканчивали точно и окончательно. Что, тем не менее, не мешает мне жить и почивать. Мыслю я, и в этот раз обойдется.
— А если нет?
— А хочешь, Урсула, поспорим? — предложил Олег. — Коли не удастся чудищу со мной управиться, то тебе любое мое желание исполнить придется, а коли справится, то я любое твое выполню. Согласна?
— Хорошо, господин, пусть будет так, — кивнула девочка. — Или я твое, или ты мое… Постой, так нечестно! Если медный страж победит, то как ты мое желание исполнить сможешь? Тебя же убьют!
— Все, — рассмеявшись, отрезал Олег. — Пари есть пари. Ты на него согласилась.
— А если…
— Если он победит, тебе, Урсула, будет уже все равно. — Ведун вытянул руку, пригладил ее волосы. — Ты хорошая девушка, Урсула. Не может быть, чтобы судьба посмеялась над тобой и не позволила стать богатой и счастливой. Ты должна быть везучей, Урсула. Милостью богов твое везение спасет и нас всех. Спи, Урсула, спи. Не стоит так беспокоиться из-за мелочей, когда впереди почти вечность. Спи.
К его удивлению, невольница и вправду заснула. Места на лапнике были все заняты, а потому Середин прижал рабыню к себе и продолжал не торопясь гладить по голове, глядя на весело приплясывающий огонек и старательно вслушиваясь в звуки ночного леса.
Лишь когда над отрогами выползла луна, ведун растолкал холопа, уложил на его место обмякшее тело девушки, а сам вытянулся по другую сторону костра, не столько ища тепла, сколько просто радуясь уюту, растекающемуся от яркого огня.
Проснулся Олег от холода. И от криков. Любовод прижал холопа к стволу дерева и орал тому в самое лицо:
— Из-за тебя, выродок, нас сонными любой тать зарезать мог, зверь порвать, чудище колдовское порубить! Тебя чего ради караулить оставляли?! Чтобы спал ты, как сыч ночной, али чтобы покой общий караулил?!
— Заснул, что ли? — спросонок поинтересовался Середин.
— Да он, друже, — оглянулся купец, — и сам продрых, и других никого не разбудил!
— Хорошо, живы остались, — коротко подвел итог Олег, уселся, нащупал на поясе флягу, выдернул пробку и сделал несколько глотков. — Хорошо. Да только времени жалко. Давайте уходить. Чем дальше убежим, тем больше шансов выкрутиться.
— У-у, нежить, — напоследок замахнулся Любовод, но бить не стал, а вернулся к своим пожиткам, опоясался, хлебнул из фляги, отер усы: — А может, оставить его? Пользы никакой, токмо харчи переводит.
— Надо бы, — согласился Олег, поднявшись и тоже опоясываясь. — Но харчей у нас пока все равно нет. Так что пусть идет пока. Там посмотрим. При крайней нужде на мясо пустим.
Новгородец усмехнулся и спорить больше не стал. Холоп, с изрядным кровоподтеком под глазом, заметно побледнел, но тоже промолчал. Что, учитывая обстоятельства, было совсем неплохо. Еды у путников с собой не имелось, посему вопрос о завтраке тоже не стоял, и минуты через три люди уже двинулись в дальнейший путь.
Лес, с высоты отрога представлявшийся гладким зеленым простором, на деле оказался завален камнями самых разных размеров — от замшелых булыжников величиной с детскую голову до крупных гранитных валунов с трехэтажный дом. И если вторые можно было просто обойти, то на первых у людей то и дело соскальзывали ноги. Уже к полудню каждый из путников успел по паре раз подвернуть ступни, и теперь все хромали на обе ноги.
— Не могу больше, — оступившись в очередной раз, упал на трухлявый осиновый ствол Любовод. — Не могу. Пусть догоняет лучше. Исход един, а мучений меньше получится.
— Не сдавайся, друже, — присел рядом с ним Олег. — Пока борешься, всегда шанс на победу остается. Тот, кто сдается — проигрывает всегда.
— Откуда ей взяться, возможности-то сей, колдун? Нечто способен человек смертный с чудищем бессмертным, неуязвимым, побороться?
— Не колдун я, друже, — покачал головой Олег. — Ведун. Ведаю кое-что, простому люду не известное. Идем, Любовод, идем. Ну, подумай: коли ты тут чашу смертную изопьешь — что с зеркалами нашими будет? Другой кто-то рано или поздно найдет. Продаст твой товар за звонкое серебро, пить-гулять станет на твое богатство. А тебя, сгинувшего, и не вспомянет.
— Топить его надобно было! — оттолкнув ведуна, рывком поднялся купец. — Коли нам не достанется, так и прочим бы в руки не давалось!
— Идем, чего встал? — подтолкнул вперед Будуту Середин. — Шагай, солнце еще высоко.
Однако было ясно, что надолго людей уже не хватит. Не та дорога, чтобы трусцой по ней нестись. Да и бежать от стража Раджафа некуда. Все равно рано или поздно догонит. По реке сплавляясь, шанс уйти от него был. Пешему — ни единого. Нужно решаться на схватку. И делать это сейчас, пока никто ноги себе не сломал или еще чего не повредил. Вот только местность для этого крайне неудачная. Валуны, каменная крошка. Земля встречается лишь на небольших прогалинках между скальными выступами. Как, из чего лес вокруг растет — уму непостижимо.
— Проклятье! — Любовод свалился снова, схватился за ногу, лицо его скривилось от боли. — Проклятье Чернобогово на моей голове! Не могу больше, не хочу. Уходите.
— Как у тебя язык-то поворачивается! — опять присел рядом Олег, пощупал ногу. — Кость цела. Стало быть, страшного ничего не случилось. Идем!
— Не пойду, колдун, — покачал головой купец. — К чему мученья, коли конец един? Часом раньше, часом позже. Ты за меня не бойся, друже. Все там будем. На Калиновом мосту ныне же встретимся. А хочешь, я тебя и там обожду?
— Нет, Любовод, у реки Смородины ты меня дождешься не скоро, — выпрямляясь, вздохнул ведун, огляделся. — Ксандр, валун за соснами видишь?
— Который?
— Ну, бурый, мхом обросший. Сажени четыре в высоту.
— То же не валун, то скала будет…
— Да хоть обелиск, какая разница? Давай, помоги друга моего поднять, да к камню подвести. Будута, веревку не потерял? Урсула, а ты?
— Нет, господин, — провела девушка рукой себе по поясу.
— Отлично, тогда вперед. Давай, друже, на плечо мне обопрись.
— Какой же ты упрямый, колдун, — поморщился новгородец. — Не нужно мне плеча, сам дойду, коли недалеко. Но хоть там ты мне покоя дашь?
— Дам, дам. — Середин отпустил купца и пошел вперед. — Догоняй, все там отдохнем. Будута, веревку разматывай!
Взятый холопом конец имел в длину саженей шесть, может, чуть меньше. Олег привязал к нему веревку, снятую с девушки, удлинив примерно до десяти, небрежно приладил поднятый из-под ног камень, швырнул вверх. Первая же попытка принесла удачу — снаряд перелетел через валун, звонко цокнув обо что-то с той стороны.
— Отлично, держи, — отдал Олег конец веревки холопу. Сам обогнул гранитный монолит, без труда выпутал камень, отбросил в сторону, потом натянул веревку.
Послышался шорох, стук, испуганный женский визг. Ведун, ругнувшись, кинулся обратно:
— Что случилось?
Урсула указала себе под ноги. Там валялся почерневший от непогоды и въевшейся в кость грязи человеческий череп.
— Он упал сверху, господин…
— Сверху? — Олег поднял голову, погладил гранитный отвес. — Многозначительное начало. Ладно, может, еще что интересное там найдется. Ксандр, давай тогда ты первым наверх забирайся. Осмотришься, остальным подняться поможешь. Друже, как твоя нога? Подняться сможешь?
— Э-э, на мачту в бурю лазил, а уж тут… — обиделся купец.
— Тогда мы с Будутой с той стороны конец придержим. А то вы каждый, как мы двое, весите. Потом Урсула.
— Понятно, — кивнул кормчий, поворачивая пояс так, чтобы меч болтался позади, и взялся за веревку.
Середин с холопом обогнули валун, натянули конец с другой стороны. Вскоре он задергался в такт рывкам поднимающегося Коршунова. Небольшая передышка, и веревка задергалась снова, потом еще раз.
— Урсула, ты наверху?
— Да, господин!
— Давай теперь ты, — послал Будуту ведун.
Тот кивнул, убежал за камень. Веревка натянулась, задергалась. Ослабла.
— Залез? Ксандр, теперь ты держи.
Олег рванул конец, убеждаясь, что он не проскользнет под нагрузкой, потом подпрыгнул, упершись ногами в стену. Перебирать руками не пришлось — веревка сама устремилась наверх, и через несколько секунд он ступил на почти плоскую вершину валуна. Кормчий, полностью вытянув веревку, привычными движениями смотал конец в бухту, бросил на камень и посторонился:
— Ты их искал, колдун?
Посередине площадки, раскинувшись, словно загорая, лежали два человеческих костяка. Лежали, похоже, очень давно. Никаких следов одежды не осталось. Чахлая травка, вылезающая из зеленого влажного мха, проросла между ребрами, да и мох успел высоко подняться на кости, почти полностью скрыв ноги и руки.
— Вот тебе и дикие места… — пробормотал Олег. Его внимание привлекла черная палочка длиной в ладонь, впившаяся изнутри в ребро одного из скелетов. Ведун осторожно просунул руку снизу, через бывшую грудину, потянул палочку к себе. Костяк легонько зашелестел, словно сползающая со стола бумага, и рассыпался, оставив в ладони Середина холодную стрелку, остро заточенную с одной стороны и имеющую небольшую прорезь с другой.
— Что это? — придвинулся купец.
— Обсидиан, — зачесал в затылке ведун. — Ну-ка, давайте еще пошарим.
Разворошив мох, они нашли еще три такие же стрелки под другим скелетом, а также множество черных стеклянных осколков. Один из них сохранил в своей прорези полусгнившую деревянную пластинку.
— Оперение… — ошеломленно пробормотал Олег, приложив осколок к комельку уцелевшей стрелы.
— Как же ими стреляли? — не понял Ксандр. — Они же хрупкие, что глина. Для лука коротки, в самостреле рассыплются при выстреле-то.
— В самостреле их тетивой, само собой, расколет, — согласился ведун. — А вот коли с высоты большой сбросить, то разгонятся не хуже камня из пращи. О камни или дерево, конечно, разобьются. А вот в тело человеческое войдут. Оно ведь, Ксандр, мягкое. Его и стеклом порезать не трудно.
— Сказывали купцы греческие, — вспомнил Любовод, — в морях их острова есть, на коих птицы живут с крыльями бронзовыми, а перья из меди растут. Коли корабль близко к тем островам подплывает, перья свои птицы сии с высоты на моряков бросают. А как всех побьют до смерти, то спускаются и насыщаются мясом теплым.
— И голоса у птиц этих сладкие, что мед, — кивнул Середин. — Я про пичуг этих тоже слыхивал, сиренами их кличут. Правда, здешние стрелы не совсем медные. Но идея явно отсюда в Элладу приехала. Интересное, однако, открытие…
Он поднял глаза к небу, прикрыв от солнца глаза ладонью, словно ожидал увидеть голубей с каменными крыльями и обсидиановыми перышками, отмахнулся:
— Времени заполдень уже. Коли не ошибаюсь, седьмой день сегодня идет?
— А вроде как шестой, — негромко усомнился кормчий.
— Тогда еще поживем, — усмехнулся Середин. — Ну что, бедолаги. Надеюсь, путь ваш через Калинов мост был простым и быстрым, никто вам пути не преграждал, за грехи прежние расплаты не требовал. Так и вы на нас зла не держите. Мертвым — мертвое, живым — живое.
Он вздохнул и осторожно подтолкнул скелеты к самому краю площадки. Ксандр перекрестился:
— Имени, жаль, не знаю. Поминальной молитвы не прочитать.
— Как вернешься, службу заупокойную закажешь, — утешил его ведун.
— А вернемся ли?
Олег промолчал, вытянувшись на жестком камне. У него тоже изрядно болели истоптанные, многократно вывихнутые ноги. Что бы там друзья торговые про его бродяжничество ни сказывали, но скитался-то он не пешком, верхом катался. А потому и от долгих пеших прогулок отвык.
— Дров для костра надо было припасти, — уселся рядом Любовод. — Тоскливо без очага на отдыхе.
— Зачем лишняя морока? — пожал плечами ведун. — Камень и так теплый, а готовить нам нечего. Сегодня я еще потерплю, а завтра придется кого-нибудь за грибами посылать…
— А почто за грибами? — встрепенулся Будута. — Нетути тут грибов! Камни одни кругом! За весь путь ни единого не встретил!
— Значит, на охоту отправишься, — решил купец.
— Какая охота, боярин? — затряс Олега за ногу холоп. — У нас ни луков, ни коней, ни рогатин нету…
— Никак идет кто-то? — повернулась назад, к отрогу, Урсула.
Все мгновенно замолчали. В наступившей тишине стало слышно мерное поскрипывание.
— Да то деревья от ветра хрустят, — нервно хихикнул Будута.
Словно в ответ, застучали, перекатываясь, камешки, что-то жалобно затрещало, секундой позднее — снова.
— Идет… — только и смогла выдавить из себя девушка.
Опять треснули, раскалываясь под огромной тяжестью, мелкие камушки, меж чахлых сосен, кое-как зацепившихся за здешний негостеприимный грунт, мелькнуло красноватым отливом нечто золоченое, тут же скрылось за скальным уступом, появилось снова. Еще несколько шагов, и из-под крон к валуну вышел страж Раджафа — воин, полностью выкованный из красновато-золотистой бронзы, ростом немного выше человеческого, непропорционально широкий в плечах. В его не знающей усталости длани был зажат меч размером с двуручный, вместо глаз из-под медной личины смотрела бездонная мертвая чернота.
Страж остановился перед гладкой стеной валуна, провел по ней левой ладонью, словно хотел убедиться — действительно ли перед ним непреодолимый гранитный монолит. Повернул, обошел убежище путников по кругу. В том месте, где наверх поднимался Середин, опять потрогал камень. Двинулся дальше. Дважды обогнув валун, медный воин вскинул голову, затем вернул ее в обычное положение, глядя прямо перед собой, перехватил рукоять меча обеими руками, вскинув лезвие вверх перед лицом, и замер недвижимо, даже не сделав попытки подняться.
— Ну вот, так я и думал, — облегченно перевел дух Олег и нащупал головку засунутого за ремень молотка. — Он не смог подняться по отвесной стене.
— И что теперь делать, колдун?
— Отдыхать, друже, — сладко зевнул Середин. — Ты же сам просил покоя и отдыха!
— А как же страж?
— Он будет ждать. — Ведун вытянулся, заложил руки за голову. — Алгоритм простой: если в убежище жертвы не удается проникнуть, нужно просто ждать. Страж мертвый, он может ждать вечно. Жертвы живые, они хотят есть и пить. Им тоскливо взаперти. Рано или поздно им понадобится покинуть свое укрытие. И тогда воин исполнит свой приговор. Он чувствует, что мы здесь, что попали в ловушку. Ему все равно, когда он нас убьет — через минуту или через год. Так к чему лишняя трата сил?
— Ты так легко об этом говоришь!
— А чего беспокоиться, друже? — пожал плечами Середин. — Здесь мы в безопасности. Зачем вступать в трудный поединок уставшими, если можно спокойно отдохнуть?
— А ты управишься с ним, колдун? — Подойдя к краю валуна, купец взглянул на магического защитника правопорядка. — Опосля, когда отдохнешь?
— Не знаю, друже. Но я попробую.
— Отчего же в прошлый раз не пробовал? — оглянулся на него Любовод. — Тогда, в лесу, когда он нас нагнал и моряков моих порубал?
— Ты знаешь, друже… — Олег немного помолчал, прикидывая, как лучше объяснить. — Ты знаешь, когда тебя рубят мечом, это не самое удобное время, чтобы творить ритуалы и читать заклинания. Опять же, сразу всего нужного и не вспомнишь, да и предметы для обряда еще найти надобно.
— А ныне готов ты для обряда своего? Управишься?
— Я попробую, — повторил Олег. — Ежели мне кто-нибудь поможет…
— Какая подмога тебе от нас потребна, колдун?
— Простая… Но трудная… — Олег, вздохнув, поднялся и сел, обхватив колени. — Для ритуала мне понадобится время. Немного спокойного времени для выполнения тайного действия и произнесения слов. Значит, на это время кто-то должен истукана отвлечь.
— Как? — Купец все еще стоял над медным стражем. — Этакое чудище прихлопнет, как муху, слова сказать не успеешь. Вон, и не смотрит на меня, не шелохнется даже.
— Ходит он медленно, Любовод. Нагоняет не скоростью, а неутомимостью. Не ест, не пьет, не спит. Только идет, идет, идет. Ничто живое так не умеет. Рано или поздно свалится. Но на малых расстояниях от него убежать не трудно. Если кто-то спрыгнет с этой стороны и побежит прочь, то истукан погонится за ним. Человек пробежит по большому кругу и вернется. Ему сбросят веревку и поднимут назад. А я тем временем спрыгну с другой стороны и, прежде чем медный воин вернется, успею совершить обряд.
— Я никуда не полезу!! — взвизгнул Будута. — Нет, не полезу! Не хочу к истукану! Не пойду. Не по-ойду-у-у!!! — Холоп попятился от спутников на самый край валуна и только чудом не свалился вниз. — Почему меня? Меня почто? Я тоже живой! Я тоже жить хочу! Я не пойду к нему!!!
— Одному мне не справиться… — вздохнул Олег. — Никак.
— Я помогу тебе, господин! — вскинула острый носик Урсула. — Я уведу чудище, а ты меня опосля спасешь!
— Куды девке по лесу бегать? — крякнул кормчий. — Ноги коротки, да дыхалка хилая. Я его уведу, колдун. Мыслю, на пару верст меня хватит. — Ксаидр расстегнул пояс, кинул на камень: — Все едино, коли нагонит, пользы от меча никакой. Вы токмо, как вертаться стану, веревку зараз кидайте и назад со мной тяните. Бо самому взбираться медленно.
— Сейчас, что ли, собрался? — Ведун опять глянул на небо. — Хотя полдень миновал недавно. Отчего и не сегодня? Олег вытянул молоток, достал из поясной сумки гвозди, а ремень с саблей опустил рядом с мечом. Ксандр был прав: коли заговор не поможет, сабля от чудища уже не спасет.
— А гвозди-то тебе зачем, колдун? — заинтересовался купец.
— Долго объяснять, друже, — отмахнулся Олег. — Пока все перескажешь, и азарт весь пройдет. Так что скажешь, Александр? Идем?
— Идем, колдун… — Подойдя к краю валуна с противоположной от стража стороны, кормчий широко перекрестился, опустился на корточки и ловко спрыгнул.
Тут же внизу захрустели придавливаемые медными ногами камушки.
— Беги, младший, беги! — крикнул Любовод, перебегая площадку.
Несколько долгих мгновений казалось, что кормчий пропал — но потом мимо рябинки промелькнула его спина, и белое пятно рубашки стало удаляться в западном направлении. Следом тяжело зашагал медный монстр.
— Не догонит, — облегченно выдохнул Будута. — Не, не потянет. Куда ему супротив наших? Что барашку за скакуном мчаться.
— Следующим ты побежишь, — пообещал Любовод, и холоп тут же осекся.
Уже через полминуты сверкающая спина стража скрылась среди стволов и ветвей. Ведун вздохнул, отошел на другой край валуна, присел, закрыл глаза, сосредотачиваясь и вспоминая нужные слова.
— Может, не надо, господин? — жалобно спросила невольница.
Олег не ответил, чуть качнулся вперед, заскользил вниз и через мгновение мягко приземлился на ноги. Тут же двинулся в сторону отрога, внимательно вглядываясь в землю. Камни, камни, крошка, пыль, песок. Вот показался пятачок черной земли, выстеленный множеством коричневых прошлогодних березовых листьев. На нем сохранились два отпечатка сапог. Судя по размеру — Ксандра или Любовода.
— Проклятье… — невольно вырвалось у Середина. — А страж, что, по воздуху летел?
Дальше опять начинались покрытые мхом каменистые россыпи. На тех местах, куда ступала нога человека или истукана, мох оказался смят, а то и содран — но пользы от такого знания ведуну не было.
Олег ускорил шаг, торопясь к очередной земляной проплешине, что вся заросла усыпанной красными кисточками смородиной… Нет, ничего. Люди, не желая продираться через ветки, обогнули земляной участок по плотно слежавшимся валунам, медный воин, похоже, прошел там же.
— Господин!!! — разорвал мерные лесные шорохи девичий крик. — Господин, он возвращается!
— Электрическая сила… — Ведун перешел на бег трусцой, стреляя глазами по сторонам.
Камни, камни… слежавшийся песчаник, каменная крошка. Земля… Никаких следов! Разве они проходили не здесь? Неужели он что-то перепутал, заблудился?
Времени на колебания не оставалось, и потому Олег продолжал трусить в том же направлении, по пути, что они преодолели сегодня днем.
Вот опять продолговатая низинка меж камней, в которой скопилось изрядное количество перегноя. Здесь успели обосноваться две могучие сосны и пара чахлых из-за нехватки света березок.
— Есть!
Да, именно здесь, по мягкой земле, прошли путники, слегка перемешав верхний слой. Но поверх этой тропки виднелись широкие и глубокие отпечатки многократно более тяжелого существа.
— Господи-и-и-ин!!! Он за тобой!!! Он идет за тобо-о-ой… — послышался издалека предупреждающий крик.
— Пусть идет…
Ведун опустился на колени возле глубокого отпечатка, расчистил его от опавшей листвы, содрал через голову рубаху, откинул в сторону. Зачерпнул горсть земли, сыпанул немного себе на голову, обтерся частью по груди, под мышками, по плечам, поклонился, ткнувшись лбом во влажный перегной:
— Тебя зову, матушка Триглава, к тебе словом, душой и мольбой своей кланяюсь. Из тебя мы все выходим, в тебя уходим, милостью твоей питаемся, по тебе же и ступаем, и спим на тебе, и дома свои на тебе ставим…
За спиной хрустнула ветка. Застучали, пересыпаясь, камушки.
— Ты, Триглава, опора и жизнь наша, тебя, ровно мать свою и отца, чтим… — Ведун снова поклонился, просыпал перемешанную со своим потом землю вокруг расчищенного следа: — Дай мне, сыну своему, милость малую. Удержи странника, след сей оставившего, на себе до скончания века. Не дай ему ни в небо унестись, ни в пропасть скатиться, ни в омуте утонуть, ни в гору подняться…
Шаги позади приближались, Середин слышал уже не отдельные потрескивания сминаемой поросли, а каждое касание к камням тяжелых медных ступней.
— Держи его, Триглава, на себе волею своей и моим словом. И след его держи, с места не выпусти! — Ведун перехватил в пальцы один из квадратных кованых гвоздей с обратными зазубринами, поставил его в середину глубокого следа и одним ударом молотка вогнал по самую шляпку. Замер, ожидая продолжения и невольно втянув голову в плечи.
Ничего не происходило.
Тогда Олег медленно поворотился назад. Страж Раджафа возвышался шагах в пятнадцати, за двумя молодыми березками, что навалились друг на друга, словно обнимаясь. Медный воин пытался оторвать от земли левую ногу.
— Вернусь домой, Триглава, в твою честь в первой же деревне всех от мала до велика хлебом накормлю и пивом напою вдосталь. Весь день пировать станут и здравицы тебе кричать, — поклялся ведун и на коленях переполз к следующему следу.
Расчистил, зачерпнул земли, обтерся, произнес молитвенное заклинание и прибил к земле след второй ноги чудища. Имея дело с такими врагами — лучше перестраховаться. Затем Олег собрал старую опавшую листву, замаскировал завороженный след — а то ведь найти кто-нибудь сможет да монстра освободить. Разворошил, сравнивая с землей, остальные следы и облегченно поднялся. Оглянулся на беспомощно замершего медного воина: — Извини, брат, так получилось. Быть бессмертным и неуязвимым неплохо… Но вот только все порождения магии куда чувствительнее к колдовству, нежели обычные существа. Теперь тебе придется постоять здесь. Не очень долго. Всего одну маленькую вечность.
Истукан не шелохнулся, ничего не ответил и вообще никак не отреагировал на слова, словно и не слышал. А может быть, и вправду не слышал: общаться с жертвами для палача совсем не обязательно. Так зачем Ражафу наделять его таким даром?
— И все равно — прощай, — кивнул ему напоследок Олег и, обойдя опасного врага по широкой дуге, направился к валуну.

Смолевники

— Эй, наверху! — подойдя к валуну, постучал по нему ладонью ведун. — Все целы?
— А то! — довольно отозвался кормчий. — Токмо язык на плече. А ты как, колдун?
— С виду вроде как цел.
— Веревку кидать?
— Коли костра разводить не хотите, то кидай. А коли погреться у огня намерены, то сами прыгайте.
— А чудище где? — поинтересовался Будута.
— А здесь где-то, — усмехнулся Середин. — Слезай, поищешь…
Послышался шорох, бряканье, вниз спрыгнул Любовод, следом кормчий. Спустя несколько мгновений, шелестя шароварами по гладкому камню, на землю соскочила Урсула, протянула хозяину пояс с саблей.
— Спасибо, девочка моя. — С оружием ведун сразу почувствовал себя бодрее. — Так что, мужики, дальше двинемся, али все-таки тут на ночлег встанем?
— Ужели одолел ты истукана бессмертного, колдун? — переспросил Любовод.
— Одолеть не одолел, — признался Середин, — но в трех соснах заблудил. Так что вы в ту сторону лучше не гуляйте. Как бы опять на волю не выпустить…
— И не погонится он за нами более?
— Нет, не погонится. — Ведун не удержался и расплылся в довольной улыбке. — Но за то дело я Триглаве обещал в ее честь по возвращении пир устроить и в первой встреченной деревне всех накормить досыта и напоить допьяна.
— Ну, так это я подсоблю, — с готовностью согласился купец. — Мы люди честные. Коли кто к нам с добром, то и мы со всей щедростью отквитаемся. А уж Триглаве, матушке нашей…
Любовод опустил было руку, чтобы зачерпнуть землю — но под ногами валялись только мелкие камушки.
Наверху опять послышался шорох, посыпалась пыль.
— Эй, Будута! Коли спрыгивать собрался, то веревку взять не забудь! — предупредил Олег. — А то как мы потом назад поднимемся?
— Нечто я совсем дурной, боярин? — Мимо промелькнули ноги холопа, Будута громко шлепнулся подошвами, но устоял и гордо продемонстрировал бесформенный тюк. — Усе понимаю. Вот она, веревка!
— Смотай пока, еще пригодится, — распорядился ведун. — Так что, мужики, дальше пойдем? До заката еще часа четыре будет.
— Который день с пустым брюхом убегаем, колдун, — погладил себя по животу купец. — Может, сперва харча какого наворожишь?
— Говорил я, утром нужно со стражем справляться, — хмыкнул Середин. — Пока медное чучело рядом бродило, на голод никто отчего-то не жаловался.
— Я, колдун, пока бегал, вроде как выводок кабаний спугнул, — махнул в северном направлении кормчий. — Хрюкал кто-то и ломился. Токмо мне тогда не до любопытства было…
— А как же мы его добудем, вепря-то? — подал голос Будута. — У нас ни луков, ни рогатин нет. Да и не подпустят на копейный удар кабаны.
Олег и Ксандр переглянулись, одновременно снисходительно покачали головами:
— Вот она, холопья жизнь-то! — отметил ведун. — Привыкли на всем готовом у князя харчеваться, не знают, как зверя в лесу взять. Веревку смотал, умник?
Путники отрезали от конца три куска в сажень длиной, распустили их на пряди. Получилось почти сорок отрезков тонкой, но еще достаточно прочной нити. Работы — на полчаса.
— Ну, — закончив вязать, закинул на плечо пучок нитей Любовод. — Показывай, где тут у тебя поросята хрюкали?
Путники двинулись за кормчим через низкие заросли молодых березок и рябины, перевалили небольшой взгорок, сложенный из плотно подогнанных камней — а может, скального массива, растрескавшегося от солнца и ветра. Дальше дорога пошла вниз, по черной, сальной земле, из которой так и перли орешники, клены, липы и осины. Пройдя с полверсты, Ксандр остановился, указал вперед:
— Гляньте, что это там растет?
— Вроде как дубы высятся, — прищурился купец. — Мыслю я, коли хрюшки сюда и бегают, то именно к ним.
— Вот и я так решил, — кивнул кормчий. — Тогда место сие стороной обойти надобно, дабы не спугнуть зверье раньше времени.
Путники повернули вправо и, не теряя могучие кроны из вида, обогнули их, зайдя с северной стороны.
— А вот и тропа звериная… — указал Ксандр на пробитый среди смородиновых кустов ход. — Значится, отсель и начнем.
Поставить силки — дело несложное. Обычная веревочная петля, развешанная на ветвях на высоте немногим ниже колена, да концом привязанная к любой крепкой ветке или корню кустарника. Вешали снасти в пять рук, а потому управились всего за четверть часа. Четыре петли путники поставили на самой тропе, остальные — в кустах по сторонам от нее, закрывая все пригодные для прохода лазы. А затем так же тихо отступили по дуге назад, к югу от дубравника. Выбрав место для начала охоты, люди разошлись друг от друга шагов на сто — не то чтобы далеко, но и не близко, оставшись на грани видимости в редком лесу, что поднялся на каменистой земле.
Первым взвыл по-волчьи Ксандр, после чего все дружно двинулись к дубам, воя, гавкая, просто крича и стуча подобранными палками по стволам деревьев. Неспешный путь по прямой занял заметно меньше получаса. Когда путники подошли к силкам, то обнаружили, что из четырех десятков ловушек добыча попалась всего в две. Правда, это были не кабанчики, а всего лишь олени — глупые подростки немногим больше пуда в каждом. Однако на пятерых, даже голодных, людей — очень даже неплохо.
Силки, разумеется, снимать никто не стал. С добычей путники вернулись к валуну и в уже надвигающихся сумерках запалили костер. Несчитанное количество валежника, мяса вдосталь, да соль, перемешанная с перцем, в сумке чуть ли не у каждого — что еще нужно человеку для счастья?
Первого оленя оприходовали довольно быстро, разделав на ломти и зажарив на углях. Второго, освежевав, насадили на ореховый вертел, повесили над слабо тлеющим костром и, уже не спеша, стали пропекать целиком.
— Ну что? — поинтересовался Олег. — Завтра дальше двинемся, али пару деньков отдохнем, пока все спокойно?
— Куда дальше-то? — не понял Любовод.
— Ну, на север, до ближайшей реки, — напомнил о первоначальных планах ведун.
— А сундуки как же — на себе нести? По неведомым путям, неведомо сколько ден?
— Какие сундуки?
— Как какие, колдун? С зеркалами!
— А-а, — вспомнил Середин, объедая пусть недожаренный, но щедро посоленный окорок. — С теми, что на берегу схоронены? А ты чего предлагаешь, друже?
— Еще плот свяжем, — процедил купец, обсасывая тонкие ребрышки. — Свяжем, загрузим, да и дальше поплывем.
— А коли лучники нас опять ссадят?
— А че нам лучники, коли стража медного ты уже укротил? С одного сгонят, другой свяжем. Веревки есть, а зеркала любую цену отобьют, это я тебе удачей клянусь!
— Не клянись. Стрелки нас у каждой излучины с плота сгонять могут. Сундуки каждый раз спасать придется, а это вопрос удачи, не к ночи будь помянута. Да и замучимся у каждой излучины новый плот вязать, никаких веревок не хватит. Не проще ли будет взять их и на север унести. Не очень удобно, но мороки все едино меньше.
— А знаешь ли ты, колдун, сколько верст нам топать придется? Может статься, тут уж не на месяцы, а на годы счет пойдет!
— На годы не пойдет, — крутанул головой Середин. — Мы же не за океаны уплыли! Земли тут все близкие, за год всяко обернемся.
— Дались вам эти плоты, други, — неожиданно вмешался в разговор кормчий. — Рази плот — это судно для пути дальнего? Вот ладья — это судно! На ней ни лучники не страшны, ни ветер с непогодой, ни течение встречное.
— Да нет у нас ладьи, Ксандр, — громко хмыкнул Любовод. — Ужели не заметил?
— От лучников завсегда али щитами завеситься можно, — невозмутимо продолжал кормчий, — али за борт укрыться. С парусом и по морю идти легко, ничего не боясь, да и вверх по реке, коли повезет, до Руси проскочим.
— Нет у нас ладьи! — повысил голос купец. — Нетути! О сем и речь!
— Ладей нет, — пожал плечами Ксандр, — а стругов на реке мы заметили изрядно. Коли страж медный их более не стережет, так отчего не взять хоть един? Властители здешние нас двух ладей с товаром лишили. Почему же нам в уплату за се один струг ради возвращения к родному причалу не забрать? Чего нам опасаться, хозяин?
— А ведь верно, колдун… — после короткого размышления решил Любовод. — Отчего на струге не вернуться? И зеркала заберем, и по морю Хазарскому от здешней реки до Волги легко дойдем. А милостью Похвиста — так и по самой реке к дому поднимемся, ни на чью милость не полагаясь…
— Может, все же пешком на север?
— В ногах правды нет, колдун! — тут же отреагировал купец.
— На севере места неведомые, — сходу поддержал кормчий, — а здешнюю реку мы ужо проведали. По ней и уходить надобно, коли спастись желаем.
— Ладно, пусть так, — отступил Середин. — Но где вы струг-то возьмете? Здесь поблизости на реке ни единого города не стоит!
— Дык, проще до ближнего города налегке подняться, — встрял в разговор холоп, — а потом на струг товар погрузить, нежели с товаром в руках завсегда бегать. Тяжелы сундуки-то, однако. Я уж отпробовал…
— Нечто у тебя серебра в избытке, чтобы струги тут покупать?
Мужчины в ответ многозначительно промолчали, глядя по сторонам.
— Нехорошо, вообще-то, грабежом промышлять, — оказавшись в меньшинстве, неуверенно предположил Середин.
— Две ладьи с товаром они у меня утопили, — напомнил Любовод. — Так что же, я теперь простой лодки взамен взять не могу? Опять же, колдун, истукана медного нам более бояться ни к чему. Так отчего не взять?
— Классная философия. Если сосед не может дать в морду, то отчего бы не забрать у него корову?
— Особливо, коли за день до этого сосед у тебя трех коней зарезал, — ввернул кормчий.
Ведун вздохнул, глядя на запекающуюся тушку. С одной стороны, откровенный грабеж всячески претил его совести. С другой… С другой стороны, ожидал их пеший путь через неведомые земли, что вполне могут оказаться непроходимыми, так что драгоценный товар придется бросить из-за его, в общем-то, и не такого большого веса. Вернуться по воде, знакомым путем, своим ходом, да еще и с прибылью, было куда соблазнительнее. К тому же, кровь уже пролилась. А там, где разговор ведут мечи, действуют совсем другие законы…
— Ладно, — кивнул Олег. — Пойдем к городу, разживемся каким-нибудь плавсредством.
— От и верно, друже! — обрадовался Любовод. — Чего таращишься, холоп? Снимай с огня снедь. За сегодня я уже подкрепился, теперь за вчера и позавчера поесть надобно!

* * *

Утром путники отправились снимать силки и обнаружили в них двух среднего размера олених и отчаянно визжащего темно-темно-коричневого поросенка, ухитрившегося затянуть петлю задней ногой. Порося в наказание за невезение немедленно предали смертной казни, отправив запекаться целиком в тут же разведенном костре, одну из олених отпустили — мяса на первое время и так хватало, — другую освежевали. Она все равно успела задохнуться.
Подкрепившись, люди двинулись в путь. Дабы не напороться на лучников, решили прямо к реке не выходить, а сперва подняться вверх по течению верст на десять. Теперь, когда по пятам не гнался медный мститель, дорога казалась вполне удобной — не такой уж холмистой, не такой уж и каменистой. Иди себе спокойно, да смородину красную с кустов срывай. С двумя привалами на отдых и еду, за день удалось одолеть все двадцать верст, а потому к реке решили пока не поворачивать. Тем более что по пути им встретились два ручейка, и свежая вода имелась в достатке. Однако на второй день река сама вышла к людям: после того, как они миновали очередной каменистый, поросший редкими соснами взгорок, впереди открылась широкая сверкающая лента.
До вечера путники двигались вдоль берега, поглядывая на другую сторону: а ну, опять дозор воинский встретится? Но когда река снова отвернула к югу, люди пошли прямо и расставили силки возле попавшегося на пути орешника — здесь свинята тоже должны любить кормиться. И опять вместо кабанчиков в петли попались две лани и молодой заяц. Отказываться от такой добычи никто, разумеется, не стал. Как известно, лучший способ сохранить продукты — это сложить их в живот. Поэтому, наевшись до отвала вечером и утром, с собой люди взяли только половину оленьей тушки, подсоленную и хорошенько пропеченную. Еще один переход — и река вновь вернулась к их ногам.
— Так и просится, чтобы по ней поплыли, — оглянулся на ведуна Любовод. — Глянь, как ластится.
— Просит — значит, поплывем, — пожал плечами Олег. — Интересно, сколько нам еще до ближайшего города топать? А, кормчий?
— Мыслю, еще неделю, а то и более. Земля — не море. Никогда не угадаешь, каков путь окажется.
В этот раз осмелевшие путники развели огонь прямо на берегу, на дне выходящей к воде лощинки между скалами. И ничего — никто не появился разузнать, что за люди бродят, никто мимо ни разу не проплыл.
Утром, прикончив остатки оленины, они пошли дальше, но вскоре после полудня остановились ради охоты — слева за холмами Урсула заметила дубовые кроны. В этот раз боги оказались милостивы к детям своим, и в силки, запутавшись сразу в двух близко поставленных петлях, попала настоящая упитанная хавронья пудов пяти веса. Естественно, на разделку, приготовление и копчение добычи ушел остаток дня — зато последующие двое суток проблем с едой уже не было. Правда, третий переход пришлось начинать на пустой желудок. Сотоварищи уже подумывали о новой остановке для охоты, когда в минуту безветрия до их слуха донеслись человеческие голоса.
— Ужели дошли? — не поверил Ксандр. — Ведь болота большого еще не миновали, в котором вы стража пытались утопить.
— Может, рыбаки какие заплыли… — Олег проверил, как выходит сабля из ножен. Не то чтобы рубиться собрался, но так, на всякий случай. Ведь несколько дней по камням стучал, а не вынимал ни разу. Мало ли погнуло, прижало где?
— Рыбаки — это хорошо, — встрепенулся купец и тоже проверил, не закис ли меч. — Интересно, на лодке или баркасе каком?
Осторожно ступая, путники двинулись на звук и вскоре с высоты обрывистого скального берега увидели на реке два стоящих бок о бок судна. Не таких больших, как ладьи — всего метра три в ширину и около семи в длину, с высоко задранными носом и кормой, болтающимся сбоку рулевым веслом, четырьмя рядами скамей для гребцов и складной мачтой, уложенной сейчас вперед вдоль корпуса. Команды отдыхали — часть дрызгалась в воде, часть занималась чем-то на берегу возле костра.
— На ловца и зверь бежит, — тихо отметил Ксандр.
— Они ведь меня грабят… — изумленно пробормотал Любовод. — Они у меня товар воруют. Тати! Разбойники! Ты глянь, глянь, колдун. Это ты за них, татей бессовестных, заступался?
Только после слов купца Середин сообразил, что купаются мужчины внизу не просто так, а целенаправленно ныряют в одном и том же месте, что на берегу разложены для просушки клинки мечей, кинжалы с узорчатыми рукоятями, копейные наконечники, чеканные умбоны для щитов. Разглядел и зажатый между камнями кончик мачты. Судя по всему, команды стоящих у берега лодок умело опустошали трюмы утонувшей новгородской ладьи.
— Ну, я им сейчас… — схватился за оружие Любовод. — Будут знать, как на чужое добро лапы свои грязные накладывать.
— Обожди, — посоветовал Середин. — Сейчас не нужно. Потерпи до вечера. На ночь они оружие под росой не оставят, в трюмы попрячут. Куда еще? Амбаров ведь на берегу нет. Вот мы лодку вместе с твоим товаром сразу и заберем.
— И то верно, — согласился купец. — Токмо на тот берег поперва перебраться надобно.
— Вот этим для начала и займемся.
По вполне понятным причинам, рубить для плотика деревце путники не стали. Пришлось идти вверх по течению в поисках подходящего валежника. Связав вместе несколько найденных толстых ветвей, путники сложили на получившееся корявое сооружение свое оружие, вошли в реку и поплыли, придерживаясь за выступающие концы сучьев. А затем, отойдя в лес, расположились на полянке, подсыхая на солнце и дожидаясь темноты.
Олег незаметно для себя успел погрузиться в сон, когда его плеча легонько коснулась рука. Он открыл глаза и увидел над собой Ксандра, прижимающего палец к губам.
— Ты чего? — шепотом поинтересовался ведун.
— Опасаюсь, как бы ты спросонок не крикнул чего. Ночью звуки далеко разносятся…
В небе висела огромная яркая луна, так что заклинание на кошачий глаз Олегу не понадобилось — и так все было неплохо видно. Пройдя вдоль берега, они наткнулись на тропку, проломанную в кустарнике искателями подводных сокровищ, свернули на нее. Вскоре впереди показался костер, возле которого сидели три человека. Двое негромко разговаривали, третий копался в углях. То ли прокаливал что-то, то ли запекал. По сторонам, завернувшись в тряпки, спали несколько товарищей. Но явно не все.
— Значит, остальные ночуют на лодках, — еле слышно сообщил ведун. — Что делать станем?
— Что замыслили, то и станем, — отозвался Любовод. — Жаль, без шума не получится. Но сие не ратники, урона причинить не смогут. Главное — в оставленной лодке днище зараз пробить, дабы в погоню не устремились. У них гребцов больше, не уйдем.
Мужчина, копавшийся в углях, привстал, уставился, как показалось, прямо Олегу в глаза, прислушался. Но налетел ветер, покачал ветки, зашуршал листьями, плеснул о борт лодки слабой волной. Человек успокоился, сел обратно. Ведун кивнул, и путники цепочкой двинулись вокруг лагеря к берегу.
Лодки стояли там же, где и днем — одна сидела днищем на отмели, вторая была принайтована к ней борт о борт. Возле сходней скучал местный с сулицей в руках. А может, в здешних землях этот огрызок считался полноценным копьем?
— Сходни — это хорошо, — тихо отметил Середин. — Без них не так просто заскочить внутрь будет. Ну что, мужики? Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Пошли.
Прятаться на широкой вытоптанной прогалине смысла не имело. Олег выпрямился во весь рост и направился к судну.
— Вы кто такие? — широко зевнул, поднимаясь навстречу, караульный.
— Ксандр… — оглянулся на кормчего Олег. Парень кивнул, шагнул к сонному караульному, резко выбросил вперед свой огромный кулак. Громко стукнули челюсти. Горе-охранник чуть подлетел вверх, повернулся горизонтально и так, плашмя, грохнулся обратно на песок.
— Нокаут… — Вслед за Любоводом ведун забежал на судно, поскакал по скамейкам к корме, перешагивая посапывающих моряков.
— Чего случилось? — заворочавшись, поднял голову один из них.
— Все в порядке, спи, — кивнул ему Олег и рубанул крепящие мачту снасти. Купец в это время старательно колотил мечом в днище, вырубая кусок доски.
Охотники за сокровищами заворочались, начали садиться, но со сна еще не понимали, что происходит. А путники уже перепрыгнули на вторую лодку, рубанули причальные канаты. Течение тут же потянуло судно к стремнине. Ксандр, ловко поддев раскинувшегося возле руля ныряльщика с размокшими красными ногами, выкинул его за борт и уселся на свое место, подправляя нос в сторону излучины.
— Что тут… — поднялся на корме другой моряк, но тут же получил оголовьем сабли в солнечное сплетение, сложился пополам, и ведун без особого труда столкнул его в воду.
На берегу только-только поднимался шум, охотники за сокровищами сгрудились на отмели, выкрикивая проклятия вслед «угонщикам», кто-то пытался столкнуть на воду оставшуюся лодку. Перед Олегом поднялся еще один моряк, но, увидев обнаженный клинок, предпочел сам выпрыгнуть прочь.
На носу с громким воем кинулся на Любовода какой-то парень с расплющенным носом. Купец резко наклонился, уходя от удара веслом, выбросил вперед меч и пробил бедолагу насквозь. Остальные моряки, оценив решительность захватчиков, тут же попрыгали в стороны, подняв фонтаны брызг — и лодка осталась в полном распоряжении путников.
— Колдун, давай с Будутой на весла садись, — попросил кормчий. — Тяжело совсем без хода править. Хозяин, глянь там, как мачта поднимается. Может, милостью Господа парус поставить удастся.
— А мне чего делать? — поинтересовалась Урсула, зябко похлопывая себя по плечам.
— Пошарь по трюмам, че у нас тут есть по хозяйству…
— Ага.
Трюмами на суденышке можно было назвать только носовую и кормовую надстройки, и девушка решительно отодвинула щеколду передней дверцы. Заглянуть туда вместе с ней Середин не смог. Подобрав лежавшее на передней скамье весло, он сел на нее ближе к левому борту. Рядом в уключину правого борта просунул весло холоп.
— И-и… р-раз! — скомандовал Олег. — И-и… р-раз!
Снаружи еле слышно зажурчала вода.
— Пошла, родимая… — кивнул кормчий, поправляя весло. — Хорошая лодка. Быстрая, послушная, верткая. На ушкуй похожа. Жаль только, маленькая.
— И лучники в ней не страшны, — поддакнул холоп. — Голову пригнул и за борт спрятался. Доска, он, в три пальца. Коли дальше ста саженей, то ничем не пробить. Хошь луком, хошь рогачом.
— Здесь хлеб! — закричала невольница. — Лепешки! Совсем мягкие еще.
Пройдя по лодке, Урсула раздала каждому по хлебцу, похожему на толстый блин, с коричневыми пятнами на корочке, сама уселась позади рядом с Ксандром и принялась рвать добычу зубами.
— Сто лет лепешек не ела!
— А чего еще там есть? — поинтересовался кормчий, прежде чем откусить от своего хлебца.
— Корзина с яблоками сушеными, веревки два больших мотка, рубахи полотняные в другой корзине, да свертки из мешковины. На ощупь — клинки в них упрятаны, али мечи.
— Слыхал, хозяин?! — окликнул Любовода кормчий. — Нашли мы твое добро.
— Кабы все, — без особой радости откликнулся купец. — На эту лохань и трети добра из моего трюма не влезет.
— Да ладно тебе, друже, — крикнул через плечо ведун. — Хоть что-то спасли, и то дело. Ныне судно у нас есть. Зеркала с потайного места заберем, да и домой своим ходом возвернемся. Ты же сказывал, с них одних сам десять прибыток получится!
— С зеркал прибыток, с мечей краденых убыток, — буркнул в ответ купец. — Прибыток — хорошо, но без убытка — лучше… Ксандр, тут узел скользящий и петля. Коли отпустить, мачта поднимется и ванты натянет. С твоей стороны тянуть надобно.
— Я не могу, хозяин. Излучина тут, камни у берега. Выскочим, коли без руля плыть.
— И-эх, все самому делать приходится… — Любовод, перебираясь через скамьи, пошел на корму, там порылся в собранных в пучок веревках, выбрал одну: — По-оберегись!
Купец начал перебирать канат — мачта совершенно по-человечески крякнула, поползла вверх. Лицо новгородца налилось краснотой:
— Ой, мама, кто же ее такую тяжелую сделал…
— Сейчас я… Я подсоблю! — подпрыгнула невольница.
— Петля… — натужно простонал Любовод. — Петля там под рукой… Крюк на носу… Зацепи…
— Ага! — Девушка нашла на веревке узел, дернула его вперед, наклонилась на носу, за что-то зацепила. — Готово!
— Уф… — бессильно упал на заднюю скамью купец, отер со лба пот. Отпер заднюю дверцу, заглянул. Через мгновение голос его повеселел: — И тут клинки лежат! Это добре. Стало быть, почитай, половину мы от татей спасли. Тут уж и вертаться не стыдно. Коли с погодой и временем успеем, тюркам можно продать. Они завсегда воюют с кем-то, наш булат с большой охотой берут. Где еще такой найдешь? Та-ак, где тут парус?
Пройдя к мачте, он опытным глазом нашел нужный тюк, распустил тесемки, потом поплевал себе на руки и рванул покрытый узелками канат. Из тюка наверх полезла ткань, заполоскалась на ветру, а когда угол паруса дополз до верхушки мачты — то и натянулась, с гордостью демонстрируя четырехконечный крест на белом круге.
— Уродство какое-то, а не парус, — недовольно поморщился Любовод и закрепил конец каната на деревянном штыре. Полотнище было треугольным, острый его конец поднимался вверх, два других — крепились веревками к бортам.
— Уж лучше такой, чем веслами махать. — Ведун с явным облегчением вытянул деревянную лопасть, кинул возле борта и перебрался со скамьи к Урсуле. — Как, управишься с таким, Ксандр?
— Со всяким добром управляться приходилось, — пожал плечами кормчий. — Коли поможете, то управлюсь.
— А чего помогать-то?
— При поворотах концы нижние либо отпускать, либо подтягивать потребно, дабы ветер лучше захватывался.
— Ну, это мы легко, — согласился Олег. — Будута, слышал, чего делать надобно?
— Опять я? — обиделся холоп. — Знал бы, в Муроме лучше бы остался.
— Поздновато сообразил, — поморщился ведун. — Лучше бы ты остался в Муроме. Возвращаться бы не пришлось.
Будута набычился, но спорить не посмел. А может, призадумался о том, что ждет его по возвращении к князю. Мысли эти радости ему не доставляли, а вода журчала и журчала за бортом, сокращая расстояние между путниками и желанной Русью.
Благодаря ветру и течению, судно мчалось со скоростью, чуть не втрое большей, нежели пеший человек. А потому, несмотря на петляние русла, уже через день путники промчались мимо того места, где строили плот, а еще через несколько часов — мимо наволока, с которого их обстреливали лучники.
— Видать, не проведали на сей раз, — предположил купец. — Давай, Ксандр, к тайнику нашему поворачивай. Глянем, не прознали ли немцы здешние про зеркала.
Сундуки оказались на месте, все три. Хозяйственный новгородец пожадничал оставлять даже потрепанный и поржавевший плотницкий инструмент, а потому в гору пришлось лазать дважды: кормчий караулил судно, и груз таскали втроем. Урсула была не в счет.
— Вот теперь, — упрятав сокровища в носовой надстройке, вальяжно развалился купец, — ныне я до земель русских на берег более не сойду. Отчаливай, Ксандр, отчаливай. К дому родному правь. Соскучился!
— Тогда парус поднимай, хозяин, — усмехнулся кормчий в ответ. — И, коли хочешь, крепить можешь наглухо, дабы не останавливаться.
— Вот так, друже, — пожаловался Олегу купец. — Сам команду найми, сам серебро за работу плати, да сам же еще и работай!
Однако парус треугольный Любовод все-таки поднял. Будута отпустил закинутый за прибрежную иву конец, подтянул его с другой стороны, на удивление аккуратно уложил в бухту. Лодка отвалила от камней, потихоньку набирая скорость.
— Занятный ныне поход выдался, — жмурясь на солнце, припомнил купец. — Вроде и недолгий, а как вспомнишь — многолетним кажется. И ладьи обе потерял, и товар, и команду с ратью судовой. Опосля товар вернул, снова потерял, опять вернул, с судном иным оказался… А ведь до первых холодов еще ждать и ждать. Долгий поход, долгий… Сколько нам еще до границ страны здешней идти, кормчий? До тетки бронзовой?
— Дня два, коли ветер с течением не переменятся.
— Ну, ветер еще ладно, — хихикнул Будута. — А вот течение…
— Зря ржешь, холоп, — зевнул Любовод. — Мы на Волхове дважды так попадали. Покатишься вниз по реке, половину пути до Нево пройдешь, ан река вдруг повернет, да и обратно в Новгород Великий вынесет. И кабы нас одних! Многие попадали…
— Быть такого не может! Побожись, купец…
— Да обрушит Похвист на меня свой гнев, да проклянет Сварог с Даждьбогом…
— Никак, опять люди железные?
— Где?
— Да вон, на берегу!
Путники все разом кинулись к борту. И действительно, на небольшом песчаном пляже, у самой кромки воды, гарцевали несколько всадников. Но были они, к счастью, не железными, а обычными людьми, одетыми в полный чешуйчатый доспех: остроконечный шлем, медная личина, из-под которой наружу выглядывала только борода, пластинчатая бармица, ламинарная куртка, нависающая над ремнем с оружием, и ламинарная панцирная юбка. Даже кони блестели от множества медных чешуек, нашитых поверх попоны. Пятеро воинов были в броне, с длинными копьями, двое — в войлочных поддоспешниках, с обычными пиками, под наконечниками которых развевались нитяные кисточки.
— Именем Всемогущего Раджафа! — привстав на стременах, закричал один из бездоспешных воинов. — Именем Раджафа приказываю вам причалить к берегу! Немедленно! Причалить! Именем Раджафа!
— Иди ты к лешему, — себе под нос пробормотал Любовод. — Ты нас взять попробуй на воде, червяк земляной. Не достанешь. За рубежи ваши завтра уплывем, и ищи нас в степях широких, на море пенном.
— Накося, выкуси! — весело крикнул холоп, размахивая двумя фигами. — Не достанешь, дубина стоеросовая!
Всадники, получив внятный и ясный ответ, тут же развернулись и помчались прочь.
— Ага! Съели! Нас не возьмешь! Видит око, да зуб неймет!
— Успокойся, олух, — одернул Будуту кормчий. — Одно дело уйти тихо, а другое — дразнить зверя в его же норе. Беду накличешь.
— А че они могут? — презрительно хмыкнул холоп. — Селений и лодок мы тут не встречали, так что до нас им не доплыть. Верхом до нас тоже не доехать. Тут глубина сажени три, раз ладьи прошли без труда. Чего бояться?
— Того бояться, что кто-то умнее тебя оказаться может, — ответил Любовод. — Не тревожь лихо, пока тихо.
— Лихо, тихо, — отмахнулся Будута. — Покричали, да и ускакали несолоно хлебавши…
В лодке замолчали, с тревогой вглядываясь за излучину. Один поворот реки, другой. Вроде, никого. Путники вздохнули свободнее. Увы, где-то через час у крутого поворота реки, на длинном песчаном мысу, где даже травы не росло, обнаружился довольно крупный конный отряд. Около полусотни всадников в тяжелых ламинарных доспехах, почти сотня обычных легких конников, уже приготовивших луки, и десятка два странных верховых копейщиков, держащих у седла пики длиной, наверное, в четыре человеческих роста. Как их можно удержать вертикально, Олег еще представлял — ничего особенного, как лестница до четвертого этажа. Но как этакую махину опустить горизонтально и использовать в бою?
— Сейчас стрелы пускать начнут, — тихо предупредил купец. — Ты как, Ксандр, спрячешься? А то щитов у нас нет, не додумали мы это дело.
— Ничто, хозяин, — отозвался кормчий. — Лягу на спину, борт укроет. Тут весло низко, можно и так удержать.
— Коли можно, то держи… — Глядя, как конники берут луки наизготовку, Любовод сполз со скамьи вниз, на дно лодки.
— Урсула, ложись! — предупредил невольницу Середин и откинулся на спину, на соседнюю скамью. Будута вытянулся еще ниже, под скамьями.
Прошло почти полминуты, а стук стрел по судну что-то не начинался. Не сдержав любопытства, Олег выглянул краем глаза через борт. Там копейщики как раз разгонялись для атаки. Они мчались бок о бок, почти соприкасаясь стременами и вздымая брызги воды. Их громадные пики начали синхронно опускаться. Видимо, опытные воины прекрасно могли рассчитать атаку таким образом, чтобы время падения наконечника копья до уровня горизонта как раз совпало с мигом удара в цель. Зрелище казалось ведуну красивым и величественным — пока он не сообразил, что метятся точно в него.
— Тут же отмель! — крикнул он, перекатываясь к противоположному борту. Насчет укрытия за трехдюймовыми досками Олег больше не обольщался. Удар копья разогнавшегося в полный опор всадника примерно равен удару пудовой гири, сброшенной с пятиметровой высоты. Причем копье, в отличие от гири, обычно снабжено хорошо отточенным и закаленным наконечником. Борт любого бронетранспортера пробить можно, не то что доску. — Достанут до стремнины с отмели!
Ксандр, приподняв голову, ругнулся, дернул руль к себе, отворачивая к противоположному берегу, но было поздно. Всадники, влетев в реку глубже, чем по брюхо коня, уже уронили копья почти до уровня воды. Не все рассчитали атаку правильно: два копья скользнули над бортами, еще какие-то скрежетнули понизу, но судно все равно содрогнулось от доброго десятка попаданий. Тут и там, прошивая стены лодки, как игла — хрусткий папирус, внутрь корпуса входили граненые, расширяющиеся книзу наконечники. Еще мгновение — и они поползли назад, застревая этими расширениями в проделанных отверстиях. Три наконечника, правда, выскочили, и в дырочки упруго забили прозрачные струйки воды, но остальные засели накрепко, уверенно отворачивая лодку к отмели.
Олег выглянул наружу. Мокрые от брызг всадники, сделав свое дело, выбирались на берег, а от всаженных ими в борт судна копий тянулись к отряду на мысе туго натянутые веревки.
— Друже, привязь руби! — Ведун выхватил саблю, поднялся над бортом, рубанул древко одного из копий. Но толстую, в руку человека, деревяшку с одного удара не смог рассечь ни он, ни купец — а с берега наконец ударили луки, вынуждая людей спрятаться от ливня стрел внутрь лодки.
— Не достать до веревки! Далеко! — словно оправдываясь, крикнул Любовод.
— Знаю! — Олег резко выпрямился, рубанул древко по тому же месту еще раз. Копье звонко, как струна, лопнуло и отлетело в сторону, а ведун юркнул обратно, спасаясь от выстрелов. От одной привязи избавились — но еще пять неумолимо подтягивали добычу к берегу. Середин высунулся снова — но стрела, впившаяся в борт у него под головой, на уровне сердца, заставила ведуна спрятаться обратно. — Ну, други, что делать станем?
— Ксандр! — требовательно закричал купец.
— Что я могу, хозяин?! Веревка не ветер, супротив нее не выгребешь!
Под днищем лодки заскрежетала галька, судно начало заваливаться набок, качнулось. Из дыр в борту вылетели еще два наконечника, стук стрел прекратился, сменившись злобным воем.
— Прибыли, — выдохнул Олег. — Урсула, прячься!
— Я с тобой, господин!
Плеск воды — и стена искрящихся на солнце брызг накатилась на корабль вместе с оравой всадников. Один из них прыгнул с седла прямо на Олега, закрыв каплевидным щитом половину неба. Ведун наугад кольнул саблей снизу вверх за щит и, судя по стону, попал в цель — но обмякшее тело все равно сбило его с ног, и, пока Середин выбирался, кто-то из нападающих огрел его рукоятью меча по голове. Ведун в ответ пнул его ногой, удачно угодив в пах, поднялся, отмахнулся от летящего в лицо копья, обратным движением рубанул удерживающую древко руку, вскочил на сиденья.
Сверху стало видно, что Будута все еще валяется на днище, закрыв голову руками, Любовод уже распластался на носовой надстройке, и его, бесчувственного, каимцы радостно пинали ногами. Ксандр, ударом меча в грудь выбив своего противника за борт, прыгнул к Олегу и встал рядом:
— Повеселимся напоследок, колдун?!
— Щиты нужны. Или хана…
В рядах каимцев произошла короткая заминка — оставшиеся без всадников кони не давали добраться до путников другим воинам. Но вот резкий посвист заставил скакунов разбежаться, и в атаку, вздымая брызги, ринулся новый десяток. Однако разогнаться по воде, да всего на пяти саженях конники не успели — поэтому ведун без труда перехватил направленное в грудь копье и рванул к себе, одновременно поворачиваясь боком. Наконечник проскочил мимо, а всадник, готовившийся к удару, а не рывку, вылетел из седла вперед. Олег рубанул его саблей вдоль спины…
— Прикрой!
Наклонился, схватил щит. Над головой лязгнула сталь — это услышавший его призыв кормчий отбил другую пику, а третью ведун уже сам подкинул щитом вверх, одновременно делая встречный выпад на всю длину сабли. Кончик коснулся груди каимца и пробил толстую куртку из бычьей кожи, пальца на два погрузившись в плоть. Воин как-то странно мяукнул и свалился в воду, хотя обычно в горячке боя такие царапины никто и вовсе не замечает.
— Хлипкие тут вояки, — принимая на щит очередное копье, выдохнул Олег. — Их бы на сотню поменьше…
— Н-ха… — кашлянул кормчий. Пику ему отбить удалось, но выпрыгнувший из седла каимец врезался головой с железной мисюркой ему в грудь, и оба бойца вылетели в реку.
Середин, отбив выпад своего врага, ответного сделать не смог — справа и слева в него кололи новые пики. Ведун попятился, пытаясь отмахнуть саблей сразу все, споткнулся о борт и тоже кувыркнулся в воду. Возле судна оказалось мелко — всего по грудь. Но когда Олег попытался встать на ноги, по голове его ударили тупым концом копейного древка. На этот раз он потерял сознание…
…Очнулся Середин в лесу, на какой-то просторной поляне. Высоко поднимающиеся в небо березовые кроны возвышались шагах в ста по обе стороны, за головой слышалось журчание ручья, под ногами, где-то шагов за двести, покачивались от ветра могучие сосны. Пахло дымом и жареным мясом.
— Он очнулся, господин! — крикнули над самым ухом.
— Еще не совсем, — простонал Олег.
Над ним склонилось обрамленное рыжими мелкими кудряшками лицо: и борода, и волосы, и усы — все было рыжим. На губах незнакомца появилась улыбка, после чего голова ведуна взорвалась от боли, и он опять потерял сознание.
Очнувшись снова, глаза он предпочел не открывать. Страшно болели плечи, а рук он и вовсе не чувствовал, с такой силой они были смотаны за спиной локоть к локтю. Олег попытался прислушаться к разговорам — но толку было мало. Вдалеке воины болтали о девках, красивых, мягких и пышнотелых. Кто вспоминал оставленную дома подругу, кто мечтал, как скоро обнимет жену. Еще говорили о погибших, о плохой заточке и крепких щитах, о промахах и силе удара старых бойцов. Обычная трепотня ратников в воинском лагере, никаких секретов тут не узнать. Ближе слышались резкие выдохи, шлепки, стоны.
— А этот чего дрыхнет?
В лицо ударила струя холодной воды. От неожиданности перехватило дыхание, Олег зафыркал и открыл глаза.
— Ну что, отдохнул? — поинтересовался у него паренек лет шестнадцати, в мокрой от пота полотняной рубахе.
— Где я?
— Ты здесь, ты здесь, ты здесь… — с неожиданной яростью принялся пинать его ногами парень, метясь в живот.
Олег, застонав, согнулся — его истязатель зашел с другой стороны, опять начал бить, старательно метясь по почкам. Ведун откинулся на спину — парень подпрыгнул, двумя ногами опустился на живот. У Середина перехватило дыхание, и он «отключился».
Когда он снова открыл глаза, уже вечерело. Несколько минут он пролежал спокойно, но вскоре его заметили. Двое каимцев подошли из-за головы и принялись бить: один палкой, а другой ногами. Били не очень сильно и беспорядочно — по ребрам, голове, ногам. Похоже, просто устали. Правда, радости от этого ведуну было мало. Больно ведь все равно, а сознание он не терял больше часа, пока не стемнело вовсе.
— С добрым утром! — ударила в лицо струя воды.
Олега подняли, встряхнули. Он увидел край истоптанной до земли поляны. Там, под березами, странно приплясывали с веревками на шее Урсула и Ксандр. Тут же ему и самому накинули на шею петлю, туго затянули, подволокли к деревьям, поставили. Минутой спустя ведун почувствовал, как веревка пошла вверх, стягиваясь и пережимая горло. Оттягивая момент смерти, он привстал на цыпочки, вытянулся, насколько мог.
— Готово!
Веревка вдруг остановилась, дав ему короткую передышку. Или это только он думал, что короткую. Стараясь удержать равновесие, не опуститься, Середин на кончиках пальцев переступал с места на место — а веревка больше не поднималась, петля не стягивалась. Олег начал понимать, отчего так странно вели себя под деревьями невольница и кормчий, зачем с таким веселым интересом за ними наблюдают собравшиеся воины, одетые на этот раз только в длинные простецкие рубахи, выпущенные поверх штанов — но все же опоясанные мечами. Во многих землях этого мира казнь была любимым развлечением для власть имущих и черни.
Через толпу проволокли Любовода с лицом, сплошь в синяках, и тихо скулящего Будуту. Их, скорее всего, поставили где-то рядом.
— На толстого кольцо ставлю, — предложил кто-то в толпе. — Первым выдохнется.
— Не, он сильнее будет. У тощего, вон, уже ноги подгибаются.
— Ты, Рухай, токмо кольца зря переводишь. Того, кто первым сдохнет, любой дурак угадает. Ты забейся на то, кто последним останется…
Пока воины, оглядывая приговоренных, заключали пари, рядом хрустнула ветка, кто-то — кажется, холоп, — вскрикнул, забормотал:
— Боги против… Боги-то против…
Однако воины лишь весело захохотали, а бедолагу, видимо, поставили под петлю снова. Внезапно шум и разговоры как отрезало, толпа расступилась, и вперед вышел уже знакомый Олегу рыжебородый воин, одетый, в отличие от всех, в прошитый наискось золотой нитью войлочный поддоспешник. Сапоги его сверкали от наклепанных бронзовых пластинок, лоб закрывала алая ленточка.
Воин остановился перед Олегом, заглянул ему в глаза, высматривая что-то неведомое, потом двинулся дальше. В напряженной тишине прошло несколько минут, после чего рыжебородый снова появился у ведуна в поле зрения и остановился, скользнув взглядом сразу по всем пленникам:
— Ну что, весело вам теперь, уроды? Весело, выродки жадные? Добра дармового захотелось? Богатства не заработанного? Теперь все получите. Петля волосяная теперича богатством вашим станет! — Он развернулся, сделал шаг прочь, но не утерпел и развернулся к приговоренным снова: — Семнадцать парней! Семнадцать славных ребят! За что? За лишнюю рубаху? Лишнюю пару сапог? Лишний кусок жратвы за обедом? За что вы их убили? Почему?!
Олег дернулся, пытаясь сказать, что ничего они не воровали, а свое забирали, и что не убивали никого, а в честной схватке одолели — но чуть не потерял равновесие, и петля тут же придавила горло так, что перед глазами пошли круги от удушья. Насилу равновесие восстановить успел, а то и задохнулся бы сразу.
— Как я их детям, их женам теперь в глаза посмотрю? Что матерям скажу, выродки? Во сколько вы жизнь их оценили, твари безродные? — мотнул головой рыжебородый. — Вот как вы с людьми, так и они с вами, уроды дикие. Теперь и ваша очередь подохнуть. И не просто, а в муке и вое предсмертном. Стоять так, на пальцах, будете, пока все мышцы в теле не затекут, не задеревенеют, пока слушаться не перестанут. Тогда они разгибаться начнут, а петли — затягиваться. И вы все понимать будете. Что умираете, что сдохнете с минуты на минуту, что конец приходит — но сделать не сможете ничего. Вот тогда вы про моих ребят и вспоминайте, что на реке за лодку гнилую зарубили. Да, знаю, Раджаф меня за это накажет. Что сам казнил, к нему не привел. Пусть накажет, я его гнев вытерплю. Но хоть душа моя, совесть успокоится, что выродкам таким землю топтать не позволил. Нет вам места среди живых. А боги мертвых пусть сами решают, что с вами делать. Все, счастливо подохнуть.
Рыжебородый ушел, и воины опять загалдели, заключая пари, гадая, кто задохнется первым, кто последним, как быстро все это произойдет. Некоторые считали, что первые трупы появятся уже к полудню, но многие склонялись к тому, что даже самых слабых из пленников хватит до первых сумерек.
Между тем Олег начал чувствовать, что ноги у него затекают уже сейчас — стоять на пальцах не так-то просто. Даже если от этого зависит твоя жизнь.
«Или, может, сразу пятки опустить и не корячиться? Лишить этих уродов удовольствия, а себя — мучений?».
Мысль показалась интересной — но даже в таких условиях покончить с собой ведун не решился. Пока человек жив — всегда остается шанс. Хоть какой-то, но шанс.
Резкий порыв ветра на миг лишил его равновесия — петля тут же даванула горло, перед глазами поплыли круги. Середин заплясал на носках, выискивая место, где он может удержаться выше всего. Веревка чуть-чуть ослабла, позволив сделать вдох, и он замер, боясь потерять найденное положение. В щиколотках и спине плавно нарастала тягучая узловатая боль. Ведун понял, что это продлится еще целую вечность, еще невероятно долго — до самого конца жизни. И ему стало по-настоящему страшно.
К полудню все тело словно горело огнем. Стоять на носочках, постоянно вытянувшись в струнку, в напряжении, не имея ни возможности хоть на секунду переменить позу, ни мгновения для отдыха, было не так-то просто. Совсем не просто. Рыжебородый был не прав. Смерть Середина больше уже не страшила — она представлялась отдыхом, когда он больше не будет чувствовать боли, не будет задыхаться и слушать веселые переговоры зрителей по поводу своих стараний остаться в живых. Раньше он думал, что на подобное издевательство способны только в Риме. Ан нет, нашлись любители полюбоваться на чужие муки и в приуральских лесах. Вдобавок ко всему, откуда-то налетела стая слепней, они стали садиться на лицо, выискивая место для укуса, ползали по губам и глазам, совались в ноздри.
«Опустить пятки, и все закончится… — опять всплыла в голове соблазнительная идея. — Просто опустить пятки, и все останется позади».
От жары и усталости у Середина начались видения. Он увидел, как из леса с копьями наперевес вылетают черные всадники на вороных конях, как накалывают пиками разбегающихся с воплями каимцев, услышал истошные вопли: «Смолевники! Смолевники!!!». Черные, как ночь, воины накалывали по два-три врага зараз, бросали застрявшие в телах копья, выхватывали мечи и на всем скаку рубили, рубили, рубили улепетывающих трусов.
В мир реальности ведун вернулся лишь в тот миг, когда проносящийся мимо всадник вскользь рубанул его веревку. Оказалось, что она была, вдобавок ко всему, и опорой — Олег кулем рухнул на землю и громко завыл: затекшие мышцы, получив отдых, внезапно полыхнули еще большей, обжигающей мукой. Они словно вскипели изнутри, норовя разорвать тело и вспениться, как забытое на плите молоко.
— У-а-а… — В таком состоянии ничего вокруг Середин не замечал, и чем кончилась схватка, так и не увидел. Хотя… Нетрудно было догадаться.
Несколько минут спустя, когда боль только-только начала утихать, возле Середина остановился черный конь, с него спустился черный воин с черным лицом, наклонился, перевернул ведуна на живот. Олег скорее догадался, чем почувствовал, что ему разрезали веревки, и через миг снова застонал от боли, закрутился на земле. Руки валялись рядом, словно тряпки, не желая шевелиться.
— До вечера не пройдет. — Всадник поднял черную личину, и под ней оказалось вполне обычное, чуть смуглое, голубоглазое лицо, украшенное тонкими усиками и короткой бородкой. — Мы положим вас на коней. Их у нас ныне в достатке оказалось…
Воин довольно расхохотался.
— Кто вы? — с трудом выдавил из больного горла Олег.
— Смолевники мы, чужеземец! Слуги мудрого Аркаима, властителя здешних земель!
— Мы думали, здесь правит Раджаф… — удивился ведун.
— Аркаим — законный правитель. Раджаф — отступник и предатель, захватчик и тиран. Он обманом захватил царство каимское, запугал и заворожил здешних людей, присваивает себе их труд и древние знания. Мудрый Аркаим прослышал, что его бандиты опять захватили гостей из чужих стран, и послал нас на выручку. Мы рады, что успели вовремя и раджафовские бандиты не успели вас запытать. Имени своего сказать не могу, но кличут меня Сарычем. Черным Сарычем.
— Вы так любите черный цвет?
— Нет, чужеземец, цвета мы любим разные, — опять заливисто рассмеялся воин. — Властитель наш способ нашел доспехи и оружие от гнилья да ржи защитить. Токмо при сем оно цвета черного становится.
— Воронение, что ли, придумал?
— К доспехам черным мы надумали щиты и ратовища копейные так же чернить, — не расслышал его Сарыч, — да в сотню свою коней сплошь вороных подбираем. Ладно зело получилось. Бандиты раджафовские боятся страшно, за ночных духов и вестников смерти принимают, за порождение колдовское. Оно нам и на руку.
Черный воин вогнал клинок в ножны, улыбнулся, поднялся в седло:
— Прости, чужеземец, надобно мне досмотреть, как на поле сечи дела наши сложились. Всех ли ворогов настичь удалось, нет ли раненых. Но о вас всем ратникам известно. Как коней приведут, тут же за вами приедут.
Черный Сарыч оказался прав. Через четверть часа к краю поляны подъехали десять всадников в черных доспехах, ведя в поводу низких ширококостных скакунов. Середин все еще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, хотя боль и ушла, уступив место огромной, неодолимой слабости. Но воины, судя по всему, уже не раз выручали недобитых бандами Раджафа пленников. Ничему не удивляясь и не разговаривая, они подняли Олега на руки, уложили на теплую, пахнущую горячим молоком, спину лошади, головой на круп, накрыли ведуна плотной попоной, прихватили ремнями через грудь, чтобы не сполз от тряски. Еще одним ремнем скрепили колени. Скрепили, а не стянули — ремень лег скакуну на холку, а голени ведуна безвольно свесились по обе стороны конской щеи. Лошадь медленно двинулась вперед, под головой задвигались какие-то мышцы. Олег глянул в сторону и увидел чуть поодаль столь же любовно «упакованных» Урсулу и Любовода.
Еще минут десять — опять примчался Черный Сарыч. Его шлем теперь болтался у луки седла.
— Славно на сей раз поработали, — довольно сообщил он. — Всего четверо посечены, и то не в усмерть. Вы как, выть ужо не хочется? Ну, так и славно. Двигаем. Слышишь, Тереша? Двигаемся!
Олег закрыл глаза и подумал о том, как хорошо, что при любом тиране в любой стране всегда есть какие-то патриоты, борцы за свободу или силы сопротивления. Хотя в боевиках двадцатого века это используется настолько часто, что воспринимается как пошлость. Остается только возглавить подполье и, предводительствуя восставшим народом, взять бункер тирана, провозгласить на обломках диктатуры равенство, свободу, демократию, гамбургеры, жвачку…
Вытянувшись в колонну по двое, сотня смолевников спустилась к руслу ручья и, по его галечному дну, словно по дорожке, через два часа пути неспешным походным шагом выбралась на берег реки. Затем свернула вправо и добралась до отмели, с которой каимцы перехватили путников. Омываемая течением лодка с проломленными бортами и рваным парусом лежала шагах в десяти от среза воды.
Всадники невозмутимо двигались по отмели, потом, со звонким цокотом — по поверхности воды. Олег повернул голову, скосил глаза вниз. Под копытами лежал толстый слой прочного, слегка зеленоватого льда. Надежный мост шириной шагов в десять oт берега до берега. В первый момент ведун удивился, что примотанный к левому запястью серебряный крестик никак не реагирует на явное колдовство, не нагревается, привлекая внимание, но потом понял, что на фоне той боли, которую испытал за последние дни, теплое прикосновение креста он мог просто не ощутить.
Путь от реки к селению их новых друзей занял почти весь остаток дня. В принципе, на рысях то же расстояние можно было бы одолеть и за пару часов — но смолевники, похоже, заботились о состоянии спасенных и боялись их растрясти. В горах и без того дорога то поднималась, то спускалась, и пострадавшие постоянно лежали либо изрядно вниз головой, либо вверх.
Горы, в которых скрывалось селение борцов с тиранией, находились всего в десятке километров от реки. Собственно это была та самая гряда, отходящий от которой отрог путникам уже приходилось переваливать. До дороги, соединяющей гряду с рекой, они просто не дошли. Впрочем, и дойдя, здешний тракт они вполне могли не заметить. Путь большей частью лежал по ручьям, по обкатанной гальке, которая ровно выстилала русло, едва прикрытое прозрачной, как слеза, водой. Лишь там, где вода обрушивалась водопадами или билась среди мокрых валунов, тропа выбиралась на сушу и обходила неудобья по пыльной земле.
Незадолго до заката всадники въехали в ущелье, перегороженное высокой, с девятиэтажный дом, стеной. Впрочем, в проходе всего в две сотни шагов шириной, да при обилии вокруг камней сотворить подобное было не так уж сложно. Рва перед стеной здесь, среди скал, естественно, не было, но сама дорога поднималась на пандус саженей в шесть высотой, причем последние перед воротами полста шагов приходились на поднятый на деревянных столбах мост. Видимо, в случае опасности этот мост предполагалось тупо сжечь, лишив тем самым врага возможности поставить здесь таран или перекинуть штурмовой мостик.
Самого селения путники не увидели — к нему вела дорога по дну ущелья, по которой и направилось большинство всадников. Спасенных же два десятка воинов повезли дальше наверх, по узкому, с сажень, скальному карнизу, местами носящему следы обработки зубилами или кирками. До дворца главы повстанцев пришлось добираться еще почти час — у Олега даже голова заболела от столь долгого пребывания в таком положении. Подъем, может, и пологий — но когда лежишь на лошадиной спине вперед ногами, кровь-то все равно приливает…
Наконец после долгого горного серпантина впереди появилось жилище мудрого Аркаима. На первый взгляд показалось, что оно вырублено в скале: белые прямоугольники окон выглядывали как будто прямо из горного монолита. Но, подъехав ближе, путники различили грубо отесанные валуны древней кладки и поняли, что дворец не вырублен, а прилепился к откосу подобно ласточкиному гнезду. В восемь этажей, метров двухсот в ширину, дворец походил на плоский лист картона, приклеенный к камню. Однако обманчивыми были оба впечатления.
Путники отвернули с тропы, уходящей дальше в гору, въехали в гостеприимно распахнутые ворота и двигались еще с минуту по темному коридору, прежде чем очутились в большом прохладном дворе.
Это была обычная горная расселина всего в полсотню метров шириной. Серые гранитные склоны почти отвесно вздымались на тридцатиметровую высоту, где рассыпались на отдельные скалы, уступы, трещины. Дальше от входа расселина немного расширялась, полого поднимаясь вверх. Там били множеством фонтанчиков струи воды, зеленела травка, ровными шариками вздымались кроны плодовых деревьев, на которых желтыми яркими точечками дозревали персики и абрикосы. Дальше, за деревьями, замыкая горный распадок, возвышался трехэтажный дворец из пятнистой, красно-зеленой яшмы.
Гостей ждали. Снятых с конских спин путников тут же переложили на кошмы и унесли в дом, где по долгим полутемным коридорам доставили в теплое, облицованное белым известняком помещение, здесь разоблачили. Ласковые женские руки отерли избитые, синие от множества кровоподтеков тела влажными губками, умастили неведомыми мазями, пахнущими мятой и кедровыми орешками, после чего, опять же на кошмах, разнесли по комнатам.
Олегу досталась палата вдвое больше капитанской каморки на ладье, с постелью, размером немногим уступающей той самой каюте. Гостя переложили на мягкую перину, накрыли пышным одеялом. Бледная тетка лет сорока с узкими губами подала ему теплую чашу с густым, как варенье, напитком. Олег послушно выпил — не для того же его спасали из петли и везли за много верст, чтобы потом отравить! По вкусу угощение напоминало чуть подслащенный ржаной хлеб. Оно приятно согрело желудок, кровь тут же отлила к животу, и ведун провалился в сон еще до того, как успел отдать чашу.

Аркаим

Проснулся ведун поздно — в закрытое слюдой окно било яркое полуденное солнце, разбрасывая по комнате радужные пятна. Зато чувствовал он себя бодрым, сильным и совершенно здоровым. Олег откинул одеяло, вскочил, потянулся, подошел к окну. Пошарив по краям, нашел задвижку, толкнул сворку, поворачивая ее вокруг центральной оси, выглянул наружу — и тут же, охнув, невольно попятился: под ногами открывалась бездонная пропасть! Понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя: в горах он или нет? Олег снова шагнул к окну, выглянул наружу.
Тропа, по которой они прибыли, отсюда казалась тонкой ниточкой. Тем не менее, она будто загораживала уходящий ниже склон, и создавалось впечатление, что весь дом, вся глыба из скрепленного известкой и яичным белком камня парит в воздухе на высоте не менее километра. Там, далеко-далеко внизу, виднелись черточки грядок, прямоугольники полей, голубоватый изгиб ручья, квадратные крыши домов. Люди казались крохотными насекомыми, лошади — игрушками, вышедшими из-под резца ювелира. Судя по всему, отгородившись от внешнего мира прочной стеной, эта долина жила спокойной, размеренной жизнью, защищенная и от медного стража, и от обычных войск тирана из-за реки.
Середин прикрыл створку, оставив лишь небольшую щель, прошелся по комнате в поисках одежды. Две лавки, пустой сундук, трехногая табуретка с круглым сиденьем. Вот и все. Ни одежды, ни еще какой мебели, ни воды, ни пищи. Не отправляться же на поиски всего этого голышом! Ведун опустил наконец взгляд на себя и прищелкнул языком: синяки, местами переходящие в кроваво-бурые пятна, ссадины. Однако состояние его, похоже, было отнюдь не таким радужным, как он поначалу подумал. Ни единого участка светлой человеческой кожи! Как переломов-то нет, непонятно? Да, ребята Раджафа постарались на совесть, дело свое знают.
В коридоре послышались шаги. Ведун нырнул под одеяло, и вовремя: в комнату, не постучав, заглянула женщина в белом чепце и линялом коричневом платье, поставила возле двери пузатый горшок высотой по колено, накрытый деревянной крышкой.
— Постой, милая! — окликнул ее Олег. — Где моя одежда?
— Сейчас, я упрежу служанку, что ты проснулся, господин, — кивнула женщина и вышла.
Ведун закинул руку за голову — какой смысл вставать, если сейчас опять от очередной гостьи срам прикрывать придется? Взгляд его заскользил по могучим балкам потолка. Сбитые одна к другой, они не столько удерживали на себе пол верхнего этажа, сколько сами являлись таким полом. Можно подумать, там не люди, а мамонты обитали.
На этот раз в дверь постучали и, прежде чем он успел ответить, внутрь вошла девушка лет двадцати — бледная, но с пухлыми алыми губами и узкими голубыми глазами, украшенными неожиданно длинными, иссиня-черными ресницами под густыми бровями. Темно-каштановые волосы были заплетены в две косы и выпущены вперед, поверх красного атласного платья с синей оторочкой. Девушка улыбнулась, протянула чашу:
— Выпей, господин.
— Спасибо, милая, — принял чашу Олег. — Только не мешало бы еще и одежду принести. Не пристало мне голым шастать. Чай, не малолетка уже.
— Рано тебе вставать, господин, — покачала головой девушка. — Ты слаб и болен, ты можешь покалечить себя.
— Ерунда, я здоров и крепок, как мартовский кот! И так же бодр и весел.
— Это зелье, господин, — чуть склонила голову девушка. — Целительное зелье мудрого Аркаима снимает боль и усталость, но тело не успевает вылечиться так же быстро, как дух. Если ты станешь вести себя, будто здоровый воин, то можешь надорваться. Тебе, вам всем, после испытанных мук надлежит хотя бы два дня провести в полном покое. — Служанка чуть улыбнулась и добавила: — Поэтому я не дам тебе одежды, господин.
Она забрала опустевшую чашу и с поклоном удалилась. Середин остался лежать. Он решил примириться с лекарскими предписаниями. Недавний осмотр своего тела наводил на мысль, что услышанные от служанки комментарии недалеки от истины. Не стоит рваться к новым подвигам, если раны от прежних еще не перестали кровоточить.
Но тут дверь отворилась в третий раз, и в его палату, завернувшись в какое-то коричневое с синими кисточками покрывало, вошла…
— Урсула?! Откуда ты?
— Моя светелка через одну будет, господин, — поправила волосы невольница.
От уголка ее губ к левому уху тянулась глубокая ссадина, другой край рта был разбит, под правым глазом красовался огромный кровоподтек, висок над левым превратился в кровавую блямбу.
— Как же тебя выпустили?
— Я рассказала, что являюсь твоей рабой и обязана прислуживать всегда, и днем и ночью, — с гордостью призналась девушка. — И что пойду искать тебя, пусть даже с колодками на ногах и руках. Служанка и указала, где ты отдыхаешь.
— Тебе самой в постели лежать нужно!
— Где прикажешь лечь, господин? Коли позволишь, то на лавке. А нет, так на полу у двери.
— Перестань дурить. — Олег откинул край одеяла. — Иди сюда.
Невольница немедленно воспользовалась разрешением, забралась в постель и тут же прижалась к ведуну всем телом:
— Я так давно не ощущала тебя столь близко, господин… Почему ты не прикасаешься ко мне? Я знаю, раньше ты сохранял мою девственность, чтобы я не потеряла цену, чтобы получить за меня большую плату. Но ведь там, у плота, ты все же сделал меня своей! Тогда почему, господин?
Это было правдой. Но лишь наполовину: он не прикасался к рабыне вовсе не ради лишней гривны серебра, а потому, что не собирался заниматься развращением малолеток. Хотя законы этого мира и позволяли делать с невольниками почти все, что заблагорассудится, по совести своей он этого не желал. Однако там, на берегу реки, на каменном круге, под ногами заросшего мхом зеленого истукана, внутри Олега что-то провернулось, и он с неожиданной страстностью сделал-таки Урсулу своей любовницей. Что было, то было. Но, раз утолив сладострастие, в дальнейшем свой пыл Середин как-то растерял.
— Сама вспомни, какие дни были, — вздохнул ведун. — Все время в бегах, все в хлопотах. А когда не в хлопотах — то в резне очередной. Тут как-то не до любви. К тому же, Ксандр, Любовод, холоп беглый — все они постоянно рядом крутились…
— Любви?! — охнула рабыня и поднялась на локте, глядя в глаза ведуну. — Ты сказал — любви? Господин… Мой господин… Я знаю, кто я такая, я знаю, на что имею шанс, а на что — никакого права, но скажи, скажи мне это еще раз, господин. Умоляю…
Олег молчал, пытаясь понять, что же такое он ухитрился опять ляпнуть. Разве он говорил что-то о любви?
— Ты так на меня смотришь, господин… — отпрянула Урсула. — Я страшная? Я очень страшная, да, господин? Я стала уродливой?
— Ляг, девочка. — Олег мягко опрокинул ее на спину. — Ляг и не шевелись…
Он склонился над невольницей и начал целовать края ее губ медленно, по миллиметру, смещаясь по тем местам, которые остались не тронуты раджафовскими палачами. Сперва верхнюю губу, потом нижнюю, потом опять верхнюю — а рука сама собой скользнула по ее горячему обнаженному телу. По животу, бокам, груди, ощущая, но стараясь касаться как можно легче, чтобы не причинить боль. Рабыни хватило ненадолго — нарушая приказ, она вдруг зашуршала ногами, обхватила Олега, жадно впилась в его губы, попыталась опрокинуть на спину уже его, но не смогла, и ведун оказался сверху. Предписания врачей оказались забыты, и два тела, вкладывая в свои движения всю оставшуюся силу, устремились навстречу друг другу, овладевая и даря наслаждение, порабощая и отдаваясь.
И все-таки сил у них было не много. После сладкого взрыва, потрясшего все тело, Олег опять провалился в забытье и пришел в себя только от прикосновения к плечу:
— Выпей снадобье, господин… — Голубоглазая служанка протянула ему теплую чашу, после чего взяла со скамейки другую, погладила по голове тонко посапывающую Урсулу: — Твое снадобье, госпожа.
Приняв лекарство, невольница опять подкатилась к нему, прижалась, положив голову на плечо, прошептала:
— Как хорошо… Теперь и умирать можно.
Да, все вокруг было очень хорошо. Даже слишком хорошо… Но тревожные мысли не успели тронуть душу ведуна — спустя несколько минут, ощутив, как по телу разливается приятное тепло, он и сам провалился в объятия сна.

Утро принесло нежданный сюрприз. На скамейке у двери появились две аккуратные стопки одежды. Олегу предназначалась пара шелкового исподнего из подштанников на завязках и короткой рубахи. Поверх надевались мягкие войлочные полусапожки с пришитой на прочную жилу кожаной подошвой, черные шерстяные шаровары и алая атласная рубаха с застежками из пахучего сандалового дерева. Для Урсулы выложили две длинные, ниже колен, рубахи — шелковую нижнюю и верхнюю из голубого атласа, а поверх того — суконную черную жилетку, расшитую маками и колокольчиками, и островерхий желто-красный колпак из жесткого войлока. Из войлока были и украшенные мелким жемчугом и бисером тапочки.
— Похоже, пришел час свободы, — принялся одеваться Середин.
Облачившись, они покинули комнату и повернули направо, к середине дома. Ведун угадал: через десять шагов они вышли в коридор, уходящий вглубь дворца — его освещало окно, прорубленное как раз в торце. Еще через сто шагов они нашли витую лестницу, спустились в полумрак — и уже отсюда, по яркому свету, без труда определили выход во двор.
Будута и Любовод, одетые точно так же, как ведун, были уже здесь, — переминались с ноги на ногу у пруда, причем холоп потирал покрасневшее ухо.
— Доброго дня, друже, — обнялся с купцом Олег. — А ты чего бурчишь?
— Абрикос сорвать хотел, — сообщил купец. — Ну, я ему ухо и накрутил.
— Не видел же никто! — пожаловался Будута.
— А ты откель ведаешь? — цыкнул на него Любовод. — А ну, на честность нас проверяют? Увидят, что тать ты приблудный, да в окно и выкинут, птичкой-жаворонком полетать.
— Из-за абрикоса одного?
— Тут не ягода, тут честность нужна, — назидательно сообщил купец. — Коли мелочь стянул, то и на ценность позаришься, ежели останешься без присмотра. А стало быть, в доме богатом тебя держать нельзя. А коли и держать, то далее конюшни не выпускать.
Воспитательную беседу прервал кормчий, тоже вышедший во двор.
— Здрав будь, хозяин. И тебе здоровья, колдун.
— А мне? — обиженно буркнул Будута.
— Ты, холоп, первым мне кланяться должен, а не здравницы ждать! — досталось пареньку и от Ксандра.
— Чего делать-то теперь станем, друже? — спросил купца Середин. — И обижать хозяина нехорошо, коли уйти не поблагодарив, и досаждать лишнее время тоже не хочется. Раз одежду выдали, стало быть, считают, что можем уходить. Кормить больше не собираются, никуда не зовут…
— Обожди, колдун, — покачал головой Любовод. — Обожди. Понимают, мыслю, хозяева, что, одежу найдя, мы на воздух выйдем. Либо пригласят ныне куда, либо… Либо и впрямь уходить придется. А у меня теперича и ножа нет в запасе, и гривну с шеи тати сняли, да и перстни попропадали все. Совсем уж с пустыми руками…
Из дверей яшмового дворца вышли двое воинов в черном, обогнули прудик с фонтанами с разных сторон, коротко поклонились:
— Мудрый Аркаим приглашает вас позавтракать с ним, чужеземцы.
— Боги не оставляют меня своей милостью, колдун, — обрадовался купец, подмигнул Ксандру и первым устремился за воинами.
Хозяин здешний жил богато. Невероятно богато. Пройдя через двери, сбитые из чуть желтоватого, ароматного сандалового дерева, что ценится на вес даже не золота, а драгоценных самоцветов, Олег уже не удивлялся ни пушистым коврам, выстилающим все полы, ни тонкой резьбе из розовых кораллов, что украшала колонны просторного, размером с баскетбольное поле, зала, ни золотым подсвечникам, отлитым в виде неведомых ему символов и выставленным перед распахнутыми настежь окнами. Видать, для защиты от злых духов — не для света же! Высокий, с резными подлокотниками трон из все того же сандала стоял напротив дверей, за ним возвышалась стена — целая стена! — из слоновой кости, которую сплошь покрывали разноцветные руны из полупрозрачной эмали. Из той ювелирной эмали, которой так гордятся киевские мастера, изготавливая известную во всем обитаемом мире скань или финифть. К трону вели серебряные с замысловатой чернью ступени, с каждой стороны возвышались по три сверкающих шеста с деревянными, изрядно погрызенными кем-то перекладинами. Перекладины, судя по всему, были вырезаны из мореного дуба, а вот шесты… Если бы Середин не знал, что во времена крещения Руси это абсолютно невозможно, то подумал бы, что они катаны из полированной нержавейки.
Любовод жалобно охнул, созерцая все это великолепие, наклонился к ведуну, шепнул в ухо:
— Коли изгнанник-отщепенец так живет, каковы же у Раджафа палаты быть должны?
— Мне больше интересно, где нас потчевать станут, — отозвался Олег. — Проголодался я чего-то. А золото в брюхо не положишь.
— Все ты о жратве, да о жратве, — вздохнул купец. — О душе бы подумал.
Середин, решив, что ослышался, даже оглянулся. Может, это Ксандр по христианской привычке ляпнул? Но нет, кормчий, уронив челюсть, разглядывал роспись потолка.
— Это в серебре, что ли, душа хранится? — поинтересовался ведун.
— В красоте, — ответил новгородец, и Олег ощутил укол совести. Получается, не с одной прибылью на уме жил этот потомок русалки. Не о богатстве в первую очередь подумал.
Из боковой двери появились слуги в одинаковых белых рубахах с красной вышивкой округ ворота, быстро выставили бок о бок скамеечки в три ладони высотой, накинули на них разукрашенную тюльпанами и колокольчиками скатерть, споро расставили мисочки, чаши из тонкого полупрозрачного оникса, кувшины с питьем. Пара минут — и они исчезли, оставив гостей наедине с угощением. Путники озадаченно переглянулись.
— Нехорошо как-то без хозяев за стол садиться, — кашлянул Любовод.
— Но ведь для нас поставлено. Рази нет? — облизнулся Будута. — Нас ведь кушать звали?
— Это верно, — подтвердил Олег.
— Однако же обидеть хозяев не хотелось бы, — подал голос кормчий. — Хотя, кто знает, каковы здешние обычаи? Так далеко мы еще не заплывали.
— Че ж теперича — с голодухи возле угощения помирать? — Холоп решительно упал на колени, придвинул к себе одну из мисок. — Вот токмо ложку мою тати здешние у реки забрали.
— Эх, прости Господи, — перекрестился Ксандр и тоже сел, подтянув под себя колени. — Коли к столу позвали, так к нему садиться и надобно, а не мыслями тревожиться.
— Так мы хозяев ждать станем, господин? — поинтересовалась Урсула.
— Ладно, — махнул рукой Олег и тоже опустился на мягкий ковер. — Коли что, отговоримся. Чужестранцы мы все же, обычаев можем и не знать.
Ложек не было ни у кого: бандиты Раджафа оставили своих жертв в одних рубахах и штанах. Столовых приборов на столе не имелось — видать, здесь, как и на Руси, гостям полагалось приходить со своим инструментом. Поколебавшись, ведун запустил в одну из мисок пальцы, переправил угощение в рот. Это был нежнейший мясной паштет. Не острый, не соленый, не сладкий, и даже мясной привкус приглушался какими-то приправами. После того, как пальцами полазил, миску уже никому не передашь, поэтому Середин доел паштет сам, потом придвинул другую миску, попробовал — там оказался мусс с ярким яблочным вкусом. Прочие путники тоже яро налегали на салатики, паштеты и повидла, на время забыв, где они находятся. Поэтому хлопанье могучих крыльев застало их врасплох — глядя на кружащего по залу огромного пепельно-серого орла, люди изумленно замерли с паштетами и сластями на пальцах.
Орел, хрипло каркнув, уселся на одну из перекладин возле трона. Минутой спустя через окна в зал ворвались еще две птицы с размахом крыльев явно за два метра, тоже совершили торжественный облет помещения и заняли места на перекладинах. Гордых, красивых птиц объединяло одно странное украшение: на груди у них висели матерчатые сумки размером с дыню среднего размера.
— Почтовые кумаи, что ли? — торопливо облизал пальцы Любовод. — С такими не то что грамоты, но и подарки изрядные отправлять можно.
— Завязки странные, — указал на деревянные палочки размером с палец Олег. — Изжеваны, словно их не руками открывают, а… клювом дергают.
— И верно, — согласился купец. — Может, играют с ними птицы? Со скуки. Они ведь вечно клюют что-то.
Хлопнула дверь. Из бокового прохода, откуда выходили слуги, появился узколицый безбородый мужчина с тонкими, словно выщипанными, бровями и черными густыми ресницами на веках узких янтарных глаз. Голову его украшала высокая темно-синяя тиара, на плечах лежала бордовая парчовая мантия, полностью скрывающая очертания тела. Спереди от ворота до пола шла синяя полоса с желто-черным геометрическим рисунком из квадратиков, треугольников, ромбов, свастик и лабиринтов. У ведуна появилось ощущение, что эти знаки никакого магического значения не имеют. Чисто декоративный элемент. А вот белый прозрачный камень, похожий на горный хрусталь, венчающий тиару, наверняка нес некую важную функцию. В этом мире люди мало ценят бесцветные побрякушки и за осколок зеленого бутылочного стекла заплатят больше, нежели за самый крупный алмаз чистой воды. Так что хозяин дворца, имей он выбор, наверняка предпочел бы украсить свой головной убор сапфиром, рубином или изумрудом.
Понимая, что видят перед собой здешнего правителя, путники торопливо встали, поклонились. Мужчина поднялся по ступеням, опустился на трон, жестом разрешил людям сесть и приятным чистым баритоном произнес:
— Надеюсь, вы не в обиде, что я не сел с вами за один стол, чужеземцы? Многие из вас еще не способны жевать, не испытывая боли, и для вас приготовлены специальные блюда. Мне же приятнее более простая и грубая пища.
— Мы искренне благодарим тебя за проявленную заботу, властелин, — за всех ответил ему Любовод. — Мы навсегда запомним твою доброту и станем сказывать о ней во всех землях, которые нам доведется посетить.
— Мое имя — Аркаим, — чуть склонил голову правитель. — Ар — значит «первый», Каим — земли, в которых мне назначено быть первым из людей. К сожалению, брат мой, коварный Раджаф, хитростью и подлостью захватил власть в моей стране, поработил честных тружеников, отняв у них волю с помощью колдовства и своих бандитов. Он грабит жителей страны и убивает заезжих чужеземцев, в чем вы уже могли убедиться. У него нет чести и совести, он позорит наш род и нашу страну… И все же, досточтимые, по воле богов и законам Кайма именно я продолжаю считаться здешним царем, и поэтому именно я должен извиниться перед вами за причиненный вам ущерб и муки, покаяться в невозможности остановить бесчинства и беззаконие… Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше, а одежды ваши удобны. К сожалению, платья, в которые вы были облачены, бандиты Раджафа привели в полную негодность.
— Мы благодарим тебя за щедрость, мудрый Аркаим, — припомнил ведун обращение к правителю, что звучало из уст черных воинов. — Выданные нам одеяния приятны, красивы и удобны. Но не знаешь ли ты, какова судьба нашего оружия и снаряжения, что тоже досталось грабителям?
— Да, уважаемый, — кивнул правитель. — Об этом я не подумал. Вы были почти раздеты, когда вас сюда доставили, и никто не вспомнил, что в руки негодяев вы наверняка попали с оружием и некими личными вещами. Я укажу Черному Сарычу, чтобы он показал вам снаряжение, взятое у захваченной банды. Вы сможете найти и забрать то, что принадлежит вам.
— Смогу ли я забрать свой товар, о мудрый Аркаим? — вкрадчиво поинтересовался купец. — Ведь слуги Раджафа взяли не только то, что было на нас, но и то, что лежало в трюмах корабля…
— Каким же товаром ты торговал, чужеземец?
— Чем-то расторговался, чем-то нет, что-то купил и вез в свои края, там людям продавать… — издалека начал Любовод. — Посему было у меня в трюмах оружия в тюки упаковано немало, сундук со струментом путевым и… И два сундука с зеркалами из посеребренной меди…
— Значит, это принадлежало тебе, — не дрогнул ни один мускул на лице правителя. — Хорошо. Ты получишь зеркала и струмент. Оружие же я оставлю себе. В наших отношениях с братом грядут большие перемены. Последние годы его поведение, угнетение им простых каимцев переходит все возможные пределы. Боги не простят мне терпения и бездействия перед лицом того ужаса, в который погружается доверенная мне страна. Как ни чурался я такого решения, но придется применять силу. Опять же, чужеземцы, спасая вас, смолевники истребили больше ста слуг преступного правителя. Мыслю я, Раджаф не оставит этого так просто и попытается отомстить. Чувствую сердцем, что вот-вот разразится война… Прости, купец. Я понимаю, тебе наши хлопоты совсем не интересны. Я лишь хотел сказать, что оружие мне потребно. Но, разумеется, я заплачу тебе за него полную цену.
— Прости, мудрый Аркаим, — с достоинством ответил Любовод, — я вижу, ты намерен начать борьбу за праведное дело. Грехом будет честному человеку убегать, лишь только получив плату за товар. Быть может, ты не откажешь и нам в праве выступить в поход вместе с твоей армией и помочь всем, что будет в наших силах?
Олег поперхнулся воздухом и с огромным изумлением повернул голову к своему товарищу.
— Это благородное решение, чужеземцы, — после мига раздумий ответил правитель. — Я ничего не могу противопоставить столь решительному порыву. Рисковать собой ради свободы и благополучия жителей другой страны! Могу сказать, теперь я троекратно рад тому, что вас удалось спасти из лап Раджафа. Вы сами видите, у меня не так много людей, а потому каждый лишний меч будет на счету. Но, могу сказать, вы будете биться воистину за правое дело. Раджаф обращается с простым людом, как с безмолвными баранами. Он запретил всем, кроме своих бандитов, иметь оружие, дабы люди не могли противиться его силе. Он поместил в города говорящие шары и сам решает за людей, что и когда им надлежит делать, ако пастух распоряжаясь безмолвным стадом. Он создал медного стража, который бродит по стране и, не зная ни жалости, ни сострадания, карает смертию несчастных за любой проступок. Он погрузил страну в беспросветный ужас, а несчастных смертных — в скотское состояние. Мы должны остановить злобного тирана и навсегда исторгнуть его из здешних земель. И пусть он мой кровный брат — но совесть, воля богов и заветы наших предков заставят меня переступить через любовь и покарать преступника! Ему не помогут ни его бандиты, ни высокие стены, ни его медный страж. Он, конечно, ужасен, этот медный страж, но мы все равно не отступим. Медный страж непобедим и бессмертен, но стремление людей к свободе не остановить слепой жестокостью. Едва мы ударим по тирану, нас встретят с радостью, и все каимцы вольются в наши ряды, чтобы добить своего истязателя. Медный страж будет низвергнут вместе со своим создателем.
— Что нам этот медный страж, мудрый Аркаим? — пожал плечами Будута. — Раз плюнуть, два прихлопнуть — и нет боле истукана. Истребили мы его уже, нету стража.
— Ты смог одолеть стража Раджафа? — с изумлением воззрился на него правитель. — Как тебе это удалось?
— Куда было деваться? — опять дернул плечами холоп. — Привязался, как репей. Вот и пришлось…
— Ты убил его, чужеземец? — продолжал выспрашивать правитель. — Как ты смог это сделать? Он же бессмертен!
— Ну, — припертый к стене холоп растерянно глянул на Олега, — управились как-то… Ну, нет его больше… Да, боярин?
— Значит, медного стража победил ты, чужестранец? — перевел взгляд на ведуна здешний властелин. — Как твое имя, мудрый и храбрый воин?
— Мать Олегом назвала, мудрый Аркаим, — ответил Середин, — а люди больше ведуном кличут. Я привык.
— Ведун Олег… — словно попробовал имя на вкус наследный правитель Кайма. — Как же смог ты победить бессмертного и неуязвимого стража?
— Увы, я не победил медное чудовище, мудрый Аркаим, — покачал головой Олег. — И даже не убил его… Просто избавился. Больно назойлив оказался. И страшен.
— Похоже, тебя опасно пугать, мой скромный друг, — улыбнулся хозяин дворца, — если ты стараешься избавляться от тех, кто страшен, как бы они ни были сильны, и не считаешь это за доблесть.
Олег поклонился, выражая благодарность, но промолчал. Он не собирался никому и никогда открывать тайну своей победы над бессмертным монстром. Уж очень она была хрупка. Достаточно выдернуть гвозди из следов — и страж опять обретет свободу. Нетрудно догадаться, на кого он начнет охотиться в первую очередь.
Мудрый Аркаим вскинул палец лежащей на подлокотнике кисти — и по дворцу прокатился удар гонга.
— Черному Сарычу будет передано о моем приказе, чужеземцы, — сообщил правитель. — Он проводит вас в хранилище, дабы вы могли найти свое оружие или выбрать ему замену. Теперь я оставлю вас. Надеюсь, мое угощение придется вам по вкусу…
Заглушая последние слова, с насестов сорвались орлы и с тяжелым шелестом вылетели в окна. Аркаим поднялся, еще раз кивнул гостям и удалился в ту же дверь, в какую вошел. Лишь серое перо, кружась, медленно опустилось на пол, свидетельствуя о закончившейся аудиенции.
— Друже, скажи, что это мне послышалось! — повернулся к купцу Олег. — Какая война? Какое войско? Ты куда собираешься ввязаться?
— Разве ты не слышал, колдун? — удивился купец. — Здесь же будет война!
— Какая разница? Разве это наша война? Тебе обещали вернуть зеркала, тебе обещали заплатить за оружие. Ну, так давай забирать деньги и товар и сматываться, пока никто не передумал!
— Какие деньги, сотоварищ? — наклонился к ведуну Любовод. — Этот бисер, что тут вместо серебра ходит? Какой от него на Руси, али в других местах, прок? Да кабы и серебро — оно само навар не приносит. Его в товар превратить надо, что потом продать с прибытком получится. Нет, не дело это, так уплывать. И, кстати, не на чем. У хозяина здешнего на реке я даже пристани единой не видел. Стало быть, и лодки у него какой завалящей не купить. На чем уплывать?
— Придумать завсегда можно, — вздохнул Середин.
— Не надо думать, — подступив вплотную, перешел на шепот купец. — Сказал же мудрый Аркаим: война будет. А война — это… — Любовод мечтательно закатил глаза. — Особливо здесь, где такого уж непонятно сколько поколений не случалось. Мы тут одни с обозом и деньгами будем. Местные торговцы без опыта не сразу сообразят, что к чему, и как дело вести.
— И что такое, по-твоему, война? — вкрадчиво поинтересовался Олег.
— Это серебро, золото. Много, — выдохнул купец. — Коли ратник добычу какую взял, таскать ее с собой несподручно. На месте он ее за десятую, за двадцатую часть от истинной стоимости отдаст. Беглецу с добром, за всю жизнь накопленным, убегать тяжело, всего не утащить. Он это все за пару монет отдаст, дабы хоть что-то получить. А бесхозного добра сколько везде валяется?
— Ты хоть понимаешь, друже, — как-то сипло получилось у Олега, — что там кровь льется, что там животы люди кладут?!
— Никак, пристыдить меня хочешь, колдун? — засмеялся Любовод. — Нешто без моего участия ратники резать друг друга не станут? Станут, еще как станут. Ну, и какой прок, коли все добро вокруг них без смысла пропадет? А так хоть кому прибыток. Ратным — серебро, ограбленным — пара монет в утешение. Ну, и мне в уплату за риск прибыток.
— Ты же, вроде, обещал правителю в войско его вступить, а не торговлей заниматься?
— Я обещал помочь, чем смогу, — поправил его купец. — А помощь моя во первую руку в том, чтобы рядом в нужный момент оказаться и воину усталому плату за его добычу ратную предложить. Опять же, коли земли каимские разоряться начнут, то наверняка пара суденышек каких нам тоже недорого достанется.
— На крови серебро зарабатываешь, Любовод.
— Ты не бойся, друже, оно от такого прибытка ни липким, ни соленым не становится, — посерьезнел купец. — И неча меня укорять. Мы с тобой сотоварищи, а посему доход весь не токмо в мою мошну пойдет, но и в твой кошель. Али отказаться от своей доли удумал, друже? А коли совестлив ты безмерно, так саблю можешь потупить за правое дело. Поможешь Аркаиму, правителю законному, на стол сесть, народ забитый от тирана избавишь, детям слезы осушишь, мужам честь вернешь, дело доброе совершишь. А там, глядишь, за честную службу от хозяина здешнего еще чего перепадет. Он, вижу, иноземцев уважает.
Договорить друзьям не дал черный воин. Вошедший в зал дворца Сарыч даже без доспехов всю одежду, от рубахи до штанов и плаща, носил только черную.
— Здоровия вам, чужеземцы, — коротко поклонился он. — Коли вам позволяют силы, можете сходить со мной в амбар и отобрать среди взятых у бандитов вещей те, что вам до грабежа принадлежали.
— Можем, — тут же встрепенулся купец. — Конечно, можем. Чего зазря в постели бока-то отлеживать?
— Следуйте за мной, — кратко распорядился смолевник и крутанулся вокруг своей оси.
Олег почему-то думал, что склад с добычей находится где-то внизу, в поселке. Но нет. Он помещался все в том же странном строении, прилепившемся к горе в самом начале расселины. Правда, находился он внизу, прямо на скальной породе — никто и не потрудился выравнивать каменный пол, — и освещался единственным окном с собранной из мелких кусочков слюдой.
Свой поясной набор Середин нашел практически сразу: непривычный для нынешнего времени изогнутый клинок, вероятно, показался воинам странным, и его положили отдельно. Серебряная с самоцветами ложка — в чехле, ножи оба — на месте, в сумку никто, видать, и не заглядывал. А вот с тяжелым серебряным кистенем, похоже, он распрощался где-то на реке.
Черный Сарыч с интересом проследил, как гость застегивает ремень, не удержался:
— Зачем тебе кривой меч, чужеземец? Из-за угла колоть?
— За щит бить удобнее… — Вдаваться в объяснения, отчего сабля лучше меча, Середин не стал. Слишком долго рассказывать. — Скажи лучше, друже, отчего вас смолевниками кличут? Оттого, что черные, как смоль?
— Нет, не оттого. — Воин мимо Олега глянул на невольницу, что выбрала себе ремень с длинным мясницким ножом и маленьким разделочным ножиком. Снаряжение явно не подходило ей по размерам, чтобы застегнуть — новые дырки колоть требовалось. Тем не менее возражать против присвоения добра Сарыч не стал. — Смолевники… Смолевниками у нас жуков издавна зовут. От них к нам кличка прилипла. За то, что броню на себе таскаем постоянно, ако жуки панцирь. А черную смоль у нас дегтем называют. Обычная смоль желтая, как глаз мудрого Аркаима.
— Вот и мой нашелся! — обрадовался Любовод, потянул клинок. Раздался грохот, куча оружия посыпалась. — О, Ксандр, и твой меч показался. Оголовье приметное, с крестом.
— А я этот возьму, — сделал свой выбор Будута. — Можно?
— Сундуки с товаром, что у бандитов нашли, выше этажом хранятся, — сообщил воин. — Там запоры имеются. Желаете к себе отнесть, или у нас пока оставите?
— Какая разница? — не понял купец. — Что в амбаре, что в комнате — все едино у вас будет. А под замком удобнее.
— Как скажете, чужеземцы, — согласился Сарыч. — А ныне отдыхать можете. Вижу, нездоровы вы еще.

Следующие два дня гостей никто не беспокоил. Угощения и питье доставляли к ним в комнаты, «ночные вазы» выносили по три раза в день. Лежи да наслаждайся покоем! От местных снадобий синяки и кровоподтеки проходили с удивительной скоростью, на глазах желтея и рассасываясь. Губа у Урсулы зажила совершенно, синяк под глазом исчез, а тот, что на виске — стал уже совсем незаметен. Судя по отражению на клинке — Олег тоже выглядел достаточно прилично. Сидеть в четырех стенах изрядно надоело, а потому на третий день после встречи со здешним правителем ведун позвал свою невольницу подышать свежим воздухом.
Знакомым путем они вышли во двор, и тут Олег остановился. Идти за пруд, к яшмовому дворцу, значило вторгаться в личные покои властителя. Конечно, не зная здешних нравов, он мог и ошибаться — но лучше было не рисковать. Прогулка по утоптанному каменному двору могла выглядеть только как вышагивание по кругу вдоль серых стен а-ля «арестанты на прогулке». И тогда ведун, взяв рабыню за руку и указав на въездную арку, предложил:
— Глянем, чего там?
Выходу гостей из дворца никто не препятствовал. Они миновали темный тоннель, ступили на карниз — и тут же испуганно прижались спиной к стене. В лицо ударил порыв ветра, грозя столкнуть с узкой тропы, а от открывшейся под ногами пропастью тут же закружилась голова.
— Ты уже глянул, господин? — жалобно спросила девушка.
— Ну, — сделав пару глубоких вдохов, взял себя в руки ведун, — кое на что посмотрел. Красиво. Нужно привыкать к высоте, Урсула. Застряли мы здесь, похоже, надолго. Нельзя же все время во дворце, как на привязи, болтаться.
— Прости, господин, но мне страшно.
— Мне тоже, если тебе от этого станет легче… — Середин чуть наклонился вперед и тут же отпрянул обратно. В отличие от окна в комнате, здесь не имелось никакой опоры, способной остановить потерявшего равновесие человека, но нужно привыкать. Потихоньку. Давай чуть-чуть здесь попутешествуем. Что вниз по тропе, мы знаем, оттуда пришли. Проверим, куда она ведет дальше вверх.
Он снова ухватил Урсулу за руку и потянул за собой.
Первые шагов сто путники проделали, прижимаясь спиной к скале. Но ничего страшного не происходило — вскоре они осмелели и оторвались от камня, двигаясь уже обычным шагом, хотя и возле стены.
Тропинка, миновав дворец мудрого Аркаима, продолжала огибать гору, пока где-то через полверсты не уткнулась в расселину — в этом месте к горе правителя, срастаясь в единое целое, примыкала еще одна, и тропа шла как раз между ними. Склоны справа и слева были пологими — у Олега появилось мальчишеское желание взбежать на какую-нибудь из двух вершин и нацарапать на камнях что-то вроде: «Здесь был я!», но портить первозданную природу рука не поднялась.
Расселина чуть изогнулась, и впереди обнаружилась еще вершина, на этот раз снежная. Но, чтобы дойти до нее, требовалось пересечь обширное, усыпанное камнями плоскогорье версты полторы длиной — ширины из ущелья Олег определить не мог.
— Где мы, господин? — сипло спросила девушка, выглянув из-за плеча Середина. — Это и есть поля мертвых, да?
На плоскогорье, насколько хватало глаз, сидели мертвецы. Тысячи мертвецов. Некоторые еще совсем как живые, некоторые — в истлевшей одежде, давно утратившие плоть и сверкающие белыми костяками. Все они сидели, обняв руками колени, опершись спиной на камень и глядя перед собой на восток.
— Ква! — От созерцания ведуна отвлек пепельный орел с сумкой на груди, что начал описывать круги у него над головой. — Надеюсь, мы ничего не нарушили? — пробормотал себе под нос Середин.
— Не беспокойся, ведун Олег, ничего, — появился невесть откуда законный правитель Каима. — У нас нет запрета на посещение кладбищ. Даже для чужаков.
— Значит, это кладбище?
— Да, чужеземец. Я знаю, наши обычаи непривычны многим, но у нас нет земли, чтобы закапывать умерших, и не хватает дров, дабы предавать их огню. Сказывают, очень давно, когда каимцы еще только обживались в этих местах, они приносили тела мертвых в жертву: доставляли сюда и отдавали птицам. Сказывают, тут жили жрецы, что разделывали мертвых, дабы птицам было удобнее кушать. А когда тела очищались, оставшиеся кости растирали в порошок и развеивали вот с этой вершины. Но время шло, и обычай людей с нижних земель хоронить мертвых добрался и сюда. Хоронить упокоившихся мы не можем все равно, но теперь хотя бы не уничтожаем тела. Надеюсь, эта мудрость предков поможет мне победить подлого Раджафа. Кумай, иди сюда…
В ответ на приглашение птицы одна за другой спланировали к правителю, расселись на могильных камнях — тех, к которым прислонялись спинами мертвецы.
— Кумай — это кличка орла? — поинтересовался Олег.
— Это имя их всех, — ответил мудрый Аркаим. — И этих, и тех, что отдыхают сейчас в птичнике, и тех, что отпущены на вольную охоту. — Предупреждая следующий вопрос, правитель добавил: — Их у меня больше пяти десятков.
— Красавцы, — похвалил крылатых хищников ведун.
— И умны, как люди, — добавил от себя правитель.
Он обошел всех орлов, негромко что-то каждому говоря, открывая сумку и пересыпая в нее некий порошок из сосудов, похожих на тыквы, только каменных. Закончив обход, мудрый Аркаим взмахнул рукой: — Карьяки!
Орлы спрыгнули с камней и, шумно взмахивая огромными крыльями, начали набирать высоту. В небе они сошлись над центром плоскогорья, покружились, почти соприкасаясь крыльями, одновременно дернули клювами деревянные застежки и полетели в разные стороны. Одна из птиц — к вершине напротив, две другие, как понял Середин, — к пикам справа и слева от него. В воздухе, развеиваясь, заискрился порошок. Ведун потер запястье, тоскуя по исчезнувшему крестику. Он даже не знал, когда утратил столь важный амулет. То ли когда бандиты Раджафа их грабили, то ли здесь, когда их раздевали перед омыванием. Тогда он находился в слишком жалком состоянии, чтобы замечать подобные мелочи, а теперь искать было уже поздно.
— Что это за зелье, мудрый Аркаим? Уж не собираешься ли ты посадить зубы дракона для создания армии?
— У меня нет зубов дракона, ведун, но ты почти угадал. Это зелье поможет мне создать самое могучее войско за всю историю Кайма.
— Что же это за порошок, мудрый Аркаим?
— А как тебе удалось одолеть медного стража, ведун Олег? — Каменные сосуды бесследно исчезли в складках бесформенной мантии. Правитель улыбнулся: — Вот видишь, чужеземец, мы оба не торопимся раскрывать свои тайны. Скажу лишь, что без помощи порошка воины получаются очень тупыми, малопослушными и довольно слабыми. Порошок насыщает их плоть силой, вызывая энергию духов и не принятых на поля вечного блаженства душ. Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! — вскинул руку властитель здешних земель. — Ананубис, кхор, тра Киор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!
Над нагорьем внезапно потемнело, несмотря на ясное небо и сияющее в зените солнце. Вздымая клубы пыли, подул ветер — со всех сторон к центру, — послышался жуткий вой.
— Вставайте! — простер вперед руку мудрый Аркаим.
И вдруг по полю мертвецов словно пробежала волна. У кого-то из них повернулась голова, у кого-то неожиданно вытянулись ноги, кто-то уронил на землю ладонь, а кто-то, наоборот, поднял руку вверх. Снова шевельнулся один, другой. Совсем свежий, еще почти не тронутый разложением труп попытался встать.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — истошно, на одной ноте завопила Урсула, спряталась за спину ведуна и вцепилась ему в плечо с такой силой, что продавила мясо до костей.
Застонав от боли, Олег попытался оторвать от себя пальцы невольницы, но это оказалось не так-то просто. Впору было вынимать саблю и использовать ее рукоять вместо гвоздодера. Когда он смог, наконец, отгибая по одному пальцу, избавиться от кисти Урсулы, позволив ей вцепиться в ремень, умершие поднялись уже все, неуверенно покачиваясь на своих местах и переступая с ноги на ногу.
— Ты собираешься воевать со своим братом армией из восставших мертвецов, мудрый Аркаим?
— Разумеется, чужеземец, — спокойно кивнул правитель. — Что в этом плохого? Я люблю своих людей и не хочу, чтобы они гибли на войне. А покойники все равно уже мертвы, их можно не жалеть. Согласись, это будет великая победа: принести свободу целому народу, избавить его от злобного тирана, не пролив ни капли крови. Война, в которой не будут гибнуть воины, в которой враг будет поражаться бездушными существами, в которой мирные земледельцы и ремесленники останутся спокойно трудиться на своих полях и в мастерских, а всю опасную работу за них проделают те, кто не способен страдать, испытывать боль, умирать. Разве это не замечательно, ведун Олег? Разве я не прав?
— Во всяком случае, это выглядит вполне логично и гуманно, — кашлянул Середин. — Если твой брат тоже поднимет на войну мертвецов, то ваша война станет воистину невероятным зрелищем. Война мертвецов.
— Мой брат посвятил слишком много сил борьбе за власть и слишком мало — изучению древней мудрости! — В голосе правителя звучало нескрываемое торжество. — Ему придется обходиться в боях только своими бандами. Согласись, ведун, превосходство в знании — это великая сила.
— До тех пор, пока ей не доведется столкнуться с банальным, остро отточенным клинком, — спокойно возразил Олег.
— Ничего страшного, оружия у меня вдосталь. — Властитель взмахнул рукой, и мертвецы со всех концов плоскогорья начали собираться к нему. — Мои ремесленники ковали его много лет, готовясь к возможному нападению Раджафа на наши долины. Да и клинки, что привез твой друг, тоже пришлись весьма к месту. Мечей теперь хватит на всех. Ну, как тебе моя армия, чужеземец?
Мудрый Аркаим широким жестом указал на столпившиеся полукругом сотни скелетов, полугнилых останков и просто мертвецов. Девушка наконец-то перестала выть в ухо и сползла на землю без сознания. Олег наклонился, уложил спутницу на бок, стянул с ног войлочные тапочки и подложил ей под голову, чтобы не исцарапалась о камни. Потом выпрямился и кратко ответил:
— Сброд.
— Ну, это пока, чужеземец, — недовольно поморщился правитель. — Когда я вручу им мечи и дам команду: «Вперед!», — разве найдется сила, которая сможет их остановить?
— Двадцать минут, мудрый Аркаим. Я даю им двадцать минут существования после того, как их обнаружит противник. После чего твоей армии не станет.
— Почему?
— Я видел бойцов Раджафа, мудрый Аркаим. Они умелы, обучены, у них есть катафрактарии, или рыцари, или шевалье, или кованая рать — уж не знаю, какой из терминов тебе более понятен. Удар полусотни тяжелой конницы раскидает это воинство, как кегли, и никакие мечи тут ничего не заменят. А колесницы, которые я тоже видел, легко добьют тех, кто остался.
— Вот как? — степенно кивнул правитель. — Как же тогда поступить? Отдаться на милость тирана? Самому положить голову на плаху, а людей своих, выросших свободными, добровольно привести в застенок на потеху Раджафу?
— Не надо впадать в крайности, мудрый Аркаим, — задумчиво почесал кончик носа Середин. — Если эта толпа для войны не пригодна, это не значит, что из нее нельзя сделать пару крепких батальонов. И прежде всего, главное оружие пехоты — это не меч, а щит. Щит и копье. Хотя нет, главное оружие — это сомкнутый строй. Я думаю, у вас в армии пехоты никогда и не было? Ну да, само собой. Воевали вы в основном со степняками, а за ними пехтуре бегать бесполезно. Да и не настолько вы нищие, чтобы на своих двоих по дорогам войны топать. У нас на Руси тоже даже слова такого «пехота» никогда не было. Но зато был опыт общения со всякого рода эллинами и римлянами. Конница, конечно, всегда лучше, но… Не думаю, что у тебя найдется еще и конское кладбище.
Правитель опять кивнул, внимательно слушая гостя.
— Итак, — продолжил ведун. — Главное оружие пехоты — это строй. Строй копейщиков. Если кованая сотня легко стопчет тысячную толпу, то даже тысячная рыцарская лава разобьется о плотный копейный строй. Проверено, и не раз. Второе — щиты. Мертвы твои воины или нет, боятся они ран или бессмертны — все это неважно. В бою плотный строй смыкает щиты в стену. А конница — не таран, колотить ею в стену — занятие бесполезное.
— Ты так говоришь, ведун Олег, словно пешие воины в строю непобедимы. Но всего минуту назад обмолвился, что конница лучше пехоты, — вопросительно изогнул бровь правитель. — Как же так?
— Лучше, — согласился Середин. — Конечно, лучше. Удар плотного строя кованой конницы в строй пехоты прорвет его почти наверняка. Но вопрос тут будет уже не в оружии, а в численности, стойкости, умении использовать собранные силы. Если толпу вооруженных дикарей легко разогнать малыми силами умелых бойцов, то при столкновении в плотных порядках рубка будет идти уже на выносливость и численность. Кого хватит на дольше, кто меньше боится боли, у кого останутся свободные силы для маневра — например, обойти врага и зажать его в кольцо, вырубить до последнего. И вот здесь уже перевес в численности пеших ратников может оказаться решающим. Но не следует забывать еще и о легкой коннице, тоже могущей зайти с тыла, с фланга, способной на стремительный неожиданный маневр… Так что, мудрый Аркаим, просто сказать этой полумертвой толпе: «Вперед!» — мало, очень мало. Кто-то должен идти с ней и поминутно указывать, где стоять, где наступать, где обходить, а где и пятиться. Надеюсь, я не обидел тебя своим скепсисом, мудрый Аркаим?
— Ну, что ты, чужеземец, — задумчиво ответил правитель. — Я не настолько глуп, чтобы проявлять упрямство, услышав взвешенные и разумные слова. Ведь вслед за пустым упрямством всегда спешит поражение. Значит, ты считаешь, что с этой ратью мое поражение неизбежно? А успех возможен только после правильной подготовки воинов при наличии хорошего воеводы?
— Да, мудрый Аркаим, — склонил голову Середин.
— Я согласен, чужеземец. Ну, что же, быть посему. Я прошу тебя возглавить мою армию, ведун Олег, обучить ее по своему разумению, перейти реку и освободить наследные мои земли от тирана.
— Но я совсем об этом не просил! — опешил Середин. — И в мыслях не было!
— Это неважно, что было в твоих мыслях, чужеземец. Совсем неважно. Но ты только что доказал, что весьма сведущ в воинском искусстве, знаешь, что необходимо сделать для победы, умеешь быстро разбираться в обстановке, находить решения. Кому же, как не тебе, доверить это дело?
— Но я здесь чужой! Как можно доверить армию своей страны заезжему путнику? Неужели у тебя нет иных командиров, воевод, сотников? Того же Черного Сарыча взять! Нет, мудрый Аркаим, я не могу. Это… Причем тут я?
— Отвечу по порядку, — кивнул властитель, глядя через плечо гостя на лежащую без сознания девушку. — Раны на ваших телах, чужеземцы, ясно показывают, что вы тут уже не совсем чужие и разбираетесь, кто здесь прав, кто виноват. Кто несет людям покой и процветание, а кто — боль, страх, неволю. Чего же более? Я вижу, чувствую: вы честные люди. А значит, станете честно сражаться с тираном за свободу, за благополучие простых людей. Что касается командиров, то их у меня действительно нет. Мои воинские силы не столь велики, чтобы содержать множество воевод. Хватает и пары сотников. Ты же человек в этом деле опытный и умелый. По советам видно, да и по тому, что одолеть непобедимого стража смог. В одиночку, считай, половину сил у деспота отобрал. Черный Сарыч — воин отважный. Да токмо конник он, сотник смолевников. Ты мне сам ныне сказывал, чем ратное дело конное от пешего отличается. Иное мастерство тут надобно, опыт иной. Посему Сарычу с храбрыми товарищами своими лучше будет здесь, у селения нашего, остаться. Дорогу ворогу в случае опасности нежданной заслонить. И, потом, сотоварищ твой, что о торговле печется, клялся в помощи вашей. Делу благородному, сказывал, помогать станете, как можете. Вот она, помощь, и потребовалась. Мне нужен воевода, который поведет армию на врага и вырвет у бандитов кровожадных свободу для народа нашего… Но самое главное даже не в этом, чужеземец. Ты не испугался восставших из вечного сна мертвецов.
— А чего их бояться? — пожал плечами Середин. — Что я — с мертвецами не бился, что ли? Поопаснее вороги встречаются. И живые, и нежить.
— Вот о том речь и веду… — Правитель указал на невольницу, все еще лежащую в беспамятстве. — Не всякий смертный спокойно вид мертвеца ходящего вынесет. Далеко не всякий бок о бок с ними в поход пойдет и командовать посмеет. Ты — можешь. Найду ли я другого?
Олег хмыкнул: ему в голову опять вдруг пришел расхожий штамп из боевиков далекого двадцатого века. Умный герой приходит к дикарям, становится главой сопротивления всяким разным злым диктаторам и во главе повстанцев громит врага, провозглашая всеобщую свободу и равенство. Неужели в жизни возможно то же самое?
— Почему бы тебе самому не возглавить свою армию, мудрый Аркаим? — вдруг спросил он.
— Меня прозвали мудрым не за глупость, чужеземец, — покачал головой властитель. — Умение правителя заключается не в том, чтобы все делать самому, а в том, чтобы выбирать людей, которые сделают нужные дела лучше его самого. От тебя будет намного больше пользы во главе рати, нежели от меня. Зачем же мне высовываться и мешать? Будет лучше, если я стану помогать, не вмешиваясь в твои решения.
Середин тяжело вздохнул, размышляя над полученным предложением. С одной стороны — заманчиво. Ратная слава, победы, власть. С другой — а нужно ему это?
— Я понимаю твои сомнения, чужеземец, — сложил ладони на груди правитель. — Не всякому по нраву рисковать жизнью за чужой народ, чужие интересы. Скажу лишь, что награда за старания будет таковой, чтобы искупить все муки, труд и риск. Захочешь — получишь землю в моих владениях на вечные времена. Захочешь — возьмешь деньги, товары, злато, сколько сможешь унести. Захочешь — иной награды истребуешь. А сверх того я дам тебе награду, которую способен оценить только тот, кто способен ценить мудрость. Я подарю тебе знание.
— Какое? — вскинулся ведун.
— Вот это, — указал здешний властитель на толпу покачивающихся в ожидании приказа мертвецов. — Я научу тебя поднимать мертвых и повелевать ими.
— Вот как? В честь чего такая щедрость, мудрый Аркаим?
— Это не щедрость, а корысть, чужеземец. Если ты поведешь мои войска, то благодаря этому знанию сможешь оживлять обитателей кладбищ, что лежат возле городов, сможешь поднимать павших воинов врага и вливать их в свои ряды. Как понимаешь, мне самому важно открыть эту тайну. Но только тому, кто станет моим воеводой. Хотя я понимаю, все это не так важно по сравнению с главным. Прислушайся к себе, ведун Олег, прислушайся к своему сердцу, к своей совести. Неужели тебе не хочется сделать так, чтобы на этой земле стало хоть немножечко меньше зла? Меньше детских слез, меньше страданий, меньше крови? Ответь мне, чужеземец! Неужели ты не готов потратить на это всего лишь несколько недель своей жизни?
— Только не говори, мудрый Аркаим, что свержение тиранов — это лучший способ борьбы со скукой! — не выдержал Середин. — Со своей совестью я как-нибудь договорюсь сам!
— Извини, чужеземец, — опустил глаза правитель. — Я понимаю, боль моего народа не так важна для тебя, как возвращение в родные места. Я помогу вам выбраться отсюда при первой возможности.
— Хорошо, мудрый Аркаим. Но если я соглашусь принять командование на себя, мне понадобятся щиты. Много. Каждому воину. Копья, длиной от пяти до десяти шагов. Карта Каима, дороги, цели наступления и опорные крепости Раджафа. Еще лошади — мне и тем людям, что отправятся со мной. Разумеется, ладная броня каждому. Место для тренировок. Воинов — хоть мертвых, хоть живых — нужно натаскивать на правильные действия в бою до полного автоматизма. Ах да, на карте должны также быть нанесены стратегические объекты для пополнения войск. То есть кладбища.

Итшахр

Мертвые воины были хороши всем: не спали, ни ели, не уставали. По выносливости превосходили любые механические устройства, не то что лошадей или мулов. Но тупы — тупы были безмерно.
— Смотри сюда, мудрый Аркаим… — Олег, угробивший уже целую неделю на дрессировку армии, принялся расставлять одетых в дерюжные накидки воинов. Одетых не для красоты или тепла, а просто для приличия, чтобы не сильно людей пугать там, где придется проходить по дорогам. — Итак, выставляем первый ряд. Щиты сомкнуты, плечом воин подпирает левый край своего щита, правый край лежит поверх плеча соседа справа. Точно так же каждый удерживает край левого соседа. Получаем прочную единую стену, проломить которую можно разве что тараном. Первый ряд с мечами, второй, третий и четвертый — с копьями, которые высовываются вперед. Те, что сзади, колют напирающего врага и подпирают первый ряд. Первый держит стену. Если где-то под напором стена начинает расходиться, в щель наносится удар мечом. Тот, кто слишком сильно давит, получает рану — напор ослабевает, стена выравнивается. Вот и все. Воевать можно вечно и практически безопасно. Понятно?
Правитель кивнул, и Середин продолжил свою лекцию:
— Значит, таков принцип обороны. Теперь наступление. По сигналу вся линия начинает двигаться вперед, выдавливая противника. Задние ряды напирают на передние, увеличивая усилие. Копейщики через плечи и щиты переднего ряда колют пиками всех, до кого могут дотянуться. Через шаг щиты раздвигаются, мечи наносят секущий удар снизу вверх, и стена тут же смыкается снова. Мясорубка работает до последнего вражеского солдата, свои воины практически не теряются.
— Великолепно! — восхитился властитель. — А как они смогут выстоять против конницы?
— Смотря какой. Против легкой — запросто. Конница налетает, врезается в щиты, слегка отпихивает первый строй, кого-то колет пиками. Но в пешем строю на каждый щит три копья выглядывают, а у всадника только одно. Поэтому нанизан он будет всенепременно, шансов никаких. Сам, конечно, тоже может кого из строя достать. Но не обязательно. И не передних. У колесницы дышло опасно высовывается, натуральный таран — но зато конские морды беззащитны, по ним копьями удар и наносится. Инерционность у колесниц, конечно, большая. Но — первый ряд приседает, наклоняет щиты на себя, под ними же и прячется. Колесницы вылетают наверх, падают на задние ряды, на щиты и выставленные копья, после чего истыканные трупики возничих вместе с прочими отходами оттаскиваются назад и выбрасываются. С конницей это фокус не пройдет. Всадник, в отличие от возничего, способен колоть вниз, под себя.
— Неплохо… — Мудрый Аркаим с неожиданной человечностью прицокнул языком. — А каково этому строю биться со смолевниками?
— Если атакующая лава рыхлая, то так же легко, как и против легкой конницы. Стена-то монолитная, все щиты друг друга держат. Удары одиночных коней ее не пробьют, копий на каждого всадника придется по десятку, а то и больше. Исколют, да и все дела. Хуже, когда атакующий строй плотный. А кованая рать как раз сплоченно всегда и атакует. Четырехкратное преимущество по копьям все равно остается, но одетых в броню коней и всадников проткнуть уже не так просто. Удар же их копий пробивает даже щиты. К тому же, инерция большая, масса плотная. В общем, они строй пробивают неизбежно. Всегда. Вопрос — насколько глубоко. Если не до конца — тот ряд, что остался перед ними, продолжает выполнять роль стены, выдавливая врага обратно. Те, что по сторонам, вырезают прорвавшихся, смыкаются, восстанавливают строй. Или прорвавшиеся вырезают пехоту, расширяют прорыв, ломают строй, и вся армия гибнет. Это уже вопрос доблести и готовности биться до конца.
— Интересно… Ты хорошо рассказываешь, чужеземец. А что еще может вызвать поражение?
— Прорыв конницы во фланг или в тыл, — принялся загибать пальцы Олег. — Но на такой случай воевода обычно оставляет себе резерв. Тяжелая конница в охваты не бегает, кони под тяжестью брони устают быстро, а легкая — нестойкая, ее отогнать несложно. Второе — лучники. Они могут изрядно крови попортить. Правда, не нам. Нашим гаврикам укусы стрел, да и копейные уколы, пожалуй, совсем безразличны будут. Третье — нарушение строя. Если местность плохая — с ямами, канавами, буераками, — то строй ровный держать почти невозможно. А рассыпавшийся строй — это уже толпа. Дичь, легкая добыча. Особенно для конницы.
— Что же, ведун Олег, вижу, я в тебе не ошибся…
— Постой, мудрый Аркаим, — вскинул палец Середин. — Это была хорошая часть в моем отчете. А теперь перейдем к неприятной. Разойтись!
Поскольку туповатые зомби на команду никак не отреагировали, он, пройдя вдоль строя, сильными толчками сместил со своих позиций два десятка воинов первого ряда. Потом скомандовал:
— Сомкнуть ряды!
Мертвецы вернулись на свои места. Но как! Щиты стояли сикось-накось, местами между ними темнели щели. О том, чтобы они лежали друг на друге черепицей, не было и речи. Олег устало начал командовать:
— Левый край подпираем плечом. Правый кладем поверх щита соседа. Приготовились, начинаем наступление. Шаг, два. Разомкнуть щиты, ударить мечом. Шаг, два. Разомкнуть, ударить. Стоять!
— Извини, чужеземец, но это действительно принесет пользу? — засомневался правитель. — Вот этот способ наступления? Как-то он… слишком прост…
— Рожон тоже прост. Земля и заточенная деревяшка. А конницу останавливает получше каменной стены, — угрюмо ответил ведун. — В давке на поле боя этот способ резни дает отличные результаты. А при наступлении правильного строя давка возникает всегда. К тому же, как ни тупы мертвецы, но смысл команды убивать вполне понимают. Метиться будут в живое. Разомкнуть ряды! Развернуться! Сомкнуть строй!
Длинная фаланга в шесть рядов четко развернулась и встала длинной линией. Но о том, чтобы щиты представляли из себя стену, речи опять не шло.
— Вправо на четверть поворота! Сомкнуть щиты! Наступление! Шаг, два! Шаг!
В этот раз мертвецы, повернувшиеся в направлении дальней вершины, не смогли составить никакого строя, а когда начали двигаться по нагорью, и вовсе смешались в толпу.
— Вот так, мудрый Аркаим. Вот и все, чего я смог добиться. Больше не могу. Устал. Все время как лбом о стену! Зомби послушны и исполнительны, но тупы безмерно.
— Первое построение выглядело лучше, — признал правитель. — И наступление тоже.
— Какая разница? Кто мне даст возможность на поле боя выстраивать и ровнять ряды? Так раджафовские банды и станут ждать, пока мы супротив них силу подготовим! Да и следить во время битвы за многим другим придется А ну, перестроение понадобится делать? А ну, на марше конница в атаку ринется? Пока я таким макаром полки выстраиваю, нас десять раз в труху истоптать успеют! Это бесполезно, мудрый Аркаим, бесполезно. Эти твари понимают только две команды: убивать и не убивать. Все прочее оказывается выше их разума! С баранами и то проще было бы!
— Ты разочаровываешь меня, чужеземец, — втянул носом воздух законный правитель Кайма. — Очень разочаровываешь. Но от моего гнева войска не станут ни сильнее, ни умелее. Посему я не стану говорить о карах. Я скажу о победах. Подумай, ведун Олег, подумай очень хорошо, прежде чем ответить на мой вопрос. Сейчас ты мне объяснил, отчего не можешь подготовить мою рать к наступлению. А теперь ответь: что нужно для того, чтобы она стала способной к битвам?
— Что нужно для этого? — Олег покачал головой. — И думать ни к чему. Требуется, чтобы воины понимали короткие команды и тут же выполняли их в полном объеме, без дальнейших понуканий и пояснений. Ну, типа как при команде «вспышка слева» воин обязан тут же прыгнуть в ближайшее укрытие или ямку, или повернуться ногами влево и лечь, накрыв голову руками.
— Вспышка? — удивился правитель. — Что это?
— Неважно, — отмахнулся Середин. — Это я так, для примера. А для зомби… Скажем, так… Я отдаю приказ: влево на четверть поворота! Услышав ее, каждый из мертвецов должен сделать четверть оборота, выровняться с теми, кто стоит справа и слева, поставить щит так, чтобы он стал частью общей черепицы получившейся шеренги, опустить копье и приготовиться отражать нападение. Но чтобы все это от начала и до конца выполнялось по одной команде! Самое большое — два-три слова! И больше никаких пояснений, либо нас успеют смять и втоптать в землю.
— Требование понятно… — кивнул Аркаим. — Сколько команд обязаны понимать воины?
— Ну-у-у… Поворот на четверть, поворот, поворот на три четверти… — начал загибать пальцы ведун. — Это получается восемь команд. Потом приказы сомкнуть строй, разомкнуть — десять. Отражение атаки конницы, отражение колесниц, отражение пехоты — тринадцать. Наступление — четырнадцать. Что еще? Вроде, все… Приказы типа: «Вперед, и убивайте всех, кого увидите», — они и так понимают, много ума не нужно. Команду «Стой!» они тоже всегда выполняют отлично. Да, четырнадцать основных команд. Пожалуй, этого хватит. Хотя… Еще одна. Мне нужно иметь возможность их различать.
— Это как? — не понял хозяин горного дворца.
— Элементарно, — устало вздохнул Середин. — В нормальной армии можно давать команды типа: «Первая рота налево, вторая направо, третья прямо». И триста человек без путаницы и споров расходятся в разные стороны. Мне же приходится или отдавать команду всем сразу, или тыкать каждого пальцем в грудь… Достало.
— Возвращайся к себе, ведун Олег. Тебе принесут пергамент и перо. Напиши подробно, до самой мельчайшей мелочи, как и что должны делать они по каждому приказу. Закончишь — перешли со слугой ко мне. Надеюсь, мне удастся выполнить твою просьбу. И горе тебе, если даже после этого ты не сможешь вывести армию в священный поход!
— Будет армия — будет поход, — буркнул себе под нос Олег и склонился в поклоне.
Что ни день, то сильнее ему хотелось отказаться от великой чести, предложенной мудрым Аркаимом, — потому как правитель все более явно относился к нему, как к слуге, обязанному терпеть гнев и выполнять любые прихоти. Сдерживали только два момента. Во-первых, сколь ни противен ему становился хозяин горного дворца, но народу Каима все равно следовало помочь добиться свободы. А во-вторых, Любовод просто грезил предстоящим походом, рассчитывая за время войны разом и дела торговые поправить, и суденышко пригодное к долгому переходу раздобыть.
— Или правители все одинаковы? — вслух подумал он. — Как говаривал кто-то из психиатров, абсолютная власть развращает… Или так сказал один из политиков?
Тропа над пропастью после частых хождений уже не казалась ни узкой, ни опасной, ни долгой. Двигаясь посередине, Олег всего за четверть часа добежал под уклон до дворца, вошел в темные ворота, привычным маршрутом поднялся в комнату и с размаху упал на перину. Урсула еле успела с писком откатиться в сторону, а потом сразу села сверху, наклонилась, поцеловала в губы:
— Устал, мой господин? Я ждала тебя и отказывалась от еды. Они приносили запеченных в глине перепелок, сливы и пиво, но я велела убрать все и принести через час!
— И когда это было, Урсула? Надеюсь, около часа назад?
— Нет, господин, с четверть часа назад… Но я сделаю все, чтобы твое ожидание не показалось слишком долгим и тоскливым… — И она стянула через голову шелковую исподнюю рубаху.
Жизнь во дворце нежданно осуществила все чаяния рабыни. Олег перестал отказываться от близости с ней — какое это уже имело значение? И теперь все ночи, а также немало дневных часов становились для нее порою непрерывных ласк. Чем еще заниматься, если жить приходится фактически в постели? Сюда и еду приносят, и все удобства рядом, и места лишнего в комнате нет, и делать ничего не нужно. От такой сытной, спокойной и счастливой жизни невольница на глазах зарумянилась, округлилась. В ней исчезла детская угловатость, болезненная худоба, и выглядела она уже не той четырнадцатилетней пигалицей с разноцветными глазами, которую привели ведуну ратники из дружины Муромского князя, а девушкой лет восемнадцати, в самом соку. Может быть, еще и поэтому мысли о совращении малолетних потихоньку испарились из головы Середина.
Но на этот раз надеждам девушки осуществиться не удалось: в комнату, не спросясь, вошли двое слуг. Один поставил к окну пюпитр, второй установил на него чернильницу, выложил три чистых пергаментных свитка. Поклонились, вышли.
— Как они живут здесь?! — возмутилась Урсула. — Иные и вовсе немыми кажутся! Все молчком да молчком творят. Вот почто притащили?
— Это для меня, — поднялся ведун и встал к странному приспособлению для чтения и письма, принятому в этом времени.
— Как же ты там каждый день, господин… — глядя на него, тяжко вздохнула невольница. — Мертвецы, костяки, гниль… Ходят, разговаривают.
— Они не разговаривают, Урсула. Не умеют.
— Так все равно же страх какой! Рядом с ними все время. Как подумаю — мурашки по коже.
— Боюсь, пару месяцев мне с ними провести придется, — признался Олег. — И не по чуть-чуть, а и путешествовать с ними, и есть рядом, и спать в одном лагере. А может, и в строю стоять.
— Нечто иначе нельзя, господин? — заметно побледнела рабыня. — Как же ты? А не сожрут упыри то эти?
— Не упыри, — опять поправил ведун. — Это всего лишь зомби. Ничего особенного… Да не пугайся, не потащу я тебя с собой. Переждешь здесь, пока вернусь. Хватит на твою жизнь и одной войны. Отдыхай и так натерпелась.
— Надолго, господин? — жалобно уточнила она.
— Надеюсь, нет. Меньше двух недель не управлюсь, но десяти должно хватить с избытком.
— Я буду ждать, господин… — Впервые за все время их знакомства Урсула не стала требовать, чтобы ее взяли с собой. — Каждый час в окно выглядывать. Не взбунтуются мертвецы-то?
— Они не умеют, Урсула. Не бойся, все будет хорошо, и мы… И мы встретимся.

* * *

Смирившись с невозможностью дрессировки восставших мертвецов, Олег махнул на все рукой и два дня предавался растительному образу существования: ел, спал, развлекался с невольницей, смотрел в окно, снова спал. Лишь утро третьего дня принесло первые перемены.
Середин проснулся оттого, что кто-то осторожно коснулся его плеча. Причем это была не Урсула — счастливая невольница сладко посапывала с другой стороны.
— Что? — поднял голову ведун.
— Мудрый Аркаим призывает тебя к себе, господин… — сложилась пополам слабо светящаяся рубаха.
Имелось такое странное свойство у одежды местных слуг — светиться. С одной стороны, ничего особенного — люминофоры за колдовство считать как-то неприлично. С другой — когда в темном коридоре тебе навстречу движется в бледно-желтом облаке рубаха без рук и ног, невидимых в темноте, это впечатляет. Сейчас вокруг как раз царила полная мгла — слюдяное окно не пропускало в комнату даже слабого света звезд.
— Иду, — выскользнул из-под одеяла Олег, быстро оделся, опоясался саблей. Двинулся вслед за слугой.
Слабого света, исходящего от одеяния, едва хватало, чтобы различать стены и пол, но большего от него и не требовалось: не наткнуться ни на что, да поворота не пропустить.
Во дворе дворца рубаха потухла — сияние звезд и ущербной луны оказалось ярче. Возле пруда, усыпанного мелко дрожащими звездами, слуга остановился, снова сложился пополам:
— Мудрый Аркаим ждет тебя во дворце, господин.
Олег кивнул, двинулся дальше один.
Сандаловые ворота, знакомый зал, слабо освещенный мертвенным поблескиванием подсвечников. Свечи, кстати, на них тоже стояли. Наверное, их зажигали тогда, когда света требовалось много. Сейчас в пустом дворце освещение не требовалось никому.
Ведун растерянно огляделся. Тихо, сумрачно, пусто. Зачем же его приглашали? Шаги гостя полностью поглощались коврами, дыхание растворялось в огромном помещении. Тишина здесь царила абсолютная, непостижимая. Или все же не абсолютная?
Середин двинулся дальше, к трону. Остановился, прислушиваясь. Да, в главный зал дворца проникал какой-то посторонний звук. Что-то, похожее на шелест ветра, на шевеление листвы в тихий вечер, на дыхание спящего младенца. И еще — из-за трона в зал проникал слабенький, ощутимый скорее на уровне интуиции, зеленоватый свет.
Олег колебался минут пять — за такие поступки в любой стране голову снесут, глазом моргнуть не успеешь, — потом поднялся по серебряным ступеням, вдохнул сладковатый запах сандалового дерева, обогнул трон и остановился перед стеной из слоновой кости.
Нанесенная на кость эмаль еле заметно светилась — или это светились сами руны? Некие защитные заклятия, что оберегали сидящего на троне правителя от черных слов, черных глаз, черных мыслей. Или эти заклятия хранили то, что скрывалось дальше, за стеной? Тем более, что зеленоватый свет от них исходить не мог никоим образом. Тогда откуда? Откуда-то из-за стены? Сквозь стену? А разве может свет проникать сквозь стены?
— Может, — прошептал Олег. — Может. Если это не стена, а всего лишь тонкая завеса.
Он поколебался еще мгновение, а потом сделал шаг. Руны вспыхнули в глазах, рассыпались звездным дождем, и ведун прошел сквозь слоновую кость, оказавшись в полуовальном помещении, размером всего вдвое уступающем залу по ту сторону. В центре возвышалась мраморная статуя коренастого, широкоплечего, чуть раскосого бога, удерживающего в одной руке плеть, а в другой — факел. Полуобнаженный, в шароварах и туго зашнурованных сапогах, идол пристально смотрел на вошедшего разноцветными глазами — бирюзовым и изумрудным. По помещению от статуи разливался мягкий зеленый свет, не дающий никаких теней.
— Сам ли ты нашел путь к богу Итшахру?
Олег вздрогнул от неожиданного вопроса и торопливо кивнул:
— Да, я нашел этот путь сам.
— Ищешь ли ты корысти в поисках бога Итшахра? — Аркаим вышел у ведуна из-за спины и поставил к ногам истукана чашу с каким-то зельем, напоминающим болотную тину.
— Нет, не ищу.
— Чиста ли душа твоя, нашедший бога Итшахра?
— Да, чиста.
— Готов ли ты служить богу Итшахру честно, преданно, со всем рвением? Клянешься ли ты отдавать свои силы, мудрость и время во имя возвеличивания бога Итшахра отныне и до конца своих дней?
— Клянусь.
В клятве ведуна не было никакой измены, предательства, отказа от своих корней. В отличие от распятого бога, боги Руси никогда не требовали от людей исключительной преданности, отказа и проклинания всех прочих богов, кроме себя. Почитая верховного бога Сварога как своего далекого предка, молитвы Середин предпочитал возносить все-таки прекрасной ледяной Маре, но и это не мешало ему поклониться подношениями Велесу, Похвисту, Срече или Ладе, коли возникала нужда в их помощи, послужить и этим богам. Коли в его личном Олимпе появится еще и некий бог Итшахр, это никак не отразится на отношении Олега к исконным богам Сварожичей — рано как и на их отношении к нему.
— Веришь ли ты богу Итшахру, всем сердцем и животом, без сомнений и вопрошаний?
— Верю, — произнес Олег единственно возможные в такой ситуации слова.
— Воля Итшахра привела тебя к его ногам, смертный, в минуты перемен. Когда день сменяет ночь, когда свет сменяет мглу, когда силы зла уступают землю силам созидания! В знак покорности богу и доверия к нему призываю тебя, смертный, испить в минуту перемен чашу Итшахра, покинув время сумрака и перешагнув во времена разума. Признай над собой его власть и волю, склонись пред богом покорностью и животом!
Ведун поднял чашу — и тут зеленое тело истукана наполнилось светом, а содержимое чаши вскипело, словно попало в топку печи. Почему засветился камень, Олег понять еще мог — скорее всего, в изваяние ударили лучи восходящего солнца. Но почему закипело в руках зелье? Впрочем, времени на раздумья все равно не оставалось, и Середин, очень надеясь на то, что он все еще нужен Аркайму, большими глотками осушил кубок.
Зелье оказалось совсем не горячим, не сладким, не соленым. Так, безвкусное, словно суп-пюре из элитного ресторана. Олег отвел руку с кубком в сторону и перевернул емкость. На пол упала последняя капля — черная и тягучая.
— Склони голову, чужеземец, — тихо распорядился правитель. — Теперь ты слуга Итшахра. Его воля — твоя воля, его сила — твоя сила, его слово — твое слово.
— Это честь для меня, великий бог, — послушно поклонился Середин.
— Да, это великая честь — быть избранником бога. — Правитель положил холодную ладонь Олегу на плечо.
— Я думал, что ты пригласил меня на таинство, мудрый Аркаим, — сказал ведун.
— Нет, смертный. Я всего лишь разбудил тебя. Дорогу ты нашел сам и явился к ногам Итшахра в минуту перемен, дабы внести перемену в свою душу. Он выбрал тебя, он привел тебя, он благословил тебя. Идем, чужеземец. Нам нужно взглянуть на нашу армию.
Они вместе прошли сквозь стену из слоновой кости. Из распахнутых сандаловых дверей бил яркий, ослепляющий свет. Разумеется, снаружи уже настало утро. Жмурясь от ослепляющего солнца, Олег вышел наружу, оглянулся. Правитель остался внутри дворца — но из дверей одна за другой вырвались пять могучих птиц, заскользили по воздуху к обрыву и широкими кругами начали набирать высоту. Середин немного выждал, повел плечами и направился к входным воротам.
Как он и подозревал, законный правитель Кайма ждал его у выхода на нагорье, сложив руки на груди и созерцая бесцельно бродящих мертвых воинов, насквозь мокрых от ночной росы. Заслышав шаги ведуна, он, не оборачиваясь, сказал:
— Наступление прямо звучит как «киам», поворот вправо на четверть — «киа-ум». Поворот вправо — «ум-а»…
— Подожди, мудрый Аркаим, — взмолился Олег. — Я не могу запомнить все это сразу!
— А тебе и не нужно, чужеземец, — повернул голову правитель. — Это знание есть в напитке. Нужные слова ты вспомнишь, когда они тебе понадобятся. Твои слова — это слова Итшахра, а посему им подчинится все мертвое и живое. В зелье, которое ты испил, принимая власть бога, огромная сила и великая мудрость. Я же говорил, тебе очень повезло, что ты стал избранником Итшахра.
Олег промолчал. Он сильно подозревал, что с его посвящением повезло именно мудрому Аркаиму. И что правитель, обладающий подозрительно большой силой и мудростью, немало для этого постарался.
— Чего ты медлишь, ведун Олег?! — окликнул его Аркаим. — Приказывай!
— Н-нда… — Середин сделал шаг вперед, кашлянул, а потом звонко выкрикнул: — Все повернулись лицом сюда!
Зомби послушно развернулись пустыми глазницами к выходу на плато. И тогда ведун громко приказал, указывая на дальнюю вершину:
— Аат-тха!
Мертвецы синхронно развернулись вокруг своей оси, сомкнули с соседями справа и слева щиты черепицей, опустили копья и замерли, готовые отражать атаку.
— Вперед, первую линию по первым воинам ровнять!
Масса пришла в движение. Те зомби, что оказались самыми близкими к вершине, остались стоять, а вот те, что поотстали, выдвинулись вперед и замерли, выровняв свое положение по первым из товарищей.
— Задний ряд, разомкнуться, занять места по краям строя! Задний ряд, разомкнуться, занять места по краям строя!
После четырех таких команд фаланга наконец вытянулась ровным строем в восемь рядов глубиной.
— Уатт-ка! Разомкнуть стой!
Мертвые воины четко повернулись налево и подняли копья, превратившись в походную колонну.
— Идите сюда, к проходу!
Колонна колыхнулась и размеренным шагом двинулась на правителя и ведуна. Олег выждал, пока первые из мертвецов окажутся всего в паре саженей, и вдруг рявкнул:
— Т-тха!
Воины колонны все вдруг развернулись на сорок пять градусов влево, подровняли ряды, сомкнули щиты и замерли, опустив копья в указанном направлении. Получившийся ступенчатый строй можно было считать всего лишь карикатурой на фалангу — но все же это был строй, прочный и готовый к бою. И ведун, не выдержав, расхохотался:
— Да, да! Получилось! Ты знаешь, очень забавно, мудрый Аркаим, когда видишь такое превращение. Сотни, тысячи тупых, бесполезных самих по себе деталек, соединившись, вдруг образуют страшный и смертоносный, непобедимый механизм.
— Так ты доволен, чужеземец? — не сдержал тщеславной улыбки правитель.
— Да, мудрый Аркаим, — кивнул Середин. — Они, конечно, тупы, и в стычках один на один будут легко истреблены. Но пока в стычках получится удерживать строй, можно биться с кем угодно без колебаний.
— Так ты готов начинать наступление, ведун Олег?
— В принципе — да, — никак не мог оторвать восторженного взгляда от замерших воинов Середин. — Какие силы ты намерен дать под мое командование, мудрый Аркаим?
— Их всех, чужеземец, — указал на вооруженных мертвецов правитель.
— И все? — удивился Олег. — Этого мало.
— Мы, кажется, говорили об этом. — На щеках властителя заиграли желваки. — Не всякий смертный способен спокойно созерцать наших воинов. Кто согласится идти в поход вместе с ними?
— Мне нужна легкая конница, мудрый Аркаим. Ведь не могу же я посылать этих тупых медлительных монстров в дозор! А без дозоров я буду слеп. Не увижу, где противник, какие у него силы, не угадаю засады, не успею подготовиться к неожиданному нападению.
— Тебе не понадобятся дозоры, чужеземец. Ты и так будешь знать обо всем.
— Каким же образом?
Аркаим вздохнул и указал на рассевшихся по камням орлов.
— Они расскажут мне о том, что видели с высоты?
— Они расскажут мне, чужеземец, а я тебе — через шар. Ведь ты не чужд магии и должен знать, что это такое.
— Еще мне понадобятся запасные щиты. Много. Я надеюсь, что армия станет разрастаться за счет добровольцев, освобожденных из-под власти тирана.
— Я уже подумал об этом. Щиты готовы, и ты получишь их. Готовы также кони и доспехи.
— Мне понадобятся люди, чтобы управляться с обозом.
— Тебе помогут твои друзья. Тот, что Любовод сам рвется помочь с такими сложностями.
— Тогда… — улыбнулся ведун. — Тогда мне понадобится мост, чтобы перейти на другой берег.
— Ты его получишь. Идем.
И опять взмыли в воздух могучие птицы, а правитель бесследно растворился среди камней. Олег вздохнул: ему, хочешь не хочешь, идти предстояло пешком. Время, между тем, стремительно текло, солнце подбиралось к зениту… А завтрака сегодня так еще и не было.
Тем не менее, спустившись к дворцу, он все равно пошел за пруд, в покои правителя. И вновь оказалось, что Аркаим уже ждет его. На этот раз он возвышался над скамьей, где возлежал мальчишка лет четырнадцати с разбитой в кровь головой.
— Позавчера он сорвался со скалы, когда собирал мед диких пчел, — пояснил правитель. — Чтобы поднять его, помимо силы Итшахра тебе понадобится помощь бога жизни Ананубиса и бога времени Кроноса. И милость бога смерти Тхора. Начинай.
Олег хотел было переспросить, что именно начинать — но нужные слова вдруг и вправду всплыли в его памяти, и их осталось лишь облечь в звуки и напитать энергией:
— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! — Олег решил, что произнес все нужные просьбы и вскинул над мертвецом руку: — Вставай!!!
Мальчик открыл глаза и с каким-то недоумением уставился на руку с растопыренными пальцами. Потом резко поднялся и замер, глядя перед собой.
— Он знает необходимые для войны команды?
— Да, они известны всем, кого ты оживляешь. Кумаи распылили порошок с этим знанием над нашими долинами, а когда ты выступишь, рассыплют его на твоем пути.
Правитель движением фокусника извлек из рукава пергаментный свиток, развернул. Здесь была нарисована река с высовывающимися из воды рыбками, с лодками, с которых свисали сети, и множеством пристаней. А кроме того, на карте имелись искусно нарисованные темно-зеленые ельники и дубравы, светлые березняки, коричневые ленточки дорог, а самое главное — города. Последние походили на холмики с дверьми и круглыми окошками, но возле нескольких из них стояли и обычные, прямоугольные домики с острыми крышами и квадратными окошками.
— Смотри, чужеземец, — ткнул правитель пальцем в один из таких, отдельно стоящих домов. — Это столица Раджафа и его дворец. Он называется, как и моя страна: Каим. Три города на пути к нему из южных степей: Птух, Аналараф, Такем. Дорога к столице из степей широкая и удобная, а ближние к нам — узкие и идут по гнилым местам. Здесь народ больше рекой пользуется, оттого и дороги не бережет. Посему, по мысли моей, идти отсель тебе надлежит не по прямой. Там с ратью и завязнуть недолго. Поперва к степи двигаться надобно, через Киву, Ламь и Туеслов. Тут и заслона нет, и с силами вражескими небогато. Зато возле всех городов кладбища имеются. На сем пути лишних несколько сотен ратных поднять можно. А уж там можно поворачивать к цели. После того, как ты возьмешь столицу и пленишь тирана, народ с радостью отринется от Раджафа и провозгласит меня своим правителем. На сем война и закончится. Чему улыбаешься?
На самом деле Олег вспоминал, что, по всем канонам, правителем должен стать именно он, пришелец издалека, добившийся победы и свободы для всех — но вслух этого сказать, естественно, не рискнул:
— Думал ли я, отправляясь за торговым барышом, что стану воеводой у одного из могучих властителей в дальних землях, что обрету нового бога?
— Ты никогда не пожалеешь об этой удаче, чужеземец. Только привези мне победу! Когда ты выступишь?
— Мне нужно поесть, надеть броню, подняться в седло — и я готов.
— Меня радует твоя стремительность. — Правитель опять извлек из складок мантии пару предметов. — В этом мешочке водяное зелье. Отсыпь порошок в ладонь, зажми кулак, переверни руку и снизу вперед направь его туда, где тебе надобен мост. А вот камень. Когда ты захочешь со мной поговорить, просто возьми его в руку и смотри на него. Он слегка засветится, когда возникнет разговор между нами. Когда ощутишь желание взглянуть на шар без повода — это значит, что тебя вызываю я. Извлеки его и посмотри. Нужно ли тебе еще что-нибудь для успеха, чужеземец? Говори, пока есть такая возможность!
— Кажется… — задумался ведун. — Нет, не кажется. Я получил все, чего хотел. Я выступаю, мудрый Аркаим. Немедленно!

Легионы

Костер они развели на самом берегу реки, на две рогатки положили вертел с поросенком. Языки пламени скакали совсем рядом с обреченно вытянувшей ножки розоватой тушкой, и мясо быстро покрывалось румяной корочкой. Олег не видел причины таиться. Разве кого-то из порубежников побеспокоит одинокий огонек на сопредельных землях? Вот десятки, сотни костров — это да, это означает, что к границе подошла многотысячная армия. Примерно такая, что сейчас замерла в лесу окрест своего воеводы, сжимая копья и опираясь на щиты.
— Мы одни, друже, ты представляешь, одни! — не веря своему счастью, горячо твердил Любовод. — Токмо нам вся добыча, токмо нам весь прибыток. Да еще и ты за воеводу! Ну, свезло так свезло!
— Чему ты радуешься, друже? — не понял Середин. — Воинов-то нет никого! Кто тебе добычу продавать станет?
— А и расходов меньше получится, — расхохотался купец. — Сами все, что надобно, соберем!
— А мне и не надобно ничего, — тихонько молвил Будута. — Можно, я останусь? Чего мне… Зачем?
— Сиди, ты мне нужен, — сурово предупредил холопа Олег. — И без того людей никого почти со мной не идет. В драку тебя кидать не стану. Телегой первой править станешь. Бо без возничего и повозка с места не сдвинется.
— Какая драка? — охнул холоп. — От костра в лес по нужде не отойти. Стоят там все, не дышат, не шевелятся, слова единого не молвят. Жуть…
— А ты чего скажешь, Ксандр? — поинтересовался Олег у кормчего, что как раз срезал себе ломоть пропекшегося мяса.
— Нехорошо это все как-то, — пожал тот плечами. — Однако же, деваться некуда. Судно нам хоть какое добыть надобно, чтобы на Русь вернуться. А с прибытком вернуться — и того лучше. Хозяин прав: в кои веки на войне мы единственными купцами окажемся. Добыча немалой будет. Ради такого вонь от ратников странных можно и потерпеть. А от иных бед крест святой убережет. Не попустит душе пропасть в соблазнах и страхах греховных. Опять же, за правое дело, сказывают, биться будем.
— Да я знаю, что за правое… — Ведун срезал со спины поросенка длинный ломоть мяса, коричневатый с одной стороны и еще совсем розовый изнутри. Густо посыпал солью с перцем из стоящего на земле мешочка, растер. — Знаю. Да только тревожно как-то на душе. Неуютно.
— Перед доброй войной завсегда неуютно, друже, — хлопнул его по спине купец. — Ничего, милостью Велеса завтра реку перейдем, да и припомним каимцам друзей наших павших, ладьи утопленные да кошели пустые. Сквитаемся и по совести, и по прибыткам. Нешто жалеешь ты ворогов здешних? Своей-то крови проливать, чай, не придется. Ни своей, ни друзей наших. Так чего опасаться? Коли что не так сотворим, все едино не пострадает никто. Будута, куда пиво спрятал? Сюда тащи! Славный сегодня вечер, други. И утро завтра будет — славное…

* * *

За месяцы, проведенные на борту ладьи, ведун отвык и от тяжести брони, прижимающей к земле своим пудовым весом, и от жесткого седла, что пинает седалище при каждой попытке перейти на рысь.
Доспехи своим гостям законный правитель Кайма выдал ламинарные, похожие на рыбью чешую. Только не сверкающую на солнце, а мрачную, как душа палача — из вороненых пластинок размером с большой палец руки. Пластинки крепились на тонкий ремешок, который нашивался на куртку из толстой воловьей кожи с завязками на левом боку. По прочности он, пожалуй, не уступал кольчуге, но был жестким и неуклюжим, как кираса. Единственным его достоинством было то, что он заменял одновременно и броню, и поддоспешник, и в летнюю жару это избавляло от нужды поддевать еще что-то поверх рубахи. Шлем был обычный: ерихонка с несколькими конскими хвостами вместо бармицы, — а вот надевался он на бумажную шапку, неотличимую от танкистского шлема из далекого будущего. Даже застежка имелась медная и выпуклости над ушами. Конь же был серый в яблоках. Лошадей вообще для путников не пожалели — по три заводных и Середину, и купцу оседлали. Правда — ни одного вороного. Видать, черная масть ценилась превыше всего и береглась для своих, а прочего окраса было не жалко.
— Так что скажешь, колдун? — оторвал Олега от раздумий и колебаний купец. — Выступаем мы, али нет?
Ведун вздохнул, борясь с нехорошим предчувствием, потом достал мешочек с зельем, высыпал в руку, сжал кулак, перевернул ладонью вниз и резко выбросил вперед, раскрывая пальцы:
— Тахари, кхак, оринако олди-ари!
Порошок искрящейся струйкой умчался вперед, медленно осел на волны. Вода захрустела, по ней зазмеились круто изломанные трещинки. Цвет из бледно-голубого превратился в зеленый…
— Отличное зелье, — пробормотал себе под нос Середин. — Да только Аркаим секрета его ни за что не отдаст, к бабке в лес не ходи.
Он тронул пятками коня и первым въехал на ледяную полосу, соединившую гористый северный берег реки и лесистый южный — с той самой отмелью, на которой недавно каимцы перехватили и разорили их суденышко. Выехав на песок, он остановился справа от моста и развернулся, глядя на марширующие по льду ровные ряды воинов, одетых в потрепанные, а местами и рваные мешки с грубо притороченными рукавами.
— Стоять! — скомандовал он, когда на вражеский берег ступила первая сотня зомби, и простер над мертвецами руку: — Нарекаю вас первым легионом! Вперед пошли! — Ведун выждал, затем снова остановил поток: — Нарекаю вас вторым легионом! Вперед пошли!
Таким нехитрым образом Олег разбил свою армию на четыре легиона: три примерно по восемьсот пехотинцев, а четвертый — шесть сотен. Теперь он мог более-менее успешно совершать маневры отдельными частями войска. Фаланга, конечно, штука могучая — но римляне доказали, что полегионное построение в бою намного эффективнее.
— Ксандр, ты на заднюю телегу садись! Следи, чтобы не потерялось ничего, не сломалось. Будута! Ты на первую телегу. Войско, слушай мою команду! Первый, второй и третий легионы — за мной, четвертый легион — вслед за обозом… Пошли!
Путь с речного берега Олег теперь знал: направо вдоль берега до русла ручья, затем вверх по течению и так до прогалины, огражденной березами с северной стороны и соснами с юга. Путь был не самый удобный — ветки склонялись настолько низко, что всадникам приходилось постоянно пригибаться к конским шеям, а ширина русла была, казалось, меньше, нежели ширина телег. Пехота прошла это место без труда, но вот обоз… Однако опасения ведуна оказались напрасны: спустя полтора часа после ухода с берега все пять повозок благополучно выкатились на утоптанную поляну со следами многочисленных кострищ.
— Помнишь это место, друже? — Любовод, натянув поводья, указал в сторону берез, на ветвях которых до сих пор болтались обрывки веревок.
— Как сквитаемся, тогда и вспомним, — ответил Олег. — Давай лучше по поляне прокатимся. Может, после набега смолевников могильник остался? Ты по правой стороне скачи, а я по левой…
На широкой рыси они промчались от берез до соснового бора за полминуты, но никаких следов захоронения не обнаружили. Ни в лесочке, ни на самой поляне следов недавнего перекапывания не было. Видать, местные жители увезли погибших в родные места. Пешие зомби отстали почти на полверсты, и Олег, пользуясь моментом, развернул свиток карты:
— Та-ак… Скорее всего, мы находимся вот здесь… Вот и отмель видна, и город среди гор на том берегу нарисован. Тогда аккурат отсюда должна начинаться дорога во-от к этому городку. Кива называется.
— И далеко до него?
— Не знаю, друже, — пожал плечами Олег. — Масштаба на карте нет. Да и не ясно еще, с какой скоростью наша рать шагать может.
Он пустил скакуна медленным шагом, поглядывая на растущие меж каменных россыпей толстые сосновые стволы. Лес как лес… Ведун вдруг натянул поводья:
— Глянь, друже. Нигде никаких кустов нет, а тут орешник вымахал, словно специально усаживали. С чего бы это? — Вместе они подъехали ближе, обогнули выдвинувшийся вперед самый сочный, раскидистый куст и обнаружили начинающуюся за ним глинистую тропу, иссеченную на полумесяцы следами подков. — Ты смотри, спрятать проход пытались. И чего это они такие недоверчивые?
Середин оглянулся снова. Зомби, как и было приказано, в колонну по трое двигались за ним, нацелив копья в небо и покачивая щитами.
— Не торопись, — потрепал ведун по шее свою лошадку. — А вдруг там злые дяди? Давай главные силы подождем. Умчаться всегда успеем.
Ему вдруг пришла в голову мысль, что кобыла под ним вполне могла оказаться трофейной. А значит, она знала эту дорогу, ведущую к привычному стойлу и яслям с сеном и ячменем. Вот только как использовать подобное знание, Олег не придумал, а потому, дождавшись головы колонны, просто отпустил поводья, разрешая скакуну сойти на тропу.
Под сосновыми кронами тропа тянулась верст пять, постоянно петляя между деревьями и крупными валунами — камушки помельче, скорее всего, с дороги кто-то убрал. Впрочем, что хорошо всаднику, не всегда пригодно для возничего — ведун попытался представить, как прыгают телеги по твердым сосновым корням, выпирающим из глины буквально везде, и ему стало жалко и Будуту, и трясущегося на облучке кормчего.
Лес закончился только далеко за полдень — колонна вышла на бескрайний, до самого горизонта, луг, поросший ковылем по брюхо коню. Олег бы даже сказал, в степь — но он хорошо помнил, что к этому времени степи обычно выгорают до состояния безжизненных пустынь, по которым только перекати-поле из конца в конец носятся. Здесь же трава стояла сочная, зеленая, недостатка во влаге не испытывающая. Такая, словно ее долго и любовно удобряли, да еще и поливали через день.
— Странно только, что не кошена, — вслух отметил он.
— Видать, нет жилья поблизости, — ответил купец. — А может, было, да вымерли в нем люди. Сам же видел, сосны токмо на камнях растут. А как земля нормальная пошла, так и деревья как отрезало. Словно распахивали тут пригодную земельку-то… Али под паром последние деньки достаивает. Но тогда, опять же, косить должны. Глянь, какое сено пропадает! По две белки возок, не менее.
Олег рассмеялся. Умение товарища абсолютно все сводить либо к прибыли, либо к убытку немало его забавляло.
— А солнце и небо ясное сколько стоят, Любовод?
— Это смотря когда, друже, — нимало не смутился купец. — Коли по весне, так и ничего. Земля сырая, а сажать по любой погоде можно. Коли летом, то по деньге убытка с чати получится. Погорит хлеб, высохнет, не уродится. А по осени, так, почитай, по две копейки накидывай. Жать да снопы сушить по солнышку удобнее. Не погниют стога на полях, в овинах дров меньше сгорит. И сено будет, и хлеб.
Ведун, поняв, что его «умыли», вскинул лицо к небу и вдруг обнаружил там кружащего под самым солнцем пепельного орла. Он тут же полез в чересседельную сумку, достал камень, вперился взглядом в его шершавую поверхность. Парой минут спустя сухой рисунок из черных, коричневых и слюдяных крапинок словно поплыл, подтаивая от жара, и Олег услышал знакомый голос:
— Кумай видит вас, чужеземец. Ни одной банды поблизости нет. Малый дозор Раджафа уходит вниз по реке. Вас он не застал, а ручей следов не хранит. Через семь верст пути вы к ручью выйдете, еще столько же до Кивы останется.
— Сегодня, стало быть, до города не дойдем, — решил Середин. — В темноте от нас толку не будет, а раньше времени выдавать свое присутствие незачем. Встанем на ночлег у воды. Мертвецам она ни к чему, но людям и лошадям пить хочется.
— Ты мой воевода, тебе решать, — с удивительной скромностью ответил мудрый Аркаим, и камень застыл, снова став шершавым и холодным.
Наверное, эта ночь была самой безопасной за все время пребывания ведуна в этом странном мире. Он вместе с друзьями отдыхал в центре легионов, размещенных строем «каре» и готовых беспрекословно повиноваться каждому его слову. И все же ночь оказалась не самой лучшей. На всем пути до ручья они не встретили ни единого деревца, а потому развести костра не смогли. Пришлось довольствоваться на привале лишь сырой водой и лепешками с солониной. С другой стороны, такой аскетизм не вызывал желания задержаться на отдыхе, и с рассветом армия двинулась дальше. Где-то через час они вошли в молодой осинник, и Олег подумал о том, что не мешало бы запасти хвороста на вечер — на случай, если опять без дров останутся, — но тут же прогнал эту мысль. Лишние хлопоты, лишние задержки. А часа через два он рассчитывал добраться до первого вражеского города. Уж что-что, а дрова возле города наверняка найдутся. Если не поленницы — то какие-нибудь палисады, что при нужде можно пустить в топку.
— Кра-а-а! — привлек внимание ведуна крик спустившегося почти до высоты деревьев орла.
Середин торопливо извлек каменный шар и почти сразу услышал встревоженный голос правителя:
— Вас заметили!
— Кто?
— За леском по правую руку скачет дозор, четыре всадника. Я так мыслю, следят, но на глаза не показываются. Далее по дороге конный отряд, около двух сотен. До них две версты.
— Благодарю тебя, мудрый Аркаим, — кивнул Олег. — Я буду готов.
Ведун вернул камень в сумку, окинул взглядом колонну, рядом с которой скакал. К чему тут готовиться? Брони своей мертвецы, как среди ратников нередко бывает, на повозках не везут, оружие и щиты при себе. Силы им беречь тоже ни к чему — уставать не умеют. Тогда что? Остается только быть повнимательнее, чтобы команду вовремя отдать. Но и это будет не скоро: всаднику в лесу еще труднее, чем пешему, пробиваться. Посему, пока колонна на чистое место не выйдет, бандиты атаки не начнут.
Олег пнул лошадь пятками и начал обгонять шагающих зомби, чтобы первым успеть увидеть опасность.
Дорога постепенно уходила все ниже и ниже, а осины по сторонам, словно пытаясь удерживать верх леса на одном уровне, становились крупнее, развесистей. Под ногами зачавкал черный перегной — как вдруг тракт повернул резко влево, начал забираться на пологий склон, и впереди просветлело. По верхнему гребню холма осинник обрывался так же резко, как сосновый бор двадцать верст тому назад. По глазам ударило солнцем, и почти сразу послышалось задорное улюлюканье: конные сотни, что гарцевали в полуверсте ниже впереди, стремительно разгонялись по жнивью.
— Вот проклятье… — Олег перекинул в руку щит и потянул из ножен саблю.
Всадники приняли единственно правильное решение. Они подловили наступающего врага на выходе с узкой лесной дороги, чтобы не позволить развернуться, не дать использовать численное превосходство — и вколотить, словно молотком, обратно в лес. Заставить толпиться на дороге, поодиночке выбираться через заросли, чтобы потом так же поодиночке попадать под меч стремительного всадника или удар копья. Им на руку было все: и неожиданность нападения, и отсутствие высокой травы, в которой не разогнаться коням, и походный строй противника… Один удар — и они победили!
— Ну, это мы еще посмотрим, — облизнул почему-то пересохшие губы ведун. — Посмотрим. Легионы надрессированы по высшему разряду. Зубы обломаете.
Осталось треть версты, четверть. Всадники мчались все быстрее и быстрее.
Но Середин не торопился разворачивать мертвецов в боевой порядок, смыкать ряды. Чем больше воинов успеет выйти из леса к моменту столкновения — тем более глубокий и прочный строй встретит врага.
Еще двести шагов, сто — и вдруг случилось чудо! Всадники резко развернулись, прыснули в стороны.
— Ё-о-о! — только и успел выдохнуть ведун, резко нагибаясь и поддергивая ногу под прикрытие щита.
Тут же послышался дробный стук — и из внутренней стороны деревянного диска высунулись на длину ладони сразу шесть граненых наконечников. Потом последовало еще несколько ударов с тем же результатом.
Кобылка под Олегом жалобно всхрапнула, начала заваливаться набок. Он еле успел соскочить и отбежать в сторону. Беспокоиться о скакуне было поздно: у него из головы торчали две стрелы, из груди — штук десять, из крупа — еще три.
— Степняки! — презрительно сплюнул ведун и двинулся вперед, прижимаясь поближе к общему строю.
Конные сотни Раджафа почти в точности выполнили маневр, который он предполагал, за исключением завершающей точки: мощного и жестокого, смертоносного копейного удара. Они предпочли забросать врага стрелами.
Типичная тактика всех степняков: воевать без риска. Не класть живот, защищая каждый клочок земли, а изматывать врага непрерывным огнем из луков. День за днем, неделю за неделей, версту за верстой стрелять издалека, пока на бесконечных степных просторах не окажутся изранены все до последнего противника, и пока враги сами не полягут от усталости и тягот, так ни разу и не сойдясь с ними в ближнем бою.
— Но только в эту игру можно играть и вдвоем… — зло рассмеялся Середин, глядя, как всадники Раджафа разворачиваются для новой атаки. — Вперед ребята! Шире шаг! Сейчас всем будет весело.
Опять с улюлюканьем стали приближаться бандиты, опять взметнулись в воздух тучи стрел. Олег присел, прикрываясь щитом — и на нем тут же появились две новые пробоины. Потом еще одна. Еще.
Конница отхлынула, переводя дух и готовя стрелы для новых залпов. Середин выпрямился, бодрым шагом двинулся к голове колонны.
— Эй, друже, ты жив?! Цел?!
Олег оглянулся на догнавшего его купца, схватил поводья:
— Отдай коня и щит! Себе заводного в обозе возьми. Быстрее!
Через мгновение он уже снова был в седле. Видя, как бандиты начинают новый разгон, Олег пришпорил скакуна, обгоняя колонну, переметнулся на другую сторону и натянул поводья вплотную к строю своих воинов. Вскинул щит…
Стук! Всего одно попадание, и ни одной царапины у коня. Что же, так уже воевать можно. А то ведь лошадей не напасешься!
Всадники отхлынули и некоторое время гарцевали вдалеке, в то время как колонна уже полностью вышла из леса и невозмутимо продолжала наступление. Олег отлично понимал их замешательство. Три атаки с губительной стрельбой практически в упор — и ни одного пострадавшего! Никто не упал, не забился в предсмертных конвульсиях, даже не споткнулся из-за впившегося в ногу наконечника! И это в то время, как бандиты ожидали начисто расстрелять всю голову колонны! Три наскока, каждый раз всадники пускали по три стрелы каждый — почти две тысячи стрел! Немудрено, что они изрешетили и щит, и несчастную кобылу.
Люди Раджафа наконец приняли какое-то решение, начали приближаться. С расстояния в четверть версты опять затренькали тетивы луков, и стрелы одна за другой посыпались на головы марширующих воинов. Они вонзались в жнивье, утопая почти до середины древка, втыкались в плотную глину дороги, чиркали по щитам, простреливали дерюжные накидки, дырявили черепа, впивались в давно выбеленные солнцем кости, резали колени и пробивали ступни. Из многих воинов торчало по десятку стрел — но мертвецы все так же неутомимо двигались вперед.
Еще две версты — конные сотни опять отхлынули. То ли начали сходить с ума от безрезультатности своих стараний, то ли просто расстреляли весь запас стрел.
Дорога тем временем опять забралась на взгорок — и впереди открылся город. Земляное сооружение в форме цилиндра метров двухсот диаметром и где-то пяти высотой, покрытое сверху цветами. Меж цветов там и сям бродили люди: бегали дети, занимались хозяйством женщины. Но еще больше их возилось рядом с городом: разбрасывали сено из стогов видимо, сложенных на ночь против росы, а также разгружали его с запряженных волами повозок с высокими жердяными бортами.
— Уа-у-у-у!!! — Поняв, что совсем немного, и противники доберутся до города, всадники решились на еще одну, совершенно отчаянную атаку.
Олег увидел, что на этот раз в их руках покачиваются не луки, а короткие, всего метра на три, копья с алыми кисточками под остриями. Конница разворачивалась в широкую лаву, от стремени до стремени атакующих всадников было не меньше сажени, а в глубину их получалось ряда три. Как и пехотинцев.
— Ну что, шаромыжники, — одними губами прошептал ведун, — в страшилки захотели поиграть? Напугать решили? Э-э, нет, это вам не девок крестьянских спьяну по полям гонять, и не ремесленников безоружных от бунтарства отваживать. Это… — До мчащейся лавы оставалось всего полсотни шагов, и Середин во все горло крикнул, указывая в сторону врага: — И-и-тха!!!
Зомби, услышав приказ, четко повернули влево, выставили вперед левые плечи, сомкнули черепицей щиты, подперли их и опустили копья. Задние ряды тоже сомкнулись, уперлись в переднюю шеренгу, опустили копья на плечи и щиты впереди стоящих. Почти сразу над полем прокатился грохот жесточайшего удара. Середин увидел, как в нескольких местах разогнавшиеся кони после удара в стену просто переворачивались вперед, взбрыкивая в воздухе ногами, кувыркаясь через грудь на головы зомби, теряя всадников. Но в большинстве мест удар оказался просто погашен: строй от страшного напора лишь сдвинулся назад на несколько шагов, попятившись с дороги на колючее свежескошенное поле.
Как и предсказывал Олег, проявлять храбрость и мастерство мертвецам не пришлось. Атакующие всадники сами напоролись на выставленные копья, и теперь перед фалангой бились в кровавых потоках кони, ползали люди с перебитыми ногами и пропоротыми животами, выли от муки раненые. Правда, десятка два бандитов — видимо, из задних рядов — уцелели и теперь во весь опор уносились прочь. Причем не вместе, а каждый сам по себе. Ведун подумал о том, что это теперь тоже не враги. Второй раз в атаку на сомкнутый строй их уже ни одна сила не загонит. И приказал разомкнуть строй, повернуть направо и продолжить движение к Киве.
Горожане уже разбегались, бросая повозки, волов, вилы и прочее барахло, лезли на склон, торопливо прятались в люки своих жилищ. Похоже, зрелище стремительной жестокой сечи произвело на них должное впечатление.
— И это хорошо, — кивнул Олег. — Не станут питать напрасных иллюзий. Россказней про стража Раджафа по третьему кругу я не перенесу. Первый легион — обойти город сзади и встать там! Второй легион — справа, третий — слева. Четвертый — ко мне! Строиться там, где я стою!
Не успели последние из горожан попрятаться в свои норы — а Кива уже была надежно окружена со всех сторон. Убедившись в этом, ведун развернулся и поскакал к месту недавнего сражения.
— Все, все залито, друже, — с тоской покачал головой Любовод, который осматривал тела погибших или еще живых врагов. — Они в крови с ног до головы. Ладно, кожу, клинки еще кое-как отмыть можно. Но все остальное…
— Людей оставь, — попросил Олег. — Займись лошадьми. Может, в сумках что найдешь, али упряжь дорогую сыщешь.
— Мясцо, опять же, парное, — добавил подошедший холоп. — Дело к обеду движется, а брюхо сухомятки не хочет. — Он вынул нож. — Дозволишь, боярин?
— Режь, — кивнул Олег. — Только уж на всех запекай, пока мы с делами управляемся.
— Как скажешь, боярин. — Будута двинулся к лошадям, прикидывая, какую разделать проще, и чтобы помоложе была.
Ведун сделал глубокий вдох, вытянул руку с растопыренными пальцами:
— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! Вставайте, воины! Вы мне нужны.
— А-а-а!!! — заметался, не зная, куда деваться, холоп, вокруг которого начали подниматься из кровавых луж только что убитые враги. — Не-е-е-е-я-я-я!!!
— Свят, свят, — перекрестился и кормчий, подтянувшийся к ним от поставленного за спинами четвертого легиона обоза. — Господи, спаси, помилуй и сохрани грешного раба твоего Александра…
— Нарекаю вас четвертым легионом! — опустил руку Олег. — Любовод, выдай им щиты со своей телеги. А копья пусть свои забирают. Те, с которыми Раджафу служили. Поднимите копья, воины, и идите за этим человеком!
Купец шумно сглотнул, закивал:
— Ладно, ладно… — Он покосился на покачивающихся мертвецов, с которых все еще стекала кровь. Кое у кого высовывались наружу внутренности, у некоторых торчали обломки копий. — Ты и нас так… можешь… кожу… колдун.
— Ты бы лучше не умирал, друже, — похлопал его по плечу Середин. — Договорились?
— Угу… — Покачиваясь, как не до конца оживший зомби, купец побрел к обозу. Новые рекруты войска Аркаима двинулись следом.
— Зря хозяин беспокоится, — окинув поле боя беглым взглядом, произнес Ксандр. — Брать тут нечего. Че для боя не годится, все попорчено. А че годится — они с собой унесли. Чего застыл, Будута? Ты же мяса хотел отрезать!
— Не… не… не… — Холоп сглотнул и закончил: — Расхотелось кушать.
— А остальным нет, — отрезал кормчий. — Давай, готовь, коли уж взялся. И хватит рожи корчить. Нешто ты мертвецов никогда не видел?
— Мертвецов — видел, — кивнул паренек. — Живых — нет.
— Ушли они, Будута, ушли, — напомнил Олег. — Так что давай, крутись. Оставишь нас без обеда или ужина — выпорю! И не посмотрю, что ты не мой, а Муромский.
Ведун отправился к обозу нагонять новых легионеров — надо было еще поставить их в общий строй. Любовод тем временем успел указать мертвецам, где брать щиты, и теперь с живым интересом осматривал город, словно забыв, что вокруг толпятся кровавые зомби.
— Ты как, друже?
— А-а, колдун, — кивнул купец. — Ты когда город брать станешь? Чего рать-то твоя стоит?
— А нужно брать-то? — засомневался Олег. — Как поймут, что от тирана освободились, так сами к нам примкнут. Они покамест не знают просто, чего мы хотим.
— Знают — не знают, какая разница? Незамиренные города за спиной оставлять никак нельзя. Дороги же аккурат мимо городов идут. Коли город не взять, гарнизон свой не оставить, иль хотя бы осады не выставить, так горожане обозы грабить начнут, что мимо них к рати идут, али те повозки, что назад, до дома возвертаются. Никак нельзя оставлять. Пока города не сдались, то и земля, считай, твоей никогда не станет.
— Какой, гарнизон, друг мой? — покачал головой ведун. — Мои тупые двуногие сами шагу сделать не могут, не то что решение принять. Чтобы гарнизон оставить, над ним нужно начальника назначать. А у меня людей соображающих всего два человека с половиной. Так что я могу либо послать мертвецов с приказом убивать и вырезать всех местных до последнего, или так оставить.
— А чего поделаешь? Война, чай. Здесь без крови не обойтись.
— Если ты думаешь, что добычу в городе богатую соберешь, — покосился на друга Олег, — то посмотри на воинов. Они дерева от золота не отличат. А яшмового кубка от помойного ведра.
— Ничего, я не гордый. Мы с кормчим и сами потом пошарить по селению можем. Чай, не Новгород, за пару часов управимся.
— А надо тебе с собой добра столько времени таскать? Поход-то еще только начинается.
— Ничего, своя ноша не тянет… А почто ты меня отговаривать надумал, друже? — вдруг удивился купец. — Мы же ныне сотоварищи, и прибыток у нас общий. Подсоблять должен, а не перечить…
— Гляньте, идет кто-то, — перебил спорщиков Ксандр, указывая на город.
Действительно, по склону города неуклюже спускался какой-то бородач, неся в одной руке желтый цветок, а в другой — что-то небольшое и продолговатое, с хвостиком…
— Груша и цветок, — разглядел более глазастый кормчий. — Старика послали. Видать, того, кого не жалко.
Действительно, даже спустившись на ровную землю и шагая по гладкой тропинке, посланец Кивы приволакивал обе ноги и страдал такой одышкой, что слышно ее было за сто шагов.
— Милости просим, чужеземцы, — подойдя к путникам, упал на колени старик и стукнулся лбом в землю. — Мы люди мирные, вражды ни к кому не питаем, ссор ни с кем не имеем. Не карайте мечом невинные головы, не проливайте напрасной крови. Коли нужда вам от нас в чем имеется, то и мы ее и так восполним. Коли обиду какую учинили, так виру выплатим. Не чините напрасного зла, чужеземцы, и боги осенят вас своею милостью.
Старик оторвал голову от земли, протянул свои подношения. Олег, не зная здешних обычаев и символов, принимать их не рискнул, но старик все равно сложил дары к ногам Любовода и Ксандра.
Скоропалительную просьбу о милости Середин не принял за трусость или предательство. Все знали, что жителям Каима, подданным Раджафа, запрещено иметь оружие. А когда тебе нечем биться с внезапно появившимся возле дома чужаком, остается только два пути: или сдаться на милость победителя, или надеяться на его милость. Страна, где правители боятся своих граждан больше, нежели чужих армий, лишая права на оборону — обречена. Русь, может быть, только оттого тысячи лет и простояла в величии, все смуты и набеги перенесла, что меч и щит в каждой избе найти можно было, а без кистеня вообще никто из дома не выходил.
— Вам нечего бояться, — ответил ведун. — Мы пришли сюда, чтобы свергнуть тирана и вернуть власть над Каимом законному правителю, мудрому Аркаиму. Если вы поклянетесь ему в верности и станете отныне служить честно и преданно, то никакие тяготы и горести войны вашего города не коснутся, могу поклясться в этом словом вашего нового властителя!
— Мы поклянемся, господин, — с готовностью ткнулся лбом в землю старик.
— Обманут, — тут же прокомментировал купец. — Как только ты с ратью уйдешь, про все обещания забудут.
— Так ведь заложников можно взять, — тут же парировал кормчий.
— Мы не обманем, — ответил от земли старик. — Детьми клянусь, не обманем.
— Так ведь еще узнать надобно, что у него за дети, — тут же заметил Любовод. — Может, померли, али душегубы такие, что зарезать — все родичи лишь спасибо скажут.
— Слушай меня, старик, — подвел итог перебранке ведун. — Вы присягнете на верность мудрому Аркайму, жизнью своей поклянетесь. Вы укажете мне, где находится ваше кладбище и раскопаете могилы мужчин. Вы дадите мне двенадцать повозок, двенадцать возничих на них и припасы на три месяца им в дорогу. Если я прослышу, что вы нарушаете свою клятву, то все они будут немедленно казнены. Вы достанете из своего центрального святилища камень Раджафа и выбросите его из города прочь. Вы дадите нам теплые шкуры для сна, еду на сегодня и завтра…
— И девок красных несколько, чтобы ночью не скучать!
— Отставить девок! — рявкнул Олег на незаметно подкравшегося холопа. — С ума сбрендил, Будута? Какие девки? Мы же их сюда от рабства пришли спасать, а не завоевывать! Ты меня понял, старик? Ступай в свою Киву. Коли жители согласятся на условия, пусть немедля камень вынимают и наружу выбрасывают! А затем выходят все от мала до велика сюда, чтобы клятву принести. Богами своими и детьми клясться будете. Ясно? Все, ступай.
Старик попятился, поднялся с колен, еще пропятился шагов десять, после чего развернулся и торопливо заковылял к селению.
— Стало быть, — обрадовался холоп, — огня можно не разводить?
— Это почему? — не понял Олег.
— Дык… — указал на Киву Будута. — Они ведь снеди принесть обещались.
— Пока они камень свой выволокут… — Валун, служивший жителям одного из городов для сообщения с Раджафом, Середин как-то видел. Тонны две, не менее. — Пока клятву принесут, пока до угощения дойдет — мы два раза с голоду помереть успеем. Так что давай, запаливай. Да мясо на ломти тонкие порежь, чтобы побыстрее зажарилось.
Горожане размышляли над предложением Олега недолго. Через считанные минуты после возвращение старика наверху города появилось с полсотни мужчин, которые принялись раскатывать бревна в центре селения. Где-то с полчаса они потратили на разборку крыши, потом опустили вниз веревки. После этого работа не заладилась: они бегали, суетились, кричали, но ничего не происходило. Так продолжалось часов шесть, и лишь незадолго до сумерек жители Кивы — женщины и дети тоже поднялись наверх — совместными усилиями выволокли наружу каменный шар саженного диаметра, прокатили его по заранее настеленным бревнам и с восторженными криками спустили со склона вниз, аккурат в просвет между вторым и четвертым легионами. Шар прокатился шагов двести, остановился, потом качнулся влево, покатился быстрее, быстрее и вскоре с отчаянным хрустом врезался в ивовые заросли немного ниже дороги, прорубив просеку до скрывающегося в кустарнике ручья.
Отдохнув минут десять и переодевшись, жители Кивы начали выбираться из люков и, в чистых белых одеждах, без обуви и поясов, спускаться на пространство между четвертым легионом и городом. Женщины, дети всех возрастов, мужчины и старики они один за другим опускались на колени и склоняли головы, дожидаясь, пока наружу выйдут все соседи. Не найдя других символов новой власти, Олег извлек из сумки каменный шар Аркаима, обошел четвертый легион, встал перед мертвыми воинами и толпой в белых одеждах, поднял камень над головой.
— Нашему любимому правителю, мудрому Аркаиму, великому и всемогущему, всесильному и вечному, сиянием своим затмевающему солнце, а силою равному полноводным рекам… — опередив его, начал перечислять речитативом тот самый старик, который выходил на переговоры.
Ведун, решив, что у местных имеется своя, ритуальная форма присяги, вмешиваться не стал, а лишь держал камень. Дежал долго, поскольку минут десять шло восхваление мудрого Аркаима и еще столько же перечислялись беды и проклятья, что обрушатся на того, кто отступит от этой великой клятвы. Больше всего Олега пугало, что произносить присягу люди станут по одному. Но, к счастью, со словами: «Клянусь!» горожане все дружно качнулись вперед и поцеловали землю.
— Теперь у вас наконец-то начнется нормальная жизнь, — с облегчением опустил шар Середин. — Вам больше не нужно будет никого бояться, скрывать свои мысли и голодать.
— Сейчас вам принесут угощение и овчины, господин, — подойдя к Олегу, поклонился в пояс старик. — Пожелайте от нас великому и мудрому Аркаиму многих сил и знаний. Двенадцать повозок будут снаряжены к рассвету.
— Хорошо, — кивнул Середин. — Я передам.
Старик попятился, горожане также начали подниматься с колен и уходить в город.
— Не верю, — прошептал Любовод. — Ни единому слову не верю. Врут, никакой преданности они к нашему Аркаиму не испытывают. Мертвецов боятся, и все.
— Какая разница? — пожал плечами Середин. — Пройдет не один месяц, а то и годы, прежде чем они поймут, что попали не в лапы очередного тирана кровопийцы, а стали подданными нормального, заботливого правителя. А пока у нас есть лишние повозки для возможной добычи, двенадцать не очень надежных, но все-таки проводников и столько же заложников.

* * *

Путь на Ламь занял еще два дня. Помощь проводников не понадобилась: дорога между городами была уже достаточно натоптана, чтобы даже слепой не заблудился. Воинских сил противника они по дороге не встретили, и вечером второго дня легионы окружили город плотным кольцом. Селение было небольшим, даже меньше Кивы, так что никакого труда это не составило. Ночью Олег ничего не предпринимал, а на рассвете выбрал среди возничих крепкого опрятного мужика лет тридцати с суровым выражением лица и небольшой, ровно стриженной бородкой.
— Слушай меня, смертный. Я не люблю крови, и вы это уже знаете. Те, кто напал на армию мудрого Аркаима, умерли. Те, кто подчинился его воле и власти — живы и будут жить. Ступай в Ламь и расскажи про это. Мне нужно от них палатку, еду для нас всех на пару дней и клятву верности. И десять возничих. Городок, я вижу, небольшой, так будет справедливо.
— Я передам, господин… — На щеках у мужчины заиграли желваки, но перечить он не посмел, кинул вожжи на облучок возка, обогнул за три шага Олега и, растолкав стоящих в оцеплении зомби, полез вверх по склону.
— Не любят нас, вижу, друже, — высказал мнение Любовод. — За такой взгляд любой князь запорол бы холопа насмерть.
— А чего нас любить? — поморщился Середин. — Мне тоже не нравится, когда меня не любят, но сам посмотри. Пришли чужаки с армией мертвецов на их землю. Слова говорят, вроде, правильные, а какие дела будут — неизвестно. В спину ножом пырнуть не пытаются, и то хорошо.
— После того, как ты у них на глазах мертвых воинов после битвы оживил, колдун, они не то что с ножом подойти, они на тебя посмотреть боятся!
— Ну, и пусть боятся, мне с ними детей не растить, — отмахнулся Середин. — Наше дело — захватить столицу и этого несчастного Раджафа. Скинуть тирана, отомстить за своих. Дальше уже пусть сами разбираются, это их личные дела, их страна, их правители и обычаи. А наше дело…
— Наше дело погрузить на крепкий ушкуй добычу и награду, — весело закончил купец, — поднять парус, да домой, домой, домой. На Русь! К любой моей, к славному Господину Великому Новгороду! Ох, болит моя душа, подзадержались мы…
— Тебе ли кручиниться, друже? — удивился Олег. — Нешто тебе несколько месяцев — много? Не ты ли на годы по делам торговым из Новгорода уходил?
— Уходил, — согласился купец. — Да токмо не ждала меня тогда зазноба на родном берегу, сердечко не болело. Опасаюсь я, колдун, коли еще задержимся, то до мороза на Русь не поспеем. Вмерзнем в лед возле Итиля[58] — тогда что делать? Любой прохожий подъезжай да грабь! А коли не рисковать — до самой весны оставаться здесь придется. До ледохода нового.
Об этой стороне будущего привычный к верховым путешествиям ведун как-то не задумывался. Для него мороз завсегда только на руку был — все ручьи и реки из препятствий в торные пути превращались.
— Не рано ли о зиме гадать? Вон, жара какая вокруг!
— Яблочки-то наливные, друже. В погреба уж просятся. Там и снег скоро. А путь-то у нас не в две версты будет, пока еще хоть до вятского порубежья доберемся…
— Идет! — выкрикнул один из кивских возчиков. Посланец сбежал по склону, притормозив только перед замершими зомби, брезгливо передернул плечами, но протиснулся между ними, склонился перед Олегом:
— Они согласны, господин. Они присягнут мудрому Аркаиму, брату великого Раджафа, вскроют кладбище и дадут тебе все, что потребно для похода.
— Отлично.
— Они просят тебя отвести воинов, дабы скатившийся камень Раджафа никого не поранил.
— Если они согласны на присягу, то почему бы и нет?
Поход начинал нравиться Олегу. Никаких сражений — стычку с парой сотен легких всадников битвой не назовешь, — никаких штурмов. Переход, клятва в верности, поднятие из могил сотни-другой воинов, новый переход — и очередной город у его ног. К тому же он начал потихоньку восстанавливать самые ощутимые потери. Медвежья шкура киснет где-то на дне реки — зато теперь у него есть густая теплая овчина и палатка. Потерян кузнечный инструмент, кистень, косуха — но ведь поход еще только начался, а столь мелкая дань с каждого из городов не вызывает протеста. Еще неделя-другая, и он вернет все, что украли у него река и медный страж.
Правда, приготовленные для добычи повозки пока еще катились пустыми, вызывая недовольство сотоварища — но Олег не так дорожил каждым рублем возможного прибытка, как его друг, а потому был готов ограничиться и просто обещанной Аркаимом наградой. Наверняка ведь после победы и восстановления на троне жмотиться правитель не станет.
Еще два дня очередного перехода, и в предзакатных сумерках они увидели Туеслов.
Этот город, в отличие от двух предыдущих, форму имел почти треугольную, поскольку стоял на слиянии двух ручьев. Вдоль берегов тянулись стороны прямые, а к дороге выходила полукруглая.
Ручейки представляли собой препятствие символическое — глубина чуть выше колена, — поэтому первый и второй легион ведун направил все-таки к прямым стенам, а третий и четвертый оставил рядом с собой.
— Видать, по расчету города строились, — предположил кормчий, когда они, разбив лагерь, расселись возле костра. — Два дня пути — город. Два дня пути — город. Расстояние токмо непонятное. Два дня — ни то, ни се. Для перехода — так и так в дороге ночевать приходится. Округ города сеять, косить распахивать — опять же к крайним землям уходить далече. День туда, день обратно. А работать когда?
— Все верно, Ксандр, — вытянувшись на мягкой и теплой овчине, согласился Олег. — Токмо ты один момент не заметил. На повозке ехать вдвое быстрее, нежели пешему, получается. Посему — в дне пути они находятся. В одном дне.
Он закрыл глаза, ожидая, пока зажарится мясо, и увидел, как за окном вагона под перестук колес проскакивают станции. От одной до другой — минут пятнадцать езды. А в километры перевести — как раз день пешего перехода получается.
«Так, может, — мелькнула в голове идея, — железнодорожники их специально так расставляют, чтобы за день успеть от станции до станции дойти и в тепле заночевать?».
Олег открыл глаза, и мысль, которая в полудреме казалась необычайно глубокой и мудрой, поразила своей наивностью: какие, к лешему, пешие переходы у железнодорожников? Может, еще с копьем и щитом за спиной? Хотя, конечно, ломик у них, как двуручный меч, весит. Так что некоторая тренировка имеется.
Между тем, костер оказался грудой холодных углей, его товарищи спали, забравшись под войлочные потники, да и над обозом висела необычная тишина. Нет, не тишина. Олег поднял голову, пытаясь понять, откуда слышится плеск — и ему померещилось, что, расплескивая воду, к первому легиону примкнуло несколько детей лет четырех-пяти.
— Надо же, — тряхнул головой Середин. — А показалось, всего на миг глаза сомкнул. Будута, ты глянь. Светает.
— Я сохранил, боярин, — сквозь сон пробормотал холоп. — Я все сохранил.
— Чего ты сохранил, несчастное порождение Мурома?
— Да-да. — Холоп приоткрыл глаза, осоловело скользнул взглядом по Олегу, сунул руку за пазуху и достал два крупных куска мяса в промасленной тряпице: — Съесть хотели… Но я уберег… Все три… Нет, два… Один потерялся ночью… Зевнул я… Неудачнех… Hex…
Будута снова засопел. Мясо было теплое, совсем не сальное. Ведун уселся лицом к городу, начал не спеша завтракать. И опять его ухо уловило приглушенные звуки. Но на этот раз не плеск, а какое-то постукивание. Он встал, прислушался — но тут у обоза громко заржала лошадь, кто-то спросонок ругнулся, опять послышалось ржание, и опять голоса — на этот раз уже несколько. У костра чихнул и поднял голову Ксандр. Лагерь просыпался.
Олег доел мясо, отер руки о траву и двинулся к обозу. Нашел позавчерашнего мужика:
— Тебя как зовут, смертный?
— Зибякой, господин.
— Позавтракать еще не успел?
— Нет, господин.
— Зибяка, а давай ты потом поешь? Сходи в город. Что говорить, ты знаешь. Чем быстрее они начнут, тем быстрее и мы отсюда стронемся.
— Слушаю, господин… — Возничему идея ведуна явно не понравилась, но возражать он не решился. Затянув зачем-то пояс потуже, он пригладил бороду и пошагал к Туеслову.
Олег вернулся к своей овчине, вытянулся, закинув руки за голову.
— Утро доброе, колдун, — тихо поздоровался с ним Ксандр. — Холоп тебе мясо отдал или сам слопал?
— И тебе хорошего дня, — закрыл глаза Середин. — А мясо он отдал. Оба куска.
— Что-о?! Эй, Будута, ты чего валяешься? День на дворе, а костер еще не горит! Кто воеводу кормить будет?!
— А было три? — вспомнил сонное бормотание холопа Олег.
— Оставляли пять! У нас что, припасов нехватка? Сегодня опять новых дадут. Будута, не спи!
— Да запаливаю ужо, запаливаю, — сладко зевнул паренек.
— Ты хоть хворост сперва поднеси, тетеря!
Поняв, что подремать ему больше не дадут, Середин сел на шкуру, вытянул ноги к кострищу — не погреться, а чтобы мех грязной обувью не пачкать. Отсюда было хорошо видно, как навстречу Зибяке, уже поднявшемуся на город, идут пятеро мужчин. Посыльный и горожане встретились почти у второго вала, отлично различимого по отсутствию цветов — там шла утоптанная дорожка.
— Да что за… — Олег вскочил, увидев, как Зибяка сложился пополам от удара в живот.
Посланца развернули, поставили на колени. Сверкнула сталь, по одежде возничего хлынула черная кровь. Тело упало вперед, попыталось ползти, но уже через мгновение скрылось в ярких желтых тюльпанах. Горожане попрыгали в дальний люк, и только один быстрым шагом подошел к краю, широко размахнулся и метнул отсеченную голову в сторону обоза. Олег, вскочив, побежал туда.
Голова перелетела через третий легион, покатилась, оставляя коричневые кровавые пятна. Мимоходом удивившись, что кровь казалась какой угодно, но только не красной, Середин остановился над страшным ответом Туеслова. Зибяка закатил глаза, а губы почему-то вытянулись трубочкой, словно в последний миг возничий хотел что-то сказать.
— Уроды… — выдохнул Олег. — Какие уроды… Своего… За что? Ну, не захотели сдаваться, так бы и сказали! Проклятье… Я думал, со времен Чингисхана послов больше не убивают.
В горячке как-то вылетело из головы, что до эпохи Чингисхана оставалось еще лет двести, если не триста.
— Будута! Забудь костер! Броню мою неси! Шлем и щит! Проклятье! Ладно, как вы к нам, так и мы… — Олег растолкал собравшихся возле головы возничих, сделал несколько шагов к городу, оценивая прочность пологого склона, который, кажется, никто не собирался защищать. — На что они рассчитывают?
Холоп принес доспехи. Середин торопливо влез в пластинчатую куртку и, пока Будута затягивал завязки, надел подшлемник, ерихонку. Щит пока забросил за спину.
— Слушай меня, воины! Приказываю убивать всех незнакомцев, которые побегут из города! Всех, кто окажется в нем! Третий легион, вперед. Очистить город. Приказываю убивать всех!
Получив приказ, зомби ринулись на склон, поднялись наверх — Олег за ними еле поспевал. Перед воинами раскинулось множество прямоугольных цветочных клумб с наклонными дверцами-люками посередине. Мертвец с одним ухом взялся за ручку ближней — и ведун вдруг почувствовал, как земля резко ушла из-под ног. Каким-то чудом извернувшись, он ухватился за сапог ближнего воина и услышал под собой грохот. В воздух взметнулись клубы пыли. Кожа голенища под руками внезапно начала расползаться, Олег ухватился снова, но на этот раз за гладкую костяшку голени. Мертвец стоял, опершись на копье, словно его все это совершенно не касалось.
— Руку дай, — прошипел от натуги ведун. Зомби послушно наклонился, ухватил его за запястье. — Поднимай…
Встав рядом с воином, Олег наконец смог взглянуть, что происходит. Оказалось, что сразу несколько секторов между внутренним и наружным валом осыпались, рухнули вместе со стоящими на них легионерами прямо на врытые остриями вверх колья. Большинство зомби, напоровшись на колья, продолжали шевелиться, пытались слезть — но некоторые, сломавшись в позвоночнике или потеряв от сильного удара голову, застыли неподвижно, словно мертвые. Дважды мертвые.
— Что здесь? — запыхавшись, остановился рядом Любовод в броне, но без шлема. Железную шапку нес следом Ксандр.
— Ловушки приготовили, змеи подколодные… — Теперь Олег начал понимать, что происходило ночью. Похоже, горожане увели в темноте детей и женщин, а сами занялись организацией обороны. — Тут между валами все на балках держится. Поди, угадай, где следующая рухнет. Собственными руками свой же город ломают, ненормальные.
— Но что-то они и оставить должны. Жить где-то, коли отобьются. — Купец сделал несколько шагов к засаженной астрами клумбе.
— Стой! — предупредил его Олег и хлопнул ближнего зомби по плечу: — Иди, открой люк.
Воин выполнил команду и, едва дверца открылась, ему в грудь тут же ударили две стрелы.
— Вперед!
Мертвый воин, положив копье и взявшись за меч, беспрекословно прыгнул в люк. Тут же послышался треск, сухой стук, испуганный человеческий вскрик.
— Понятно, — сделал вывод ведун. — Лестницы нет, снизу для желающих попрыгать колья вбиты, а лучники стреляют по всем, кто над люками покажется. Проклятье… Ну, и леший с ними! Будута, факел мне сюда!
— Не-ет!!! Не вздумай! — замахал руками Любовод. — Какой факел, какой огонь? Сгорит все, какая добыча будет? Коли города жечь, так и война ни к чему, одни головешки всем достанутся. Их оттуда выбить нужно, тогда смысл появится.
— Электрическая сила… — носом втянул воздух Середин. — Ладно… Эй, Будута! Веревку длинную и прочную найди! — Ведун подошел ближе к люку, прислушался: — Вроде, шум? Может, он там дерется? Эй, легионеры. Ты, ты, ты, — отсчитал пальцем воинов Олег. — Давайте вниз.
Опять громыхнуло, и тут же — еще раз. Это провалились под легионерами еще два сектора ближе к дальнему углу города. Получалось примерно пополам — сколько провалившихся секторов, столько же и целых. В уцелевших местах из открытых люков то и дело вылетали стрелы, грозя каждому, кто пытался в них заглянуть. Середин отступил от люка и задумчиво погладил вороненую чешую панциря. Прекрасно защищая от ударов сверху, она вряд ли спасет от стрелы снизу. Аккурат под чешуйки наконечник и войдет.
— Неслышно ничего что-то, — прикусил губу Олег. — Похоже, бойцы на колья засели.
Сказал — и удивился легкости на душе. Ведь его попавшие в западню воины не испытывали боли, не страдали и, скорее всего, даже не умерли. Просто потеряли на время боеспособность. Все-таки в использовании зомби на благо дела есть преимущество, и немалое. Ни крови, ни смертей, ни лазаретов с пилами лекарей и вопящими ранеными. А коли кого из легионеров все-таки лишают его второй жизни — ни вдов, ни детей-сирот тоже не остается.
— Вот, боярин, — прибежал запыхавшийся холоп и протянул сплетенную из коричневых конопляных волокон веревку. — У возничих спросил. Сено ею увязывали. Вроде, и не толстая, но коли вдвое сложить…
— Ну-ка, дай! — Олег ухватил веревку из середины, со всей силы рванул в стороны. — Не рвется. Стало быть, и меня удержит. Давай, собирай возничих и тараны рубите, двери вышибать. Быстрее, быстрее, шевели ногами. Эй, легионеры! А ну, держите концы.
Двое рослых мертвецов намотали брошенные им концы на кисти рук и замерли, ожидая нового приказа. Просто роботы какие-то, да и только.
— Крепче держите! — Олег коротко выдохнул, вцепился обеими руками за середину мохнатой, как драная кошка, конопляной веревки, разбежался в два шага и прыгнул в люк.
На миг настала невесомость, но почти сразу веревка натянулась — ведун маятником качнулся вперед, а когда почувствовал, что начал взмывать ввысь, разжал пальцы, по инерции пролетел еще несколько шагов и врезался в каких-то людей. Послышались крики — Олег рванул саблю, наугад полоснул вправо, влево, опять вправо, закрутился волчком, не давая приблизиться невидимым врагам. Рванул щит из-за спины в руку.
— А-а-а! — взвыл кто-то из-под ног.
Слева послышалось шуршание — ведун тут же сделал выпад, угодил во что-то мягкое, отозвавшееся вскриком.
У горожан было одно преимущество: они уже привыкли к сумраку своей ямы, а Олег со света не различал почти ничего. Но зато в руках у них были луки. Против сабли и щита — не самое лучшее оружие. К тому же, глаза ведуна быстро привыкали к темноте.
Еще один шорох — Середин рубанул в ту сторону, но на этот раз промахнулся.
— Отойдите! В сторону отойдите! — закричали с навеса напротив.
— Електри… — Олег упал на колени, прикрылся щитом. В него тут же, одна за другой, гулко стукнули две стрелы.
Ведун метнулся вперед, поднырнул под разрезавшую воздух косу, резанул саблей ее обладателя от паха вверх, принял на щит нож другого каимца, рубанул его поперек лица. Вжался в угол, присел, прикрываясь щитом. Едва он перестал бегать и прыгать, по щиту застучали стрелы. Выждав несколько секунд, Середин выглянул.
У дальней стены на уровне обычного для здешних земляных домов второго этажа шел широкий бревенчатый полок, на котором сидело аж пять лучников. Похоже, горожане затеяли держать оборону долго. Под полком, к которому вела широкая наклонная лестница, лежали какие-то мешки, кочаны капусты, репа, свекла, болталась на провисших нитках вяленая рыба. Колодец, разумеется, в доме тоже имелся. Под люком встречали незваных гостей три десятка тонких, в два пальца, и высоких, в рост человека, острых колышков, на которых сейчас молча извивались спрыгнувшие зомби.
Пятеро стрелков на полочке, пятеро на отдыхе — именно в них, похоже, Олег и влетел. Теперь осталось двое: один корчился на земле, второй втиснулся в противоположный угол, зажимая ладонью обильно кровоточащую рану на правой руке.
— Ур-р-ра-а-а!!! — В люк скакнул Любовод, черным шмелем прогудел в воздухе через дом и спрыгнул точно туда же, куда до этого приземлился Олег.
— Берегись! — Середин прыгнул к нему, выбросил на вытянутой руке щит, закрывая от стрел.
На скачок ведуна никто отреагировать не успел: в деревянном диске появилось пять новых оперений, а по самому Олегу не стрельнул никто. К тому мигу, как лучники успели пустить новые стрелы, ведун уже лежал на своем друге, перекинув щит за спину.
Тук, тук, тук — спина ощутила несколько точных попаданий, но пробить и ясеневую доску, и железную чешую доспеха, и толстую кожу под ним горожанам не удалось.
— Щит свой давай, — выдохнул в ухо купцу ведун. — Моим опять только ежиков дразнить.
Тук, тук, тук…
— Что делать станем?
— Встаем — и к кольям бежим. Ты их подрубаешь, а я тебя от стрел прикрываю.
— Понял…
Тук, тук…
Олег перехватил щит сотоварища, вскочил, кинулся к кольям под люком, держа щит перед собой на вытянутой руке. Любовод, обнажив свой широкий, в три пальца, меч, побежал следом и с ходу принялся подсекать колья у самого основания. Олег увидел, как лучники на полке разбегаются в стороны, чтобы стрелять сбоку, бросил саблю, дернул из-за спины второй щит, закрывая себя и друга с обеих сторон. Колья падали один за другим. Вот встал один легионер, потащил из себя кол, пронзивший грудную клетку. Вот другой мертвец избавился от помехи, сидевшей в животе.
— Вперед, воины! — приказал ведун. — Убейте их!
Зомби послушно повернулись к лестнице и, помахивая мечами, побежали наверх. Послышался вой предсмертного ужаса — и стрелы наконец-то перестали сотрясать оба щита.
— Слава Сварогу! — облегченно отер лоб со лба купец. — Куды же ты кинулся, друже? Един, да в самое логово, не глядючи!
— А ты куда?
— Я что, — пожал плечами Любовод. — Я сотоварища выручал… — Он вернул меч в ножны и закрутил головой: — Зеркало тут есть? Я помню, в каждой яме жилой они сверкали.
— Под полком посмотри, — предложил Олег. — И пол прощупай, рыхлые места ищи. Может, зарыли самое ценное, пока к осаде готовились.
Сам ведун подобрал у стенки приставную лестницу, вместе с ней поднялся на полок, опер верхом на край люка, выбрался наружу.
— Как хозяин? — с тревогой встретил его наверху Ксандр.
— Зеркала ищет, — зажмурился от яркого солнца ведун. — Тараны где?
— Рубят мужики. Дело-то не быстрое.
— Ладно, пусть рубят. Нам тоже дух перевести нужно… — Олег глянул в соседнюю, провалившуюся яму, где несколько зомби все еще пытались слезть с кольев, и раздраженно сплюнул: — Вот тупые, хуже компьютеров. Эй, легионеры! Ты, ты и ты. Спускайтесь вниз, помогите своим товарищам спрыгнуть с кольев. Когда освободите их здесь, переходите к следующей яме. И так пока всех не выручите. Тупые животные, самим не догадаться!
Из люка показался недовольный Любовод с испачканным землей мешком в руках.
— Нашел? — повернулся к нему Олег.
Купец молча развернул мешок, извлек из него объемную тряпицу, развернул. Там оказалась малахитовая чаша с тончайшими, почти прозрачными стенками. Середин покачал головой:
— Ух, красота какая… Повезло.
— А зеркал нет, — буркнул в ответ сын русалки, завернул чашу обратно и осторожно опустил в мешок.
— Ничего, город большой. Глядишь, еще и найдется.
— Угу. — Купец поднял мешок и понес к обозу. Вернулся он вместе с Будутой и несколькими возничими, что несли на веревках распиленную на три куска полутораобхватную березу с кривым, покрытым грибами стволом.
— Отлично! — обрадовался Олег. — Ну-ка, поднимите их вертикально… Отлично, ими только сваи заколачивать. — Он наклонился над ямой, в которой дожидались приказов снятые с кольев зомби. — Сюда поднимайтесь, легионеры! Быстрее, быстрее. Берите эти чурбаки…
Едва руки живых мертвецов коснулись бересты, возничие торопливо шарахнулись в стороны, стараясь не смотреть на гнилостные обрывки кожи на лицах воинов и текущую из глазниц жижу.
— Взяли… Понесли вон к тому люку…
Легионеры, затаптывая цветы, сместились ко входу в соседнее, не обвалившееся жилье. Из прямоугольного отверстия начали вылетать стрелы, разрывая мешковину и застревая в разлагающейся плоти, но зомби все равно занесли бревно над люком.
— Кидайте!
Чурбак в два десятка пудов весом ухнулся в темноту, послышался треск, глухой стук.
— Отлично! Второй несите… Кидайте! А теперь вниз пошли! Убивайте всех!
Мертвецы, выдернув мечи, без колебаний попрыгали в темноту. Снизу послышались крики, звон металла, новые крики, но уже через минуту все стихло.
— Веревку! — распорядился ведун. Холоп сбегал за той, что осталась у жилища, очищенного от противника в прошлый раз, вернулся. — Держи…
На этот раз он спускался вертикально. Встал на лежащий боком чурбак, спрыгнул в сторону, уступая место Любоводу.
Здесь оборону держали тринадцать человек. Лучники. Судя по тому, что за косу схватился только один, появление мертвецов вызвало у них панику, и о сопротивлении каимцы не помышляли. В остальном все было так же, как в предыдущем жилище: широкая бревенчатая полка чуть в стороне от люка лестница у стенки, припасы, колодец.
— Больно просто все получилось, — подобрав одну из стрел, купец начал прощупывать ею пол. — Скинули чурбан, переломали им колья. Спрыгнули, добили защитников.
— Это только со стороны так кажется, что просто. — Олег начал привязывать веревку к березовому тарану, чтобы поднять его наверх. — На самом деле к люку не очень-то подойдешь, если стрелу в живот получить не хочешь. Чурбаном все колья переломать невозможно, так что простой человек прыгать в темноту не станет — а ну, напорешься на штырь, который уцелел?
— Ну, — пожал плечами купец, — коли прыгать страшно, можно землей или связками из веток их завалить.
— Пупок развяжется всю яму закидать. Это же не ров перед стеной. Пока ты сверху кидаешь, здесь можно в сторону отпихивать. Потолки вон, под пять саженей высотой. Это сколько сил нужно потратить, чтобы все жилища завалить?
— Да, и добычи никакой, — признал Любовод, заканчивая прощупывать пол и принимаясь разгребать мешки у стенки. — Закопано все будет так, что и искать не захочешь.
— Вот именно, — хорошенько затянул узел ведун. — А взять, сам знаешь, можно любую крепость. Вопрос в том, хватит ли на это терпения и припасов, и не придет ли к осажденным помощь. Пока ты землю или фашины таскаешь — или припасы для рати закончатся, или время, или иные дела призовут. Так что… Подыма-ай!!!
— Есть!!! — словно эхом отозвался купец, опрокидывая бочонок и поднимая над головой тускло блеснувший серебром медный лист. — Нашел! Ути, хороший мой. Ну, теперь у нас еще одно зеркало есть. Считай, еще двадцать гривен в мошну прибавили. Дешевле я не отдам, лучше дома стены увешаю. Значит, не успели все увезти горожане, значит, и в других норах они могут найтись!
— Могут, — кивнул Олег. — Давай-ка мы в сторону отойдем, а то как бы бревно не сорвалось. И ты вот что… Мужиков местных позови, пусть тоже посмотрят. Может, им тут чего понравится-понадобится.
— Что они в этом понимают?! — возмутился Любовод. — Токмо место понапрасну хламом займут!
— Все повозки не завалят, а кое-чем разживутся. На халяву, друже, и уксус сладкий. А к дармовщине быстро привыкаешь.
— Дык ведь усе подряд хватать станут!
— Пускай, тебе жалко? Пускай. Приучатся богатеть на дармовщину — в новых битвах они станут нашими друзьями, а не врагами. И помогут, и посоветуют, и предупредят — лишь бы еще раз до разбоя дорваться. Разве ж не так всегда делается? Не жадничай по мелочам, друже, и обретешь надежных союзников из тех, от кого и слова доброго не ожидал.
— Ладно, — неожиданно легко согласился купец. — Укажу им, что зеркала — это наша добыча, а прочее, что найдут, могут себе брать. Все едино в одиночку всего города не обыскать.
— Вот и правильно. — Сверху упала веревка, и ведун принялся обматывать ею второй чурбак. — Эй, Ксандр! Готово, поднимай!
Олег отошел к стенке, у которой лежала приставная лестница и, не дожидаясь, пока чурбак будет вытянут в сияющий голубизной неба люк, потянул ее на полок.
— Ты как, друже, еще чего искать станешь, али со мной?
— А чего тут искать? — огляделся Любовод. — Земля твердая, как камень, в нее ничего не закапывали, а среди репы ничего ценного обычно не прячут. Пошли…
Больше Середин ни в какие жилища в Туеслове не лез. По отработанной тактике зомби сами вычищали одну яму за дугой: пара чурбаков пускались вниз на колья, следом прыгали несколько легионеров и в рукопашной схватке расправлялись с защитниками. И хотя каждый дом удавалось взять менее, чем за четверть часа, на захват города целиком ушел весь день до сумерек.
Возничие поначалу не очень рвались оказывать Любоводу помощь в поисках зеркал и разграблении города — но разве устоит нормальный крестьянин перед соблазном совершенно даром, бесплатно, получить в хозяйство драгоценный по нынешним меркам железный топор с наваренной на него режущей кромкой из булатной стали или вполне исправную косу? А дальше — лиха беда начало. Ведь в хозяйстве всегда и посуда лишняя сгодится, и ножи, и стяжки. Не говоря уж о том, что побаловать любимую лошадку капустным кочаном или овсом вдосталь далеко не каждый способен. А тут… Ведь все равно ничье, пропадает!
Три полноценных дня отнял у наступающей армии Туеслов. Первый день был затрачен на штурм, второй — на разборку завалов, которую организовали купец и его кормчий. В итоге Любовод смог выискать целых восемь зеркал и несколько схронов с иной драгоценной утварью. Драгоценной не по материалу — золота и серебра там вовсе не встретилось, — а по тонкой резьбе, что покрывала миски, чаши, кубки из малахита, яшмы, кварца или и вовсе из серого с искристыми серебряными вкраплениями гранита. Впрочем, возничие тоже изрядно нагрузили свои телеги и теперь не так сильно горевали оттого, что оказались в числе заложников. Даже на оживших мертвецов смотрели без прежнего ужаса.
Третий день достался Олегу. Он поднял и принял в четвертый легион погибших в городе мужчин и мертвецов со здешнего кладбища. Пополнение составило две с половиной сотни воинов — однако впервые с начала похода ведуну пришлось подсчитывать и потери. Почти пять десятков зомби оказались в ходе штурма без голов, с переломанными позвоночниками, ногами, руками и больше уже не могли участвовать в походе. Они и остались лежать на здешнем погосте вместо тех, кто утром четвертого дня вытянулся в походную колонну, следовавшую дальше на юго-восток.

Птух производил на подступающих к нему путников не самое внушительное впечатление. Размерами всего в полтора раза больше, нежели Кива, он и высоту стен имел всего где-то метра на три выше, и укрепления его ограничивались лишь поросшим травой склоном. И это — на границе со степью!
Олегу подумалось, что, может быть, когда-то по краю валов шел все-таки частокол, за которым при набеге степняков держали оборону местные воины. Но после появления медного стража людям расхотелось рисковать жизнями, и они предпочитали в случае опасности просто отсидеться в темных жилищах, дожидаясь подхода непобедимого защитника. К тому же, кочевники, познакомившись с бездушным убийцей, и сами, вероятно, предпочли забросить самоубийственные набеги. Вот и сгнили, попадали старые укрепления — кто их чинить станет за ненадобностью?
Впрочем, некие военные силы при городе все-таки имелись. Птух почти на полный день пути окружали возделанные поля — и все это время, удерживаясь в четверти версты от марширующих легионов, параллельно колонне скакали две сотни всадников, вяло, словно отрабатывая повинность, пуская во врага стрелы.
— Хреновые вояки эти каимцы, — заметил на это Любовод. — Такой стрельбой зайцев от огорода не отпугнешь, не то что рать доспешную останавливать.
— Не похоже, — покачал головой Олег. — Не похоже, что остановить пытаются. Скорее, проверяют. Дошло до них, что стрелами нас не поразить, а не верится. От и пускают стрелы целый день. Смотрят: хоть кто свалится али нет? Мыслю я, и в Туеслове не просто так со штурмом вышло. Ждали нас, готовились. Глядели: управимся мы али застрянем? Управились… Как бы ныне новых сюрпризов не заготовили.
— А чего они тут сделать смогут? — хмыкнул купец. — Городишко захудаленький, рать — что дворня у боярина средней руки. А у тебя вон какая силища! Управимся!
— Ты знаешь, что такое число «пи», друже?
Дорога как раз поднялась на холм, и Олег придержал коня, поднялся на стременах, оглядывая сверху усыпанный яркими прямоугольными пятнами из гладиолусов, колокольчиков, астр и люпинов город. Кое-где, в отличие от селений уже покорившихся, из цветочных клумб выглядывали черные от копоти кирпичные трубы.
— Не, не ведаю. А что это, колдун?
— Прекрасное число, Любовод. И означает оно то, что, если Птух больше Кивы в ширину в полтора раза, то размеры у него больше уже в пять раз. А высота — лишний этаж в землянках. Еще, стало быть, на треть больше людей поселить можно. Вот и считай, насколько больше народа тут обитает. В Киве сотни три взрослых, кажется, имелось? Ну, здесь, стало быть, тысячи две самое меньшее. А у нас всего две с половиной тысячи легионеров ныне набирается. И как тебе такой расклад, коли штурмовать город придется?
— Зело учен ты, колдун, — кашлянув, признал купец. — Однако же, что такое двадцать сотен безоружной черни супротив рати сплоченной? Рыкнуть раз погромче, да выпороть каждого десятого с солью и перчиком жгучим. Вот и все хлопоты.
— Кто знает, — пожал плечами ведун и пустил скакуна в галоп, стремительно обгоняя первый легион. — А ну, оружие все мужчинам раздали? Не дурак же правитель здешний. Должен понимать, что безоружное население — скот безропотный. И захочет за родину постоять, ан нечем будет.
В виду города сотни раджафовских лучников шарахнулись в сторону и на рысях умчались на север, через считанные минуты скрывшись за взгорком с несжатым ячменем. Благодаря такой странной трусливости Олег без всяких помех окружил Птух тремя легионами, выстроив четвертый в три ряда между дорогами на север и на северо-запад. Между четвертым легионом и кольцом окружения расположился обоз, прикрытый почти со всех сторон от возможных неприятностей. Возничие пустили лошадей пастись прямо в ячмень и стали запаливать костры. Они знали, куда едут, а потому заранее запасли с собой по паре хороших охапок дров. Будута поступил проще, пройдя среди крестьян и конфисковав по полену у каждого.
— Ну как, друже? — видя, что Олег не торопится спешиваться, спросил купец. — Завтра дело ратное начнем иль сегодня? До заката еще часа три будет.
Ведун не ответил. Он вспоминал Зибяку, лишившегося головы всего из-за нескольких переданных слов. Повторения подобного Середину очень не хотелось. Но тогда как договариваться с горожанами? Мертвеца послать невозможно — зомби даже двух слов связать не способны. Самому идти — глупо. Возничего посыльным назначать — а что, если опять только голову назад выбросят? Молча, без разговоров штурм начинать — так ведь тогда и вовсе кровь ручьями потечет. А они сюда не покорителями пришли — освободителями. Представителями законного властелина. Какое может быть освобождение, когда спасенные от бандитов будут по своим домам с распоротыми животами валяться?
— Завтра, — так ничего и не решив, спрыгнул с седла Олег и привычным движением расстегнул подпругу. — Завтра.
Возчики тем временем отвязали тараны, подкатили их ближе к цепи окружения и составили там на попа. Видать, подумали и о том, что перед новым штурмом их снова заставят «разгрызать» такое же толстенное дерево. Народная дипломатия дала неожиданно быстрый эффект: на склоне города появились сразу трое убеленных сединами стариков с яблоками и цветами в руках.
— Еще немного, и у нас в обозе будет заложников больше, нежели ратников, — тихо отметил Любовод. — А без них никак…

Эта осада оказалась самой короткой за весь поход. Вечером горожане принесли клятву верности мудрому Аркаиму, вынесли угощение. Утром вскрыли могилы на древнем кладбище, и четыре сотни воинов сразу из могил двинулись в поход. Учитывая размеры пополнения, Олег даже свел его в новый, пятый легион.

Дорога, ведущая на север, оказалась почти втрое шире, нежели та, что шла к Птуху от реки, а потому Олег смог составить колонны по семь воинов в ряд — огромное преимущество, если вдруг внезапно придется разворачивать походный строй для отражения атаки. Но атак не случалось — хотя вдалеке, на границе видимости, постоянно маячили верховые дозоры. Великолепная тактика степняков — стремительность, маневр, изматывание противника до полной потери сил — становилась бессильной при обороне городов и весей. Тяжелые медлительные легионы просто шли и шли, отнимая у маневренных банд одну опору за другой, — и легкая конница обязана была встать на их пути и погибнуть, раздавленная неспешной поступью пехоты, либо сдаться, отдать на милость победителя все то, что невозможно приторочить к седлу или увезти в легкой кибитке.
В этот раз переход занял целых четыре дня, прежде чем заложник из Птуха, добровольно вызвавшийся ехать рядом с воеводами освободительной рати и указывать дорогу к столице, кивнул на дымки, что поднимались к небу за густым, но еще совсем молоденьким березняком:
— Аналараф, господин. Один из самых ценных городов великого Раджафа. Здесь плавят медь и серебро для торговли со степью. — Скуластый, с крохотными глазами-бусинками проводник усмехнулся. — Они спалили в печах лес на три дня пути вокруг и теперь возят его от самого Атшаха. А вокруг посадили новый лес, дабы детям легче трудиться было. Но, сказывают, рудники опустеют раньше, нежели березы успеют набрать рост.
— Ничего, — ответил ведун. — Чтобы лучшие из берез набрали больше роста, лес можно уже сейчас прореживать. Не знаю, как для плавки серебра, но на уголь для кузни сойдет и такая древесина.
— Уголь? — не понял проводник. — Тот, что остается в кострах, когда они потухнут?
— Почти… — удивился Олег такому пренебрежению. — А чем же ваши печи топятся, когда вы металл плавите?
— Дровами, естественно, — пожал плечами проводник. — Чем же еще?
— Дровами? Медь выплавляете? — поневоле зачесал в затылке Середин. — Хотел бы я взглянуть на такую печку…
— Они здесь…
Дорога сделала небольшую петлю и расползлась в стороны, превратившись в утоптанную до каменной плотности глиняную площадь размером с футбольное поле. Видимо, именно тут и разгружали возки с дровами для плавильных печей. Сам город размерами не превышал Птуха, но вот труб над его поверхностью торчало в несколько раз больше. Однако сегодня не дымила ни одна, равно как ни одной телеги и ни одного человека не находилось на площади. Судя по всему, приход вражеской армии здесь ни для кого неожиданностью не стал.
— Интересно, к добру это или к неприятностям? — вслух подумал Олег. — Народ здешний намерен драться — или уже зубрит клятву верности мудрому Аркаиму?
— А там что за дубрава, человек? — поинтересовался Любовод, указывая за город. — Округ токмо березы качаются, а там деревья вековые, аж небо подпирают.
— Кладбище, господин. На кладбище лес не рубили, дабы не тревожить мертвых.
— Интересно…
Олег пришпорил коня. Купец и проводник помчались следом. Обогнув Аналараф вдоль самых склонов города, ведун подъехал к дубравнику и натянул поводья.
— Глянь, Любовод. Похоже, по итогам нашего наступления последовали первые рациональные выводы.
— Непонятно глаголешь, друже, — промолвил новгородец, оглядывая рощу, всю изрытую глубокими, в рост человека, ямами и заваленную кучами свежей земли. — Однако, вестимо, мертвецов здесь более нет. Вывезли. Опасаются, что силу ты лишнюю наберешь.
— Ну, — вздохнул Олег, — в этом есть и добрый намек. Коли покойников увезли, стало быть, город оборонять не намерены. Сдали его заранее, не надеются отстоять. Давай-ка, смертный, спешивайся, да на склон полезай. Расскажешь, что от горожан требуется, дабы гнева правителя законного избежать. А нужно мне от Аналарафа то же самое, что и от Птуха твоего. В общем, знаешь.
Присяга, приносимая босыми коленопреклоненными горожанами, уже не вызывала у Олега никакого душевного трепета. Поклялись, постучали головами, ушли. Рутина… Вот с угощением здесь было получше: настоящая подкопченная ветчина, изюм, курага, груши, черника, целиком запеченные куриные тушки. Утром обоз пополнился на полсотни возков. Олегу столько не требовалось — но заложники, заложники. Без них верить новообращенным до конца было нельзя. Хотя — может, и пригодятся.
Без штурмов не было добычи — Любовод и Ксандр загрустили. Будута, между тем, привыкнув командовать взятыми в поход крестьянами, как своими холопами, вконец обленился — лишь покрикивал да давал заложникам указания, что делать, кого и чем угощать, кого и как на ночлег укладывать. Сам же, казалось, даже по нужде с расстеленной в одной из кибиток кошмы не вставал. Во всяком случае, Олег беглого холопа на ногах уже не видел дня три.
— Сколько до следующего города, смертный? — поинтересовался Олег, когда первый легион втянулся в тракт.
— Я так мыслю, господин, коли обычным шагом, не поспешая, три дня без малого будет, — ответил добровольный проводник.
— Что-то далеко больно между городами у вас ныне. Раньше получалось, за два дня от селения до селения ходили.
— Дык, господин, малые выселки меж большими селениями имеются, — признал проводник. — Города — они больше ремесленные. Нет в них, почитай, земледельцев. А как леса округ изводятся, иные люди прикочевывают. Которые к земле привычнее. Земля истощится — так в иные места уходят. Вечером на Воровскую пустошь придем — сами увидите.
— Что увидим?
— Дык ремесленники с Аналарафа, как леса вкруг города извели, оттуда дрова возить начали. Свели все под корень. Опосля туда из-под Птуха пастухи ушли. Трава добрая росла на вырубках. Поросль новую потоптала скотина, корни подгнили. Опять же, навоз. Ну, через пять лет луга эти засадили хлебом да репой. Через девять лет урождаться все перестало — собрали они свои юрты и на север ушли. А пустырь воровской этот остался. На нем ныне, окромя травы дохлой, ничего не урождается. Чисто степь получилась. Наволок там от ручья ивами зарос весь, да за холмом земля Та-Кема — там не рубили, лес уцелел. А меж ними — чисто степь выгоревшая.
— Больно много ты знаешь для простого ремесленника, смертный, — повернул к нему голову Олег. — Откуда?
— Дык все знают, господин, — опустил голову проводник, но предпочел замолчать.
Дорога тянулась и тянулась через бесконечный березняк, показывая, насколько рьяно взялись за возрождение природы мастеровые Аналарафа. Саженцев они, конечно, не вкапывали, но даже чтобы просто собрать созревшие семена берез, привезти их и рассеять на пространстве в десятки верст, все равно требовалась изрядная воля и целеустремленность.
— Кра! Кр-а-а!
В ответ на настойчивые крики ведун поднял наконец голову и увидел тревожно кружащегося над колонной пепельного орла.
— Электрическая сила! — схватился Середин за сумку. — Я и забыл про вас совсем!
— К вам навстречу выступила армия Раджафа, — без всяких предисловий сообщил правитель, едва ведун взял шар в руки. — Я вижу, что остановить тебя, чужеземец, не удалось никому из сотников тирана. Всемогущий Итшахр сделал верный выбор, наделив именно тебя своей силой и могуществом. Но ныне тебе предстоит труднейшее испытание. Я помогу тебе, как сумею. Но и ты будь наготове, не дай обмануть себя или заманить в ловушку.
— У него много сил?
— Не менее десяти сотен смолевников, двадцать пять сотен обычных всадников, три сотни колесниц.
— И все?
— Тебе мало? — судя по голосу, удивился Аркаим. — Три с половиной тысячи умелых воинов, не считая колесниц!
— У меня ныне тоже около трех тысяч легионеров, — спокойно ответил ведун. — И пусть они не так умны и быстры, зато они послушны, не знают страха и не чувствуют боли. Еще неизвестно, что окажется важнее. Как далеко Раджаф и его силы, мудрый Аркаим?
— Они миновали Та-Кем, чужеземец. Последние сотни проходят мимо города.
— Значит, мы можем встретиться еще до темноты, — понял Олег. — Хорошо, я буду готов.
Но он ошибся. Этим днем с конницей тирана легионам столкнуться не пришлось.
Еще задолго до заката дорога опустилась в сырую долину, густо поросшую ивовым кустарником. Под ногами захлюпала черная жижа, перемешанная с глиной, а вскоре колонна перевалила мост — если так можно было назвать перекинутый через мелкий мутный ручеек шириной в три шага настил из плотно подогнанных бревен.
— В половодье тут затон в версту шириной, — словно в оправдание сказал проводник. — Сами видите, до осени наволок не просыхает. А там зима, потом новое половодье…
— Вижу, — приподнялся на стременах ведун. — Хорошее место. Корзины тут плести удобно. Плетете корзины, смертный?
— Чего, в другом месте кустов не найти? — непонимающе пожал плечами мужчина.
— Зато здесь вон как много…
Дорога чавкала по низине еще с четверть версты, прежде чем стала подниматься наверх. Стоило земле немного просохнуть, как кустарник резко оборвался, сменившись бескрайним лугом, который скромно порос низкой желтой травой вперемежку с бурьяном.
— Ты глянь, какое отличное место для битвы, Любовод! — натянул поводья Олег. — Ровное, как лесное озеро. Широкое, красивое. За спиной кусты, никто не обойдет. С дровами, правда, туго. Но ведь нам много и не надобно.
— Коли оно такое хорошее, друже, может, разбойник этот, Раджаф, тут биться и не захочет?
— Куда он денется, коли мы тут встанем? Ему к городам своим бывшим мимо нас никак не пройти. А ведь наверняка хочется. И пока рать наша не разбита, спокойным он себя не почувствует. В любой момент ведь стронуться можем и дальше, к столице двинуться. Ждать ему, опять же, тоже нельзя. Ему людей своих, тысячи коней, кормить всех надобно, поить. Дисциплину поддерживать, от непогоды укрывать, с усталостью бороться. Это мы с тобой да с легионерами неживыми хоть вечность тут выстоим. А ему — чем быстрее покончит, тем лучше.
— Так ведь погода — лучше не придумаешь, друже! Тепло, сухо.
— Ну, как раз это легко поправимо, — рассмеялся ведун.
И купец махнул рукой:
— Ай, совсем забыл, что колдун ты, друже. Ну, коли так, давай, готовься. Встанем грудью за дело правое. Как покончим с Раджафом, так и делу конец. Вся страна разом Аркаиму присягнет. Тогда награду получим — и домой. Дней за двадцать управимся — то и до ледостава на Русь обернемся.
— А если победит великий Раджаф? — вдруг поинтересовался проводник.
— Не победит, — отрезал Олег. — Боги всегда помогают правым. А в этом деле правы мы. Ведь мы сражаемся за свободу.

Первый, второй и третий легионы ведун выстроил в прямую линию на восемь шеренг в глубину. Такое построение не всякий таран пробьет, не то что конница. Правда, Середин помнил, насколько легко можно вспороть строй легиона ударом во фланг, а потому в два крайних ряда справа и слева он назначил копейщиков, которых при нужде легко повернуть и составить в прочную стену.
Легионы стояли прямо — а вот линия кустарника за ними петляла. Дабы не искушать Раджафа возможностью охвата легионов конницей, между флангами и кустарником Олег поставил четвертый и пятый легионы. В целом построение стало напоминать уродливую букву «П» с широкой перекладиной, направленной в сторону врага, и коротенькими ножками, опирающимися на кустарник.
Разумеется, при таком построении Олег оставался совершенно без резерва, но он на всякий случай разбил четвертый и пятый легионы на четыре манипулы и рассчитывал, что при необходимости хоть какая-то из них окажется свободной для того, чтобы кинуть ее в нужном направлении.
— Вот и все. — Только в полночь наконец-то оказался он удовлетворен построением. — Теперь остается ждать… И ужинать. Зомби в отдыхе не нуждаются, так что пусть стоят. Будута! Ты чего, спишь? Давай, тащи яства, что в заначке прячешь. Может, последний раз в жизни сегодня есть будем…

Спать Олег свалился лишь глубокой ночью, а потому и проснулся уже около полудня от воя труб и громкого ржания. Подхватив саблю, Середин выскочил из палатки и увидел, как вдалеке, на том краю поля, в стороны, подобно половодью, разливаются бессчетные тысячи всадников со вскинутыми к небу пиками, украшенными разноцветными флажками. Казалось, они занимают все видимое пространство до самого горизонта.
— Проклятье! Будута, ты где? Почему не поднимаешь?! Броню давай и коня оседлай!
Холоп, спавший здесь же, в палатке, спросонок заметался, но быстро взял себя в руки, подал шлем, помог завязать сбоку ламинарный доспех, опоясаться саблей. Пока он бегал за лошадью, Олег поднял чересседельную сумку, достал из нее шар, сосредоточенно уставился в шершавую поверхность.
— К тебе на поляну пришла конница Раджафа, — наконец услышал он знакомый голос и горько усмехнулся:
— Спасибо на добром слове, но это я уже заметил.
— Их намного больше, чужеземец. Я вижу, что у бандитов в несколько раз больше сил, чем у тебя.
— Это ты меня так подбадриваешь, мудрый Аркаим?
— Говорю, что вижу, чужеземец. Но я верю в тебя, ты можешь не бояться. Я помню, ты обмолвился, что атаку смолевников не способен выдержать ни один строй?
— Да, было дело, — признал Середин.
— Постараюсь помочь тебе со смолевниками, ведун Олег. Но хватит меня лишь на один раз — большего не ожидай, не успею.
— А что ты сделаешь, мудрый Аркаим?
— Увидишь… — Голос законного правителя Кайма затих.
— Тоже мне, секреты, — зло сплюнул Середин. — Тут за него шкурой рискуешь, а он тайны устраивает!
— Ты видел, сколько их там, друже? — подъехал к Олегу купец. — Видимо-невидимо, вся степь ворогами усыпана.
— Это потому, что каждый конный как десять пеших место занимает, — огрызнулся ведун. — По весу считать — так их больше получается. А коли по головам — то нас.
— А конские головы считаешь, колдун? — хохотнул Любовод, и на душе Олега немного отпустило.
— По мечам считаю, — уже вполне спокойно ответил он.
Тут как раз примчался верхом холоп, спрыгнул, подал ему поводья и придержал стремя. Ведун взметнулся в седло, намотал поводья на кулак, выпрямился во весь рост. Отсюда, сверху, выяснилось, что ворога совсем не так много, как померещилось с земли. Не до горизонта, а всего лишь до леса, макушки которого зеленели верстах в четырех, на границе неба и земли.
— Разве же это рать? Это нас рать.
В сопровождении Любовода ведун выехал вперед, за спины второго легиона. Минутой спустя к ним присоединился Ксандр, хмурый и сосредоточенный, постоянно поглаживающий рукоять меча. Плотные ряды оживших ради праведной цели мертвецов не колыхались, не дышали, не переступали. Конница, собравшаяся на той стороне Воровской пустоши, тоже притихла, словно предчувствуя не самое лучшее для себя будущее. Даже лошади перестали ржать и только тревожно всхрапывали. И лишь десятки кружащих в небесах пепельно-серых орлов коротко перекаркивались, точно ожидающие скорой поживы вороны.
Тревожно взвыла труба. На той стороне пустоши войска пришли в движение, закружилась в воздухе белая пыль.
— Красиво идут, — сглотнул кормчий.
Это были они самые, не к ночи будь помянуты, — смолевники. В отличие от черных воинов Сарыча, тяжелая конница Раджафа сверкала начищенным до изумительной ослепительности золотом. Золотая чешуя брони, большущие бронзовые налобники на головах коней, шитые золотом плащи, что развевались за плечами, желтые стеганые чалдары[59] — даже кисточки под золочеными наконечниками копий были яркого золотистого цвета. Всадники мчались плотно, стремя к стремени, ровными рядами, пригнувшись к гривам коней и выставив вперед пики, занимая почти все пространство перед легионами. Получалось, их шло не меньше ста в ряд, как раз рядов десять в глубину. И это — против пехотного строя всего в восемь шеренг! Похоже, Раджаф собирался закончить битву всего одним сокрушающим ударом. Смять фалангу, опрокинуть, растоптать, превратить в месиво — а потом легкая конница догонит и истребит тех, кто ухитрился удрать от печальной судьбы.
— Они догадаются упереть комли копий в землю? — тихо спросил Ксандр.
— А ты думаешь, поможет? — так же тихо ответил Олег. — Если от удара только попятятся, строй удержат, тогда еще посмотрим, кто кого. А коли смолевники их раскидают…
То, что зомби не побежали от одного вида катящейся на них лавины, показалось Олегу чудом. И хотя умом он понимал, что мертвецы страха не ощущают — все равно удивлялся. До столкновения оставалось саженей двести… Сто…
— Кра… Кра-а!
И тут хлынул дождь. Черный. Когда до столкновения смолевников с легионами оставалось меньше ста шагов, кумаи Аркаима принялись дергать застежки своих нагрудных сумок, и на землю с высоты полукилометра посыпались сотни тонко посвистывающих обсидиановых стрел. Стрелы впивались в плотную сухую землю, погружаясь в нее на всю длину, с тонким звоном разлетались в стеклянную пыль от попадании в шлемы воинов, в украшенные золотыми львиными мордами щиты, в медные пластины на головах лошадей. И они же легко вспарывали живую плоть, вонзаясь в ничем не защищенные конские шеи, спины, крупы. Лошади оступались, дергались от боли, погибали на месте. Вот кувыркнулась одна — и через нее, не успев перескочить, закувыркались еще две, переламывая попавших между тяжелыми тушами людей. Вот заскакала, брыкаясь, другая, попала сдвоенным ударом копыт в морду идущей сзади, и та поднялась на дыбы. Вот вылетела из строя еще лошадь, превратившись в препятствие для своих товарок. И еще, еще. Строй атакующей конницы стремительно рассыпался на маленькие отрядики, на отдельных всадников, в нем больше не было ни ровных рядов, ни сплочения, ни желания смять, растоптать, опрокинуть.
— А-а-а!!! — В порыве отчаянья еще попытались напугать молчаливых зомби золотые всадники — но каждого из них за стеной щитов ждало по несколько прочных копий с хорошо прокаленными и заточенными наконечниками.
Напротив путников в строй врезались десять смолевников — первых четырех тут же подняли на копья. От удара тяжело нагруженных коней строй дрогнул и отступил на полшага. Копья дотянулись до тех, кто двигался во втором ряду, сбив с седла еще двоих, — ответные уколы пробили мертвые тела легионеров, однако пользы не принесли. Уцелевшие смолевники отхлынули — четверо всадников и столько же лошадей с пустыми седлами. Слева в строй влетело трое всадников, и каким-то чудом все трое смогли уйти назад, а среди легионеров упал один, лишившийся головы. Его место тут же занял воин из следующей шеренги. Справа атаку завершил только один лихой вояка, и, прежде чем погибнуть, могучим ударом копья проломил щит легионера во втором ряду, раздробив тому грудь и позвоночник. Да, во многих местах тяжелая конница завершила свою атаку и даже выбила кое-кого из плотного строя мертвецов — но этот толчок растопыренными пальцами не смог заставить легионы дрогнуть и отступить, не говоря уже о том, чтобы их опрокинуть.
— Электрическая сила! — Олег схватился за саблю, прикусил губу. Там, перед фалангой, среди груд окровавленных, бьющихся в предсмертных судорогах, ржущих от боли в переломанных ногах лошадей то тут, то там поднимались, покачиваясь, люди. Оглушенные, помятые — но живые! Обсидиановые стрелы калечили только скакунов — броня была им не по зубам. И потому большинство смолевников остались целы, несмотря ни на что. Они еще могли вернуться, снова подняться в седло, снова собраться для плотного удара. — Если они уйдут, нам придется тоскливо. Проклятье, мы должны их добить! Первый, второй, третий легионы, приказываю… Вперед!!! И-и, шаг! И-и, шаг!
Фаланга качнулась, двинулась по пустоши, ощетинившись копьями и через шаг сверкая лезвиями клинков в щелях между щитами. Многие из смолевников, поняв, что их ждет, кинулись бежать. Но некоторые оказались слишком помяты, оглушены, а некоторые — слишком отважны, чтобы спасаться. Они обнажали мечи, пытались вытащить окровавленные щиты из-под конских туш, наскакивали на сомкнутый строй — но с таким же успехом загнанный в угол волк мог бы пытаться укусить боевой танк. Легионы накатывали, и воины Раджафа неизбежно оказывались под ногами наступающей фаланги.
— Смотри, колдун, опять конница! — вытянул руку Ксандр. — Только она не на нас скачет. В сторону куда-то…
— Само собой, — оглянулся ведун. — Мы оторвались от задних легионов. Тех, которые фланги прикрывают. Раджаф хочет зайти нам в тыл. Сейчас поправим. Первый, второй, третий легионы, приказываю… Стоять! Сомкнуть строй! Сейчас, теперь поправим сзади, закроем щель. — Олег несколько раз качнул пальцем, вспоминая номера подразделений. — Четвертая манипула, приказываю: вперед!
— Колдун, они близко! — с тревогой предупредил кормчий.
Действительно, легкая конница, опустив пики, неслась во весь опор, а между спинами первого легиона и щитами четвертого все еще оставалась прореха почти в триста шагов.
— Колдун, колесницы! — в голос закричал Любовод. — Сюда скачут… Нет, туда же! Влево!
— Электрич… — запнулся Олег, оценивая обстановку.
В лоб первому легиону мчалась россыпь из нескольких десятков колесниц, и ему же во фланг метились не меньше тысячи легких всадников — целая лавина!
— Сейчас уда-арят!!!
— Левый фла-анг! И-и-тха!!!
Два левых ряда фаланги повернулись навстречу коннице, сомкнули щиты, опустили копья.
Конница, не снижая скорости, повернула чуть-чуть левее. Туда, где за спинами первого легиона оставался широкий, ничем не защищенный проход. Действительно, зачем всадникам разбиваться о стену и напарываться на копья, если можно безопасно зайти сзади и порубить воинов со спины в то время, когда колесницы станут сминать их спереди?
— Электрическая сила! Четвертый легион, вперед! Пятый легион, и-и-тха!
Пятый легион, успевший выстроить стену от кустарника до спин третьего, повернул влево, зашагал с правого фланга на левый, торопясь закрыть брешь, но явно не успевая. Четвертый тоже никак не успевал спасти положение, дойти до спин своих товарищей. Всадники уже влетали в смертельно опасную для армии Аркаима щель, уже метились копьями в прикрытые одной мешковиной спины.
— А-а-а! — взвыл от отчаяния ведун. — Первый легион! Аат-тха!
Послушные приказу мертвецы послушно подняли копья, подтянули щиты, развернулись спинами к подлетающим колесницам, опять сомкнули щиты и опустили копья.
В считанные секунды ситуация изменилась кардинально. Легкая, несущаяся на рысях, почти беззащитная конница оказалась зажата меж двух ощетинившихся копьями стен из щитов, причем стены быстро смыкались. Третья, точно такая же стена катилась им навстречу.
— Смываемся! — Олег рванул поводья и пустил коня с места в галоп. Так получилось, что его спутники тоже застряли в самом центре ловушки.
Конницу Раджафа могло спасти только одно — бегство. Но конница не трактор, заднюю передачу не включишь. Дана команда: «Вперед!», — значит, нужно идти вперед. И задние ряды, не видя происходящего с первыми шеренгами, продолжают напирать, пока вместе с ними не опрокинут врага, либо пока вместе с ними не разобьются об этого врага насмерть. Всадники уже не помышляли о нападении и погоняли коней, надеясь спасти свои жизни. Тем более, что шанс оставался: повернуть вправо за четвертый легион, выскочить из капкана между смыкающимися стенами, и уйти, уйти, уйти…
Колесницы, запряженные парами, с длинными шипами на колесах и таранами в виде бараньих голов на дышлах врезались в спины первого легиона, сминая и калеча мертвых воинов. От ударов дышла головы легионеров отлетали, как набитые волосом мячики, и катились по земле. Зомби падали под подковы коней, шипы на колесах подбивали им колени. Но времена Древнего Египта давно прошли, воинский строй стал слишком плотным — и, даже ударив в спину, колесницы завязли в человеческой массе, не пройдя и половины. Возничие торопливо рубили головы направо и налево — однако и зомби, призванные убивать врагов, тоже отвечали ударом на удар. Причем мертвецов вокруг было намного больше, а от обычного быстрого и точного укола копьем они не умирали. Первый легион превратился в месиво, потерял большую часть воинов — но он смог перемолоть полсотни колесниц и сохранил плотный строй в две шеренги со стороны тыла.
Легкая конница, растеряв почти две сотни своих бойцов на пиках сужающегося прохода между легионами, все-таки промчалась этой дорогой смерти и… И врезалась в ивовые заросли. Густой кустарник и подтопленные земли — не лучшее место для быстроногой конницы, дорогу тут быстро не проложишь, стремительным галопом от врага не убежишь. Пятый и четвертый легионы, сомкнувшись, отрезали всадникам обратную дорогу, выстроили стену из щитов, выставили копья и уверенно двинулись вперед, вынуждая врага воевать по своим правилам.
Ведун наконец-то смог перевести дух и отвернуться — зажатых в угол бандитов мертвецы добьют и без него. Между тем, битва еще не закончилась. Если второй и третий легионы еще представляли собой полноценную силу, то первый превратился лишь в тонкую ниточку — два ряда бойцов, сомкнувшихся по всем правилам в единое целое. А на них уже опять мчались колесницы: разогнавшиеся во весь опор лошади, шипастые колеса, возничие по трое в каждой повозке — один правит, двое держат наготове сулицы и топоры на длинных рукоятях. В глазах уверенность и азарт охотника. Уверенность в том, что на этот раз их не остановит ничто.
Кинуть на помощь воинов из других легионов? Развернуть строй шире? Нет, не успеть…
Олег дал шпоры коню и помчался к опасному месту:
— Аттарахраш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! Вставайте, именем Итшахра! Вы мне нужны! — А затем словно метнул вперед, к достойным самых высших почестей воинам важнейший приказ: — Атхари мента, первый легион! Атхари мента!
Дышлам оказалось некуда наносить свои удары. Первый ряд зомби упал на колено, низко опустил головы, резко наклонил на себя поставленные на землю щиты, подпер их верхний край плечами. Второй ряд повторил этот маневр почти в точности, но щиты держал немного выше, чтобы они образовали сплошную наклонную поверхность. Мчащиеся во весь опор кони перемахнули это внезапно появившееся на их пути препятствие всего в сажень высотой. Колесницы прогрохотали по получившемуся широкому трамплину и, в полном соответствии с законами физики, взметнулись ввысь, обрывая постромки, переворачиваясь в воздухе, разбрасывая возничих. Некоторые и вовсе врезались дышлами в землю, с оглушительным треском раскалываясь на куски. А навстречу коням и падающим людям с земли поднимались новые воины. Те, кто совсем недавно был возничим в предыдущей атаке, или смолевником, или всадником, полегшим в безумной атаке, — они поднимались к новой жизни, к новым битвам и тут же начинали рубить своих бывших верных соратников.
— Сомкнуть ряды! Всем сомкнуть ряды!
Шеренги первого легиона выпрямились, выставили копья, готовые встретить нового врага. Вслед за колесницами мчались легкие конные сотни, готовые вслед за повозками войти в прорыв, промчаться по истерзанным рядам врага и ударить в спину четвертому и пятому легионам, добивающим в зарослях их товарищей, либо обойти второй и третий легионы. Не тут-то было! Они обнаружили на своем пути стену, плотность которой нарастала на глазах благодаря восстающим из небытия воинам. Затрещали от страшных ударов копья, ломаясь от натуги, проламывая щиты, сталкиваясь с копьями врагов. Первый ряд почти беззащитных в ближнем бою всадников полег практически целиком, следом за ним — второй, и только третья шеренга, поняв безнадежность своего положения, начала разворачивать лошадей. Сзади же напирали их товарищи, а потому возникла давка, в которой люди уже перестали понимать, кто куда скачет, зачем, что делать?
Олег облегченно вздохнул и махнул рукой:
— Легионы, вперед!
Смертоносная стена дрогнула и двинулась вперед, напирая на сбившуюся конницу, насаживая на копья людей и лошадей. Всадники наконец отхлынули, и теперь в головах их засела одна-единственная, очень правильная мысль: бежать!
Олег знал, что у Раджафа еще оставались силы для новой атаки, для стремительного обхвата противника, что тиран еще мог обратить ход сражения в свою пользу — но знал ведун и то, что врагу нельзя давать передышку, нельзя позволить успокоиться, прийти в себя, оценить обстановку. В конце концов, на поле битвы оставалось еще достаточно павших, чтобы создать наскоро небольшой отряд и прикрыть тылы сражающимся легионам.
Звон и крики в кустарнике начали стихать. Середин повернул коня туда, пустил в галоп. Да, все правильно: зомби закончили истреблять попавших в ловушку врагов. Что же, прекрасно. Вот у него и появились резервные легионы.
— Всем повернуться ко мне! — встав на стременах, весело крикнул ведун. — Сомкнуть ряды. Слушай приказ! Вперед!
Четвертый и пятый легионы, развернувшись в фалангу в четыре шеренги глубиной, двинулись по полю, готовые поддержать первые три легиона в случае опасности. Однако великий Раджаф решил иначе. Не дожидаясь столкновения, он увел остатки своего войска, бросив на опушке несколько крытых шелком шатров и расстеленные вокруг догоревшего костра персидские ковры.
Преследовать врага Олегу было нечем. Битва закончилась.

Пленник

— Там одних броней сотен пять будет, колдун, — примчался на взмыленном коне к Олегу купец. — Слышишь, друже? Пять сотен! За каждую гривен пять в торговом месте истребовать можно. А коли от крови отмыть, да без повреждений отобрать, то и десять. Не все таковые окажутся, но с сотню наверняка наберется.
— Это хорошо, — кивнул ведун, больше озабоченный тем, как надежнее перекрыть выходы на Воровскую пустошь. Сосновый лес, начинающийся за пустошью, особой преградой ни конному, ни пешему не являлся, а потому обычным заградотрядом на дороге было явно не обойтись.
— Я к тому спрашиваю, колдун… Ну, ты уходить дальше намерен, али можно собрать, не торопясь?
— Собирай, — разрешил Олег. — За конницей мы все едино не поспеем, а города от нас никуда не убегут. Дня отдыха вам хватит?
— Хватит-хватит, — обрадовался Любовод. — Не зря бились ныне, друже, никак не зря. Повозки четыре броней и мечами нагружу точно!
— Воинам не забудь оставить.
— Э-э, колдун, — отмахнулся купец. — Не видел ты поля бранного. У многих руки-ноги в нескольких саженях от тела лежат, а головы тут и там, что желуди под дубом, раскиданы. Много лишнего оружия останется, ой, много…
— Тогда возничим тоже дай.
— Зачем им-то, друже? Заложники же!
— Мы обещали им свободу, Любовод, — повернулся к купцу ведун. — Человек, не имеющий оружия, не имеющий права защитить себя, свою честь и мнение, есть раб! Мы обещали им свободу. Так что выдай всем мечи. Пусть знают, что мы держим свое слово. Раджаф разбит, они видели. Ныне его бояться не станут, к нему со страху не побегут. Пусть привыкают жить полноценными людьми.

На месте сражения Олег простоял не один, а целых три дня. Совесть не позволила ему бросить на произвол судьбы тела почти тысячи погибших людей. То есть, на самом деле со стороны Раджафа потери составили больше двух тысяч смертных, да ведун лишился, считай, всего первого легиона. Но легионеров погибшими можно было считать с очень большой натяжкой, а из защитников тирана Олег поднял и поставил к себе в строй больше половины найденных мертвецов. Всех остальных возничие сложили в общую с истерзанными телами легионеров могилу, закопали, прочитав над ними какую-то свою, неизвестную пришельцам, молитву. Лошадей тоже уложили в отдельный могильник. Раз уж это была теперь земля мудрого Аркаима, его армии следовало заботиться о чистоте. К тому же еще Любовод с кормчим, набрав из возничих помощников, собирали и сортировали трофеи, большую часть из которых приходилось отмывать в ручье. Отмывать сразу, пока кровь не засохла.
Излишне умный проводник из Птуха куда-то исчез, но на широком, накатанном тракте трудно было заблудиться. На четвертый походная колонна снова тронулась на север, шаг за шагом неумолимо приближаясь к столице великого некогда правителя Раджафа.
Усыпанный цветами и не имеющий ни единой трубы, Та-кем показался рядом с дорогой к полудню второго дня пути. Победителей здесь ждали. Делегация из трех стариков, каждый из которых держал в руках по цветку и яблоку, спустились с города еще до того, как войско успело развернуться, а обозники — разбить лагерь. Посланники тут же проявили готовность принести клятву верности, накормить до отвала всех людей, дать с собой припасы, повозки — и сразу признались, что люди Раджафа перед уходом разорили кладбище, забрав с собой всех умерших. Впрочем, ничего другого Олег и не ожидал.
Он принял присягу, в знак обретения свободы опоясал стариков мечами, а потом приказал продолжать движение. До Кайма, столицы, оставалось не больше трех пеших переходов. А там — конец похода, победа, награды и долгожданный путь домой, на этот раз без каких-либо преследователей, живых или неживых.
Без проводника, разумеется, не обошлось без накладок. Вечер застал войско в густом лесу. Олег заставлял легионы и обоз двигаться до тех пор, пока не наступил полный мрак — но никаких прогалин не нашел и приказал останавливаться прямо на дороге, в походном строю.
Утром выяснилось, что до открытого места они не дошагали всего пару верст. Дорога обогнула несколько лежащих бок о бок, огромных, выше всадника, почти правильной прямоугольной формы валунов, поднялась на пологий взгорок и устремилась вниз. Как не раз случалось в этой стране, граница местности проходила по гребню холма: до него стоял лес, а на северном склоне раскинулся чистый и светлый, сочно-зеленый заливной луг. На этом лугу, рядом с дорогой, обнаружились две богато украшенные кибитки, запряженные белоснежными парами коней. По бортам кибиток шла тонкая резьба, местами покрытая позолотой, поверх дуг лежала мягкая коричневая замша. Колеса поблескивали бронзовыми, любовно начищенными накладками.
Олег принял бы эти возки за имущество обычных путников, застигнутых в дороге вражеской армией и на всякий случай удравших куда-то в кусты — но рядом с первой кибиткой стоял старик. В простой белой — но необычно чистой для путника рубахе; опоясанный незатейливым, без ножей, оружия и сумок ремнем — но с самоцветом на пряжке; босой — но вставший на якобы случайно упавший на землю пук сена. А кроме того, в одной руке старик держал красный гладиолус, которого в поле не сорвать, а в другой — красное наливное яблоко.
Ведун направил коня к нему, вытянул саблю, приподнял ею полог передней кибитки. В возке лежал полуобхватный камень, где-то с два локтя диаметром. Наверняка какой-нибудь колдовской атрибут. Олег хмыкнул, доехал до второй повозки, заглянул в нее — и обнаружил сидящего на густом персидском ковре мужчину в темно-малиновом халате и высокой шапке. Его вытянутое безволосое лицо ощутимо напомнило кого-то из знакомых — но кого именно, сразу не вспомнилось. Оружия на кушаке незнакомца не имелось, а потому Середин на время о нем забыл и вернулся к старику:
— Чем обязан встрече, мил человек?
— Милости и справедливости прошу, чужеземцы. — Старик опустился на колени и сложил скромное подношение к копытам коня. — Милости и справедливости к великому Раджафу, волею богов правителю Каима.
— Посмотрим, как вести себя будет, смертный, — пожал плечами Олег. — Чем больше крови он прольет, защищая свой жестокий режим, тем больше ненависти вызовет. Если вы приехали посланцами от него, то разговаривать нам, собственно, не о чем. Мечи и боги вынесли свой приговор несколько дней назад, на Воровской пустоши. Ныне ему остается либо сдаться на милость мудрого Аркаима и принять заслуженную кару за свою измену, либо бежать куда-нибудь за тридевять земель. И лучше бы он не затевал больше кровавых споров. Я так мыслю, кровушкой земля ваша напилась уже досыта.
— Великий Раджаф принимает твое условие, чужеземец, — не поднимая головы, ответил старик. — Он сдается на твою милость и надеется на твою честь и благородство. Он готов предстать перед братом и принять его суд.
— Хорошо, пусть сдается. Это он правильно надумал. Где он намерен это сделать?
— Он здесь, чужеземец. Великий Раджаф во второй кибитке. Он приехал, чтобы сдаться и прекратить ненужную несчастным каимцам братоубийственную войну.
— Повтори еще раз, — не поверил своим ушам ведун.
— Великий Раджаф здесь, чужеземец. Он сдается тебе и надеется на твою милость.
На второй кибитке откинулся полог, наружу выбрался мужчина в малиновом халате, сложил руки на груди, вежливо поклонился. На шапке блеснул крупный белый кристалл прозрачного кварца. Старик торопливо повернулся, кланяясь уже в его сторону.
— Думаешь, я поверю, что это он и есть? Что Раджаф пришел навстречу мне один, без своих бандитов?
— Прости, великий, он не понимает, что говорит… — ткнулся лбом в землю старик.
Мужчина приблизился к Середину, подобрал гладиолус, присел, поставил его на землю, провел рукой по стеблю, отступил — стебель остался стоять, слегка покачиваясь на ветру. Раджаф вскинул руки, притянул к себе что-то невидимое, взмахнул пальцами — и тотчас вокруг стебля закружились, завертелись в порхающем танце бабочки и два мелких жаворонка.
— Пойду в поле чистое, назову слово родовое. Призову и Сварога, отца нашего, и Триглаву, матерь нашу, и прекрасную Мару, очистительницу вечную, — поспешно забормотал Середин защитный заговор от зла и морока. — Поставят округ меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря. Забор крепкий, забор божий, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого зла и по всякий час: по утру рано, по вечеру поздно…
Закончив отчитку, ведун отер лицо, стряхнул с него морок на землю — однако цветок продолжал стоять, а птицы и бабочки все равно порхали на том же самом месте.
— Отойди! — Олег спрыгнул с коня, вспорол ножом землю, выкопал ком с корневищем. Нет, стебель не был нанизан на какую-нибудь проволоку. Он рос из укоренившейся луковицы. Самой настоящей, живой. Но если бы гладиолус торчал здесь раньше — ведун не мог не заметить его на диком лугу! Значит, Раджаф укоренил его здесь и сейчас, у него на глазах!
Середин подобрал яблоко, откусил кусок, захрустел сочной плотью, остатки протянул Раджафу:
— А что ты сможешь сделать с этим?
Мужчина уронил плод на землю, простер руку над ним. Хрустящая плоть яблока тотчас потекла коричневой струйкой, обнажились косточки, упали под траву, тут же проросли, скручивая тощие стебли в общую плеть, вытянулись до уровня пояса и остановились.
— Экий уродец, — покачал головой ведун.
— Ты ведь знаком с магией, чужеземец, и сам понимаешь. Легко оживить мертвое, но долго и тяжело выращивать живое.
— Это да. — Середин оглянулся на марширующие мимо колонны, вскинул руку: — Стоять!
Легионы замерли.
— Что же ты не управился с ними, — кивнул на дорогу Олег, — коли ты такой могучий колдун?
— Трудно побеждать, когда ты успеваешь исцелять единицы, а враг уничтожает сотни. Магия — это не сила, а знание. Ты же не пришел воевать сюда один? Приходится признать неизбежное: мое колдовство не смогло заменить силы. Проигрывать нужно уметь с достоинством, а не прятаться по норам, как напуганная крыса. Ты оказался сильнее, чужеземец. Я сдаюсь.
— Отчего остановились, друже? — примчавшийся от обоза купец осадил коня возле кибиток. — Никак, случилось что?
— Похоже на то. — Ведун обошел своего скакуна, вынул из чересседельной сумки каменный шар, вперился в него взглядом.
Вскоре поверхность «поплыла», в ушах прозвучало:
— Я слушаю тебя, чужеземец.
— Мне сдался в плен человек, мудрый Аркаим. Это колдун. Утверждает, что он и есть Раджаф. Как мне поступить?
— Я доволен тобой, чужеземец. Ты оправдал мое доверие, разгромил тирана и захватил его. Это победа! Вези его ко мне, хочу взглянуть в глаза этого изменника. Тебя ждет великая награда.
— Что там, колдун? — с нетерпением поинтересовался купец. — С кем ты разговаривал?
— Вот и все, — опустил камень Середин. — Вот и все. Война закончена, мы победили.
— Так быстро?
— Ты не понял, друже? Тогда смотри. Перед тобой стоит великий Раджаф, правитель Кайма. Теперь уже прежний правитель.
— Я приготовил туктон для мудрого Аркаима, — указал на кибитку с камнем мужчина. — Надеюсь, мы возьмем его с собой?
— Возьмем… Конечно, возьмем…
Олегу показалось, что у него из груди вынули душу и теперь там зияет огромная пустота. Слишком уж быстро и неожиданно все произошло. Только что перед ним стояла трудная, но достижимая цель, он шел к ней, строил планы, копил силы, и вдруг: бац! И ничего уже не нужно. Он даже не успел обрадоваться! Он не добился победы — ее грубо засунули Середину за пазуху. Душа еще находилась в состоянии полного напряжения сил — но пропала точка опоры. Осталась пустота. Он оказался не нужен.
— Так мы возвращаемся, колдун? — судя по растерянному голосу, купец испытывал примерно те же эмоции.
— Да, возвращаемся, — подтвердил Олег. — Но сперва расставлю легионы в плотное каре — на случай внезапной атаки. Мало ли что случится здесь без нас. Мертвецы ведь не умеют уставать. Так что простоят в боевом построении столько, сколько потребуется. Если что, легко отобьются и без моей помощи. — Он покосился на пленника, но тот никак не отреагировал на услышанное. — С собой возьмем только остатки первого легиона. В случае опасности пары сотен тяжелых пехотинцев вполне хватит, чтобы отбить конную атаку.
— Вас никто не потревожит, — вмешался Раджаф. — Ведь я с вами. Я сдался.
— Мало ли кто сдался? — пожал плечами Олег. — А вдруг среди твоих подданных есть патриоты?
— Надеюсь, мы успеем сегодня добраться до Та-Кема? — поинтересовался купец. — Мне не понравилось ночевать в лесу. От лежанки не отойти, чтобы в дерево лбом не врезаться.
— Не успеем, — отрезал Олег. Ночевать с малыми силами возле многолюдного города ему отнюдь не улыбалось. — Пожалуй, мы отдохнем, а в обратный путь отправимся завтра.

* * *

— Вроде и не по нашей земле едем, друже, а душа бурлит… Словно к причалу отцовскому чалюсь. — Купец шумно втянул носом теплый воздух. — Домой. Домой… Никогда так не тянуло. А ныне и с пустыми трюмами возвертаться готов. Ох, как там моя Зорислава? Помнит ли, ждет? Как мыслишь, колдун?
— Да ждет, ждет.
— Не о том я, друже! — возмущенно фыркнул Любовод. — О возвращении нашем. Успеем ли обернуться до ледостава? В ближайшие дни трогаться надобно, не то рисково получится. А у нас и судна нет. Как мыслишь, успеем найти?
Пока Олег думал над ответом, купец опять вспомнил о невесте:
— Как там Зориславушка моя? Мы ведь, чай, и познать друг друга толком не успели. Токмо клятвами в верности обменялись, и все. А вдруг отец ее передумает, пока меня нет?
— Не передумает.
— Конечно, нет, как увидит, с какими подарками, с каким товаром я возвернулся. Мало, вестимо, зато иного такого на Руси не видывали. Зеркала, друже, зеркала, что всю правду говорят, без мути и кривизны всяческой. Ох, колдун, обернемся. Надобно обернуться. Не поедем к персам — к чему недели тратить понапрасну. И на Руси за мечи и брони цену дадут. Пусть не такую красную, так и мы за мечи и брони серебра не платили, мошну не развязывали. Что получим, то наше и будет. А, колдун, что скажешь? Ты же сотоварищ мой!
— Скажу, что лучше быть дома по осени с малой прибылью, нежели через год с большой.
— Ох, слышал бы нас отец, друже! Враз бы за такие слова плетью огрел. Чего ради, молвил бы, в путь собираться, коли о прибытке не радеть?
— А разве ты не порадел? Глянь — четыре повозки с добром всяким позади катятся. И добром не дешевым.
— Все едино, коли гривну лишнюю добавить можно, то дела сего упускать нельзя. Грех. Серебра ведь много никогда не бывает. Бывает мало…
За разговорами они вышли на поляну, где первый раз встретились со смолевниками, направились к ручью. Путь назад занял уже почти десять дней. И хотя возле городов больше не требовалось останавливаться дольше, чем на несколько минут, но тяжело груженые телеги катились медленно, легионеры двигались тоже не бегом, а потому день нанизывался на день, версты сменялись верстами, и только по тому, как стремительно сокращался обоз, было ясно, что они не стоят на месте.
Заложники возвращались к семьям — опоясанные мечами, с изрядным количеством набранного добра. Теперь они по гроб жизни смогут рассказывать о великих битвах, в которых им довелось поучаствовать, о потрясающей победе, о долгом походе. И о плененном правителе, что ехал в одной из кибиток, практически не выглядывая наружу, ни с кем не общаясь. Великий Раджаф — полубог, о котором даже говорили, понизив голос и уважительно кланяясь, — оказался обычным человеком, обычным невольником, таким же, как и все.
В конце концов у путников осталось всего шесть повозок. Две кибитки пленника и четыре телеги с добытым в походе добром — зеркалами, изумительными изделиями из камня, мечами и бронями.
— А ты представь себе, друже, — оглянулся на все это добро ведун, — что случится, коли и мудрый Аркаим нас вдвое наградит? На одно суденышко, из тех, что мы видели, столько добра не влезет, а с двумя кораблями мы сами вчетвером не управимся. Ведь бросать добро придется, Любовод. Вот как есть бросать!
— Ты за это не бойся, — успокоил сотоварища купец. — Было бы добро. А уж как доставить, завсегда придумаем.
Путники спустились к ручью, прокатились по податливо перекатывающимся по руслу камушкам, привычным путем свернули налево, выкатились на отмель и…
— Вот вы где, изменники!!
По песку нетерпеливо гарцевали с десяток черных смолевников с Сарычем во главе.
— Ты что несешь, несчастный? Какая измена? Мы принесли победу!
Ведун говорил, а глаза его привычно оценивали противника: пик нет, только мечи и щиты. Это хорошо, значит, копейного удара можно не бояться. Бойцов немного, а первые полсотни мертвецов уже вышли вслед за Серединым, хоть сейчас разворачивай. Да еще полторы сотни вслед за обозом вот-вот выкатятся. Слабоват ныне Сарыч. Видать, в дозор выехал, только и всего.
— Какая победа, коли мудрый Аркаим от гнева не находит себе места!
— Ты что-то путаешь…
— Нет, чужеземец. Правитель настолько разгневан, что покинул дворец и прибыл сюда, к тебе навстречу!
Всадник отъехал в сторону, освобождая Олегу путь, и ведун увидел впереди, на том берегу, застывшего у кромки воды хозяина горного дворца. Только теперь стало ясно, кого напоминал пленник. Правители разных берегов реки походили друг на друга, как кровные братья.
— Как ты оказался здесь, чужеземец?! — Не дожидаясь, пока Олег переправится, грозно спросил хозяин гор. — Я видел через кумаев, как ты разгромил гнусного предателя, как наступал на столицу… Но почему ты остановился? Почему бросил войско и повернул назад? Почему не отвечаешь на мои призывы?
— Подожди, мудрый Аркаим, — растерялся ведун. — Ты ведь сам приказал возвращаться!
— Когда?! Этого не было!
— Когда мы захватили Раджафа! Ты сам приказал доставить его сюда!
— Я не смог поговорить с тобой ни разу с начала битвы, чужеземец!
— Тогда с кем я говорил?
— А с кем ты мог говорить, находясь в сердце чужой страны, рядом с ее правителем, имея лишь крохотный туктон, в то время как вокруг лежали священные камни, в тысячи раз большие и намоленные. Разумеется, ты разговаривал со мной…
Олег осекся. Ему не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит этот голос.
— Это ты, брат… — прошептал мудрый Аркаим, однако слова его громом пронеслись над рекой.
— Это ты, брат, — эхом отозвался великий Раджаф. — Я так и думал, что ты остался прежним. Ты никому не доверяешь, ты всех обманываешь и всех боишься. Ты всегда страдал от этого, но так и не избавился от подобных привычек. Меньше надо было молиться Итшахру, брат, и тебе легче было бы жить с людьми.
— Ты кое-чего не замечаешь, брат, — растянул губы в пародии на улыбку Аркаим. — Ты видел, кто бился с твоими слугами? Пророчество сбывается. Итшахр получил первую силу.
— Это только начало, брат. — Великий Раджаф тоже подошел к самой кромке воды, и между правителями словно пробежала искра, заставившая белые барашки на мелких речных волнах превратиться в крохотные льдинки, уносимые вниз по течению. — У тебя ничего не получится. Ты настолько отдался злу, что совершенно не способен сотрудничать с людьми. Ты ведь так и не сказал этим храбрым, но наивным чужеземцам, ради чего затеял эту войну. Только поэтому они с такой легкостью поддались на мою уловку. Ах, как они радовались, когда брали меня в полон, как гордились победой! — рассмеялся пленник. — Это было так забавно! Я сказал, что война окончена, что меня нужно доставить к твоим ногам — и они поверили. А еще, брат, ты побоялся рассказать им, как можно лишить тебя и меня магической силы. Побоялся, что свое знание они обратят против тебя. Ты им не поверил. А в результате твои воины не догадались снять с меня этот хрусталь…
Однако Раджаф указал не на свой камень, а на тот, что красовался на тиаре Аркаима.
— И знаешь, к чему это привело? Вы потеряли десять дней. Но у вас нет больше ни единого пленника… — С этими словами великий Раджаф шагнул в реку и… исчез. Над отмелью повисла тишина.
— Так ради чего на самом деле ты затеял эту войну, мудрый Аркаим? — спустя минуту поинтересовался Олег.
— За тем, за чем говорил!!! — взорвался хозяин горного дворца. — Неужели ты не видишь, что он лгал?! Он обманул вас, просто обманул, дабы выиграть десять дней на подготовку к новому сражению! Он собирает силы со всех концов Кайма и хотел остановить твое наступление, ведун Олег, до того часа, как станет сильнее тебя!
— Без обоза и пехоты, с заводными мы вернемся к оставленному перед Каимом войску за два дня, — оставил пререкания Середин.
— Раджаф не способен управлять кумаями, чужеземец. На них ты можешь надеяться. Всему остальному не верь. Власть над Каимом дает только столица, ее дворец богов. Ты должен захватить столицу, чужеземец. Ты должен захватить ее, чего бы тебе ни говорили, чего бы ни обещали, как бы ни обманывали. Ты должен взять столицу и захватить дворец, даже если я сам встану перед тобой и запрещу наступление! Ты понял меня, ведун Олег? Возьми ее! Пусть твои воины войдут в город и встанут в нем!
— А если горожане сдадутся, мудрый Аркаим? Ожившие мертвецы не умеют отличать плохих людей от хороших, врагов от простых жителей. Зомби не способны думать, из них не выйдет дозоров или патрулей. Они или перебьют всех подряд, или не станут сопротивляться бунтарям, что наверняка найдутся среди мирных горожан.
— Ты должен войти в город, чужеземец! Если жители признают мою власть и твою победу, захотят спасти свои животы — пусть покинут столицу. Но ты должен завести в нее войска и взять под охрану дворец! Убивать всех посторонних у мертвецов ума хватит. Ты понял меня? Скачи и покори столицу! Отныне ты не подчиняешься ни мне, ни морали, ни совести, ни разуму, ни богам, ни кому другому! Ты должен сделать одно: завести армию во дворец. Любым путем, через любое сопротивление, через любые обманы. Не верь никому. Ни мне, ни собственным глазам, ни внутренним порывам. Войди в столицу! Сарыч, отдайте чужеземцам коней, им они нужнее. Все, скачи.
— Вы это… — потер запястьем нос Любовод. — Вы это… Обоз-то наш сберегите. Уведите там в укромное место, али в амбары добро схороните. Ну, а мы, стало быть, не подкачаем.
— Будута, отдай вожжи, на коня садись. Ксандр, заводного себе второго возьми. За мной…
Олег кинул поводья заводных коней на луку седла и пустил скакуна в галоп.
Отдохнувшие за время долгого путешествия обычным шагом кони пошли ходко — в две минуты промчались, разбрызгивая воду, по ручью, пересекли поле, вылетели на лесную дорогу. Уже через час всадники миновали ручей, возле которого легионы делали свой первый привал. Здесь Олег перешел на шаг, проехал так с версту, давая возможность лошадям немного перевести дух, потом приказал пересаживаться на заводных и помчался далее широкой рысью. Заводные лошади — они ведь не ямские, они хоть и налегке, а тоже скачут, устают. Поначалу ведун сомневался — не поскакать ли короткой дорогой? Но потом решил не рисковать. Коли в незнакомом месте заблудишься — никакая скорость уже не поможет. За час они миновали Киву, перед Ламью опять переседлались на вторых заводных и к сумеркам достигли тихого мертвого Туеслова.
Разводить на ночь огонь путники не стали. Перекусили наскоро курагой и оставшейся в сумках копченой свининой, а с первыми утренними лучами уже помчались дальше. Птух, Аналараф, Та-Кем.
— Еще немного, приятель, — виновато шепнул ведун покрытому розовой пеной скакуну. — Всего пяток верст осталось. О боги, не оставьте меня своей милостью, дайте мне увидеть мои легионы!
Олег боялся не за себя. Больше всего он опасался, что, выскочив на знакомую поляну, вместо ровного пехотного каре он увидит груды изуродованных тел и переломанное оружие.
— Еще немного, еще чуть-чуть… Есть!
Правильный строй пехоты, пусть и оставшейся без командира, оказался неуязвим. Атаковать его малыми силами не рискнул никто — а крупные остались в могильниках на Воровской пустоши.
— Четвертый легион, разомкнуться!
Воины, выставившие копья в сторону Та-Кема, подняли оружие, развели щиты, и всадники въехали в середину каре.
— Надеюсь, сегодня мы никуда не выступим? — Со слабым стоном Любовод слез с седла, сел на траву, испуганно вскрикнул и перевернулся на живот. — Мамочки, лучше бы я шел пешком.
— Поздно уже. — Спешившись, Олег отпустил подпругу седла, снял уздечку. — Скоро смеркаться начнет, а мне не хочется в темноте на узкой лесной дороге оказаться. Лучше дождемся рассвета здесь.
— Гвалт-то какой птичий, слышите? — Кормчий, привычный к седлу не более своего хозяина, нашел в себе силы позаботиться в первую очередь о скакуне — ослабил подпругу, снял седло. — Вроде, как уезжали, такого не было. — Он снял со спины коня потник, бросил на траву и с наслаждением растянулся на войлочной подстилке, раскинув в стороны руки и ноги. — Ой, хорошо! — Уздечка же так и осталась на голове коня.
Птиц вокруг действительно появилось необычайно много. Ветви берез прогибались под сотнями тяжелых ворон и галок, над кустарниками комариными роями кружились синицы, ласточки и голуби. Среди травы шарили какие-то удоды, кулики да рябчики, тут и там вышагивали цапли и щелкали клювами бакланы. Поначалу, больше думая о легионах, Олег совершенно не обратил внимание на это нашествие, но теперь оно начало ведуна беспокоить. Умом он понимал, что легионам из оживших мертвецов птички-невелички причинить вреда не способны — но все необычное вызывало у него вполне объяснимую тревогу. Ведь без помощи колдовства собрать такую разношерстную пернатую компанию невозможно. А значит — у нее есть какая-то цель.
— Будута! Придумай чего-нибудь на ужин. — Олег полез в сумку за шаром.
— А чего придумаешь, коли сумка пуста?
— Да хоть цаплю забей, идиот, — не отрываясь от подстилки, посоветовал кормчий. — Вона сколько их вокруг.
— Сам бы и поймал! Нечто я твой холоп, а не княжеский?
— Ты поперва подумай, у кого на веслах сидеть станешь, несчастный, — посоветовал Ксандр. — До конца похода один переход остался. Скоро назад поплывем. Я ведь тебя тогда работать научу, никто не заступится.
— Работать, работать, — недовольно забурчал паренек, вытаскивая из седельной сумки веревку. — Столько колдунов вокруг, а скатерть-самобранку никто сделать не догадается.
— И правда, друже, — заинтересовался Любовод. — А отчего тебе скатерть-самобранку не наколдовать? Страсть как удобно в походах дальних было бы.
— Наколдовать легко мертвое, друже, — отер ладонью каменный шар Олег, — да не ест его никто. А живое наколдовать нельзя, его надобно вырастить.
— А меч булатный добрый наколдовать можешь? Он ведь мертвый.
— Легко, Любовод. Но для этого зелья надобны, и приспособы всякие. Уголь, горн, наковальня, кувалда…
— Шутишь… — уронил голову обратно на траву купец.
— Отчего же? Такого клинка, что я тебе откую, ни один маг наколдовать не сможет, друг мой. Да и проще это куда будет. Магия больше со всем готовым любит действовать. Оживить уже готового мертвеца, приворожить уже выросшую красавицу, украсть корону уже созданного царства, перенести уже готовый дворец, отрыть клад из уже добытого золота. На рудниках же я ни одного мага пока еще не встречал.
Ведун вперился в камень взглядом, а когда над его поверхностью задрожала слабая пелена, спросил:
— Скажи, перед нами, впереди на дороге есть еще широкие поляны, мудрый Аркаим? Я хочу уйти отсюда, но не уверен, что до темноты найду хорошее место для стоянки.
— Аркаим обманывает тебя, чужеземец, — ответил камень. — Он ищет не справедливости и, конечно же, не свободы, а только власти. Власти над всем миром.
— Ну да, а ты добрый и бескорыстный. Вот только людям у тебя в стране почему-то оружие иметь запрещено, любые решения в городах только через туктон принимаются, и никто без позволения Раджафа и шага ступить не смеет. Интересно, здешние смертные хоть женятся по любви, или это ты их спариваешь? — Не дожидаясь ответа, Олег кинул камень обратно в сумку и затянул узел. — Что же… Видать, придется выкручиваться самому. Ладно, тогда будем ждать утра. Цель похода предельно ясна, до столицы не больше двух переходов. Надо с этим делом кончать.

Дворец богов

Утро в очередной раз напомнило Олегу, почему нельзя держать коней в воинском лагере и на время привалов необходимо отводить в сторону под прикрытием отряда табунщиков — один из оставшихся внутри каре скакунов отсыпал крупную благоухающую кучу рядом с овчиной воеводы, у самого изголовья. Запах заставил ведуна вскочить, начисто прогнав сон.
Его товарищи продолжали безмятежно спать — до сих пор побаиваясь перевернуться на спину. Небо еще оставалось темным, но звезды уже начали гаснуть, сигнализируя о наступлении утра. Однако, несмотря на ночь, где-то совсем рядом были слышны человеческие голоса, приглушенное ржание.
— Значит, я все-таки был прав, — пробормотал ведун. — Раджаф приготовил нам какую-то пакость. Причем именно здесь. Что же, тогда попытаемся испортить ему удовольствие. Нанесем удар тогда, когда его еще не ждут… Подъем! Подъем, друзья!
— А? Что? — повскакивали сонные путники.
— Можете пока не просыпаться. Но только не ложитесь. Легионы, слушай мою команду… Сомкнуть ряды! Вперед, марш!!
Ведун не рассчитывал разгромить врага одним неожиданным броском — он собирался всего лишь вытеснить Раджафа с поля, на котором здешний правитель столь явно рассчитывал затеять сражение и на котором наверняка заготовил ловушки и неприятные сюрпризы.
Запереть дорогу, идущую на поляну, не дать коннице развернуться. Если загнать противника обратно в лес, вынудить отступить до следующего, достаточно обширного луга — тогда битва начнется примерно на равных — там, где лишнего времени на подготовку не получил никто. Поэтому менять построение, продумывать план сражения Олег не стал. Каре и без того строй практически неуязвимый, способный выдержать атаку с любой стороны. А все, что требовалось сейчас от легионов — это просто перейти поле от одного края до другого.
— Постой, боярин! Останови их, пока нам всю упряжь не потоптали! — вдруг спохватился Будута — Надо хоть коней оседлать, сумки им на спину закинуть, боярин. Попортят ведь все!
— Стоять! Давай быстрее. А то не видно в темноте ничего, я и не вспомнил.
Хотя лошадей седлали в восемь рук, но собраться мгновенно не удалось. К тому моменту, когда путники поднялись в седла, горизонт посветлел, а звезды исчезли все до одной. Восход должен был начаться с минуты на минуту.
— Легионы, вперед! — опять скомандовал Середин, но теперь они двигались уже не во мраке, а в предрассветных сумерках, хорошо видя впереди, на удалении версты, серую массу конницы. Значит, конница тоже видела их.
В небесах послышался встревоженный клекот, карканье, посвист и писк. Олег поднял голову, и увидел, как пепельного орла атаковала с разных сторон стая из доброй сотни ворон, ласточек и стрижей. Пикируя с разных сторон, они долбили огромную птицу в крылья, спину, хвост. За кумаем, словно дымный хвост за подбитым самолетом, тянулась серая полоска из выщипанных перьев. Орел пытался отмахиваться, достал клювом какую-то пичугу — вниз рухнул мохнатый безжизненный комок, — но силы были явно не равны.
— Аркаим обмолвился, всего с полсотни у него кумаев, — вспомнил ведун. — Вот, стало быть, зачем Раджаф столько живности сюда подманил. Похоже, поддержки с воздуха мы сегодня не получим. Не подпустят.
Словно в знак солидарности с мужественными пернатыми, впереди вдруг взвыли всадники, от общей массы отделились несколько отрядов, помчались на легионы.
— Сейчас! — выдохнул Любовод, когда до рыхлой лавы осталось всего несколько шагов.
И вдруг всадники резко повернули, понеслись вдоль передних рядов, едва не задевая стременами острия выставленных копий, принялись метать толстые корявые пики, отвернули назад. И вдруг… Строй начал рушиться. Затормозилось движение слева, потом по центру. Стала возникать толкучка по правую руку от ведуна.
— Стоять! Легионы, стоять! Сомкнуть строй!
Каре остановилось, однако шеренги никак не выравнивались. Правда, по крайней мере, строй больше не разрушался. Всадники продолжали крутиться совсем рядом, перед самым строем, помахивая совнями,[60] похожими на мечи на длинной рукояти.
Олег привстал на стременах, пытаясь понять, что случилось, и увидел слева, там, где строй прогнулся особенно ощутимо, что из щитов нескольких легионеров торчат копья с длинными тонкими железными наконечниками. Под собственным весом копья отклонились вниз, и теперь упирались в землю, не давая легионерам идти вперед. Просто до идиотизма, но тем не менее весьма эффективно.
— Да выдерните же их! Первый ряд, выдерните копья из своих щитов!
С высоты седла было видно, как воины, высунув за щит руку, безуспешно пытаются вытянуть глубоко засевшие наконечники. Умелые всадники, да еще с малого расстояния, вгоняли свое оружие весьма надежно. Один из легионеров вовсе бросил щит, встал на него, взялся за древко обеими руками и… И ближний из всадников ловко смахнул его голову совней.
— Электрическая сила… — скрипнул зубами Олег. — Хоть бы отогнать этих…
Но отогнать конницу было нечем — ни лучников, ни пращников, ни даже метателей дротиков у него не имелось. Слишком уж творческое это занятие для существ, не имеющих ни разума, ни мозга, приводимых в движение какими-то силовыми сгустками из царства мертвых. То ли бесами, то ли блуждающими душами, то ли силой Итшахра, то ли еще чем из арсенала здешних колдунов. Всадники гарцевали аккурат на удалении вытянутого копья, а потому каждый, высунувшийся за пределы строя, рисковал головой. Впрочем, этот закон существовал на войне со времен изобретения фаланги. Вне строя ты труп.
— Легионы, три шага назад! Сомкнуть строй!
Олег прикусил губу. Да, конечно, теперь стена из щитов выровнялась, положение воинов стало устойчивым. Но пока из щитов торчат эти проклятые пики, двигаться вперед совершенно невозможно.
— Да пусть просто бросят, боярин, — вдруг предложил холоп. — Бросят щиты порченые, да назад отбегут. Опосля подберут, как рать вперед пройдет. Да пики эти спокойно повыдергивают.
— Не получится. Останутся за пределами каре — считай, погибли.
Словно намереваясь подтвердить его слова, всадники начали заезжать справа и слева от строя, и, пока они не напали на фланг, Олег приказал третьему и четвертому легионам встать щитами наружу, пятому — развернуться назад. Армия безнадежно застряла. И хотя зомби не нуждались ни в еде, ни в пище, ни в отдухе — стоя на одном месте, битвы не выиграть.
— Ладно, попробуем развернуться. Четвертый легион, киа-ум! Вперед! Третий легион, а-атхра!
Правый и левый легионы, повернувшись на четверть оборота вперед, начали выдвигаться вперед, размыкая каре. Конница испуганно прыснула назад. Похоже, всадники получили твердый приказ не наскакивать на копья, не погибать без всякой пользы. За несколько минут Олегу удалось развернуть легионы в полноценную фалангу от леса до леса. Теперь можно было немного перевести дух. Он вскинул лицо к небу.
Безнадежно. Синева была истыкана множеством черных точечек, штрихами от раскинувших крылья ворон и цапель. Места для орлов не оставалось.
— Что же, — вздохнул ведун, — придется прорубаться самим. Легионы, слушать мою команду. Первой шеренге: бросить щиты, уйти назад. Остальные: вперед!
Конница отхлынула назад по всему фронту, причем неожиданно далеко. Легионеры мерной поступью двинулись в наступление. Вскоре длинный ряд из брошенных щитов остался за их спинами.
— Кто без оружия! Подобрать щиты, выдернуть копья. А теперь все в строй.
На поле битвы из-за легкой конницы вынеслись колесницы, промчались вдоль передних рядов. На каждой, помимо возничего, стояло по два воина, которые сноровисто метали собранные в пучок пики. Строй опять начал кривиться.
— Стоять! — зычно крикнул Олег. — Первому ряду бросить щиты и отступить! Остальные, сомкнуть строй! Вперед!
— Кажись, получается, — обрадовался купец. — Гоним мы их, гоним!
И в самом деле, всадники Раджафа теперь не успевали даже приблизиться к строю, чтобы помешать легионерам выдергивать копья, как пострадавший от атаки ряд сменяла свежая шеренга, и атака возобновлялась. Раз за разом, раз за разом, раз за разом…
Олег даже не заметил, во время какой из атак среди конницы оказалась пара сотен смолевников. Он осознал опасность, лишь когда заметил, что левое крыло фаланги вдруг начало отставать. К счастью, кованой коннице удалось проломить только пять рядов из восьми, после чего всадники завязли в человеческой массе, и их быстро истребили. От ведуна и вмешательства не потребовалось — он лишь бросил пару раз взгляд в ту сторону, дабы убедиться, что все в порядке.
Потом возле правого крыла появились сразу полсотни колесниц, которые буквально закопали легионеров своими копьями, испортив щиты половине воинов и в первом, и во втором ряду. Напротив левого крыла в это время крутилась только легкая конница, пытаясь испугать мертвецов своими совнями, так что Середин смотрел больше вправо — и опять упустил момент, когда всадники расступились, пропуская меж собой плотный отряд смолевников, разогнавшихся для копейного удара.
Краем глаза он заметил только, что происходит что-то не то, что-то неправильное, а когда повернул голову, то мертвецы уже разлетались в стороны, словно стряхнутые с доски шахматные фигурки, а на поле стали вырываться один за другим одетые в броню всадники.
— Пятый легион, вперед! — закричал он, хватаясь за саблю.
Однако смолевникам не было дела до кучки всадников, что стояли в сотне шагов за сражающейся фалангой, они тут же начали сворачивать вправо и влево, снося головы стоящим в задних рядах легионерам.
— Обезумел, колдун?! — схватив под руку, удержал Олега купец. — Куда едино супротив рати рвешься?
Строй был прорван всего на ширине двух десятков легионеров, но через эту дыру, словно через пробоину в плотине, хлестали и хлестали всадники, колесницы, опять всадники. Возничие колесниц повернули свои повозки и погнали их сзади вдоль строя, подрубая шипами на ступицах ноги заднему ряду воинов, — а Олег не мог развернуть легионы, потому что с той стороны тоже напирали вооруженные совнями каимцы.
— Пятый легион!!!
Плотный, ощетинившийся копьями прямоугольник наконец подошел к месту прорыва, вдавил остриями каленых наконечников прорвавшихся врагов обратно в пробоину — хотя, конечно, большая часть всадников осталась на земле. Колесницы, развернувшись, ринулись на помощь своим, застряли в строю легионеров и были истреблены. Но к этому времени фаланга потеряла четыре задних ряда! Четыре из восьми… Это означало, что новый удар тяжелой конницы мог прорвать ее практически в любом месте. В любом…
Однако Раджаф предпочел не рисковать и ударил там, где тонко — опять в левое крыло. А может, там, под деревьями, полегли последние из отсеченных легионеров, открыв врагу дорогу. Всадники и колесницы появились совсем на границе леса, за пятым легионом, стремительно обходя его по дуге.
— Проклятье… — Олег простер руку в сторону залитого кровью края поля, зажмурился и как мог четче и размереннее произнес заветные слова: — Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!
Когда он открыл глаза, мертвецы уже поднимались — залитые кровью, с пробитыми доспехами и расколотыми щитами, поднимались, продолжая удерживать в руках мечи, которыми минуту назад бились против Олега.
— Убейте их! — указал на атакующего врага ведун, и восставшие из мертвых повернулись, готовые к первой после своей гибели схватке.
Но у них не было ни больших щитов, ни пик, ни времени, чтобы все это подобрать и сомкнуться в строй. Всадники налетали на них, сбивали конской грудью, рубили сверху — зомби прикрывались щитами, резали брюхо скакунам, чтобы потом добить упавших.
Потом примчались колесницы, пробивая рыхлую массу пехотинцев грудями коней, прочными дышлами, кромсая их шипами колес. И опять самыми уязвимыми оказались рысаки — стоило легионеру рубануть одного, как повозка опрокидывалась, раскидывая возничих и метателей копий, как ненужные игрушки.
Олег опять вскинул руку:
— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!
Ему некогда было смотреть, что происходит сейчас с фалангой, все его силы и внимание сосредоточились на том, чтобы заткнуть прорыв, удержаться, не дать второй раз обойти фалангу со спины. Вот поднялись мертвецы, убитые считанные секунды назад, развернулись навстречу бывшим друзьям, вскинули клинки. И опять всадники принялись прорубаться через рыхлый строй. Все ближе, ближе, ближе.
— Теперь точно пора… — Олег снял щит с задней луки, крепко ухватил за перекладину, вытянул из ножен саблю. Послал коня вперед.
Ближний к нему каимец как раз пытался зарубить бывшего возничего колесницы в шлеме с высоким гребнем из конских хвостов на макушке, но удары его раз на разом приходились на вскинутый горизонтально меч. Ведуна воин, увлекшись, просто не заметил, и Олег с замаха полоснул его клинком поперек спины.
Слева, сбив хромающего мертвеца, наскочил другой враг. Середин подставил под падающий на голову меч свой щит, попытался уколоть противника саблей снизу, но тоже попал в деревяшку. Чуть отпрянул, отдергивая деревянный диск, успел уловить поверх него взгляд больших голубых глаз по сторонам от наносника. Каимец опять рубанул сверху — но Олег на этот раз поймал чужой клинок на саблю, отвел в сторону, а щит резко метнул вперед, окантовкой в открытую грудь врага. Тот охнул, повалился от седла — но теперь на Середина налетели сразу двое. Он вскинул щит, закрываясь от одного, отбил саблей удар другого, опустил деревянный диск, стремительно нанося укол кончиком клинка. Пусть наугад, но шанс есть. Сталь упруго отдала в руку, входя во что-то мягкое, и в тот же миг на лопатки, выбивая из легких воздух, обрушился тяжелый удар. Милостью прекрасной Мары, пластинчатая броня выдержала плоский шлепок, и ведун смог, выдергивая саблю, тут же широким движением рубануть неловкого бойца понизу, под щитом, глубоко рассекая тело чуть выше бедра.
— А-а-а! — Раскидывая пехотинцев, прямо на него неслась колесница.
Рубануть лошадиную голову Олег не успел, вскинул щит. Мощный удар копья выбил щит у него из рук, но ведун успел взмахнуть саблей и достал мчащегося мимо, излишне ловкого копейщика по шее сзади. Узнать результат удара он не смог: лошадь повалилась набок — похоже, шипы со ступицы переломали ей ноги. Олег спрыгнул, но неудачно, на чье-то тело, поскользнулся, упал на спину. Последнее, что он увидел — так это обитое медными заклепками колесо, неотвратимо накатывающееся на грудь..

* * *

Первое, что понял Олег, когда пришел в себя, так это то, что он умер. Тело он чувствовал до уровня сосков, ниже шло нечто вроде широкого ожога — во всяком случае, все горело, как в огне, — а еще ниже вообще ничего не ощущалось. Руки тоже не откликались на попытки почесать нос, пригладить волосы или потереть затекшее и замерзшее ухо. Вдобавок ко всему, и вокруг не было ничего. Ни света, ни тени, ни дуновения ветерка.
— Значит, атеисты были правы, — с горечью признал ведун. — Нет ни ада, ни рая, нет Валгаллы, нет даже Калинова моста через реку Смородину и царства прекрасной Мары. После смерти настает полное вечное ничто. Или это сама смерть и есть?
— Никак, колдун, очнулся? — услышал он совсем рядом голос Любовода. — А я уж думал, помер ты совсем.
— Понятно, — вздохнул Середин. — Беру свои слова обратно. Атеисты почти наверняка врут.
— Это ты о чем, друже?
— Да так, мысли всякие. Мы где?
— В порубе здешнем. Мало того, что у них города, как ямы, так под ними еще и порубы имеются. Смех просто! Можно подумать, сами иначе живут.
— Так ты видел, как нас сюда тащили?
— Вестимо, видел. Ты как на этих архаровцев кинулся, как бить их начал, мы уж и встрепенулись, животы класть собрались. А как ты под копыта колесницы упал, так и мы поняли… Опустили мечи, в общем. Я и Будута. Ксандр к тебе было кинулся, да его тут же с конем сбили и потоптали изрядно. Лежит вон. Повязали нас, стало быть, в возок покидали да сюда привезли. Затащили на город, в люк какой-то спихнули, а опосля еще глубже, в яму сунули. Тихо тут. В такой глуши даже крысы не водятся.
— Тогда признайся честно, друже… Я целый?
— Ну… — задумался купец. — С тела, вроде, кровь не капала…
— Да не то, Любовод. Скажи, руки-ноги у меня на месте?
— А-а, это? Да на месте все, колдун, уцелело. Не потеряли ничего по дороге.
— Отчего же я ничего не чувствую?
— Дык и я ничего не чую. Вяжут они тут гостей так, что опосля и без веревок не шелохнешься.
— А я брюхо чую, — вдруг встрял в разговор холоп. — Почто не кормят-то? Второй день не жрамши пошел.
— С чего кормить-то, несчастный? — удивился купец. — Зазря токмо харч переводить. Все едино ведь повесят. Забыл, как о прошлый раз было?
— О прошлом разе еще били изрядно. Ныне не так. Может, обойдется, боярин?
— Думаешь, так бросят? Похоронили зараз без промежуточных хлопот?
Будута смолк. Видать, задумался. В наступившей тишине Олег опять как-то незаметно уплыл в беспамятство и пришел в себя снова, только когда по глазам ударил ослепительный свет.
— Вынимайте их, — распорядился наверху мужской голос. — Целых тащите, увечного тут бросьте. Еще накровянит где-нибудь. Оставьте.
После черноты поруба ослепительным светом показались всего лишь красные отблески факелов. В их свете Олегу удалось разглядеть, что тело его действительно целехонько. Во всяком случае, по виду. Когда же пленников поволокли выше и на них упал свет дневной, ведуну, чтобы не ослепнуть, пришлось закрыть глаза. С десяток минут было больно даже от ярко-красных век, но потом стало легче, и Олег попытался сперва прищуриться, а затем и открыть глаза.
С десяток плечистых воинов, одетых в полотняный доспех — многослойная рубаха, вываренная в соли, — несли их по узкой пологой лесенке, плавно изгибающейся по часовой стрелке. По правую руку то и дело открывались проходы, но воины целеустремленно спускались все ниже, пока не совершили почти полный круг, остановившись на ровной овальной площадке перед немного более широким выходом.
Лестница, правда, продолжала опускаться дальше, но ратные люди бросили пленников и принялись прихорашиваться: поправлять завязки на сапогах, отряхивать шаровары, перестегивать ремни с оружием, осаживать поровнее панцири, перевязывать удерживающие волосы ленточки, покрытые какими-то рунами. Наконец старший решил, что теперь ему не стыдно за своих бойцов, и махнул рукой:
— Ну, хватит. Самого великого ждать заставляем. Поднимайте их. Идем…
Он приосанился и вошел в двери. Пленников подняли вертикально, потащили следом.
Это был зал, не менее роскошный, нежели чертоги мудрого Аркаима. Слегка изогнутый, он имел ширину около десяти метров, почти столько же насчитывал в высоту, и был весь залит радужным светом. Поверху шли резные балки, соединяемые более тонкими поперечинами, а те — еще более тонкими. Вся эта конструкция поддерживала слюдяной потолок. Причем местами вместо слюды лежали пластины из каких-то цветных полупрозрачных материалов. Поначалу ведун даже подумал, что это стекло — но, умей каимцы его отливать, какой смысл использовать слюду? Стены плотно укрывались мохнатыми, как соболиные шкурки, коврами, пол же был набран из разноцветных древесных пород в геометрический рисунок из треугольников, пентаграмм, квадратов и прочих фигур. Причем рисунок нигде не повторялся, а значит, скорее всего, нес какую-то смысловую нагрузку. Помимо свидетельства о высокой культуре строителей этого зала, их чувстве прекрасного, мастерстве, эта красота свидетельствовала еще об одном знании каимцев: они умели мыть пол. Как ни смешно, но такая мудрость была известна в этом мире далеко не всем. Владельцы европейских замков, например, грязь на полах предпочитали просто забрасывать соломой. Слой за слоем. И так на протяжении столетий.
— Жалко, сгниет все это лет за триста в труху, и не увидит больше никто. Даже следов, кроме слюдяной крошки, не останется, — пробормотал Олег и тут же получил тычок меж лопаток:
— Заткнись, уродец!
Боль пробежала по всему телу, от плеч до пальцев на ногах, и Олег понял, что не парализован — чувствительность сохранилась. В общем, когда ему опять наденут петлю и поставят на цыпочки — пару часов он продержится. А может, и нет — сейчас ведун не падал только потому, что с двух сторон его поддерживали воины.
— Великий Раджаф! — неожиданно сложился пополам старший. Остальные ратники тоже склонили головы.
Спустя несколько мгновений из-за изгиба стены появился уже знакомый путникам мужчина с вытянутым лицом. Голову его венчал большой тюрбан, увенчанный крупным кристаллом горного хрусталя. Халат правителя очень походил на тот, в котором он сдавался в плен, но только теперь он был темно-зеленого цвета, с голубой шелковой вставкой на груди.
Правителя сопровождали двое стариков пониже ростом, в тюрбанах без всяких украшений, в халатах из атласа, но какого-то серого, бесцветного. Зато старцы были седовласы и длиннобороды.
— Я знаю, вы стремились во дворец богов, чужеземцы, — остановился перед пленниками Раджаф. — Можете радоваться, вы в него попали.
— Красивое место, — ответил Олег. — Нас повесят здесь, или лобное место где-нибудь на задворках?
— Ты торопишься умереть, чужеземец?
— У меня все так болит, Раджаф, что, чем скорее, тем лучше. Коли все равно помирать, то хоть такая радость.
— Великий Раджаф! — опять схлопотал удар по лопаткам ведун.
— Похоже, вы считаете меня кровожадным чудовищем, чужеземцы? — милостиво улыбнулся правитель. — Это ложь. Не знаю, что вам наговорил мой брат, но это именно он изгнан из страны за служение злу, за поклонение богу смерти.
Правитель резко повернулся, взмахнув полой халата, прошелся перед пленниками, остановился, вперив взгляд в ковер.
— Вы считали, что служите добру, но на самом деле служили на стороне зла. Разве вы не уразумели этого, когда получили под свою руку войско из мертвецов? Я понял, что вы обмануты, когда вы приняли присягу от жителей Кивы. Ведь ты, воевода, по уму, перебить их всех должен был, опосля оживить, да в войско свое принять. Но ты, заместо того, чтобы себя усилить, свободу и счастье им пообещал, да в целости селение оставил. И с Ламью так же, и с Птухом, и с Аналарафом. Тысячи смертных, что на службу себе мог обратить, живыми оставил! Однако же, что обманут ты, после первого города я понял. Что добро в твоем сердце и совесть живы, а злу вселенскому ты по ошибке служить присягнул. Ведь так, чужеземец?
— У меня есть хороший способ определить, где зло, а где добро, великий Раджаф. По тому, как правители к людям относятся. Когда Аркаим взял пленника, то был тот принят с уважением, не побит, не связан, не ограблен, чести никак не лишен. Доставлен к границам страны в целости и сохранности. Пленники же Раджафа связаны, побиты, брошены в яму и голодны страшно. Так кто же из вас зло, а кто добро, правитель?
Великий Раджаф повернул голову, задумчиво окинул взглядом старшего воина.
— Я не был пленником Аркаима, чужеземец. Я был твоим пленником. И знал, что ты не станешь глумиться над тем, кто доверился тебе и твоей власти… Хотя, конечно, это мало что меняет. Квамен, разрежь их путы.
— Да, господин.
Старший вынул нож, зашел. Олегу за спину Хватка на руках ослабла, и Середин… тут же распластался на полу.
— Твои люди умеют вязать пленников, великий Раджаф, — простонал он. — Хоть с веревками, хоть без них, а все равно беспомощен, как половая тряпка.
— Они знают свое дело, чужеземец.
— Скажи, великий Раджаф… Ты как мыслишь — война закончена или еще идет?
— Ты здесь, твое войско истреблено. — Правитель изволил отойти от ковра и приблизиться к собеседнику. — Кому теперь воевать? Значит, закончена.
— Коли так, то и пленных быть не должно. Ты уж реши, будь любезен. Коли считаешь, что мы преступники, тогда вешай, и дело с концом. Коли считаешь гостями, тогда отдохнуть дай, умыться. Напои, накорми, а потом речи веди мудрые.
— Видимо, ты сильно страдаешь, коли так просишь смерти, чужеземец, — поджал губы правитель. — Ларак, осмотри его.
Один из старцев опустился рядом с Олегом, быстрым движением вспорол рубаху. Олег даже не понял, чем. Провел прохладной ладонью ему от соска к соску, стукнул подушками пальцев по грудине, вынудив ведуна вскрикнуть от боли.
— Это всего лишь ушиб, великий, хотя и сильный. Ребра и кости целы. Исцелить это можно за два десятка дней, но снять боль — за пару часов.
— Отдаю их тебе, ученый Ларак, — решил правитель. — Отмой их, переодень, накорми. Даю тебе три часа. После этого они должны стоять на ногах и не просить о смерти, как о милости. Ты меня понял, Ларак?
— Все будет исполнено, великий, — почтительно поклонился старик. — Стража, берите их и тащите в моечную.
О степени уважения каимцев к своим пленникам можно было судить и по тому, что поволокли их — спасибо, под мышки, а не за ноги, — не в какую-нибудь баню или хотя бы ванную, а во влажную, поросшую плесневелым грибком и наполненную паром комнату, где полсотни румяных упитанных баб отбивали, выполаскивали, натирали щелоком белье, рубахи, штаны и прочее тряпье. Здесь пленников и помыли — путем обливания из ведра теплой водой, растирания все тем же щелоком и повторного обливания. Любовод и холоп после этой процедуры смогли встать на ноги, а вот Олега все равно пришлось нести — двое стражников доставили его на скрещенных руках в небольшую комнату, устланную ковром, с разукрашенной цветами кошмой на стенах и набранным из сосновых стволиков потолком. Вход находился, как принято в здешних землях, в потолке, свет струился через узкую прорезь у самой стены.
— Зеркало… — тут же опознал недоступную драгоценность купец. — Свет отражает наружный.
— Да уж, окон тут не прорезают, — согласился ведун, уложенный на покрытую махровым покрывалом лавку. — Отчего окон не уважаете, служивые?
Воины, не ответив, удалились.
— Ты чего это, колдун, все смерти у князя здешнего выпрашиваешь? — тут же сменил тему Любовод. — А ну, напросишься?
— Не, не напрошусь, — усмехнулся через боль ведун. — Где ты видел, чтобы князь-победитель побежденного убеждал, что неправильно тот поступал намедни? Над побежденным воеводой насмехаются — сколько угодно. Оскорбляют — тоже запросто. С уважением в палатах дорогих удерживают — и такое бывает. Отпускают за выкуп сплошь и рядом. Но зачем, скажи, победителю проигравшего уговаривать, что тот сражался на неправильной стороне? Похоже, нужны мы зачем-то Раджафу, вот и уговаривает, время свое тратит. А коли нужны — зачем казнить?
— Может, о брате своем выведать чего хочет? — подал голос Будута. — Об Аркаиме?
— А ты много о нем знаешь? — покосился на него Олег. — Чего рассказать-то сможешь? Нет, для расспросов о брате ему проще выкрасть кого из местных. Того же Черного Сарыча при его очередном наскоке на этот берег заловить. А мы чужие. Чего у нас выспросишь? Не-ет, другие у него планы.
— А ну, колдун, он желаемое от нас получит, а нас опосля на осину качаться повесит?
— Вот то-то и оно. — Олег опять опустил голову на подстилку. — Потому я и хочу, чтобы он нас гостями публично признал. Гостей ведь вешать, сам понимаешь… Не «комильфо».
— Чего? — не понял купец.
— Не… не по понятиям… — Середин никак не мог подобрать нужного слова. — Ну, нехорошо. Аморально.
— Дык ведь… Че князь сказал, то и правильно. Захочет повесить, друже, — вздернет, хоть и отцом родным до того называть станет. Али не истребляли князья отцов и братьев своих, коли на стол стремились? А уж чужаков-то…
Закончить разговор не удалось. Открылся люк, из него в сопровождении двух полуодетых девиц и двух молоденьких мальчиков с мешками через плечо, одетых в одни шаровары, появился седобородый Ларак. Будута, глядя на девок, довольно зацокал языком — но они всего лишь сложили на одну из скамеек стопки чистой одежды и тут же ушли. Старик же присел рядом с ведуном, подманил мальчишек, указал на пленника:
— Глядите. Муж сей получил удары тяжелые по груди, отчего кожа его мертветь начинает, местами язвы гнилые появились. Как сие нам исцелять надобно?
— Горячительной мазью, ученый Ларак, — обрадовался один из мальчишек, — горячительной мазью! Кровь прильет, наполнит сосуды, напоит ткани, и они исцелятся!
— Как же они исцелятся, коли мертвы уже! — шлепнул ладонью мальчишку по лбу старик. — Мертвы и гнилостью истекают!
— Нужно запустить туда опарышей, ученый Ларак, — высказался второй мальчуган. — Опарыши токмо мертвую плоть едят, а живой не трогают. После них язвы пропадут, раны очистятся, а чистую рану можно мхом болотным заложить. Мох любую гниль зараз убивает, оттого она чистой остается и заживляется!
— Молодец! Давай, бери их и накладывай.
— Ой, мама, — искренне содрогнулся ведун и закрыл глаза. Сопротивляться не стал, потому как знал про такой способ лечения. Но до сей минуты — только теоретически.
Что-то прикоснулось к груди, он испуганно вскрикнул, приподнял одно веко. Оказалось, пока еще — только пальцы мальчишки. Ларак стоял позади и что-то перемешивал пальцем в глиняном горшочке размером с кулак.
«Лучше не знать…» — подумал Олег и закрыл глаза поплотнее.
Старый лекарь с учениками молча возились, постукивали крышками глиняных сосудов, время от времени прикасались к нему руками, протирали что-то тряпочками. Никакой боли ведун не чувствовал, а потому предпочел не вмешиваться.
— Та-ак, молодец, Морок, все ладно исполнил. Теперь что?
— Теперь мох болотный, учитель.
— Это верно, Морок, мох на ране хорош. Он и кровь остановит, и гниль внутрь не допустит… Ты куда смотришь, Латух? — Послышался звук подзатыльника. — Слушай, коли другие умнее оказываются. Стало быть, мох на ране хорош. Но тут у нас крови-то, почитай, что и нет. А потому можно порошком цветочным присыпать. Он в малой крови запечется, да ранки-то и закроет. А гниль он так же хорошо, как и мох, отпугивает…
Лекари опять застучали крышечками и горшочками, запахло ванилью и ландышами.
— Далее нам что делать, Морок?
— Мазью растереть, учитель. Она грудь охладит, сосуды сожмет, дабы кровь в рану не изливалась, от боли раненого избавит.
— Коли кровь к ране не потечет, так и заживления не получится. А, Морок? А ты чего присоветуешь, Латух?
— Горячительную мазь на барсучьем жиру, ученый Ларак! — радостно отчеканил школяр. — Кровь прильет к ране и ускорит заживление!
— Коли прильет, так ведь и в рану со всех дырочек засочится. Так, Ларак? И чего же мы делать станем?
— Ничего! — не выдержал ведун. — Подождать с полчаса, пока кровь запечется и ранки закроет, а уж потом барсучьим жиром растирать. Через запекшуюся кровь ничего не выступит.
— Верно чужеземец глаголет, обождать надобно. Самое трудное в деле лекарском — это ждать, ничего не делая, на страдальца глядючи. Но и сие умение лекарю всякому усвоить надобно. Эх вы, олухи. Чужеземец из диких земель никчемных, варварских — и тот знает! А вы молчите! Стыд-то какой, ученики, стыд великий.
— Может, из земель диких, варварских, а половина городов ваших мне клятву принесла и не пикнула, — обиделся за Русь ведун. — Глядите, ведь не я один, а человек пять приплыть могут. Что тогда делать станете?
— Медный страж сам решит, — невозмутимо ответил ученый Ларак. — Ну, пожалуй, и горячительную мазь употребить можно. Давай, Ларак. Токмо не ту, барсучью. Розовую давай, она исцеляет быстрее.
Мальчишки принялись натирать ведуна снадобьем, и уже через несколько секунд тот взвыл, что раненый вепрь:
— Вы чего творите?! Да вы что?! Это же… Это… — От мази грудь словно опоясало раскаленным обручем. — Зажарить хотите?
— Дык ведь мазь и есть горячительная. Ты повертайся, надобно и спину полечить.
— У-у-у!!! — взвыл Олег, но все-таки перевернулся на живот. — Ой, электрическая сила… Не хочу быть боярином столбовым, хочу быть лекарем заморским. Ну как, все?
— Все, все. Вы кушайте, сейчас снедь принесут. А как великий призовет, я тебя мятным составом помажу. Лечения от него мало, но боль снимет, не беспокойся. Идем, мальчики, пусть отдохнет болезный. Ты поспи часок, чужеземец, поспи. И пока не одевайся, бо одежда мазью пропитается.
— Еще и издевается, — взвыл Олег. — Чтоб тебя самого так от насморка полечили!
Ученый Ларак, не отвечая, убрался в люк вместе с учениками и лекарствами, оставив раненого вертеться, как уж на сковородке. Какое положение ни занимай, а все равно припекает. Легче стало только, когда стражники принесли угощение — весьма объемистый казан бараньего плова. Разумеется, никаких ложек, мисок или иной посуды хозяева к угощению приложить не догадались, а столовый инструмент путников остался в чьих-то руках вместе с оружием.
— А куда денешься? — пожал плечами купец, отер руку о подол рубахи и запустил пальцы в казан. Олег, вздохнув, последовал его примеру, а рядом с ведуном пристроился и холоп.
Седобородый лекарь явился часа через два, на этот раз только с одним учеником и одной баночкой. Указал Олегу лечь на спину, осмотрел раны:
— Присохло все. Теперича исцелится, коли не повредишь. Давай, Латух, успокаивай его, не то с правителем говорить не сможет, скулить начнет.
— Я что, скулю? — возмутился ведун.
— Дык ты и без туники. Тебе кожу не трет и не парит. Ты не спорь, чужеземец. Не то послушаюсь, да без мази мятной оставлю.
Больше Олег не произнес ни слова до тех пор, пока пятеро стражников в полотняных доспехах не провели их обратно в роскошный зал великого Раджафа.
На этот раз правитель находился уже там — общался о чем-то с тремя оплывшими узкоглазыми мужчинами в шелковых, расшитых алыми тюльпанами одеяниях и в островерхих матерчатых шапочках. Неподалеку ожидали окончания разговора еще трое мужчин. Один пожилой, в короткой войлочной куртке, густо исшитой золотой нитью, в атласных штанах и тапочках с высоко загнутыми носками, на каждом из которых сверкало по изумруду, и двое лет по тридцати — один в тяжелом бархатном халате, другой весь в коже, местами проклепанной золотыми пластинками, часть из которых к тому же украшались самоцветами.
И все же, раскланявшись с собеседниками, великий Раджаф повернулся не к ним, а направился к пленникам:
— Ну что, чужеземцы, ваши раны уже не гнетут вас с прежней силой?
— Они гнетут еще сильнее, правитель, — вежливо склонил голову Олег. — Ведь наш товарищ, брошенный в сыром порубе со многими ранами, за то время, пока мы отдыхали, стал совсем плох…
— Еще один? — Великий Раджаф перевел взгляд на стражника. — Найди мне Квамена. Немедленно!
Воин согнулся в поклоне и умчался.
— А ты, — ткнул пальцем в другого правитель. — Разыщи старого Ларака и передай мое повеление забрать раненого из поруба и исцелить его.
— Благодарю тебя, великий Раджаф, — не постыдился низко поклониться ему Любовод. — Благодарю за доброту и величие твое.
— А ты, чужеземец? Ты ничего не скажешь? — полюбопытствовал правитель.
— Я благодарен тебе за милость, великий Раджаф, — вновь склонил голову Олег. — Ты всесилен и мудр. Я могу задать тебе один вопрос, правитель?
— Какой?
— Если забрать камень с твоей чалмы, ты утратишь свою силу навсегда?
— Ты дерзок, чужеземец! — как-то подтянулся и расправил плечи правитель. — Ужели ты решил, что в ответ на твое уважение ко мне я стану терпеть любые твои выходки?
— Как можно, великий Раджаф. — В этот раз Олег отвесил более глубокий поклон. — Но один мой знакомый как-то упрекнул правителя Аркаима, что тот боится открывать эту тайну даже союзникам. Очень хочется узнать, что же это за тайна?
— Да, я помню этого знакомца, — неожиданно улыбнулся хозяин. — Помню… Нет, чужеземец, ни я, ни мой брат не утратим своего могущества надолго. Этот камень не есть источник силы. Он служит лишь для концентрации. Сила находится внутри нас и досталась нам от отца. Как только мы найдем нечто похожее, пригодное для сосредоточения, то снова сможем превращать и повелевать. Но должен тебя огорчить. Даже будь я без камня, ты окажешься слишком слаб, чтобы одолеть меня, смертный. Слишком слаб… Ступайте, — совершенно неожиданно для Олега отпустил он обоих оставшихся стражников. — Попробуешь?
— Я верю тебе, великий Раджаф, — приложил руку к груди Середин. — Тем более, что, даже если смогу победить, все равно вряд ли уйду отсюда живым.
— Разумно… — Глаза правителя стали холодными. — Разговаривать с разумными людьми намного проще, чем с дураками или фанатиками. А теперь послушай меня, подумай и ответь мне на один вопрос. На один. Сколько вас пришло в нашу землю?
— Друже, — обернулся на купца Олег. — Сколько людей у нас было, когда мы сюда приплыли?
— Пятьдесят четыре корабельщика, двое кормчих, шестьдесят шесть варягов судовой рати, приблудный холоп, я, да тебя двое, — четко отрапортовал Любовод. — Окромя нас и холопа, каждый задаток получил перед походом.
— Вот, — развел перед правителем руками ведун.
— А не людей? — с нажимом уточнил великий Раджаф.
— Нежити, что ли? Это ужо по моей части… — Ведун призадумался. — Нет, никого я не чуял. Совсем никого. Хотя на кораблях хранители свои, да приживалки медные быть должны — как же без них? Но не беспокоили. Видать, мало совсем водилось. А то и вовсе никого.
— Ты знаешь, что такое пытки, чужеземец? — ласковым тоном поинтересовался хозяин дворца.
— Пытки — это необычайно познавательно, — улыбнулся в ответ Середин, хотя в животе его появился предательский холодок. — Но ты должен понимать, великий Раджаф, что ни одна пытка не сможет выбить из человека того, чего тот не знает. А вот обстоятельный дружеский разговор с готовым помочь человеком способен извлечь из памяти те тайны, о которых их обладатель даже не догадывается… — На последнем слове дыхание ведуна кончилось, и он замолк, не закончив фразы.
— Пытка, разговор… Пытка, разговор… Пытка, разговор… — начал задумчиво перебрасывать Раджаф из ладони в ладонь невесть откуда появившийся камушек.
— Прости, о великий, — хрипло прервал его сомнения Любовод. — Но после дружеской беседы гостя всегда можно подвесить на дыбу. А вот после дыбы поговорить дружески…
— Да! — поймал камушек в левую ладонь хозяин дворца. — Продолжить беседу возле теплого очага можно в любой час. Либо с пивом хмельным, либо с железом раскаленным. Пойдемте, смертные. Сейчас вы увидите величайшую из святынь…
На почтительно склонившихся гостей правитель даже не взглянул, быстрым шагом прошел в дальний конец помещения и начал подниматься по крутой, но широкой лестнице с перилами из красной вишни и ступенями из мореного дуба. С трудом поспевая за хозяином, Олег все же отметил, что с лестницы имеются сходы на три этажа. Причем этажа солидных — метра по четыре высотой каждый. Видимо, здесь, за тяжелыми непрозрачными пологами из кошмы и бархата, находились покои правителя.
Вскоре они поднялись на верх города, остановились. Великий Раджаф поднял лицо к небу, зажмурил глаза. То ли молился, то ли думал, то ли просто радовался свету и свежему воздуху. Ведун, пользуясь случаем, огляделся. Дворец богов, который они покинули, легко узнавался по сверкающему кольцу, отгораживающему центр города от прочего селения. Сам дворец закрывался проще — плотной стеной высоких подсолнухов и иван-чая, растущих по периметру жилища властителя Кайма.
— А почему у вас города такие? — решился Олег прервать созерцательность правителя. — Меня с самого первого дня мучает этот вопрос. Что за странная прихоть? Вход через крышу, вместо стен — валы. Ни ворот, ни частокола. Наверху просто ровная площадка с клумбами. Это же неудобно! Ни въехать в город, ни от врагов обороняться.
— Отчего же неудобно? — пожал плечами великий Раджаф, продолжая подставлять лицо солнечным лучам. — Вполне практично. Как часто тебе нужно затаскивать в дом большие грузы? Токмо раз в году — как урожай в погреба укладываешь да дрова запасаешь. Скотину, опять же, раз в год от холода и снега в дому укрывают. А по весне — пусть на травке гуляет. Ну, коли ворог нападет, тоже прятать приходится, но ведь беда такая не каждый день случалась. Так что, чужеземец, хлопот с дверьми такими немного. А вот польза — большая. В домах, что плотно стена в стену стоят, завсегда теплее. Иные жадины и вовсе не топят, коли соседские стены теплые. И ничего, не замерзают. Зато без ворот оборону куда как проще держать. Сколь иноземцев ни приезжало, все одно сказывали: самое слабое место в городе — ворота его. То вышибут их, то предатели отворят, то еще какая неприятность, а через них и вступают вороги. Не так разве?
— Есть такое дело, — признал Середин.
— А у нас ворот нет, и беда такая не заботит. Крыши ради тепла, да чтобы не протекали, землей исстари засыпают. Чем толще, тем лучше. А что опосля на крышах таких цветы многие сажают — так пускай. Для души отрада, и город краше. Ужели не понравилось?
— Красиво, — опять согласился ведун. — Но красота красотой, а как степняки налетят…
— Как степняки налетят, чужеземец, добро и скотину каждый в дом спрятать норовит… Опосля к частоколу, на стену наружную выходит. Чужак наверх лезет — его по голове мечом и топором бьют. Стену подроет — тоже ему мало радости. Поди там, в темноте, да в лабиринтах стен разбери, куда бежать, где сражаться, что хватать? А горожанам ходы знакомы. Там чужаков выслеживают да бьют нещадно. Коли силен больно враг случился, смог и стену первую, и дома захватить — за вторую все отходят, а дома разоренные запаливают. Пока горят — всем отдых. Перестанут — ворогу сызнова новую стену одолевать надобно. И так — любой город, кольцо за кольцом. Добыча вся в огне сгорает, а захватчикам по три-четыре раза все новые стены штурмовать приходится, чтобы сопротивление сломить. Ох, сколько степняков, сколько ворогов в городах наших животы свои оставили — не счесть. Но отвыкли. Я же, чужеземец, и отучил. Дозорами верховыми крепкими, стражем медным, стенами крепкими. Так отучил, что частоколы в городах и ни к чему вроде ныне. Полтораста лет не наведывался никто. Боятся. Этого тебе Аркаим, вестимо, не рассказывал? Сказывал токмо, что мечей ныне нет ни у кого у смертных? А зачем им мечи, коли бояться некого? Не быков же ими забивать! А если на дело бранное тянет, так в сотнях моих завсегда место для мужа храброго найдется. Приходи, служи земле своей, с ворогами на подступах дальних бейся, удаль свою показывай. На порубежье, а не в спорах после пирушки хмельной! Али я не прав, чужеземец?
— Звучит вроде как умно, — усмехнулся Олег. — Но вот пришел я внезапно с ратью под стены городов твоих — и кто дома свои защитить смог? Все шею покорно согнули, под хомут новый подставили. Нет меча в доме — значит, и воли, и дома, и страны такой нет. Стоять токмо до тех пор будет, пока везения не лишится. А удача — это дама такая… Хвостом в любой миг вильнет.
— Ты даже не понимаешь, насколько прав, чужеземец. — Правитель шумно втянул носом воздух. — Идемте, теперь я готов показать вам сокровище предков.
Следующее за дворцом богов кольцо оказалось засажено скромными васильками и фиалками, а люков не имело ни одного. Скорее всего здесь, в центре столицы, кольцо служило арсеналом, казной и чем-то вроде склада на черный день разных припасов одновременно. Если уж враг доберется сюда — значит, страны больше нет и беречь резервы незачем. Но главное сокровище Кайма хранилось, разумеется, еще дальше — в самом сердце города.
К удивлению Олега, здесь поднимался небольшой шатер в форме луковки, увенчанный правосторонней свастикой.[61] Ну, что поделать, коли этот знак всегда был символом солнца, плодородия, жизни и бессмертия! Еще больше ведуна поразило то, что луковка была крыта самой обычной, потемневшей от времени и дождей, сосновой дранкой.
— Сюда… — Правитель открыл такой же простецкий, грубо сколоченный и укрытый от дождей цельной коровьей шкурой люк, пошел по поскрипывающим ступенькам вниз.
Здесь было относительно светло. Зеленоватое сияние струилось из матерчатой палатки, поставленной в центре небольшого — метров десяти в диаметре — помещения.
Увидев великого Раджафа, четверо служителей в одинаковых длинных балахонах почтительно склонились, попятились, освобождая проход. Широкие плечи, осанка, оценивающий взгляд сразу выдавали, кем именно являлись эти мужчины. Олег не удивился бы, если б под балахоном у них обнаружился доспех, а в просторных складках одеяния нашлись бы и меч, и кистень.
Дальше, у полога палатки, правителя встретили двое старцев, словно в насмешку одетых точно так же, как и охрана. Старцы тоже уважительно поклонились, Раджаф же опустился на колени и поцеловал землю перед палаткой. Под пристальными взорами служителей путники поступили точно так же. Побрезговать поклониться там, где это не стыдится делать правитель страны — уже наглость.
Старцы расступились, осторожно приподняли полог, пропуская гостей внутрь. Следуя примеру хозяина, в палатке путники поклонились еще раз. С тихим шелестом опустился позади полог, и Олег наконец-то смог взглянуть на то, ради чего демонстрировалось столько почтения.
Посреди палатки, в самом центре столицы Каима, на ровном гранитном постаменте лежала растрескавшаяся малахитовая плита, где-то с полметра в длину, вдвое меньше в ширину и в три пальца толщиной. Именно от этой плиты и исходил тот самый зеленоватый свет, который наполнял помещение, в полной мере достойное наименоваться храмом.
«Храмом малахитовой плиты», — мысленно усмехнулся Середин, подходя ближе. Плита мало того, что была расколота, у нее не хватало нескольких фрагментов, из-за чего было трудно разобрать смысл рун, начертанных на поверхности. Они показались Олегу знакомыми, но… Но все равно непонятными.
— Это всесильная книга Махагри, смертные, — с придыханием сообщил правитель. — Та самая, из-за которой мир однажды уже чуть не погиб.
— Какая же это книга? — утробно гукнул Будута. — Это же всего лишь камень!
— Да… — согласно кивнул хозяин. — Разве вы не слышали про эту книгу? Не знаете о ней?
— Нам очень стыдно, великий Раджаф, — развел руками Олег. — Но мы слышим о ней в первый раз.
— Я думал, о ней известно всем, — удивился правитель. — Видно, вы пришли уж очень издалека. Хорошо, я поведаю ее историю.
Он глубоко вздохнул, поклонился плите, почтительно сложив руки на груди, и неспешно заговорил:
— Очень давно, больше шестидесяти веков назад, после сотворения вселенной предки моего народа ушли с горы мира и поселились на этой реке, среди здешних лесов и лугов. Они охотились, растили хлеб, пасли тучные стада свои, радовались пище и покою, любили женщин, растили детей и познавали этот прекрасный, красивый мир. Век проходил за веком, поколение за поколением. Минули тысячи лет, и в познаниях своих отцы наши превзошли все мыслимые пределы. Они могли одним взглядом останавливать бури и обращать вспять реки, слову их подчинялись земля и небеса, по воле их дикие звери сами приходили и отдавали себя на заклание, дабы насытить животы их.
Превзойдя знанием своим богов, предки мои возгордились и задумали изменить сей мир по своему желанию и усмотрению. Не по нраву им пришлось, что в иных пределах существуют племена дикие, не знающие письма и огня, — но не служат нам, каимцам, богоподобным. Что в близких пределах живут красивые девы — но детей рожают простым смертным, а не нам, богоподобным. Что строят в разных концах мира прекрасные храмы — но молятся в них не нам, а богам, по знанию своему ничем от нас не отличным.
И захотелось моим предкам изменить мир так, чтобы служили все в нем только нам, почитали только нас и только от нас зачинали детей в лонах своих. А богов захотели и вовсе исторгнуть в небытие, истереть из памяти людской, выбросить за пределы обитаемой вселенной. Увы, верно оценив свою мудрость, предки мои не осознали силу богов и беспредельность их гнева. Прознав о замыслах таковых, боги обратили всесильную книгу Махагри, в которой были собраны все наши знания, в камень, разбили ее на девяносто девять кусков и раскидали эти осколки по всему свету, а на землю обитаемую обрушили великий потоп, сокрывший все леса и все горы, дабы истребить весь наш род от мала до велика, где бы, на каком краю света хоть кто из него ни скрывался…
Великий Раджаф тяжело выдохнул, а потом нежно провел по растрескавшейся плите рукой.
— Да, жестокая история, — кивнул Олег. — Наверное, в мире никто и не подозревает, из-за чего все это случилось. Потоп, в смысле…
— История еще не закончена, чужеземец, — остановил его правитель. — Значит, много дней и ночей покрывали воды землю, и лишь когда боги поверили, что род каимский истреблен до конца, схлынули эти потоки и обнажили землю. Однако можно ли было бы говорить о равенстве моих предков богам хотя бы в знании, если бы они не смогли оградить свои дома от вод и пересидеть потоп в безопасности? Легенды гласят, что именно с тех пор наши города строят таким образом, чтобы потопы не захлестывали улицы наших городов, а прокатывались над ними. Многие погибли из нашего рода, но многие и уцелели.
Горя желанием отомстить богам за их гнев и обрушенную на нас кару, великие маги, соединяя обрывки уцелевшего у них знания в единое целое, начали собирать по всему миру осколки всесильной книги Махагри, дабы восстановить мудрость целиком и снова сравняться с богами. Долго трудились каимцы, собрав книгу почти полностью. Оставалось лишь семь крохотных осколков, что еще не вставлены на свои места — когда боги опять прознали про планы нашего рода. Придя в великую ярость, они поклялись истребить наш род до самого семени.
Настало время великих битв. Боги больше не верили в силу стихий, а потому стали создавать могучих воинов. Воинов огня, полыхающих жарче солнца, воинов камня, ростом превышающих горы, воинов железа, убивающих все живое на своем пути, неуязвимых для любого оружия. Наши предки мужественно сражались против этих монстров, иногда побеждая, иногда погибая. Силы были слишком неравны, и воины богов пришли на нашу землю, сжигая все, что могло гореть, затаптывая все, что гореть не могло и убивая все, что двигалось. И когда на земле остались только слабые младенцы, то взмолились они богам о милости и поклялись великой клятвою, что не станут искать последних осколков всесильной книги Махагри, что не станут поклоняться богу смерти Итшахру, что тайно сочувствовал нашему роду, и навеки забудут желание покорять соседние народы.
Великий Раджаф облегченно выдохнул:
— Вот такова история моего рода, моего народа и этой книги. Со времен великой клятвы между богами и каимцами прошло больше десяти веков. С тех пор наш народ никогда не стремился покорить соседние племена, не посещал алтари Итшахра, не искал запретных знаний. Мы стали просто охотниками, просто пахарями, просто пастухами, каковыми родились шестьдесят веков назад.
— Если каимцы ныне просто пастухи и пахари, то кто тогда ты, великий Раджаф? — поинтересовался Олег.
— Мы двое, я и мой брат, — последние из рода магов, кто не испугался сохранить крупицы запретного знания. Жрецы и старейшины решили, что для благополучия народа кому-то надлежит обладать силой большей, нежели обычные смертные. Но, конечно же, меньшей, нежели сила богов. Ведь тогда это станет нарушением клятвы.
— Подожди, Раджаф… — От волнения купец забыл упомянуть титул правителя. — Если эта книга так страшна для богов, почему они не раскидали ее снова?
— Наверное, мои предки смогли достаточно умело спрятать ее от глаз богов. Ведь они обладали великими знаниями. А с младенцев, только и оставшихся от нашего рода, что был за спрос? — В голосе правителя звучала явная гордость за предков и ни малейшего уважения к богам.
— Значит, с тех пор вы свято соблюдаете данный уговор? От первой и до последней буквы? — осторожно уточнил Олег.
— Мы стараемся, — не менее аккуратно ответил великий Раджаф. — Мы, народ каимский, его старейшины, жрецы и правители, этот уговор соблюдаем. Но иногда появляются бунтари, что желают исполнить мечты предков, возродить величие нашего рода и опрокинуть богов с небес под землю. Они пытаются призвать к этому наш народ — но люди еще не забыли кары, что пришлось пережить нашим предкам, и отвергают нарушителей клятвы. Мы изгоняем их за реку. Тамошние горы уже много веков как стали отверженными землями.
— Землями отверженных, — машинально поправил ведун, до которого начал доходить тайный смысл услышанного. — Аркаим. Первый человек земли каимской, твой старший брат, который должен был унаследовать власть над страной вместо тебя…
— Да, ты понял правильно, чужеземец, — кивнул правитель. — Мой брат Аркаим неверно распорядился нашим родовым знанием. Он начал поклоняться Итшахру и пытаться призвать его из забвения, он стал искать осколки книги, он призывал народ восстать, обрести силу и взять, наконец, власть над всем миром. Над всей обитаемой вселенной, чужеземцы. В том числе и над вашими родными землями, над вашей страной, вашей отчиной, чужеземцы. Теперь вы понимаете, кому служили, ради кого проливали свою кровь, кому отдавали свою силу? Тому, кто намерен сделать ваших сыновей своими рабами, а ваших дочерей — своими наложницами! Кто намерен наложить руку на ваше добро и вашу землю. Понятно?
— Я бы тоже не отказался от власти над миром, — усмехнулся Олег, — да кто же мне ее даст? Мудрый Аркаим сделал отличную попытку… Признаю, не без моей помощи. Но он разгромлен. Попытка сорвана, бунт закончен. И очень надолго. Ведь горные кладбища опустели, набрать новое войско ему просто негде. А живых воинов под его рукой намного, намного меньше, нежели было мертвых.
— Я рассказал не все, — покачал головой правитель. — Было пророчество. При заключении уговора боги захотели узнать будущее, дабы узнать, останутся ли каимцы верны клятве. И обратились они к великому Кроносу, отцу древних богов, и попросили у него пророчество. Кронос сказал, что каимцы станут исполнять свой договор до тех пор, пока по реке, разделяющей души братьев, не явятся на их земли человек нерожденный с сыном озерной русалки, не разбудят забытого Итшахра, не соберут книгу и не перевернут трон.
Замолчав, Раджаф задумчиво пригладил волосы, не заметив, как озадаченно переглянулись купец и ведун.
— Много веков считалось, что пророчество это означает вечную незыблемость нашего уговора, ибо невозможно существование человека нерожденного, да еще дружного с ребенком русалки. Откуда им взяться? Но когда решением совета старейшин и жрецов старший мой брат Аркаим после смерти нашего отца был признан недостойным трона и был изгнан в земли отверженных за отказ выполнять великий уговор, я понял, что река, разделяющая души братьев, уже появилась. Тогда я потратил годы, но истребил в реке всю нежить, дабы из нее не появился сын русалки. Я наказал дозорам следить за нежитью и поощряю торговлю защитными амулетами, отгоняющими все неживое. Ведь нерожденный не может быть живым, правда? Я приказал продавать всех девочек, рожденных с разными глазами, с синим и зеленым, в дальние страны. Я знаю, это не совсем хорошо, но ради спасения страны я должен не допустить, чтобы в Кайме оставались девочки с разными глазами. Между «убивать» и «продавать в дальние страны» я все же выбрал второе. К тому же, такие девочки рождаются у нас раз в сто лет…
— Прости, великий Раджаф, — перебил его Олег. — Я так и не понял, при чем тут девочка с разными глазами?
— Согласно ритуалу, чужеземец, чтобы пробудить бога Итшахра к жизни, на его алтаре следует произвести тройное жертвоприношение девочки с глазами разного цвета. Жертва девичества, жертва крови, жертва жизни, — перечислил правитель. — Сперва на алтаре нужно лишить ее девственности, затем там же следует пролить ее кровь и, наконец, там же ее необходимо убить.

Жертва крови

«Лишить девственности…» Олег вспомнил, как подошел к скале, под которой обнимались они с Урсулой. В одном месте мох оказался содран, и под ним проблескивала полировкой какая-то зелень. Он смахнул тогда мох еще в нескольких местах и увидел истукана высотой в полтора человеческих роста. Вырезанный из цельного куска малахита, он каким-то образом оказался вмурован в известняковую скалу, выступая из нее всего на пару сантиметров. Именно под ним, под этим истуканом, впервые сомкнулись их губы, и ведун, забыв про рассудок, целовал глаза своей невольницы, ее плечи, шею, подбородок. Именно там, готовый взорваться от желания, от бешеного нетерпения и страсти, он чуть не вдавил ее в камень — но в последний миг вспомнил, что имеет дело с нетронутым цветком, заставил себя быть неторопливым и ласковым, а Урсула, жалобно скуля, раскрывалась перед ним горячим бутоном розы, отдавалась ему в руки всей своей красотой, невинностью, желанием.
Вот, значит, оно что. Вот почему, столько месяцев удерживая себя в руках и не позволяя себе прикоснуться к не до конца оформившейся девушке, он вдруг сорвался и утопил ее в своей жажде близости… Да, боги бывают невероятно коварны и сильны. Даже спящие.
«Хотя, — тут же напомнил себе Олег, — за прошедшие полгода моя рабыня здорово изменилась, из угловатой девчонки созрев во вполне оформившуюся девушку. Так что в разврате малолетних меня теперь не обвинишь. Урсула сама кого хочешь развратит с ее гаремным-то воспитанием…»
— Я не понял самого главного, — вслух произнес он. — Книги, боги, девушки… Почему ты решил, великий Раджаф, что пророчество стало исполняться, что нерожденный человек и сын русалки здесь и начали исполнять свое предначертание?
— Неужели непонятно, смертный? — взвился правитель. — Разве сидел бы мой брат за рекой, лишенный власти и доступа к книге, если бы мог оживлять мертвецов, составлять из них армии и бросать на покорение стран? Он покорил бы половину мира еще сто лет назад! Эта сила появилась у него только сейчас, с вашим появлением! И именно вас, чужеземцев, он поставил во главе своего войска!
— А сила у него могла появиться только от бога Итшахра, которому он поклоняется, — наконец сообразил ведун. — Бог начал пробуждаться и наделяет своих последователей возможностями, которых те ранее не имели.
— Да, да, чужеземец! — раздраженно рявкнул правитель. — Первая жертва пробуждает Итшахра и дает силу его адептам. Вторая жертва дает знание, нужное для открытия книги и чтения сокрытых в ней знаний. Простым смертным это таинство недоступно, поскольку мудрость предков записана в книгу не словами, а иным путем. Третья жертва откроет врата мира. Бог мертвых Итшахр ступит на наши земли, соединив во единое целое миры мертвых и живых под своей властью. Он станет верховным и единственным богом этого мира, каимцы сделаются хозяевами этого мира, а последователи Итшахра — его правителями. Верховным правителем, разумеется, будет мой брат. А все вы, откуда бы вы ни явились, будете рабами.
— Великий Раджаф, — подал голос купец. — Разве не ты сказывал, что род твой должен править миром вместо богов?
— Они не хотели быть богами, — покачал головой хозяин, — они искали власти над миром, равной той, что есть у богов. Но вовсе не собирались взваливать на себя их хлопоты. Предки желали получить бессмертие и вернуть умерших близких. Чтобы достичь этого, требовалось свести воедино миры мертвых и миры живых. Бог Итшахр желал получить власть и над мертвыми землями, и над живыми, став тем самым единственным богом. Поэтому он выступил союзником каимцев и помогал им, как мог. Я не могу знать подробности, ведь это запретное знание, и оно хранится в книге. Наверное, были меж ними условия и ограничения. Но в общих чертах все выглядело примерно так…
Правитель совсем успокоился после недавней вспышки гнева и говорил уже нормальным, ровным голосом.
— Все понятно, — кивнул Любовод. — Бог мертвых будет главным и единственным, мудрый Аркаим станет полубогом, каимцы — кем-то вроде князей, а остальные — кем были.
— И все это станет царством мертвых, — добавил великий Раджаф. — Все ваши земли, дома, стада станут достоянием каимцев, сами вы сделаетесь рабами, женщины — наложницами, а пристанищем вашим станет мир мертвых.
— А разве ты сам не каимец, великий Раджаф? Разве ты не станешь одним из князей? — удивился купец. — Отчего тебе так беспокоиться?
— Нарушение уговора снова вызовет гнев богов, чужеземец. На нас обрушатся новые несчастья, катастрофы, невиданные монстры и убийцы. Я не для того столько веков лелеял Каим, чтобы он разом превратился в руины из-за предательства одного из отщепенцев. К тому же, мы привыкли уважать права иных народов на свободу, на отсталость или развитие, на собственные обычаи, и не хотим, чтобы вселенная превратилась в царствие рабов, пусть даже и наших. Поэтому, чужеземцы, я должен немедленно найти и уничтожить эту проклятую нежить — человека нерожденного и сына русалки. Уничтожить во имя покоя моей страны и спасения всего мира!
— Я думаю, ты напрасно беспокоишься, великий Раджаф, — покачал головой ведун. — Как бы ни старались пробудители Итшахра, сколько бы ни вспоминали формат записи данных, но книга разрушена. В ней не хватает семи осколков. Значит, она бесполезна.
— Все те века, пока я облагораживал и возвеличивал Каим, этот отщепенец, мой брат, продолжал искать осколки. Он опускался в глубины морей, он забирался на величайшие горы, он платил горы самоцветов, и раз за разом привозил с разных концов мира кусочки камня с древними рунами. Есть у меня подозрение, чужеземец, что все семь осколков ныне находятся у него. А еще я подозреваю, что предсказанная нежить тоже смогла проникнуть на наши земли, хотя я уже указал снова истребить все, что завелось в наших водах, кроме рыбы, и все, что есть в лесах и полях, кроме птиц и зверей. Ведомо мне, девица с одним синим глазом, а другим зеленым ныне точно здесь. Одна знахарка видела ее на торгу и даже заглянула в ее будущее. Она возляжет на алтарь Итшахра, дабы отдать себя во славу бога мертвых и его наместника на земле, мудрого Аркаима.
— Один глаз зеленый, а другой синий? — воскликнул вдруг Будута, о существовании которого все успели подзабыть. — Боярин, а не твоя ли это была невольница, Урсула? У нее как раз глаза такие, разные!
Хозяин каимских земель так и замер с открытым ртом.
— Ну вот, великий Раджаф, — тихо заметил Олег. — Благодаря одному идиоту ты уже узнал то, о чем под пыткою никто не догадался бы рассказать.
— Где она? — сипло спросил правитель.
— Я не мог тащить с собой в поход юную девушку, великий Раджаф. Я оставил ее во дворце твоего брата…
— Ты оставил ее Аркаиму?!! — во всю глотку заорал правитель.
В палатку тут же влетели все шестеро служителей, причем молодые — с обнаженными мечами.
— Ты же в храме, великий Раджаф! — укоризненно покачал головой один из стариков.
— Возьмите их, — указал на гостей правитель. — И всех ко мне во дворец, в поруб.
— Во дворце богов нет поруба, — напомнил один из оружных жрецов.
— Тогда… в комнату для прислуги на нижнем этаже. И караульте у входа, пока вас не сменит дворцовая стража.
Руки пленникам жрецы связывать не стали. Вывели на верх города, отконвоировали по внешнему земляному валу и через узкий и длинный кольцевой проход препроводили до самого низа. Наверное, это был черный ход — для прислуги и воинов. Главного зала путники на этот раз не увидели: их провели по темному, вкусно пахнущему жареным мясом проходу, открыли один из люков, подтолкнули вниз и захлопнули крышку.
Помещение мало чем отличалось от того, в котором Олега исцелял ученый Ларак: две приставленные к стене лавки, кошмы на стенах, деревянный потолок. Вот только в одном из углов имелось закиданное овечьими шкурами возвышение, да на полу вместо ковра лежал толстый войлок.
— Пахнет-то как, — поцокал языком Будута. — Враз брюхо подвело.
— Ага, — согласился ведун и с короткого замаха вогнал ему кулак в солнечное сплетение.
Паренек, выпучив глаза, согнулся, захлопал ртом:
— За что… боярин?
— Чтобы язык не распускал, кретин! — Олег добавил ему снизу ногой в челюсть.
Холоп разогнулся, подбросив ноги, влетел в стену и распластался между лавками. Купец подошел ближе, потыкал ногой тому в макушку:
— В беспамятстве… — И Любовод хитро покосился на ведуна: — Коли я сын русалки, друже, то ты, стало быть, тот, кто не рождался?
— Да вот не повезло… — развел руками Олег. — Здесь у меня отца с матерью нет.
— Ты мне сразу странным показался. С первой же встречи нашей. Там, на берегу… Зато теперича ведомо нам, зачем русалка камень мне передала странный. Это месть речного народа за те зверства, что правитель здешний учинил. Слыхал, он тут всех обитателей водяных истребляет? Мы должны отдать его мудрому Аркаиму, дабы тот смог открыть книгу знаний и одолеть своего брата!
— Разве ты забыл, о чем рассказывал Раджаф, друже? Если Аркаим победит, он покорит весь мир, поработит его, подчинит себе!
— Нам-то что, колдун? Нечто нам от этого парус в другую сторону вешать придется али бороду брить? Может, у тебя, скитальца вечного, дороги иными станут, али лошадь овес жрать перестанет? Не наше то дело, о чем князья грызутся. Ну, станут каимцы князьями мира — что с того? Ну, холопы дурные за горсть серебра не князьям в рабство продаваться станут, а каимцам радостным. Ну, бояре нищие пятки не князьям, а колдунам лизать станут — что с того? Ты думаешь, смерду на хуторе землю как-то иначе пахать придется, коли он не черниговским, а рязанским окажется?
— А жизнь в царстве мертвых тебя не пугает?
— Да ты слушай их больше, князей этих, — отмахнулся Любовод. — Скажи еще, коли не Аркаиму, а Раджафу бы удача с богом проснувшимся досталась, так отказался бы правитель от нее? Щ-щас-с, дождешься! Просто враждуют два брата из-за трона, да и хают друг друга, как могут. Они тебе и про свободу расскажут, и про богов, и про закон, и про слезы люда угнетенного. Ты токмо уши развесь, да меч в их пользу обнажи. Споют, что соловей московский.
— Москва — это что? — навострил уши Олег. Вроде, не те годы, чтобы столице будущей существовать.
— Волок там удобный, коли на Днепр с Онеги уйти хочешь.
— А-а, — кивнул ведун. — Не знал.
— Куда тебе про это знать, верховому-то… Я вот что мыслю, друже. Коли Раджафу хорошо помочь, он, может, нас и на волю отпустит, и наградит маленько. Мы же для него — невольники, полон. Отпустить — и то милость. Коли повезет, судно выпросить удастся — но того не более. Однако же пользы от лодки нам мало. Добыча и товары-то все наши у Аркаима на сохранении. Сам помысли: рази отдаст он их, коли предадим его столь явно? Теперича с иной стороны поглядим. У Аркаима ладей нет. Но все наши товары и добыча у него. Опять же, мы ему не за страх, а за награду служим. Оттого и награда должна быть немалою. А теперича представь, какую плату с него за осколок, столь для него важный, истребовать возможно? Раджаф сам проговорился, как самоцветами братец его трюмы засыпал. Вот оно, богатство-то, колдун! Столько самоцветов получим, зараз и не снести буде! На Руси себе избы из золота отстроим, на золоте есть станем, на золоте спать.
— Жестко на золоте, и холодно…
— Да шучу я, друже! — Рассмеявшись, купец хлопнул его по плечу. — Но казну скопим такую, что и князю киевскому в мечтах не виделась! Нешто с таким-то богатством нам ладьи купить не удастся? Верно сказываю, друже? Уходить нам надобно, к Аркаиму мудрому уходить.
— Ты кое-что забыл, Любовод. Если мы отдадим последний из осколков книги Аркаиму, он принесет Урсулу в жертву своему богу.
— Ну и что?
— Он убьет Урсулу, Любовод!
— Ну и что, друже? Я тебе другую невольницу куплю, еще краше. Десять куплю. Да что десять — сотню! Любых годов, любых волос, любых глаз, любого тела: выбирай!
— А ты, друже, ты бы Зориславу свою так на самоцветы поменял?
— Ну, ты скажешь, колдун! — искренне поразился купец. — То же невеста моя любая, жена будущая, мать детей моих, продолжателей рода нашего! А это рабыня простая, невольница, полон торкский. За них на торгу хорошем по две гривны дают и на дороговизну жалуются!
— Ой, мама… — заворочался на полу холоп. — За что же так, боярин?
— Ты вставай, вставай, — предложил Любовод. — Еще и я добавлю. Ты почто правителю про невольницу боярскую рассказал, чучело лесное?
— А разве не правда сие?
— Тебя про правду спрашивают, олух? Ты почто язык распустил? Мы с князем здешним уж и без стражи беседовали, и гостями считались. А из-за слова твоего ныне опять в порубе сидим. Как на дыбу нас для спроса нового поволокут, мы теперича с колдуном на тебя все валить станем. Попробуешь, каково у ката под кнутом оправдания искать.
— Да ведь не солгал я никому, — испугался холоп. — Токмо правду поведал. Как заговорили, так и припомнил, какие глаза у невольницы боярской…
— За то и отвечать станешь. Какие глаза, когда углядел, отчего не признался, куда дел…
Люк распахнулся, вниз посыпались воины — человек шесть. Навалились на пленников, скрутили руки им за спины. Затем вниз неторопливо спустился великий Раджаф, скромно присел на ступеньке лестницы:
— Давай, Вений.
Один из стражников, поставив на попа скамейку, ловко влез к осветительному окошку, просунул под ближнее к стене бревно веревку, спрыгнул, поставил скамейку нормально, ловко связал петлю, повернулся к правителю:
— Кого первого, господин?
— Этого, — указал на Олега великий Раджаф. — Слушай меня, смертный. Ты продал Аркаиму девицу, из-за которой вскорости рухнет вечный и прекрасный Каим, оставленный мне отцом моим, доверенный советом старейшин и жрецов. За это ты будешь предан смерти. Вений, вешай его.
— Давай, — кивнул стражник, — залазь на скамейку.
— Да пошел ты… — предложил ему Олег.
— Ну, как знаешь, — пожал плечами воин, накинул петлю ему на шею, а потом ухватился за другой конец веревки и повис на ней всем своим весом.
Ведун бодро пробежал к скамейке, запрыгнул на нее, привстал на цыпочки:
— Я не продавал ему невольницу! Не продавал!
— Какая разница — продал, подарил, оставил. Важно то, что Аркаим принес первую жертву, а вскорости принесет и вторую, и третью. Мыслю я, он ждал, когда ты захватишь город, чтобы продолжить обряд. Теперь, вестимо, он станет искать другие пути к всесильной книге. Но вина за то, что искомая жертва находится в его руках, лежит на тебе. Из-за тебя Аркаим принес первую жертву, из-за тебя принесет и другие. Вешай его, Вений.
— Не…
Страж выбил скамейку, и веревочная петля перехватила возглас в самом зародыше. Олег, оттолкнувшись от стены ногой, повернулся к правителю и одними губами произнес:
— Он не приносил… Он не приносил… Он… — От нехватки воздуха голова, казалось, сейчас взорвется, перед глазами скакали желтые искры, и Олег, понимая, что делает это в последний раз, усиленно проартикулировал: — Не приносил!
— Да что он там… — Великий Раджаф недовольно щелкнул пальцами. — Обрежь веревку, Вений! Все это слишком важно, чтобы рисковать.
Стражник выдернул меч и, не останавливая движения, рубанул им у ведуна над головой. Олег плашмя грохнулся на пол, тяжело задышал, медленно приходя в себя.
— Пни его, — распорядился правитель. — И спроси, что он пытался мне сказать?
Ведун тут же получил удар ногой под ребра, захрипел:
— Твой брат не приносил первого жертвоприношения… Не приносил…
— Ты лжешь! Коли это не так, откуда у него сила пробуждать мертвых? Итшахр пробуждается!
— Это сделал… В общем, девушка лишилась девственности на алтаре не его стараниями.
— Да? — откинулся на ступеньки Раджаф. — Да? Ну да, конечно… Конечно… Значит, это ты… Значит, это ты навлек на нас это проклятие, чужеземец?! Это ты, подлый червь, прах дорожный, пыль горная?! Повесить его, Вений! Повесить немедленно! Я хочу видеть, как он дергается на веревке, я хочу слышать его хрип и почувствовать, как его жалкая душонка отделяется от тела! Повесить!
— Забирайся на скамейку, — предложил стражник, умело завязывая новую петлю.
— Да пошел ты!
— Ну и дурак… — Стражник накинул Олегу петлю, перехватил свободный конец веревки, повис.
Середин, захрипев, опять прыгнул на скамью, спасаясь от удушья.
— Подожди, Вений! — вскинул палец великий Раджаф. — Я хочу сказать ему прощальное слово. Так вот, смертный. Коли ты думаешь, что боги отомстят мне и Каиму за твою гибель, ты ошибаешься. Ничего не будет. Мой глупый брат опять проиграл. Про-иг-рал. Весь обряд нужно проводить в одном и том же месте, на одном алтаре. Алтарей бога Итшахра в нашей стране очень много. Не все из них разрушены, но почти все забыты. Коли Аркаим не знает, где все началось, он не сможет продолжить обряд. А эту тайну ты сейчас унесешь к самонадеянному Итшахру в его мертвый мир. Вений, толкай!
— Он знае… — успел выкрикнуть Олег, чувствуя, как опора уходит из-под ног, но веревка опять оборвала его слово.
— У-у-у-у — недовольно взвыл правитель, закрутил головой и все же рубанул ладонью: — Режь ее, Вений! Пусть скажет.
Олег опять грохнулся на пол и зашелся кашлем, перемешанным с хохотом.
— Да пни же его, и пусть говорит!
Несколько ударов по ребрам несколько подпортили ведуну настроение, но зато он чуть успокоился и избавился от истерического смеха.
— Ну, говори! — склонился над ним великий Раджаф. — Говори, что он знает?
— Ты совсем забыл… — Олега опять начал разбирать смех. — Ты совсем забыл, о великий, что для этого дела… для лишения девичества… нужны двое! А Урсула — во дворце премудрого Аркаима…
— Да, — выпрямился правитель. — Да, действительно… Женщина… Обряд не закончен, она жива, она умеет говорить. Ладно, чужеземец, скажи, где этот алтарь. Скажи, я отправлю туда охрану. Да говори же, негодяй! От твоих слов зависит судьба всей страны, всего мира! Говори!
— Э-э, нет… — прикрыл глаза ведун. — Э-э, нет, великий Раджаф. Три повешенья для одной жизни — это уже перебор. Больше не хочу. Нешто я не знаю, что ты со мной сделаешь, едва я проболтаюсь. Не скажу. Другое что придумывай, коли Каим спасти желаешь. Может, договоримся.
— Может, ты думаешь, что на дыбе над жаровней висеть будет приятнее?
— А меня там не только жаровня греть будет, великий Раджаф. Меня станет греть мысль о том, что, чем дольше я продержусь, тем вернее, что алтарь найдет твой брат. Первым!
Шипя сквозь зубы, правитель отошел к лестнице, несколько раз ударил ее ребром плотно сжатого кулака, развернулся:
— Ладно, оставим пока этого чужеземца… А прочих — повесить.
— Да, господин, — скрутил петлю стражник и поманил пальцем Любовода: — Залезай на скамейку.
— Пошел ты…
— Тащите сюда отступника! — зарычал Вений, тоже, похоже, начавший выходить из себя.
Стражники схватили купца, подтащили к скамье, поставили. Вений надел ему петлю и тут же выбил скамью из-под ног.
— Отпустите его, — попросил ведун, не ожидавший, что все случится так быстро. — Отпустите. Он… Он… Он знает, где найти сына русалки!
— Что? — вскинул голову правитель, глядя на бьющегося в петле человека.
— Он знает, где найти сына русалки!
— У-у-у… — Злобно взвыв, великий Раджаф выхватил меч из ножен одного из стражников, крутанулся вокруг своей оси и перерубил веревку над головой купца.
Олег еле откатиться успел, как его сотоварищ рухнул на пол рядом. Правитель ткнул мечом ему в горло, затем в кадык Олега, снова в горло купца, потом зашипел, с замаха рубанул скамью, дернул меч к себе — но тот весьма прочно засел в дереве. Правитель дернул его сильнее, потом бросил, схватился за оружие другого стражника:
— Дай сюда!
Олег снова ощутил прикосновение к коже под подбородком острой холодной стали:
— Кажется, здесь кто-то решил позабавиться со мной? Вам нравится меня злить? — Клинок перепрыгнул на горло Любовода: — Ты действительно знаешь, где найти сына русалки?
— Я знаю, зачем он сюда приплыл… — медленно проговаривая слова, ответил новгородец.
— И? Зачем? — тихо поинтересовался великий Раджаф.
— Отомстить. Водяной народ хочет тебе отомстить… Ты уничтожил в реке всю нежить, всех русалок, ты убил все, до чего только мог дотянуться. Сын русалки приплыл, чтобы отомстить.
— Интересно, как он сделает это один, коли мне не смог противиться весь их народ?
Олег увидел, как под нажимом клинка кожа на горле Любовода прогибается. Еще миг, и на ней проступила кровь.
— Седьмой осколок… — просипел купец.
— Что? — отступил от него правитель.
— Он привез седьмой, последний осколок, которого не хватает, чтобы собрать книгу.
— Ты знаешь, где его найти?
— Конечно… — теперь засмеялся купец.
— Подожди, друже… — присел на полу Середин. — За последнее время нас полностью переодевали дважды, не считая мелких неприятностей. Значит, его опять нет при тебе?
— Я же сказывал, колдун, — пожал плечами Любовод. — Большой, угловатый. Натирает, царапается. Поносил я его пару дней, да опять в вещи спрятал.
— Где он? — направил меч на новгородца правитель.
— Да там же, где и все наше добро. — Олега тоже начал разбирать смех. — Во дворце мудрого Аркаима!
— Ты отдал его моему брату?!
— Нет, конечно, — вальяжно взмахнул рукой купец. — Мне сын русалки две полные ерихонки жемчуга речного обещал, дабы я осколок Аркаиму отнес. Сам-то он не может. Жемчуга пока нет — значит, и осколок пока не у Аркаима.
— Брат найдет его. Почует. Приворожит.
— Сразу не учуял. Стало быть, не так быстро это у него. Есть еще маленько времени, чтобы все переменить. Но друг мой прав, не стану я на дыбе об этом говорить. Коли страдать, так не зазря. Пусть хоть боги за муки мои отомстят.
— Ладно, Вений, этот тоже пусть пока живет. Повесь хоть одного.
— Не-е-ет!!! — Будута истошно завизжал, забрыкался, но стражники сцапали его, извивающегося всем телом, поставили на скамью.
Вений принялся натягивать петлю ему на голову…
— Господин… Прости, господин…
— Что еще?! — Великого Раджафа аж передернуло.
— Веревка слишком короткая, господин…
— Ты что, несчастный, не мог взять нормальной веревки?!
— Прости, господин, — упал на колени стражник. — Но я же не знал, что ее будут резать столько раз!
— Оставь его, великий Раджаф, — попросил Олег. — Этот несчастный ничего не знает, но это мой холоп. Должен же кто-то стирать мои порты, седлать лошадь и готовить еду?
— Пусть живет, — устало махнул рукой правитель, уселся на ступеньку и поставил меч рядом с собой. — Чужеземцы, сейчас я стану считать до десяти. Если после этого вы не объясните мне, почему я должен радоваться вашим лицам, то дальше мы будем беседовать при помощи лучших палачей Каима. Мы все будем надеяться на то, что их искусство расспросов окажется выше, нежели находчивость моего брата.
— Не нужно считать, — остановил его ведун. — Ведь так сложилось, что я твой самый преданный союзник, великий Раджаф. И готов со всей искренностью служить твоим интересам.
— Вот как? — удивился правитель. — Это почему?
— У нас сейчас случилась некоторая неприятность, — издалека начал Середин, — но в моей жизни бывали события и похуже, поэтому не стану держать зла. Но все дело в том, что я не для того растил, оберегал и возил с собой Урсулу, чтобы кто-то так просто зарезал ее на алтаре какого бы то ни было бога. Я не позволю этого, великий Раджаф. Я должен помешать Аркаиму убить Урсулу. И получается, что твой брат — это мой враг, а ты, великий, — мой единственный союзник в этих краях.
— Ладно, с тобой можно беседовать и без палача, чужеземец, — решил правитель. — Я тоже хочу забрать твою рабыню из лап Аркаима и помогу это сделать. А ты что скажешь, смертный?
— Все очень просто, — пожал плечами Любовод. — Ты даешь мне пять шапок самоцветов, доброе мореходное судно, право на беспошлинную торговлю в твоих землях на пятьдесят лет и право на единоличную торговлю на десять лет — и тогда я отдаю камень не твоему брату, а тебе. Две шапки вперед, и ты отпустишь меня тайно их схоронить в лесу или у реки.
— Почему пять? Ведь сын русалки обещал тебе две!
— Верно, великий Раджаф. Две железные шапки жемчуга я и так получу. Коли все менять, надобно прибыток поиметь за хлопоты.
— Три шапки.
— А как страдал я, великий Раджаф, муки какие терпел. И в петле два раза побывал, и бит был изрядно, и голодал, и ладей своих лишился со всем товаром, и…
— Четыре.
— Быть по сему! Четыре, — согласился купец.
— Развяжите их, — поднялся правитель. — Но стражу при двери, Вений, оставь. Кормить и поить вдосталь, никуда не выпускать. Зрите с пристрастием! Хитры больно чужеземцы, настороже с ними будьте.
Великий Раджаф поднялся по лестнице, скрылся в люке.
— Постой, Вений, — поднялся, наконец, на ноги Олег. — Как же не выпускать? А по нужде как же, коли отлучиться захочется?
— Кошму в углу за лестницей подыми. И кожу под ней, — посоветовал стражник.
— Ну, надо же, — совершенно искренне изумился Олег. — Тут, оказывается, и канализация есть![62] Ну, тогда хоть воды принесите, руки помыть.
— Обошлось, — уселся на надрубленную лавку Будута. — Милостивы к нам боги.
— А ты, мелкий паразит, — сжал кулак Олег, — если еще хоть слово без разрешения моего молвишь, я тебя самолично на ближайшей березе повешу. Вниз головой. За одну ногу.
— А я пороть стану, пока не сдохнешь, — добавил от себя купец. — И закопаю без тризны. Это же надо — всего пару слов ляпнул, и все планы ладные начисто переломал.

* * *

Правитель Каима появился в уютной темнице путников на второй день. Не спускаясь до конца, он присел на ступенях лестницы, насмешливо поглядел с высоты:
— У меня для вас прекрасное известие, чужеземцы. Товарищ ваш, что ранен был в битве последней, ныне на поправку идет. Лекарь мой, умудренный годами, за то уже сегодня поручился, хотя на ногах немощный еще не стоит. Вот и мыслю я… Может, хоть его повесить? А то неладно как-то. Бед много случилось, а наказанных вовсе нет. О чем люди подумают? Что слаб я стал и нерешителен, али что глуп и виноватых найти не могу?
— Ксандр? Постой, великий Раджаф, но он-то тут и вовсе не при чем! Его дело — судно вести. В хлопотах наших он никак не замешан, — возмутился Олег.
— Верно, — тут же согласился Любовод. — Я ему никуда вмешиваться не дозволял. Кормчий на судне, при ладье завсегда быть обязан. Он, мыслю, до сего часа не понимает, в чем замешан с нами оказался.
— Ко-ормчий, — засмеялся правитель. — То есть тот, кто обратно к землям родным доставить вас должен? Да, такого товарища вы, понятно, беречь будете. Он для вас, что дом родной. Нет кормчего — нет и дома. Особливо, коли заплыли далеко. Так?
— Ну, не один он такой бывает на судне, — обтекаемо ответил купец, лишившийся обеих ладей со всей командой. — Посему и не боимся обычно. Но с кормчим завсегда проще.
— Рано мы разговор этот завели, — отмахнулся правитель, словно и не он затеял спор. — Вы мне о планах своих поведайте. Как с Аркаимом бороться намерены, да страну мою из беды, что сами же принесли, выручать?
— Планы простые, — ответил Олег. — Идти нужно во дворец Аркаима. Мы его знаем, осмотрели со всех сторон. И дворец, и подходы, и охрану знаем. Проберемся туда, Урсулу вызволим, седьмой осколок из вещей достанем, да и уйдем потихоньку. На этом все и закончится, потому как брат твой без всего этого совершенно бессильным останется.
— Угу, — поддакнул Любовод. — Как две шапки самоцветов отсыплешь, что в задаток обещал, так и пойдем.
— Да, похожее что-то я услышать и ожидал, — признал хозяин дворца. — Но вот незадача: нет у меня к вам полной веры. А потому придется мне послать с вами сотника преданного с твердым наказом заколоть вас немедля, едва подозрение супротив вас хоть малое возникнет. Однако сотнику одному идти не с руки. Вы же его сами легко заколете, коли мысли нехорошие лелеете. Значит, выступать ему придется со всей своей сотней.
— Да какая же это тихая вылазка, — возмутился Олег, — коли целая сотня попрется!
— Вот и я так помыслил, — согласился великий Раджаф. — А потому решил, что тихо всего этого не сделать. А раз прорываться силой придется, то и мелочиться нечего. Так что надлежит вам во дворце горном не добро свое спасти, а самого Аркаима пленить и сюда для суда честного доставить! За предательство, нарушение уговора, за запретное богу мертвых поклонение. Вот тогда уж точно Каиму беспокоиться станет не о чем. Тогда все награды свои сполна получите и прощение, тогда и дорогу домой вам открою. Ну, а коли нет…
Правитель поднялся и выбрался в люк.
— Везде нравы одинаковые, друже, — глядя ему вслед, посетовал купец. — Он нашел заложника, который нам дорог. Хочешь не хочешь, а придется теперь плясать под его дудку. Ты как думаешь, колдун?
— О чем тут думать, Любовод? Во дворец придется пробираться в любом случае. А как с сотней этой обойтись, потом посмотрим.

Две версты

Договор, которого достигли путники с правителем Каима, дал им кое-какие приятные преимущества. Во-первых, хотя стража и продолжала караулить их каморку, пленники получили возможность из своего узилища выходить. Во-вторых, им вернули оружие, поясные наборы и даже доспехи — те самые, вороненые, выданные мудрым Аркаимом. Впервые за многие дни путники смогли поесть плов с курагой не руками, а по-человечески, ложками. В-третьих, приставленная стража и сотник выполняли их требования, связанные с предстоящим походом. Олега по первой просьбе отвезли в кузню поселка, что находился неподалеку, и там по откованному им образцу местные мастера изготовили полторы сотни прочных железных клиньев с кольцами наверху. Приготовили огромное количество веревок. В-четвертых, по вечерам к пленникам являлись пышнотелые, большегрудые девы с миндалевидными глазами, готовые с радостью выполнить любую мужскую прихоть.
Были, конечно, моменты и неприятные. Встретиться с Ксандром, перемолвиться с ним хоть парой слов, узнать о его состоянии пленникам не позволяли. Мужские радости предлагались в общей комнате, а потому Олег, привыкший к более интимной обстановке, участия в игрищах принимать не стал. И, наконец, все эти плюсы длились всего три дня — на четвертый пленники в сопровождении верховой сотни под рукой гладко выбритого, одетого в толстую кожаную куртку Вения, волосы которого перехватывала кожаная полоска с синей свастикой над самой переносицей, тронулись в путь.
Олег так и не понял, по какому принципу здесь обращаются с волосами. На Руси все было ясно. Там безбородый мужик — считай баба, позорище. Голова же, наоборот, всегда обривалась. Волосы человек только в дни траура брить переставал. Потому и видно было сразу: коли боярин с прической — значит, горе у него случилось недавно. С бородой окладистой и лысый — в жизни все путем. Весь бритый — ну, значит или наказан за проступок какой позором, или проиграл свое достоинство в кости или еще в каком споре. Здесь же в одной и той же сотне скакали люди и бородатые, и бритые, и усачи, и с короткими волосами, и с длинными. Ничего не разобрать! Сам ведун перед походом слегка побрился, приводя себя в приличный вид. Подстриг усы, чтобы в рот не лезли, подровнял бородку, частично подрезав, частично подбрив на подбородке и щеках. Так, чтобы не мешалась, но и позора не было. Волосы оставил длинными. Не из траура, а просто по сохранившейся из далекого двадцать первого века привычке. Почему бы и нет?
— Куда едем, сотник? — нагнав Вения, поинтересовался у него Олег. — Вроде, мы тут по мудрому Аркаиму советники, а нам и не сказали ничего.
— К торгу путем коротким, — медленно, словно экономя каждое слово, ответил стражник. — Там лодки нас на берег отщепенский перевезут.
— А почему не у отмели? Там же идти ближе.
— Заметить могут… — выдавил из себя ответ сотник.
— Ладно, пройдемся. Нам не привыкать. Вы идите, а я в лес сверну, через него проеду. Опосля догоню.
— Великий Раджаф велел не спускать с тебя глаз ни на миг! — словно проснувшись, распрямился в седле воин.
— Ну, так поехали со мной, я же не запрещаю, — пожал плечами Олег и потянул левый повод, сворачивая с дороги в березняк.
— Куин, Отвор, — махнул рукой сотник. — За чужеземцем скачите. Следите, чтоб не сбежал. И вообще…
Последние приключения совершенно лишили ведуна его обычных, повседневных припасов, что могли пригодиться при насущной, повседневной ворожбе: морок, порчу отвести, приворот сотворить, коли кто попросит, красоту наворожить, отговорить от ран возможных. Мало ли чего в жизни и походе пригодиться может? А то последнее время только и удается — либо саблей махать, либо в петле пеньковой болтаться. Этак недолго и позабыть, чему столько лет учился.
Для большинства зелий составляющие самые простые подходят. Пыль дорожная, цветки незабудки или василька, колосок полевой, что на границе поля и ямы вырос, али гриб любой с опушки, шкуры змеиные сброшенные, рога старые. Лучше не целиком, конечно, а опилок настрогать. Жаба или лягушка, коли не просто дохлые, а уже сухие попадутся, помет мышиный… Много чего пригодиться может. С тем и ехал Олег по лесу, поглядывая по сторонам, иногда внезапно нагибаясь, чтобы колосок какой оборвать, а иногда и спешиваясь — собрать перья, оставшиеся после чьего-то ужина, клок шерсти звериной подхватить.
За несколько часов набив полную поясную сумку (потом еще сортировать ведь все придется, раз в пять меньше в конечном итоге припаса получится!), ведун выехал на дорогу, пустил коня рысью и за два часа нагнал остальной отряд, уже успевший встать на привал. Олег еще подумал, что рановато Вений сотню на отдых остановил, до заката еще верст десять пройти успели бы — но на следующий день узнал, что спешить некуда. До реки оставалось немногим больше версты.
Поле для торга, судя по всему, не использовалось уже почти месяц: трава, что вовсе не росла на утоптанной земле, ныне поднялась выше колена, линии для возков и телег отличались от проходов для покупателей только густотой бурьяна, статуя, что вершила правосудие, и вовсе исчезла. Или торг потому и заглох, что скульптуру куда-то увезли? Много ныне перемен в царствии Каимском случилось. И не без его, Олега, участия. Может, в других местах судья очень срочно понадобился?
Воинов ждала точно такая же лодка, как и та, что путники намедни отбили у грабителей затонувших кораблей. Не самая вместительная, но за три раза воинов вполне могла перевезти. Без коней, конечно. На Аркаимском берегу, среди скал и лесов, лошадям только ноги ломать.
— Веревки все с собой возьмите, — предупредил Середин всадников, расседлывающих коней. — И крюки, что я заготовил. Слышишь, Вений?! Все крюки с собой взять надобно!
— Почто железа столько с собой таскать? — тут же начали возмущаться воины. — И веревки еще! Мы, что, на пастбище собрались?
— Желающие могут вернуться в столицу, — тихо предложил ведун, — и сказать великому Раджафу, что не желают исполнять его приказ.
Споры тут же стихли. Недовольно косясь на Середина, стражники принялись перекидывать через плечо кольца веревок из конопли и конского волоса, пихать в заплечные мешки по паре клиньев. Впрочем, саадаки Олег велел им оставить, а потому груз стал даже легче, чем был бы при обычном походе. Только щиты, заплечные мешки с малым припасом еды и у многих войлочные скрутки для сна. Ну, и мечи, само собой — без них и вовсе проще дома остаться.
К полудню сотня переправилась на другой берег, и Вений незамедлительно приказал выступать.
— Только не туда, — предупредил ведун повернувшегося вдоль берега сотника. — Коли переться туда, куда ждут, так надо было сразу к отмели ехать. Пошли-ка мы по прямой…
— Там дороги нет, чужеземец. И камни непроходимые.
— Вений, друг мой, — улыбнулся Олег. — Ты кое-что забыл. Тебе приказано убить нас, если мы нарушим данное великому Раджафу обещание, либо не сможем его исполнить. Но тебе никто не поручал мешать нам в выполнении желания вашего правителя. Откуда у тебя столь странные фантазии? Тебе не нравятся желания великого Раджафа?
Хорошо жить при тоталитарном строе! Малейший намек на недовольство «авторитетных людей» — и безнадежно самоуверенный и упрямый начальник моментально забывает про самомнение и принимает указанный курс. В данном конкретном случае сотник молча махнул своим воинам и вслед за Олегом полез вверх, на поросший редкими соснами каменистый склон.
Путникам здешние места немного были знакомы — довелось пару раз прогуляться. Поэтому ведун, поднявшись наверх, прикрыл ладонью глаза от высоко стоящего солнца, глянул на возвышающуюся в сотне верст, заснеженную горную вершину, к северу от которой темнели еще две голые макушки, довольно хмыкнул и уверенно двинулся вперед.
Для обычного пешего перехода двадцать верст по хорошей дороге — вполне обычный норматив. Но стражники Раджафа не вели с собой обоз, они не собирались обустраивать лагерь, даже еду готовить не требовалось, а потому Олег шагал и шагал, бодрой трусцой сбегая в сырые ложбинки, перебираясь через каменистые россыпи, перепрыгивая ручейки. До темноты он успел миновать две долины и оставил позади не меньше двадцати верст. И это учитывая то, что выступил отряд фактически в полдень.
Когда стало смеркаться, ведун выбрал сухой склон, поросший редким осинником и густо засыпанный опавшей листвой, свернул на него и скомандовал привал.
Стражники попадали как убитые, даже веревки с себя снимать не стали и подстилки раскатывать. Да и не удивительно — всадникам пешие марш-броски были в диковинку. Будута и купец пристроились на листве рядом с Олегом, разложили свои кошмы возле его овчинки.
— Все, друже, опоздали, — сообщил купец, разматывая узел своего заплечного мешка. — Никуда нам более не успеть.
— Это ты о чем? — не понял Середин. — Я так думаю, через три дня у горы будем.
— Что гора? — закинул в рот горсть кураги Любовод. — Гора стояла, стоит и стоять будет. К ней хоть сегодня, хоть через сто веков приходи. Куда денется? А вот на реках скоро ледостав. Глянь — листва осыпается. Хоть и тепло здесь ныне, ан все едино осень. На Русь нам этим летом не успеть. Опоздали.
Хорошо быть оптимистом. Ведун не был пока уверен, что они вообще доживут до зимы, не то чтобы куда-то уплыть.
Прожевав курагу, купец сунул руку в другой мешочек.
— Зря они одних орехов нам с собой надавали, — проворчал он. — Холодно после них в животе. Вяленое мясо лучше. И сытнее, и жевать его хоть до утра можно…

Утром, едва солнце развеяло сумерки, Олег поднял людей и опять устремился вперед, никого не понукая, но и не оглядываясь. Холоп с новгородцем, он знал, не отстанут, а стражники… Не все им во дворце могучих вояк изображать, пусть побегают, коли своего правителя гневить не желают.
После полудня леса начали редеть, все чаще и чаще вместо быстрого шага отряду приходилось карабкаться через камни или протискиваться в щели между валунами. Однако время от времени путникам попадались и просто усыпанные булыжником пологие склоны, на которых редко где торчали куцые кустики полудохлой травы. В таких случаях ведун и вовсе переходил на бег, беспокойно поглядывая в небеса. Больше всего он опасался заметить там раскинувшую пепельные крылья огромную птицу. Это означало бы, что все старания пошли насмарку.
Между тем, крылатые разведчики мудрого Аркаима все не появлялись. Видимо, отщепенец не верил, что ему может грозить хоть какая-то опасность.
Несмотря на все старания ведуна, не сделавшего ни единого привала, за полный световой день все равно удалось приблизиться к горе только на двадцать, самое большее, пять верст.
— Ничего, все равно за пару дней доберемся.
К вечеру третьего дня, во время которого из-за постоянно перегораживающих дорогу скал — к горе удалось приблизиться всего на пятнадцать верст, не выдержал сотник. Скинув на привале поклажу, он уселся рядом с Олегом, немного отдышался, спросил:
— Почто мы через бездорожье непроходимое бежим, чужеземец? У меня у половины людей ноги в кровь сбиты, а многие и охромели ужо. Нешто нормального пути ко дворцу Аркаимскому нет?
— Есть, конечно, — кивнул Середин, доставая припасы. — Ты его видел?
— Нет, чужеземец. Не бывали мы на отверженной земле.
— Зря, Вений, зря. Красивое зрелище. Отвесная стена втрое выше, нежели у вас, в Кайме. И не земляная, а каменная. Ворота — на высоте вашей стены. Мост съемный. Если ты с сотней бойцов сможешь ее взять, пусть даже и оборонять ее никто не станет, то за ней карниз скальный шириной на взмах меча. Как раз такой, чтобы один воин целую армию осаживать мог. А длиною тот карниз, почитай, с версту. Наверху дворец, проход дальнейший закрывающий. Стены каменные, окна для стрельбы из лука удобные, а вот таран, чтобы ворота выбить, ставить там некуда. Узковато. А если ты и там со своею сотнею пройти сможешь, то встретит тебя перед домом своим сам мудрый Аркаим со своими людьми. И за то время, пока ты прорываешься, он, смею тебя уверить, к схватке приготовится отлично. Чего молчишь, Вений? Как тебе такая дорога, удобна? Так что не верь глазам своим сотник. Вот этот путь, — ведун указал на гору, уже достаточно выросшую в размерах, — этот путь куда как проще и удобнее будет.
— Но ведь здесь невозможно подняться, чужеземец!
— Вот именно, — согласно кивнул Олег. — Поэтому с нашей стороны у дворца нет дозоров. А теперь, если не хочешь сбежать, ложись спать, Вений. Завтра будет тяжелый день. Ничуть не легче этого. И так до самого конца.

Скальные завалы отряду пришлось преодолевать еще половину дня, после чего люди неожиданно вышли в относительно ровную долину, сплошь заросшую дикой смородиной. Продираться через спутавшиеся в единый ковер ветви кустарника было непросто — но уж полегче, нежели сквозь скалы. Последний рывок — и вечером стражники во главе с Олегом уперлись в отвесный склон, уходящий куда-то в высоту.
— Вот и все, мужики, — скинул уже почти пустой мешок ведун. — Считай, что дошли. Осталось всего две версты, не более. А теперь привал до завтрашнего вечера. Посты можете не выставлять: какой еще идиот сюда попрется? Отдыхайте.

Себе Середин отвел на безделье только ночь. Но уж ночь без ограничений — проснулся он, только когда солнце забралось уже довольно высоко на небо и стало весьма изрядно припекать. Ведун экономно позавтракал столь любимыми в Каиме курагой и орехами — еды оставалось всего ничего, один раз плотно брюхо набить, — подошел к скале, погладил ладонями шершавый камень.
— Да-а… Жалко, альпинистских заговоров ни одного не знаю. То ли искал плохо, то ли не было любителей в скалы лазить, когда колдовство зарождалось.
— Чего сказываешь, друже? — подошел ближе купец.
— Две версты всего, говорю, всего остались, и все в высоту… — Олег скинул пояс с оружием, протянул товарищу. — Подержи, сделай милость. Эй, сотник! Топорик боевой мне найдите. Веревки два мотка, и десяток клиньев, что стражники твои так тащить ленились.
— Ужели вверх пойдешь, колдун?
— Раз уж мы сюда притащились, друже, деваться некуда. К тому же, тут всего две версты…
Познания Середина в альпинизме ограничивались тем, что он пару раз видел в детстве кино, да еще раз десять по телевизору. Однако Уральские горы — не Эверест. Высоты не запредельные, склоны большей частью не отвесные. Так что был неплохой шанс прорваться.
— Держи, чужеземец. — Вений подал ведуну клевец с тупым обушком, веревку и мешочек, в котором позвякивали клинья.
— Спасибо.
Один моток Олег повесил на плечо, прижал накинутым сверху мешочком с клиньями. Второй бросил на камни, обмотал конец вокруг пояса. Топорик сунул за спину, под завязку штанов.
— Любовод, поди сюда. Видишь веревку? Я сейчас наверх полезу, а вы с Будутой ее удерживайте так, чтобы постоянно легкая слабина была. Понятно? А если сорвусь, держите крепко, как только сможете. Ну, не поминайте лихом. Я пошел.
Вблизи стена оказалась не такой гладкой и неодолимой, как издалека. На ней хватало выступов и провалов, трещинок, а то и глубоких впадин, в которых местами даже устроилась сухая живучая трава. Возле одной из таких трещинок и решил ведун начать свое восхождение. Вставил ногу в щель, толкнулся, зацепился пальцами за выбоины немного выше, начал осторожно сдвигаться по косо идущей вверх трещине, больше надеясь на силу ног, а пальцами только чуть придерживаясь, чтобы не потерять равновесие. Так удалось подняться метров на пять, после чего трещина стала безнадежно узкой.
Покрутив головой, он углядел небольшой каменный выступ, перехватился за него обеими руками, подтянулся, левой рукой ухватился за выемку, пальцы правой всунул в трещину, опять подтянулся, ногами встал на выступ. Перевел дух. Очень захотелось посмотреть вниз — но Олег сдержался. Он и так понимал, что влез достаточно высоко, чтобы переломать кости при первом же неверном движении.
Вверху темнела еще трещина. Ведун по очереди всунул в нее пальцы обеих рук, поднялся еще немного и, пользуясь наклоном глубокой щели, начал сдвигаться в сторону и вверх, теперь больше зависая на пальцах, а ногами то и дело шкрябая по камню. Метр, еще метр… Скала чуть отклонилась назад, из отвесной став наклонной где-то на семьдесят градусов. Олег улегся на этом месте на живот, прижался всем телом. Зацепился за что-то кончиками пальцев на ногах, чуть расслабил руки. Вроде, обратно не пополз.
Он стрельнул глазами по сторонам, углядел на расстоянии вытянутой руки темную щелку в мизинец толщиной. Продолжая удерживаться ногами и животом, левую руку он плавно завел за правое плечо, поддернул вверх мешочек с клиньями, всунул пальцы в отверстие, вытянул один, приставил к щели, всунув острие на глубину в полтора сантиметра. Зацепившись так, правой рукой он медленно вытянул из-за пояса клевец и его обушком начал стучать по клину.
Клин погружался медленно, растрескивая вокруг себя гранит и одновременно сплющиваясь сам, — но погружался. Вогнав его на ладонь с лишним, ведун вернул топорик обратно за спину, левой рукой крепко ухватился за клин, правой распустил узел веревки, кончик ее поднял вверх, продел через кольцо клина, вытянул с другой стороны, опустил. Просунул под грудь. После этого уже левой рукой он вытянул конец дальше, зацепился за веревку зубами, оторвал живот от скалы, обвязался…
На душе наконец-то отпустило. Теперь, сорвись он со скалы, он уже не шмякнется о камни кровавым месивом, а всего лишь закачается на веревке…
— Любовод, вы держите?!
— Держим, друже! — крикнул купец снизу.
— Ну, тогда я дальше лезу…
Клинышек — удобная опора. Сперва Олег подтянулся к нему на руках, потом уперся ногами, карабкаясь по снова ставшей отвесной скале. Тут выступик, тут трещина, тут свежий скол. Вот выемка, всю ладонь всунуть можно… Потом ногу поставить… А вот уступ с ладонь шириной. Хоть привал устраивай…
Ведун опять нашел глазами подходящую горизонтальную щель, не спеша вколотил еще клин. Перевязался. Теперь шажок в сторону — там, наверху, удобный уступчик. Подтянуться, левую руку в трещину. Еще чуть-чуть наверх. Ногой на уступ, пальцы правой в выемку, чуть вверх… Ну вот, и еще один метр позади. Вон, справа выпирает удобный камень. Как раз до него дотянуться можно. Хорошая опора, сразу на метр подняться можно.
Середин перенес вес на найденную опору — и вдруг с ужасом ощутил, как она выворачивается из скалы. Дальше, дальше… Наконец, осколок размером с человеческую голову отделился от камня и вместе с Олегом начал долгий полет вниз…
— Ё…! — Он даже не успел испугаться, как веревка врезалась в тело, рывком останавливая падение, и в первый миг показалось, что его сейчас разрежет пополам. — Ой, электрическая сила… К ремню нужно было вязать, к ремню…
Он поймал идущую вдоль скалы веревку, подтянулся к ней, зацепился за камни, прижался, переводя дыхание. Сделал несколько глубоких выдохов.
— Эй, друже, ты цел?!
— Вау-у-у! — крикнул Олег, поскольку из-за боли фразы длиннее, да еще достаточно громко, произнести не мог.
Солнце било в голову, плечи, по рукам, обжигая кожу даже через ткань. Ведун понял, что на самом деле уже миновал полдень.
— Надо же… А я думал, и часа еще не прошло. Да, если я не хочу ночевать на веревке, нужно двигаться.
Это место один раз он уже преодолевал. Уступ, трещина, уступ… Теперь выбоина, и снова удобная широкая трещина, за которую можно крепко уцепиться обеими руками и чуть отдохнуть. Теперь опять уступ, выемка… То предательское место, из которого вывернулся валун. Как там, трещин больше нет? Тогда он зацепится снова… Кажется, держит. Еще чуть-чуть вверх…
— Есть! — Теперь Олег понял, почему так легко вывернулся камень. Потому, что это был край большущей расселины, и выскакивал он не из тела скалы, а с самого ее уголка. — Есть!
Он перевалил через край площадки, откатился от края и довольно захохотал:
— Есть! Забрался!
Олег выбрал большущий камень в десятке саженей от обрыва, отвязал от себя веревку, обмотал вокруг него. Снял моток с плеча, размотал, кинул конец вниз:
— Эй, Любовод, слышишь?
— Да, друже!
— Оружие к веревке привяжи и мешок мой. И свое тоже. И холоп пусть привяжет…
— Готово! — несколько минут спустя ответил новгородец.
Ведун откинулся назад, принялся подтягивать груз. Вес получился небольшой — много вещей с собой путники не брали. На себе тащить — не на лошади. Следующим заходом он поднял щиты, свою овчину и войлочные подстилки Будуты и купца, снова кинул веревку вниз:
— Теперь Будуту вяжи! И скажи, чтобы за веревку, что у скалы, цеплялся и сам тоже лез. А то тяжелый.
— За шею, говоришь, вязать?
— Сам смотри, как удобнее.
— Ну, тогда тяни!
Олег снова откинулся — в этот раз груз оказался тяжеловатым. В такт рывкам, он выбирал веревку, пока над краем не показалось белое лицо холопа:
— Ой, мамочка, зачем я согласился?
— Ты глупость сделал, когда в закуп пошел, Будута, — засмеялся Олег. — Остальное уже пустяки. Эй, Любовод! Теперь твоя очередь, вяжись!
Вдвоем они без особого труда затянули на площадку купца, и ведун, подойдя к краю обрыва, крикнул:
— Веревки пару мотков прихвати, сотник! Твоя теперь очередь, цепляйся!
Втроем они вознесли Вения наверх с такой скоростью, что тот, наверное, и прикоснуться к камням не успел. Во всяком случае, вид у стражника был весьма растерянный. Он молча кинул на камень затребованную веревку, которую тут же разобрали ведун и Любовод.
— В общем, технология тебе понятна? — кивнул сотнику Олег. — Давай, поднимай своих. А мы дальше пойдем.
Склоны расселины были довольно пологими, градусов пятьдесят, а потому трое мужчин, повернув ремни так, чтобы клинки болтались за спиной, и надев заплечные мешки, легко поднимались в гору, местами карабкаясь, а местами и вовсе шагая, сильно согнувшись вперед. За час они поднялись, наверное, на полверсты — и тут склон уткнулся в гранитную стену где-то в четыре человеческих роста.
— Ну, что? Назвался груздем, полезай… — Ведун опять скинул с себя весь лишний груз, обвязался веревкой и, тщательно выискивая точки опоры, стал карабкаться наверх. В этот раз он особо не беспокоился: высота небольшая, склон внизу достаточно пологий, так что удара плашмя не будет. А скатиться товарищи не дадут — удержат. И, тем не менее, на преодоление препятствия ушло больше часа.
Наверху обнаружилась небольшая треугольная площадка — шагов десять в длину и столько же в ширину. В этом месте склон горы как бы поворачивал под прямым углом, круто устремляясь к заснеженной вершине. Олег выпрямился, любуясь открывшимся видом. Где-то внизу находились каменистые россыпи, которые они преодолевали в последние дни. Но Середин не подходил к пыльному, усыпанному каменной крошкой краю пропасти так близко. И поэтому казалось, что сразу от горы начинается лес — густой, непроходимый. Никаких скал и валунов сквозь кроны не просвечивало. Зато поблескивала вода реки, извилистой, будто ползущая куда-то бесконечная серебристая змея. Олегу показалось даже, что он различил две плывущие одна за другой лодки — но на таком расстоянии нетрудно было и ошибиться. Почти наверняка он видел сейчас некоторые из каимских городов — но, покрытые сверху цветочными клумбами, с зелеными склонами, они терялись на фоне бескрайних рощ и лугов. А вот поля различались отлично: ровные черные прямоугольники среди зелени. Видать, мужики уже начали распашку для посадки озимых. А может, наоборот, только что собрали урожай, оголив землю. Отсюда и не различишь.
— Эй, колдун! Ты цел, друже?
— Цел, цел… — Олег покрутился, закрепил веревку на угловатом выступе чуть выше по склону. — Сейчас, вытяну.
Он опять поднял сперва вещи, потом более легкого холопа и, наконец, купца.
— Красота-то какая… — Точно так же, как недавно ведун, замер на уступе Любовод. — Силища! Видать, такой землю нашу птицы и видят. Как мыслишь, колдун?
— Как раз такой и видят, — согласился Середин. — Что, друже? Стоило сюда вскарабкаться, дабы хоть раз на мир птичьим глазом глянуть?
— Эй, чужеземцы! — позвали из-под обрыва. — Вы здесь?
— Сотник? — изумился Олег. — Никак, уже поднял всех своих, коли за нами погнался?
— Великий Раджаф повелел не спускать с вас глаз ни на минуту… Киньте веревку, я поднимусь к вам!
— А запасные мотки ты взять догадался? — строго спросил Олег.
— Два взял. И клинья, что ты в камни вбиваешь.
— Не такой дурак, как я думал, — тихонько признал ведун. — Коли так, поднимать надобно. Давай, Будута, бросай ему конец.
Через минуту Вений поднялся на площадку, на которой стало уже тесновато, глянул в сторону пропасти — и тут же повернулся к ней спиной, качнулся вперед, опершись руками в камень. Шумно перевел дух:
— Как ты сюда поднялся-то, чужеземец… Ну что, дальше полезешь?
— Нет, спасибо. — Олег кинул на камни свой щит и сел сверху. — Через пару часов темнеть начнет, а застрять до утра на откосе мне не хочется. Тут переночуем, а на рассвете дальше пойдем. Ты глянь, какой вид, сотник! Когда еще такое увидишь?
— Отсюда падать, чужеземец — так, вестимо, час пройдет, покуда разобьешься. Токмо брызги внизу останутся.
— Я с краю не лягу! — вдруг заявил холоп. — Не лягу, боярин, хоть режь ты меня. Хоть запори насмерть! Не лягу с краю!
— С какого? — Олег развязал мешок, достал остатки еды, разделил примерно пополам и начал подкрепляться.
— Ни с какого ни лягу! Тут куда ни падай, все едино убьешься вконец! И косточек не соберут! Ночью с боку набок перевернешься, покатишься, покатишься… И пропасть!
— Хватит орать, дай красотой полюбоваться спокойно, — попросил ведун. — Вещи с краю уложим, чтобы спросонок не скатиться.
— Не лягу! Не лягу! Не лягу-у-у!!!
— Да я сам лягу, какая тут разница? Только заткнись…
Как ни странно, но до самых сумерек на площадке воцарилась тишина. Кто смотрел на простор, жуя курагу и скупо запивая ужин из фляги, кто предпочел опустить голову и наблюдать близкую, прочную и надежную скалу под ногами. В сгущающейся темноте Олег справа и слева от выбранного для сна места положил щиты, с внешней стороны подпер их камушками. Деревянные диски наклонились в сторону людей, и теперь тот, кто на них накатится, должен был неминуемо вернуться обратно на спальное ложе. Свою овчину ведун кинул как раз со стороны внешнего обрыва, завернулся в мех и закрыл глаза:
— Спокойной ночи…

* * *

— А-а-а-а!!!
От истеричного вопля Олег подпрыгнул, чуть не перелетев через щиты, вскочил, схватился за саблю. Рядом с обнаженным мечом замер Вений. Купец же просто сел, глядя на визжащего рядом холопа. Будута верещал громко, вдохновенно, колотя по подстилке руками и ногами, крутя головой и на глазах наливаясь кровью.
— Кажись, свалился, — понял сотник.
— И ведь не просыпается, зараза. Любовод, да растолкай же его!
— Зачем? — злорадно ухмыльнулся новгородец. — Пущ-щай полетает.
Наконец у паренька кончился воздух. Он смолк, судорожно сглотнул и поднял веки.
— Ну как, высоко? — поинтересовался ведун.
Холоп не ответил — он подпрыгнул на подстилке, закрутился, глянул в сторону пропасти и тут же попятился назад, к склону.
— С добрым утром! — хлопнул его по спине купец.
Будута громко взвизгнул и задышал:
— Дык, не приснилось, стало быть? Я не в Муроме, да?
— Вещи собери, — посоветовал Олег и поднял голову, оценивая склон.
Он был довольно крут, градусов семьдесят. Но все же не отвесен, в любом месте можно лечь, прижаться. Правда, коли уж сорвешься — зацепиться будет трудно. Так и слетишь через площадочку в долгий полет. Как тот, что холопу приснился…
— Ладно, глаза боятся, руки делают. Ты как, сотник? Со мной полезешь, али одного все же пустишь?
— Мне и отсюда видно будет. Удачи тебе, чужеземец.
— Да. — Олег расстегнул пояс и отдал саблю Любоводу. — Она мне пригодится. Ну, тогда я пошел.
Лезть по такому крутому, но не отвесному склону оказалось, конечно же, проще, нежели по вертикальной стене. Часть веса всегда приходилась на живот и грудь, здесь имелось немало камней, которые не скатывались со склона и за которые можно было зацепиться. С другой стороны — те же камни цеплялись за брюхо, и излишне сильный рывок легко мог выдернуть их с «насиженного» места. Но самое неприятное — склон все не кончался и не кончался.
Олег вгонял клинья с интервалом примерно в двадцать метров. На десятом клине он понял, что веревки до конца не хватит и, привязавшись к последнему кольцу, скинул вниз веревку, потребовав привязать к ней еще моток. Он очень рассчитывал, что, пока он ползет по склону, снизу успели подойти новые стражники.
Середин оказался прав — новый моток ему привязали. Он полез дальше, теперь уже экономя клинья и вбивая их через тридцать метров. Когда кончился второй моток, он просто привязал к нему веревку, на которой собирался подтаскивать вещи, и стал пробираться выше. Склон сделался чуть более пологим, но у ведуна опять все кончилось — и клинья, и веревка. Выход был один: привязать верхний конец веревки к верхнему кольцу и спускаться без страховки.
В этот раз Середин тоже старался не смотреть вниз. Мало удовольствия от осознания того, что, выскользни веревка из рук — и лететь до ближайшей земли больше версты. А на площадке, где он ночевал, скопилось уже с десяток стражников. Вслух ведун ничего не сказал, но было ясно, что на ночлег всем воинам места не найдется.
Взяв три мотка веревки и все имеющиеся крюки, Олег опять двинулся вверх. Он полз на брюхе, вбивал клинья, снова полз и снова вбивал. Закончился первый моток, второй. Затем он обнаружил, что мешочек с клиньями опустел. Но впереди уже выглядывали зубцы скал, и Середин пополз дальше. Еще немного, еще — и перед ним открылось нагромождение скал. Не долина, конечно, но и не обрыв — можно ходить в полный рост и не бояться рухнуть в пропасть.
Закрепив веревку, Олег опять полез вниз, уже к трем десяткам стражников, опасливо жмущихся к склону.
— Слушайте меня, — закидывая за плечи щит и опоясываясь, скомандовал ведун. — На этот раз никто вас наверх тащить не будет. Но гора более-менее ровная, не отвесная. Держитесь за веревку крепче и заберетесь сами. Я ведь влез. И вы не надорветесь.
Середин ухватился за продетый через добрых четыре десятка клиньев конец, бодренько поднялся в очередной раз, добрался до скал, отошел в сторону — и понял, что больше не сделает ни шагу, и вообще не может поднять руки, чтобы хотя бы донести до рта. Он сел, привалился к скале и закрыл глаза.

* * *

— С тобой все в порядке, друже?
Губам стало холодно от капающей на них воды. Олег дернулся, открыл глаза:
— Это ты, Любовод? Как там стражники, поднимаются?
— Все уже здесь, друже. Все поднялись. Ты половину дня вчера проспал. И еще ночь. Пора дальше двигаться.
Ведун кивнул, поднялся на ноги. Плечи, руки, ноги — от усталости болело все. Но тело слушалось, а времени на отдых не оставалось: у людей наверняка ни еды, ни воды в заплечных мешках не было.
— Спасибо, друже, что разбудил. Пойдем.
Стражники расступились, и Олег решительно начал протискиваться между скалами. Пока он не знал, где находится и куда идти, а потому искал возвышение, чтобы оглядеть окрестности, найти снежную вершину, невидимую со склонов. Однако скалы, подобно бескрайнему лесу, все тянулись и тянулись, загораживая все вокруг. Это издевательство продолжалось, наверное, с две версты. Потом гранитные уступы стали реже, ниже ростом, и наконец, запрыгнув на один из камней и встав на цыпочки, Середин смог глянуть поверх остальных. Впереди, за небольшой расселиной, виднелась пологая горка. Справа, довольно далеко, стояла особняком высокая снежная вершина.
— Так… — Олег перевел взгляд обратно на низкую горушку. — Значит… Значит, если снежная гора там, то вон та — одна из низких горок. Тогда я стою на другой. Расселина, стало быть, это дорога… А справа начинается кладбище. Коли так, то с ущельем, в котором стоит дворец, мы промахнулись. Верно, Любовод? Если все правильно, то мы проскочили мимо дворца саженей на двести. Он чуть сзади и слева от нас.

Седьмой осколок

Веревки остались только у половины стражников Вения, но этого должно было хватить с избытком.
— Все вместе, одновременно, скидываем вниз концы, — шепотом сотнику объяснил Олег, — и спускаемся, пропуская веревку через ладони. Слева дворец Аркаима, справа живет прислуга. Проход узкий. Выдели сразу десяток воинов, пусть после спуска повернут вправо и перекроют проход, чтобы никто на помощь не пришел, тревогу не поднял. В общем, пусть стоят до конца, ни на что не ведутся и никого не пропускают. Остальные — влево, во дворец правителя. Там охраны нет, прислуги нет. Аркаим один обитает, не считая птичек. Берем его в плен, и война окончена. У вас ведь, кроме споров из-за трона, других целей нет?
— Мы должны сохранить в целости древний уговор, чужеземец.
— Ну, без мудрого Аркаима он будет в полной безопасности.
— А вдруг правителя нет во дворце?
— Тогда забираем… Забираем то, без чего Аркаим бессилен, и уходим. Нам некогда следить, выяснять, здесь он или нет. Если нас заметят — прихлопнут всех, как котят. Стрелами орлиными закидают, и все. Жалко, доспехов нет ни у кого.
— Тяжело столько веса в гору тащить…
— Ничего, зато по веревке удобнее лазить. Твои люди готовы, Вений?
— Да, чужеземец. Чем дольше ждем, тем сильнее жрать хочется. А внизу — кухни с едой горячей.
— Отлично, — криво усмехнулся Олег, отобрал у одного из стражников веревку, обмотал ладонь пустым мешком из-под клинышков, схватился покрепче. — Во имя спасения человечества, великого Раджафа и похлебки с мясом… Впере-ед!!!
Он оттолкнулся от скалы и, как положено воеводе, первым сиганул в ущелье.
— А-а-а!!!
Атака не задалась с самого начала. Прежде всего, ни один из каимцев не догадался скользить по сброшенному концу так же, как ведун, и когда Олег уже стоял на земле, перебрасывая щит из-за спины в руку и обнажая клинок, все прочие воины еще болтались на веревках далеко вверху. Во-вторых, в ущелье перед прудиком с гладкой зеркальной водой зачем-то находилось полдесятка всадников в вороненых доспехах. Спасибо хоть, без пик.
— Сдавайтесь, — предложил смолевникам Середин. Ничего другого ему в голову как-то не пришло.
Черные воины переглянулись, трое из них рванули мечи и перешли на рысь с явным намерением стоптать незваного гостя.
— Что, не согласны?.. Х-ха! — Он резко вскинул щит и саблю к морде левого скакуна. Тот от неожиданности шарахнулся в сторону, встал на дыбы, и Олег смог обратным движением рубануть по шее коня правого врага.
— А-а-а!!! — Промелькнуло тело сорвавшегося стражника и врезалось в голову третьего врага, убив того, судя по всему, вместе с лошадью.
Всадники, что еще не вступили в схватку, подняли головы наверх и тут же метнулись в стороны. Один во весь опор поскакал в сторону дворца мудрого Аркаима, другой — к дворцу на входе в ущелье. Действие стремительно развивалось — а воины Раджафа все еще болтались высоко над землей, словно белье на оборвавшейся бечеве.
— Каим!!! — Первый из всадников совладал с конем, ринулся на Олега.
Ведун присел, вскидывая щит под опускающийся меч, встал на колено, чтобы ослабить удар, и снизу вверх уколол смолевника вдоль самого бедра — туда, где нет брони, под латную юбку. Развернулся. Воин, лишившийся скакуна, как раз поднялся на ноги, решительно рубанул воздух мечом. Он был без щита — наверное, прижало тушей упавшей лошади. А без щита на поле брани самый искусный воин — труп.
— Умри!!! — Олег встретил стремительное лезвие меча на плоскость сабли, дал соскользнуть до гарды и просто качнул рукоятью, отчего кончик сабли метнулся к лицу врага. Тот, естественно, отпрянул, и ведун резко уронил клинок вниз, легко разрезая ткань шаровар на незащищенном броней колене и кожу под ним. Смолевник вскрикнул, пригнулся. Тут бы ему голову и снести — но краем глаза Середин увидел мчащегося всадника, вскинул щит, сгибаясь и прячась за него всем телом.
Хрясь! — от сильного удара ведун отлетел, распластался спиной на земле, увидел над собой раскачивающихся на легком ветерке стражников. Еще саженей пять, и они будут в ущелье… Олухи неуклюжие.
Громко застучали двери — во большом дворце спешно захлопывались входные двери и въездные ворота. И это было хорошо: пока защитники большого дворца готовятся к обороне, можно не особо опасаться их наступления. Олег поднялся, убрал саблю, отряхнул штаны и рубаху, брезгливо посторонился от ковыляющего к нему с решительным видом раненого смолевника. Ведун никогда не любил добивать раненых, а этот бедолага, у которого из глубокого пореза на ноге кровь струилась ручьем, вскоре и так упадет от слабости, потеряет сознание и… Дальше, как повезет. Рана после сильной кровопотери может и присохнуть, организм — пересилить слабость и при хорошем уходе за недельку восстановить силы…
— Иди сюда и сражайся! — потребовал смолевник.
— Я в рубахе, ты в доспехе? — Олег усмехнулся и отошел еще немного. — Сам сражайся.
Стражники, наконец-то добравшиеся до дна ущелья, торопливо отцеплялись от веревок, перехватывали щиты, обнажали оружие. Судя по всему, разбился только один.
— Туда! — указал в сторону яшмового дворца Середин. — Туда! Мудрый Аркаим там.
Ведун оглянулся на двери и ворота большого дворца. Они оставались заперты. Что же, значит, пока все не так плохо. Он передернул плечами, возле пруда наклонился, зачерпнул ладонью несколько горстей воды, напился и спокойным шагом направился вслед за торопящимися стражниками.
Здесь все оставалось таким, как и раньше: покой, зеленая травка, распахнутые двери из драгоценного сандала. Именно это и заставило ведуна насторожиться: почему такая безалаберность? Ведь Аркаима предупредили о нападении! Он вскинул руку, останавливая набегающую сзади вторую волну спустившихся стражников, осторожно заглянул внутрь.
Там творилось что-то непонятное. Воины стояли по залу в растерянности, тыча щитами и мечами в стороны, на полу расползались темные пятна, что-то гудело и хохотало. Вдруг от одного бойца полетели в стороны кровавые клочья, и через мгновение он рухнул на ковры безобразной бесформенной грудой. Секунда — и точно так же разлетелся на куски стражник, стоящий рядом.
— Электрическая сила… — Олег отпрянул под прикрытие стены. — Это еще что за мясорубка?
Больше всего он надеялся, что это всего лишь морок. Чего проще морок на врага нагнать, чтобы запугать и остановить наступление? Просто и эффективно. Избавиться от чародейства несложно — но для зелья нужна змеиная кожа, чистотел, птичья кость… Как раз последней, самой простой составляющей, у ведуна сейчас и не имелось.
Он дернул застежки поясной сумки, принялся рыться в собранном в лесу добре. Из всего обнаружился только чистотел. И тот — не высушенный.
— Ладно, может, хоть на меня хватит… — Олег сунул в рот растение целиком и принялся жевать, торопливо наговаривая: — Как Ярило красное на небо поднимало, свет пускало, закоулки открывало. Закоулки черные, закоулки белые, норы глубокие, гнезда высокие. Как птице с гнезда под Ярилом далеко видать, так бы и мне все видеть. Как чистотел тело чистит, так бы и землю сию от черноты избавил, свету открыл…
Ведун сплюнул цветок — долго держать во рту нельзя, ядовит сильно, — рванул саблю и шагнул в зал…
Смерть мороком не была: Олег продолжал видеть на полу мертвые тела, обрывки плоти и кровавые лужи. Зато теперь он видел еще и Аркаима, окруженного каким-то странным фосфорно-зеленоватым сиянием. Правитель отщепенцев вертелся среди воинов стремительной мельницей, но люди совершенно не обращали на него внимания. Пока он не перебил всех — с этим нужно было кончать.
Ведун быстрым шагом устремился через зал, намеренно глядя мимо хозяина, делая вид, что тоже его не замечает. Аркаим не удержался от соблазна, помчался навстречу, взмахнул руками…
— Н-на! — Олег выбросил навстречу щит, повернулся всем корпусом, рубанул правителя поперек тела…
Щит от сильного рывка едва не вылетел из руки — на пол посыпалась крупная щепа, а сабля со свистом разрезала воздух.
— Не так быстро, — громким свистящим шепотом засмеялся правитель. — Не так быстро…
Не переставая крутиться, он отпрянул к ближнему стражнику — и того не стало.
— Назад! — рявкнул ведун. — Все назад, к стенам!
— Это ты, предатель… Ты, клятвопреступник… — закружился вокруг Олега мудрый Аркаим. Высоко взлетали широкие рукава его халата, подобно крыльям резали воздух парчовые края подола, открывая взгляду атласные шаровары и войлочные тапочки с загнутыми носками. — Только ты мог придумать такое нападение, чужеземец. Только ты…
Он ринулся вперед — Олег, уходя с линии атаки, шарахнулся в сторону, бок на уровне рук правителя прикрыл щитом, сам попытался уколоть врага поверху — но опять промахнулся, а от щита отлетело несколько белых щепок. Забавно, наверное, выглядело это со стороны — он приплясывал посреди пустого зала, зачем-то уворачиваясь и зло коля пустоту саблей.
— Я же предлагал тебе все, чего пожелаешь, чужеземец, — просвистел правитель. — Я дал тебе силу, знание, власть… Почему ты предал меня, несчастный?!
— Ты обманул меня, мудрый Аркаим. А я не люблю, когда меня обманывают.
— Разве, чужеземец? Я сказал тебе все, что нужно. Что нужно сделать, что ты получишь взамен… Так почему же ты обманул?
— Ты собирался убить мою невольницу!
— Кто тебе сказал, глупец? Разве я смотрел на нее с вожделением? Разве я пытался ее купить? Зачем мне красть то, что я могу купить стократно?
— Замолчи, ты меня отвлекаешь. — Олег выбросил саблю, метясь в кисть руки. Промахнулся, но заставил врага поджать руку, выбросил вперед щит, метясь окантовкой в грудь — но даже поджатыми пальцами мудрый Аркаим с такой силой врезался в деревяшку, что оторвал край с ладонь шириной и оставил на внутренней стороне диска глубокие белые борозды.
— Классный маникюр! — отпрянув на безопасное расстояние, похвалил Середин. — Сам придумал?
— Чего не сделаешь со скуки… — расплывчато ответил правитель, не прекращая вращения. Как у него только голова не кружилась?
Олег чуть подбросил щит, отвлекая внимание, на самом деле пригнулся и нанес быстрый укол на уровне пояса. И тут вдруг пола халата скользнула по клинку, увлекла за собой, потянула — от сильного рывка сабля вылетела из пальцев и, прозвенев через половину зала, стукнулась о стену.
— Ты зря предал меня, чужеземец.
Мудрый Аркаим перешел в стремительное наступление. Олег, торопливо ощупывая пояс, попятился, резко вскинул щит, в полном соответствии с советами старика Ворона закрывая противнику обзор, рванул из-за спины клевец. Ногти правителя врезались в дерево, выламывая доски, но было поздно — хозяин дворца не успел заметить, что легкое оружие уже поднялось на уровень его головы. Легкий толчок — и тиара с ограненным горным хрусталем слетела у Аркаима с волос. Зеленоватое свечение исчезло, по рядам стражников пронесся изумленный вздох.
— Он ваш, мужики, — скользнув под рукой врага, ведун отскочил в сторону, подобрал шапку и выпрямился у стены. — Берите его!
— Ты ловок, чужеземец, — остановился мудрый Аркаим. И даже не качнулся после столь долгой «мельницы»! — Ловок, но не бессмертен.
— Никто не вечен, правитель. — Обойдя противника по большой дуге, Олег поднял щит кого-то из погибших, потом взял саблю. — Сдался бы ты, право слово. Я не люблю крови.
— Увы, чужеземец, я тоже. — Мудрый Аркаим опять закружился, громко каркнул. Невесть откуда взявшиеся пепельные орлы спикировали на стражников. Те закрылись щитами — и правитель тут же метнулся вперед.
— Берегись!
Но предупреждение ведуна опоздало. Правитель вогнал ногти в дерево щитов, рывком сдернул их вниз, кинул руки вперед — и его пальцы на всю длину вошли людям в горло. Еще шаг — хозяин откинул в сторону подсвечник и выскочил в окно.
— Держите его! Держите, что встали!
Стражники, толкаясь, ринулись наружу, а Олег убрал саблю в ножны. И без него правителя поймают — куда Аркаим без своего кристалла денется? Ущелье, все-таки. С одной стороны пропасть, с другой — запертые двери большого дворца. И везде — вооруженные стражники.
Оглядевшись и убедившись, что никого из людей в зале не осталось, Олег быстрым шагом зашел за трон, потрогал подушечками пальцев стену из слоновой кости. Опять обернулся — а потом сделал решительный шаг вперед.
Стена пропустила — и он опять оказался в святилище Итшахра, зеленого бога с разноцветными глазами, приблизился к ногам истукана:
— Здравствуй, бог мертвых. Теперь я знаю, кто ты такой и чего хочешь. Того же, чего и все — власти. Что же, такая уж это штука, что стремятся к ней все, а не получает почти никто. Большинство вместо власти получают петлю, плаху, или немножко яду в бокал с красным вином. Профессиональный риск, если можно так выразиться. Обычные издержки деятельности… Надеюсь, ты не обиделся за то, что я сейчас сделал, Итшахр? Наверное, для тебя это все равно не поражение, а всего лишь небольшая задержка на долгом пути. Великий Раджаф называл тебя забытым богом — но ведь ты не забыт, правда? Ты даже пробудился. И не без моей помощи… Так что ничего не закончилось. Ты великий бог, Итшахр. Но, прости, Урсула слишком молода, чтобы лишиться жизни даже ради тебя. Пусть растет, радуется миру. Может, она еще познает любовь, родит детей, продлит свой род. Человеческая жизнь коротка. Что для тебя жалкие тридцать-сорок лет? Она еще успеет умереть. Посему прости меня, великий бог мертвых. Сейчас я ее не отдам. Вот, может, хоть такое подношение искупит мой проступок…
Олег положил к ногам истукана тиару с колдовским камнем.
Пребывание в этом мире приучило его к тому, что с богами нужно общаться осторожнее: они имеют дурную привычку иногда все же обращать внимание на дела людей. Зачем ссориться с тем, в чьей власти обязательно окажешься, рано или поздно? Можно поступить по-своему, но нужно хоть пояснить, почему, принести извинения, а не ставить недавнего покровителя перед фактом тихой молчаливой измены. Глядишь, и вместо гнева можешь встретить понимание. Ведь боги, как люди. Разве может человек долго таить обиду на ручного хомячка, если тот разгрыз любимую книжку? Простит, конечно… Если сразу не прибьет.
— Мое сердце полно бескрайним уважением к тебе, Итшахр, — склонил голову перед богом Середин. — И это уважение сохранится, какой бы ни была твоя воля.
Он отступил, развернулся и вышел из храма.
В распахнутые двери зала светило солнце, озаряя трон ослепительным сиянием. Это было совершенно невозможно, поскольку солнце находилось в зените, над крышей — однако было.
— Зеркала, что ли, напротив стоят? — прикрыл Олег глаза ладонью.
Свет пропал, появился, пропал почти на минуту и опять ударил в двери ослепляющим бликом. А еще — во дворе царила удивительная, глубокая тишина. Ни азарта охотящихся за убегающей жертвой воинов, ни радостных криков победителей, ни шума схватки с вертящимся правителем отверженных.
Ведун почесал отчего-то зазудевший нос, перехватил поудобнее чужой полуовальный щит, вытянул из ножен саблю, неторопливо вышел из дверей и тоже замер.
— Да, день действительно не задался…
Пока он дрался со всадниками во дворе, пока спускались по веревкам медлительные стражники, пока они возились во дворце, пока он дрался с правителем, в поселке уже успели поднять тревогу, поднять в стремя черную сотню, и теперь многие десятки смолевников заполняли двор — в вороненой броне, верхом на вороных скакунах, удерживающие копья остриями вверх, но готовые мгновенно их опустить. Стражники — примерно тем же числом, но пешие, без доспехов, с мечами — жались к яшмовому дворцу, не составив даже простейшего строя. Конников Раджафа искусству пешего боя Олег не учил.
Мудрый Аркаим стоял возле пруда, сложив руки на груди.
— Прикажи им сдаться, чужеземец, — посоветовал Черный Сарыч, насмешливо глядя на Олега с высоты седла, — и вы избавитесь от лишних мук.
— Дай подумать… Вы сделаете из пленных чучела? А непокорных просто зарежете и скормите птицам? Интересно, гладиаторские бои в вашей глуши никто придумать не догадался?
— Перестань юродствовать, варвар, здесь пристойные люди обитают. Раджаф заплатит выкуп и получит своих лазутчиков обратно.
— Заплатит за тех, кто не выполнил его волю? Ты смеешься, Сарыч? Расходитесь к стенам ущелья. Там камни, лошади ноги переломают.
Стражники без лишних намеков поняли, к кому относятся последние слова, и стали расходиться в стороны.
— Оно и лучше, чужеземец. — Черный сотник спешился, снял с луки седла щит, обнажил меч. — Давно хотел узнать, что за польза может быть от кривой железки. Чего стоите?! Руби!
Все мгновенно пришло в движение. Всадники, опустив пики, пришпорили коней, воины со всех ног кинулись в стороны. Олег очень рассчитывал, что они успеют преодолеть сотню метров до скал, у подножия которых громоздились груды камней. То ли долину от них регулярно чистят, разбрасывая в стороны, как плохие хозяева заметают мусор под ковер, то ли это остатки стройматериалов, что лежат со времен возведения дворца, то ли запас для новых построек. Главное, кони туда не полезут, всадникам придется спешиваться.
— Все едино мои в броне, а твои голые, — словно прокомментировал его мысли Сарыч. — Перебьют всех, и часа не пройдет.
— Не говори «гоп», ребята крепкие, — покачал головой Олег. — Еще посмотрим, кто кого.
— Твоих всех за час положат, моих три десятка раненых будет, да десяток сраженных. Так что можешь и не смотреть. Хотя, глянь напоследок. Недолго тебе осталось.
Середин, воспользовавшись приглашением, оглянулся. Трое из стражников лежали, но прочие успели забежать в каменные россыпи и теперь, тяжело дыша, отдыхали, пока всадники пытались дотянуться до них копьями. Отлично. Чем дольше будут пытаться — тем лучше воины отдохнут.
Он перевел взгляд на Черного Сарыча, но увидел уже летящий в голову меч. Олег припал на колено, выбросил клинок навстречу, но чуть ниже. Смолевник чуть повернул корпус, и кончик клинка шкрябнул по вороненой чешуе. Ведун вскинул щит, поднялся, отступил на шаг. Некруглый щит непривычно тяжелил руку, казался неуравновешенным. Впервые в жизни Середину захотелось избавиться от этой деревяшки, доверившись лишь скорости и прочности клинка.
Черный воин рубанул его мечом сверху вниз, справа, слева. Олег подставлял под удары щит, но сам пока не атаковал. Рубить шлем — только клинок тупить, а даже до доспеха через щит дотянуться не так-то просто. Он снова отступил на пару шагов, пошел по кругу.
— Замыслил измотать, чужеземец? — хмыкнул Сарыч — Не боись, не так тяжела броня, до твоей смерти не устану.
Но Олег просто рассматривал его щит. Три широкие доски, соединенные между собой поперечиной на медных заклепках. Окантовки нет, только рисунок. Выпендрежники…
— А-а-а-а!!! — кинулся вперед Середин, несколько раз остервенело, но без особого усилия, рубанул по верхнему краю чужого щита, прикидывая, какими движениями закрывается смолевник, как держит щит, а потом с хорошего замаха рубанул левую доску вдоль волокон. Легкий всхруст — и половина левой доски отлетела аккурат до уровня заклепки.
Настала Сарычу очередь пятиться, перехватывая щит поудобнее. Теперь и у него оказалось неуравновешенное оружие.
— Окантовку железную в следующей жизни сделай, — посоветовал Олег. — Или полосы снаружи поверх доски наклепывай.
— А ты… — кинулся вперед смолевник. — Ты… пошто… без… окантовки…
От частых ударов от верхнего края полетели щепки. Где-то на ширину ладони воин его обкромсал. В момент одного из ударов ведун направил щит навстречу, сделал шаг вперед и кольнул саблей сбоку, из-за края. Послышалось легкое звяканье, смолевник отскочил:
— Так вот зачем тебе меч кривой! Из-за угла колоть!
— Угу, — не стал спорить Середин. — Жалко, щит чужой, а то бы я тебе кровушку уже пустил.
— Хвались меньше, чужеземец… — Сарыч снова ринулся вперед, охаживая тяжелым мечом неуклюжий Олегов щит.
Ведун медленно отступал, никак ему не мешая. Щит, само собой, долго не выдержит — но ведь на махание своей деревяшкой силы у черного всадника тратятся изрядно. Чем больше устанет — тем больше шансов у Олега. Так чего же мешать? Лишь когда напор врага ослаб, он подтянул щит к себе и одним выверенным ударом саданул посередине средней доски — аккурат напротив заклепки. Доска, само собой, лопнула, крайняя — провернулась вокруг последней заклепки и вместо щита у смолевника осталось лишь несколько неровно свисающих с ручки палок.
— Будь ты проклят! — Черный воин отбросил бесполезное оружие и опять насел на ведуна, кромсая его защиту.
Щит, стянутый ремнями, оказался куда как надежнее: кожа, натянутая поверх дерева, скрывала точки крепления. Но везение не могло длиться вечно — одним из ударов пару ремней смолевник все-таки рассек, после чего каждое сотрясение приводило к тому, что стянутые одна к другой доски начали расшатываться. Теперь на щит полагаться было нельзя. Но, поскольку каждый пришедшийся в дерево удар ослаблял Сарыча, ведун держался до последнего и бросил щит лишь тогда, когда крайняя доска отвалилась вовсе.
Довольный успехом противник отступил — но теперь Олег ринулся вперед, норовя уколоть его то слева, то справа, то рубануть сверху. Сарыч, парируя выпады, пятился и пятился, пока не ощутил ногой дерево. Тут ему пришлось остановиться — не оглядываться же, чтобы узнать, что мешает позади! А ведун продолжал напор: слева, справа, опять слева. Смолевник успел подставить под удар меч, Олег сделал еще шаг и сошелся вплотную, прижав скрещенные клинки к груди противника. Сарыч вцепился свободной рукой ему в волосы, рванул от себя:
— От тебя воняет тиной, чужеземец!
— Сколько тебе осталось жить, умник? — Олег повернул саблю острием вверх, рукой нажал на обух и рванул вправо. Клинок скользнул по чешуйкам вверх и легко вспорол кожаную основу. — Сюрприз!
Смолевник вскрикнул от неожиданной боли, отпустил волосы, и Олег отпрянул. Сарыч приложил ладонь к груди, с огромным удивлением увидел на ней кровавое пятно.
— Еще одно отличие, — весело сообщил ведун, отскочив на три шага. — У меня заточка с одной стороны. Поэтому, сойдясь в упор, я могу нажать на клинок. У тебя заточка обоюдная, и этой уловкой тебе не воспользоваться. А потом, у меня клинок изогнут, его удобно тянуть, даже по себе. Твой — прямой, им на близкой дистанции ворочать несподручно. Так что в следующих жизнях имей в виду: у кузнеца надобно заказывать саблю. Лучше с хромовыми легирующими присадками…
Теперь ведун мог позволить себе пустопорожнюю болтовню: вместе с кровью из раны Черный Сарыч терял силы. Чем дольше оттянешь время, тем вероятнее он упадет сам, без посторонней помощи. Но это же отлично понимал и сам черный всадник, а потому, никак не отвечая, он начал решительную атаку, нанося укол за уколом. Олег еле успевал парировать, отступая с такой же скоростью, с какой недавно напирал. Сам он такого же торопливого тыканья позволить себе не мог — доспех на противнике допускал только выверенные, точные удары.
Укол — отбитие вправо, укол — отбитие влево. Укол — отбитие влево вверх. Остановившись, ведун сделал встречный выпад. Черный Сарыч попытался отмахнуться — Олег ослабил кисть, позволив клинку отклониться вниз. Парирующий меч смолевника пролетел сверху — ведун снова напряг руку, вскидывая острие до уровня горла. У Сарыча округлились глаза: он видел, что происходит, понимал, но предпринять что-либо уже не успевал — и длинный выпад завершился точным попаданием отточенной стали под кадык.
— И четвертое отличие, — облегченно выдохнул Середин. — Мой клинок втрое легче. Поэтому я успеваю сделать два движения, пока ты — одно, в новом перерождении не забудь.
Он выдернул клинок, выпрямился, оглядываясь по сторонам. Стражники не подвели: их уцелело возле склонов человек по пятнадцать, и на каждую группу наседало вдвое больше смолевников. Не победа, конечно, но могло быть хуже. Личная стража великого Раджафа имела боевую подготовку заметно выше среднего. Самое странное — ни среди павших, ни среди живых Олег не видел купца и Будуту. Ладно, холоп — но Любовод струсить не мог! Куда же их унесло?
От пруда, перейдя на бег, к Олегу кинулся мудрый Аркаим. Ведун попятился, кинулся бежать, но уже за крайним абрикосовым деревом увидел чей-то щит — опять полуовальный! — подобрал и развернулся. Правитель отщепенцев уже кружился мельницей. Ведун попытался встать попрочнее, в низкую стойку, крепко вцепился в деревянную рукоять.
Аркаим налетел, словно смерч. От первого удара из щита полетели щепы, второй вырвал его из руки и швырнул в сторону. Олег попытался рубануть хозяина дворца по ребрам — но широкий рукав халата зацепил лезвие клинка, заскользил по нему и каким-то непостижимым образом увлек с собой, вырывая из руки.
— Ну, вот и все, изменник, — остановился правитель. — Все закончено. Прежде чем умереть, ответь мне, чужеземец. Почему ты предал меня? Ведь я был к тебе милостив, заботлив, мои люди спасли твою жизнь. Почему же ты предал меня, несчастный?
— Хорошо, я отвечу, — кивнул Олег и простер руки в стороны: — Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!
— Что ты… — растерянно пробормотал мудрый Аркаим, глядя по сторонам, где тут и там поднимались из небытия воины — с распоротыми животами, пробитыми сердцами, истекшие кровью, получившие роковой удар в горло. Из дворца начали выбираться и вовсе ужасающие существа, у которых на костях скелета остались только жалкие ошметки мяса. — Что ты делаешь?
— Убить его! — коротко приказал, отступая, ведун, и твари ринулись в атаку.
Правитель взвыл, закружился, раскидывая мертвецов, отрывая им руки и головы — но павших за сегодняшний день было слишком много.
На помощь господину кинулись было смолевники — но стража Раджафа, едва ослаб напор на них, тут же перешла в наступление, не давая воинам обернуться и вступиться за Аркаима. Олег пробежался по залитому кровью и истоптанному саду подобрал чей-то меч, щит, громко приказал:
— Слушать меня! Приказываю убивать всех, кто в доспехах!
Мертвецы развернулись, устремились на смолевников. Хозяин дворца двинулся было за ними, но ведун заступил ему дорогу:
— Давай, приятель, станцуй для меня еще раз.
Мудрый Аркаим закружился, двинулся на Олега.
Но теперь Середин не сражался насмерть, а всего лишь тянул время — отступал, уклонялся, позволял вскользь зацепить щит.
Соотношение сил в ущелье изменилось самым радикальным образом: почти полторы сотни погибших вдруг вступили в бой, и сделали это на стороне нападающих, прижав полсотни порядком уставших смолевников к камням и теперь методично их истребляя. Ведун играл с правителем всего с десяток минут, отступая, когда тот нападал, и напирая, едва хозяин ущелья пытался двинуться на помощь гибнущим воинам. Больше тот ни на что был не годен — без шапки с кристаллом он, похоже, начисто утерял колдовские способности. Впрочем, Середин отлично знал по себе: во время сечи времени на ворожбу обычно не остается. Когда число уцелевших смолевников стало исчисляться считанными бойцами, ведун отскочил от противника и громко приказал:
— Сюда, мои воины! Убейте его, убейте.
Изрядно поредевшая толпа мертвецов ринулась на мудрого Аркаима. Тот еще продолжал отбиваться, но Олег вскинул руки, произнес заповедные слова:
— Аттарахраш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! — И бросил на хозяина дворца новые полсотни бойцов.
Еще минут пять из плотной схватки на берегу пруда вылетали куски тел и конечности, а потом случилось неизбежное. Тупые, но неутомимые, не знающие страха и боли, зомби просто задавили своего единственного противника числом — и остановились, ожидая приказа.
Олег протолкался между мертвецами, стараясь не сильно пачкаться кровью, присел на корточки возле истыканного мечами тела. В голове мелькнула глупая мысль о том, что дорогой халат теперь не пригоден даже на половые тряпки, как вдруг труп правителя повернул голову и посмотрел Середину в глаза:
— Почему ты предал меня, чужеземец? За что?
Ведун вздрогнул от вопроса, но не удивился. Когда имеешь дело с братьями, говорящими о веках с такой легкостью, с какой обычный человек поминает о месяцах, нужно быть готовым к тому, что так просто эти люди не умирают. Подумаешь, три десятка смертельных ран! Какие пустяки…
— В любом деле есть победившие и проигравшие, мудрый Аркаим, — скорее устало, нежели с торжеством произнес Олег. — Извини, но в этой игре ты проиграл. Все. Партия.

Александр Прозоров
Конец пути

Беглецы

Восторг победы был прекрасен — и, как все приятное, длился намного меньше, нежели этого хотелось бы. Стоя над поверженным правителем, уже через мгновение Олег вспомнил, что где-то там, в большом дворце, осталась Урсула — если, конечно, мудрый Аркаим не успел принести ее в жертву. Что там же спрятан и седьмой осколок каменной книги, от которого, может быть, зависит дальнейшая судьба всего этого мира. А значит — и мира будущего. Так что радоваться было пока рано. Вначале следовало осуществить то, ради чего, собственно, и затевался поход.
— Свяжите его, — подозвал ведун уставших стражников Раджафа. — И глаз с него не спускайте.
— Хоть бы раны перевязал, — упрекнул Середина исколотый правитель. — Вспомни, я с тобой обращался иначе.
— Готов поспорить, — усмехнулся ведун, — они у тебя сами затянутся за несколько минут. Так или нет, мудрейший? Ну, признайся честно.
— Конечно, затянутся, смертный, — откинул пленник голову на землю. — А то тут с вами кровью истечешь, пока хоть кто обеспокоится.
— Так я и знал… — кивнул Олег. Было бы наивно думать, что правитель возрастом в несколько столетий, оставшийся живым после доброго десятка смертельных ран, помрет только оттого, что его перевязали на несколько минут позже. — Осторожней, служивые. Думаю, очень скоро он восстановит силы и опять сможет раскидать вас всех, как котят слепых.
— Я и сейчас могу, — признался мудрый Аркаим. — Только мертвецов своих убери.
— Руки давай! — Вения, сотника дворцовой стражи великого Раджафа, было не узнать. Лицо залито кровью так, что видны только белки глаз, рубаха на груди распорота в трех местах от левого плеча и до пояса, от щита осталась только нижняя половина. Воин склонился над пленником, принялся старательно его связывать. — От меня не уйдешь. Ужо доставлю до брата, никуды не денешься.
Впрочем, остальные стражники выглядели не лучше. Уцелело их всего человек двадцать — двадцать пять. Большинство имели раны, все выдохлись за несколько часов боя так, что еле стояли на ногах, — подходи и бери голыми руками.
— Если кто желает перекусить, кухня там, — указал в сторону большого дворца ведун.
Но даже такая перспектива не вызвала у людей, голодавших два последних дня, ни малейшего энтузиазма. Оставалось рассчитывать только на полсотни тупых, но исполнительных существ, не знающих усталости. На мертвецов, оживленных волею Итшахра, зеленого бога с разноцветными глазами.
— Оставьте его, воины, — приказал ведун, убедившись, что пленник надежно связан по рукам и ногам. — Возьмите самые крупные камни, которые сможете поднять, и идите за мной.
Со стороны двора большой дворец не производил особого впечатления. Обычная каменная кладка между отвесными стенами ущелья. Всего метров десять в ширину, восемь рядов окон, внизу ворота и прочные дубовые двери справа и слева от них. В покои, что занимал Олег, когда был в гостях у Аркаима, вела правая.
— Ломайте ее, — посторонился ведун, указав на нужную сворку.
Следовавший за ним зомби с перерезанным горлом разбежался, толкнул лежащий у него на плече камень весом пуда в два, отскочил в сторону. Валун гулко врезался в доски, заставив их недовольно хрустнуть, отскочил, покатился к воротам. Видимых повреждений у двери не появилось, но почти сразу вслед за первым в нее врезался второй камень, третий, четвертый — пока она наконец внезапно не отвалилась от стены и не легла с вывернутыми петлями нападающим под ноги.
Олег обнажил саблю, прислушался. Из дворца доносились крики, звон оружия.
— Любовод, это ты? — окликнул ведун.
Ответа не последовало — но кто еще, кроме купца, мог рубиться в коридорах возле кладовой со своим добром? Это означало, что на помощь мертвецов рассчитывать не стоило. Отдай им приказ «Вперед!» — и они порубят все живое, что встретят на пути. И Любовода, и Урсулу, и детей, и женщин, молящих о пощаде. Тупые зомби в таких тонкостях не разбираются.
— Стоять! — на всякий случай предупредил воинов Середин и ступил в темный коридор.
Поначалу он крался, готовый в любой миг вступить в схватку, но навстречу никого не попадалось, и Олег перешел на бег, резонно полагая, что защитники собрались там, где появилась опасность прорыва. Лестница, третий этаж… Вроде выше дерутся. Ведун взбежал еще на два этажа, промчался по полутемному проходу к коридору у внешней стены, повернул налево…
— Сдавайтесь, несчастные! — грозно взревел он, врезаясь сзади в толпу напирающих на купца, Будуту и троих стражников слуг Аркаима. Одного он огрел плашмя саблей по голове, другому саданул ребром щита под лопатку, третьему поддал ногой между расставленными ногами. — Сдавайтесь, не то всех покромсаю!
Прислуга, которая и без того вместо оружия сражалась ножами, палками, засовами и даже медным котлом, оказавшись меж двух врагов, сникла, побросала все, что имела в руках, и без отдельных приказаний опустилась на колени. На полу остались два окровавленных тела со стороны Любовода и три бесчувственных со стороны ведуна.
— Успел, друже! — Переступая через людей, купец подошел к Олегу, радостно его обнял: — Вы там как?
— Аркаима повязали…
— А-а-а-а!!! — услышав его, радостно возопили стражники.
— Повязали, в общем, — переждав крики, закончил Олег, — и черных смолевников перебили до последнего. Дворцы наши оба… А ты как сюда попал?
— Как со скалы на веревке спускались, аккурат на крышу дворца и попали. Ну вниз пробиваться начали… — Купец повернулся к замершей прислуге: — Ну, охальники, кто ведает, куда добро мое припрятано?
— Внизу оно, чужеземец… — пробормотал один из пленников.
— Ну так веди, чего расселся?
Любовод заторопился к своим сокровищам. А Олег, вернув саблю в ножны, поспешил к светелке, в которой уж почти месяц назад оставил невольницу. За спиной у него кто-то из стражников нетерпеливо спросил:
— Трапезная где?
Будута, разумеется, отправился с ними. Возможность наполнить брюхо холоп ценил, пожалуй, даже выше, нежели набить мошну.
Память не обманула — пробежав до развилки, Олег отсчитал пятую дверь слева, толкнул створку. Отдыхающая на постели девушка с каштановыми волосами, в шароварах и короткой войлочной курточке перекатилась на спину… Радостно взвизгнула, кинулась к нему:
— Господин! Мой господин!!! — И повисла на шее. Интересно, если бы Урсула была не бесправной рабыней, а полноценной женой, что бы она позволила себе тогда? — Господин вернулся! Ты вернулся!
— Разумеется, — погладил ее по голове Олег, отстранил и поинтересовался: — Как ты здесь? Чего делала, как жила, что видела?
— Ничего… — плюхнулась обратно на постель невольница. — Так и сижу, никуда не выглядывая. Только ем и сплю. Растолстела, наверное, раза в два. Правда, красивее стала?
— Наверное, — кивнул Олег.
За счет нормального сна и хорошего питания Урсула заметно округлилась, и если раньше она выглядела как желудь со спичками на месте рук и ног, то теперь напоминала вполне упитанного розового поросеночка. Всего месяц постельного режима — и двенадцатилетняя на вид пигалица округлилась годиков этак до восемнадцати.
— Гроза тут была два раза, — припомнила девушка. — Да камнепад раз случился.
— Испугалась? — Олег отошел к окну, обозрел с километровой высоты спрятанную между горами долину. — Тебя никуда не водили, ни о чем не спрашивали? Или, может, приходил кто?
— Нет, господин, — мотнула головой рабыня. — Токмо служанки заглядывали. Да и с ними словом не обмолвишься. Молчат, как язык отрезали.
— Неужели совсем ни с кем не разговаривала?
— Нет, господин. Да и о чем? Спала больше. В кои веки и покормят, и напоят вдосталь, и ничего никому не надобно. Вставать — и то ни к чему.
— Ты вставай, вставай, — покосился на нее Середин. — Пролежни появятся.
— Иди лучше ты ко мне, господин! — призывно вытянула руки Урсула.
Подумать над предложением Олег не успел. Взгляд его скользнул по участку ведущей к замку тропы возле ворот долины, и ведун с силой вцепился пальцами в подоконник:
— О проклятие! Урсула, вставай! Собирайся, коли взять чего хочешь. Ну, хватай, и бежим!
— А что, господин…
Середин, не тратя времени на объяснения, просто схватил ее за руку и потащил за собой — по коридорам к лестнице, потом бегом вниз:
— Любовод!!! Любовод, ты где?
— Я здесь, друже, — наконец отозвался купец, оказавшийся на первом этаже в кладовке у самой дальней, наружной стены. — Пошто шумишь, баламутишься? Я поглядел, сундуки наши в целости лежат, и зеркала в них на месте.
— Снизу еще сотни две мужчин поднимаются. Видать, деревенские подоспели по тревоге, пока тут черная сотня с нами сражалась. Уходить надобно, пока не добрались.
— Постой, как уходить? — испугался купец. — А товар как же? Нешто бросить его тут черни на потребу, на разорение.
— А как ты собираешься по карнизу в сажень шириной через вражескую рать сундуки уносить? Брось. Дворец — Аркаима. Его люди разорять жилище своего правителя не станут. Авось, еще удастся сюда заглянуть.
— Дык… Стены, ворота, люди… Запремся давай, друже. Воины у нас под рукой есть, оборонимся.
— И сколько ты тут сидеть собираешься? Пока жратва не кончится? Год, пять? Не выпустят же туземцы. Мы от них, может, и оборонимся, но они-то никуда не уйдут. Они же тут дома! И это если ходов и троп тайных во дворец нет. А то ведь и обойти могут. И не поймем как. Или ворота кто из прислуги тайком откроет. Нет, Любовод, уходить надобно, и побыстрее.
— Уходить?! — чуть не взвыл купец. — Токмо нашел — и уходить снова?
— Не скули. У тебя же две шапки самоцветов от Раджафа в лесу где-то закопаны.
— Ну, дык, лишний товар дна не проломит, — возмутился новгородец. — Чем больше на Русь привезем, тем дольше гоголем ходить будем.
— Привезем, коли живота тут не оставим. Запирай, идем…
По-прежнему не отпуская Урсулы, ведун добежал до здешней кухни, распахнул дверь. Крикнул:
— Собирайте, что унести можно, уходим! Свежие сотни к Аркаиму из селения подступают!
Разумеется, все стражники были уже здесь и с азартом разоряли хозяйские припасы. Плов в огромном казане ничьего интереса не вызвал. Незваные гости налегали на копченое мясо и рыбу, заедали это густым горным медом, запивали хмельным пивом. Тем не менее повторного приглашения воинам не понадобилось. Услышав про опасность, они принялись торопливо набивать мешки. Лишь сотник, подойдя ближе, тихо спросил:
— Как же уходить станем, чужеземец, коли ворог на пути?
— Как пришли, так и уйдем, Вений. Ты бы умыл лицо-то. Смотреть страшно.
— По веревкам? Так ведь долго это, чужеземец. Коли не оставить никого врата и стены оборонять, не успеем скрыться. Нагонят. Прямо здесь и порежут всех. А коли оставить, так… Так тут воины и останутся, пока не полягут. Не смогут уйти-то. Нас и так пять на двадцать, да поранены, почитай, через одного. Здоровых оставить — Аркаима тащить некому станет. Увечных — не устоят долго.
— Вы собирайтесь быстрее, сотник, и уходите. А задержать смертных я и без вас смогу. Дурное дело не хитрое.
Воин вздрогнул, услышав из уст чужеземца эпитет, которым награждали людей лишь здешние правители, склонил голову:
— Тогда мы уходим. Удачи тебе.
— Веревку одну оставьте. Я тут тоже погибать не собираюсь. Все, уходите!
Сотник повернулся к своим, а Олег вышел во двор, где у двери замерли зомби, ожидавшие нового приказа. Урсула испуганно взвизгнула, спряталась ведуну за спину.
— Хватит орать, сейчас не до испугов, — решительно осадил ее Середин. — Иди к пруду, жди меня там. А вы… Ломайте ворота!
Створки ворот поддались камням еще легче, чем двери. Они совсем не предназначались для защиты от нападения со двора — тут и засов был, и открывались они наружу. С той стороны кто-то просто подпер ворота обычным колышком, который отскочил после третьего удара камнем. Олег первым прошел в темный проем ворот, опасливо втягивая голову в плечи. В таких местах, в полу теремов, обычно делают бойницы, чтобы сверху стрелять в тех, кто прорвался через первые врата, сыпать раскаленный песок или гуманно поливать кипятком. Про расплавленную смолу ведун читал только в учебниках да в кино это видел — в здешнем мире такую роскошь никто себе позволить не мог. Да и зачем, если простой кипяток ничем не хуже?
Однако защитников в большом дворце уже не осталось. Середин без приключений дошел до внешних ворот. Поднатужившись, снял с дубовых, окованных железом створок трехпудовый затвор, прислонил к стене, вышел наружу. И вздрогнул от неожиданности — успел отвыкнуть от открывающегося с этого места вида. На миг почудилось, что он парит прямо в воздухе на высоте облаков. Скальный карниз в полтора метра шириной не имел никакого ограждения, и с непривычки казалось, что любой порыв ветра, любое неловкое движение — и ухнешься вниз, в бездонную пропасть.
Там, далеко-далеко внизу, виднелись черточки грядок, прямоугольники убранных полей, голубоватый изгиб ручья, квадратные крыши домов. Люди казались крохотными муравьишками, лошади — тощими жуками. Правда, та цепочка мужчин, что с копьями на плечах и топорами за поясом поднималась по карнизу далеко слева, тянула уже не на муравьев, а как минимум на тушканчиков.
— Приказываю вам спуститься вниз по этой тропе до самой земли, убивая всех на своем пути, — негромко произнес Олег, указав нужное направление.
Когда пять десятков мертвецов, помахивая мечами, двинулись навстречу ополченцам, ведун спокойно вернулся в тень ворот и запер за собой створки, подняв засов и положив на прочно приклепанные к дереву крюки. Затем так же аккуратно закрыл вторые ворота со стороны двора.
Узкий карниз на километровой высоте — не лучшее место для битвы. Сражаться там можно только по одному, на череду поединков понадобится время. Так что каждый из полсотни зомби — по которым никто не станет плакать, которые не способны чувствовать ни страха, ни боли — подарит отступающим стражникам по одной, две, а то и по пять минут. Два-три часа есть. Плюс — пока еще ополченцы взломают ворота или найдут способ перебраться через стену большого дворца… Люди Раджафа к этому времени будут уже очень, очень далеко.
— Господин! — послышался от пруда радостный крик. — Господин, ты справился с ними!
Невольница кинулась к нему, но еще до того, как девушка повисла бы у него на шее, Олег успел отвернуть в выломанную дверь, быстрым шагом прошел на кухню. Пара часов в распоряжении ведуна все-таки была, а он точно так же, как и остальные, уже давненько не ел.
Стражники приложились к припасам мудрого Аркаима весьма неплохо, и все же, пройдясь по полкам и шкафам, Середин нашел мешок молотого ячменя, берестяной короб с мелко молотым сушеным мясом, двух копченых форелей и запеченную, с румяной корочкой, куропатку.
— Ты здесь, господин? — неуверенно заглянула в дверь Урсула.
— Иди сюда, подкрепись перед дорогой…
Олег отломал для нее ножку с куском бока, сам вгрызся в другую. Рабыня явно была сыта и особой радости не выказала — но она успела натерпеться за минувший год вполне достаточно, чтобы не отказываться от пищи перед перспективой трудного и, возможно, голодного перехода. Брюхо, известное дело, добра не помнит. Хотя вспоминать эту истину лучше на полный желудок.
Наскоро прикончив птичку, ведун подобрал с пола обрывок веревки, зажал один уголок мешочка с щепотью пшена в нем, туго завязал. Зажал второй — тоже завязал. Посередине шнурка свернул петлю-удавку, накинул на горловину, затянул, подал получившийся вещмешок невольнице.
— Надевай, твоя доля. Остальное я к себе засуну. Моя заплечная сума где-то наверху, среди скал болтается. Идем.
Наспех сложив собранную еду в обычный мешок, Олег выскочил во двор и побежал, стреляя глазами в стороны.
— Я так ждала, так жда… жда… ждала тебя, господин, — на ходу засовывая руки в веревочные петли, пыталась рассказать девушка. — У окна каждый день по нескольку раз стояла. Плакала немного. Молилась всем богам, каких знала. Я бы принесла жертву, но не знала, где тут свя…
Они как раз добежали до дворца из яшмы, и рабыня осеклась, увидев залитые кровью камни, траву, порог зала.
— Что здесь случилось, господин?
— Все как всегда, Урсула. Хорошие парни поссорились с плохими.
— А кто был хорошим? — вскинула она на него разноцветные миндалевидные глаза, синий и зеленый.
— Честно говоря, уже и сам не знаю, — задумчиво ответил Олег. — Так ты говорила, тебя к торкам купцы с севера привезли? Откуда, из каких земель?
— Неведомо, — пожала плечами невольница. — Я маленькой была совсем, не помню. Что купцы сказывали, не слышала. Обмолвился кто-то в гареме: мол, с севера по реке торговые гости плыли. Им за меня хорошую цену дали, вот и оставили. А отчего ты вспомнил, господин?
— Да так, мысли бродят…
Получалось, великий Раджаф, стремясь обезопасить свои земли от рокового тройного жертвоприношения, отправил ее с торговцами вниз по реке, пожалел невинную душу. Урал как раз через торкские земли протекает. Там, в низовьях, купцы ее и продали. А ему, Середину, эту рабыню ратники муромские в уплату за оберегающий заговор подарили. И поехал он после похода в Углич, туда, где Любовод невесту себе присмотрел. То, что купец в неведомые земли захотел сплавать — это нормально, случайностью не назовешь. Но вот то, что Олег так долго берёг невинность рабыни, не желая развращать малолетку, пусть и обученную в гареме на будущее любовным искусствам; что берёг, не продал никому, хотя ничего, кроме мороки, от нее не получал; что с собой в плавание девчонку взял, а потом вдруг сломался и лишил невинности прямо у ног каменного Итшахра, бога мертвых, тем самым принеся первую жертву, жертву девичества — уже не казалось простым совпадением. Слишком уж много получалось случайностей. Вот и не верь после этого, что человек — всего лишь игрушка в руках богов!
И ведь это было предсказано здешним пророчеством еще тысячи лет назад! Что явятся человек нерожденный и сын русалки, разбудят зеленого бога, перевернут здешние царства… Нерожденный человек на планете, наверное, только один — именно он, ведун, заброшенный в этот мир из далекого двадцать первого века им самим же сотворенным заклятием познания — заклятием Велесовой книги, заклятием, отвечающим на любые вопросы. Тогда Олег пожелал выяснить, для чего он изучал много лет магию и мастерство боя на мечах — и заклятие швырнуло его сюда.
Неужели пророчество предусмотрело и это? Его рождение через тысячу лет, его увлечение колдовством, его заклятие и вопрос. Его встречу с молоденькой невольницей и долгий путь сюда, к давно позабытому алтарю. Невероятно… Впрочем, мысль о том, что все это — хитроумный план Итшахра, показалась еще более невероятной. Придумать и осуществить такое — слишком круто даже для бога!
С другой стороны, бог мертвых до сего времени спал. Значит, организовать свое пробуждение он мог только из будущего — из того времени, когда он уже проснется. Сделать так, чтобы некий мальчишка набрался сил и знания, а потом сотворил заклинание, ухнулся в его мир, нашел девочку с разноцветными глазами, привез ее на алтарь и осуществил первое жертвоприношение, пробуждающее Итшахра — дабы тот смог в будущем найти мальчишку, внушить ему идею заняться магией и кузнечным делом, рубкой на мечах…
— Электрическая сила! — тряхнул головой Олег. — Нет, с такой логикой свихнешься. Пусть лучше будет случайность.
— Ты о чем, господии?
— Веревку ищи. — Ведун старался не смотреть в сторону дворца из яшмы, в задней части которого находилось святилище бога мертвых Итшахра. — Нам должны были одну оставить… Вижу!
По окровавленным камням он подобрался к свисающему со стены ущелья пеньковому концу, пару раз хорошенько дернул, проверяя прочность:
— Должно выдержать. Жалко, никто узлов навязать не догадался, чтобы лезть проще было. Ты как, заберешься?
— Как? — захлопала своими большими глазами невольница.
— Все ясно, вопрос снят… — Середин немного подумал, потом поднял край веревки с земли, обвязал девушку под мышками: — Руки опусти и ни в коем случае не поднимай, понятно?
— Да, господин.
— И это не потеряй… — Он снял пояс с оружием и повесил ей на шею. С саблей па боку особо не полазишь. Хорошо хоть, броню они с собой не взяли. В доспехах точно никуда не взберешься.
Ведун взял мешок с продуктами в зубы, подпрыгнул, хватаясь за веревку как можно выше, наступил Урсуле на мешок, на плечо и принялся забираться на скалы. Поначалу все это казалось совершенно невозможным — по слишком тонкой веревке скользили и руки, и ноги, обмотать ее вокруг ступней не получалось из-за девушки — она слишком сильно натягивала конец. Но на высоте метров трех скала придвинулась почти вплотную — Олег смог упираться в ее неровности ногами, сняв часть нагрузки с рук, и начал взбираться уже более уверенно. Минут через десять он перевалился на относительно горизонтальную поверхность и выпустил пыльный мешок из зубов.
Ладони все горели, но деваться было некуда — он вытряхнул продукты, обмотал руки мешком, поверх накрутил веревку, поднатужился и медленно попятился между скальными выступами. Снизу послышался визг — похоже, Урсула оторвалась от земли. Стиснув от натуги зубы, Олег продолжал отступать, вспоминая те дни, когда мог поднять эту красотку одной рукой. И было это… Всего полгода назад! Растет ребеночек…
Спина ощутила препятствие — он уперся в гранитный монолит. Ведун согнул руки, вытаскивая веревку, намотал ее на левую руку, подтянул. На правую — подтянул. Еще немного… Еще чуточку…
Визг стих, веревка резко ослабла. Олег, с трудом сдерживая стон от боли в изрезанных ладонях, стряхнул веревку:
— Урсула, ты здесь?
— Да, господин!
— Урсула… Ты, конечно, стала намного красивее… Но, пожалуй, тебе стоит немного похудеть.
Он подошел к девушке, снял с нее ремень с оружием, застегнул у себя на поясе. Теперь, если у подданных Аркаима есть тайный ход наверх, он сможет встретить их добрым заговоренным клинком. Если, конечно, удержит его в таких руках.
— Нужно торопиться, девочка… — сказал он больше для себя, чем для нее, и отправился искать свой заплечный мешок.
Поиски закончились неожиданно быстро: уже через пару шагов Середин увидел чье-то брошенное снаряжение. Брать в сечу лишний груз никто из стражников не хотел, а вернулись из нее от силы один из четверых. Ничего особенного в котомке ведуна не имелось, а потому он уложил обеих рыбешек и сушеное мясо в найденный мешок, забросил его за спину и двинулся дальше уже со свободными руками. Сам мешок ладно, но вот поверх него была привязана вещь весьма и весьма ценная…
— А-а, вот и ты, ночная подружка, — издалека заметив белую скрутку, ускорил шаг ведун, подобрал плотно свернутую овчину, перекинул назад поверх мешка. Так и нести легче, и затылок от ударов неожиданных убережет. — Все, Урсула, отдых закончен!
И, кивнув невольнице, Середин знакомым путем зашагал через скалы.
Путь, который вчера потребовал почти половину дня, в этот раз отнял не больше трех часов. Вот что значит иметь представление, куда шагаешь. Каимских стражников вблизи уходящей вниз веревки они не застали — похоже, те уносили ноги еще быстрее, нежели ведун с девушкой. Хотя им приходилось тащить на себе пленника, ради которого Раджаф и затеял весь поход.
— Слушай меня, девочка, — остановился Олег. — Вот веревка. Крепко берись за нее руками, ложись на животик и начинай спускаться. Но только ни в коем случае не смотри вниз! Понятно? Ни в коем случае вниз не смотри!
— Да, господин.
Невольница глянула вперед, туда, где за пологим склоном открывался бескрайний простор — великолепный вид на огромный Каим, на все царство с его реками, городами, полями и лесами. Во всяком случае, на немалую его часть. Однако девушка никаких эмоций не проявила. Как и было приказано, она развернулась, взялась за веревку, поползла вниз. Олег выждал минут десять, развязал узел, скинул веревку с камня, вокруг которого она была обмотана, зацепил себе за пояс и пополз следом.
Этот путь прокладывал позавчера он сам, собственной персоной. Однако, забираясь на скалу, Олег видел, за что цепляться руками, куда потом можно будет поставить ногу. Теперь же приходилось действовать наугад — шарить ногой, пытаясь нащупать какой-нибудь уступ, переносить на него вес, совершенно не представляя, насколько он надежен. В результате уже на первых метрах ступни дважды соскользнули, и ведун чудом удержался на руках. На третий раз от неожиданного рывка пальцы выскочили из пыльной выемки, и Олег покатился животом по скале вниз, все быстрее, быстрее и быстрее.
«Хана рубахе», — промелькнула в голове тоскливая мысль, когда после нескольких метров скольжения не удалось ухватиться ни за какой уступ или выемку. Слева мелькнул вбитый в трещину клин с кольцом, через который была пропущена веревка, потом еще один — и только здесь сильный рывок ремня остановил его падение.
— Электрическая сила, — простонал Олег. — Неужели альпинистам все это нравится?
Болтаясь на пеньковом конце, он осторожно подобрался к основной веревке, обмотал ее вокруг руки, потом развязал узел на поясе…
— Ну где наша не пропадала… — и дернул веревку.
Где-то там, наверху, сплетенная из конопли толстая жила заструилась через кольцо, выскальзывая из него, и Олег снова поехал вниз по склону. Пять метров, десять, двадцать… Рывок!
— Ты откуда, господин? — вытаращила разноцветные глаза невольница, что оказалась на скале даже немного выше его.
— Ленивый я, — опять поморщился ведун от боли, на этот раз в плече. — Так быстрее получается. Ты давай спускайся. Я за тобой.
Девушка кивнула и продолжила перебирать руками, старательно шаря ногами по камню. Ее атласные штанишки на коленях и бедрах выглядели уже так, что впору было выбрасывать и покупать другие. Между тем до земли оставалось еще километра полтора, не менее. Ох, придется Урсуле из шаровар шортики делать!
Рабыня ушла метров на пять вниз, и Олег снова перебрался к веревке, глянул наверх. Скалы, от которых они начинали спуск, давно скрылись за изгибом склона, проложенную сотней Раджафа веревку теперь дворцовой страже было точно сверху не разглядеть. А коли так, то и мучиться ни к чему. Середин размотал веревку с руки, парным узлом связал ее с основным концом и уже без фокусов, просто перебирая руками, стал опускаться вслед за невольницей.
На узкую площадку в конце склона они спустились в сумерках. Ни стражников, ни купца с Будутой тут уже не было. Оно и понятно, у основного отряда был достаточный запас времени, чтобы сбежать вниз до расселины. Кому охота на узком козырьке над пропастью ночевать?
— Все, привал, — решил Олег, скидывая заплечную ношу. — В темноте под откос бежать — только ноги переломаем. Здесь отоспимся.
Он открыл мешок, достал рыбу, одну форелину протянул невольнице, вторую взял себе.
— Так к тебе точно никто не заходил, Урсула? Ни о чем не спрашивал?
— Нет, господин, — уже в который раз подтвердила она.
Это означало, что мудрый Аркаим по-прежнему не знал, на каком из алтарей начался обряд жертвоприношения и где его следует продолжать. Интересно, почему он столь нетороплив в своих поступках? Или он и вправду ждал, пока Олег со своей армией захватит Каим, столицу страны?
Хотя какая теперь разница? Мудрый Аркаим в плену, Урсула опять рядом с ним, и больше ей ничто не грозит. Теперь они смогут получить от Раджафа корабль, награду и уплыть отсюда так далеко, что никто и названий земель здешних знать не будет.
Закончив с рыбой, ведун вытер сальные руки о подол рубахи — неприлично, конечно, а куда денешься? Распустил узлы на скрутке, раскатал овчину, вытянулся во весь рост ногами к обрыву Урсула, выбросив обглоданные кости, пристроилась рядом:
— Как я соскучилась по тебе, господин, как давно тебя не было… — зашептала она.
Последние слова Олег услышал словно в тумане. День выдался слишком длинным и тяжелым. Ощутив под спиной мягкую овчину, в желудке сытость, а на душе покой, он и сам не заметил, как провалился в крепкий, словно удар дубовой палицы, непробудный сон.

* * *

О наступлении утра он узнал не по солнечному свету, ударившему по глазам, а по нежным прикосновениям горячих губ к векам, носу, подбородку, груди. Шаловливые пальчики забрались под подол рубахи, скользнули холодком по животу, губы опустились на шею, коснулись ключиц. Не открывая глаз, Олег приподнял руки и ощутил ладонями горячую бархатистую кожу.
— Урсула…
Она тихо хихикнула, потянула ведуна к себе, отрывая от овчины, попыталась стянуть с него рубаху. Получалось у рабыни плохо, пришлось ей помочь и стянуть одежду самому. Олег наконец-то открыл глаза, увидел прямо перед лицом розовые соски на сахарно-белой коже, потянулся к ним губами. Девушка застонала, прижала его голову сильнее, удерживала так несколько мгновений, а потом безвольно свалилась рядом. Середин тут же перевернулся, завис над ней сверху, глядя в ставшее почти незнакомым лицо. Куда делись выпирающие скулы, острый нос, пульсирующие на висках вены? Вместо них появились забавные ямочки на щеках, румянец предрассветного неба, легкая курносость.
Урсула по-своему восприняла его задержку — ведун ощутил прикосновение к своей плоти, направляющее ее во врата наслаждения, и сильным толчком выполнил желание невольницы. Девушка вскрикнула, скребнула его по бокам остренькими ноготками, изогнулась, пытаясь прижаться сразу всем телом, мелко задрожала. Олег тоже никак не мог остановиться, врываясь в нее, стремясь пробиться куда-то в недостижимую глубь, стать ею, слиться в единое целое.
Внутри стремительно нарастал огонь наслаждения — каким-то краешком сознания ведун сообразил, что сейчас будет взрыв, что все кончится, кончится до обидного быстро. Усилием воли он остановил буйство плоти, замедлил свои движения, начал останавливаться — рабыня недовольно зарычала, с неожиданной силой опрокинула на спину и оседлала уже сама. В спину под лопаткой больно впилась гарда сабли — Олег толкнул девушку, перекатываясь дальше, но Урсула не позволила ему снова стать хозяином положения, опять столкнула, гордо выпрямилась, упираясь ладонями в грудь и играя бедрами, не давая остановиться тому сладкому взрыву, что с каждым мгновением нарастал у Середина внизу живота…
— А-а-а-а!!! — Вместо волны наслаждения он почувствовал болезненный рывок: невольница дернулась со своего места, отскочила к овчине и упала на нее, вжимаясь в скалу и мелко дрожа — но теперь уже явно не от страсти.
— Вот зар-раза! — не сдержался Олег. — В такой момент!
Он приподнялся — и вдруг сообразил, что лежит на самом краю обрыва. Слева, на расстоянии вытянутой руки, начиналась пропасть глубиной в версту с изрядным гаком. Вожделение испарилось в ту же секунду. Молодой человек, не меняя позы, осторожно отполз в сторону и только в паре шагов от края поднялся на ноги.
— Й-я-а… В-вот… — попыталась сказать что-то девушка.
— Скорее я, — вздохнул Олег, нагибаясь за одеждой. — Последнее время боги любят со мною пошутить. Уж не знаю, к добру ли это или к беде. Ладно, давай спускаться. На земле будет спокойнее.
Пологий откос от скального козырька до расселины они миновали всего за час, большую часть преодолев на ногах и лишь изредка, когда крутизна становилась чрезмерной, придерживаясь за камни. В расселине еще оставались четверо стражников, ожидавших своей очереди на спуск.
— Мудрого Аркаима не упустили? — тут же поинтересовался Олег.
— Чего с ним сделается, чужеземец? Мы его еще наверху в потники войлочные замотали — так всю дорогу вниз, как на салазках, и катился. Токмо придерживали, дабы в пропасть не улетел.
— Молодцы, — усмехнулся Середин. — Будет вам от него титул и содержание по гроб жизни.
Посмеявшись такой мысли, воины смотали вместе щиты и мешки, переправили их вниз на отдельной веревке, после чего один за другим начали спускаться на землю.
— Последний спуск, — предупредил невольницу Олег. — И на этом наши горные приключения закончатся.
Урсула кивнула, зачем-то отряхнула свои продранные на коленях шаровары, взялась за пеньковый конец, перевалилась через край обрыва. Середин присел на корточки, любуясь красивым видом. Не такая красота, конечно, как на покинутом утром козырьке — но тоже неплохо. Когда еще такое увидишь? Альпинизмом ведун наелся досыта и испытывать подобное удовольствие еще раз не собирался. Хватит ему неприятностей и с нежитью земной, чтобы над пропастями на одной ниточке болтаться.
Ведун наклонился над обрывом, убедился, что, кроме невольницы, на веревке больше никого нет, крепко сжал шершавую пеньку и заскользил вниз.
Лагерь на камнях под скалой выглядел весьма аскетично: никаких костров, никаких палаток. Лишь составленные попарно щиты да развернутые подстилки, на половине из которых лежали люди с кровавыми тряпками на руках, ногах, а кое-кто — и с перемотанной через плечо грудью. На двух потниках лица раненых были закрыты. Любовод и Будута сидели бок о бок, неторопливо подъедая порезанное на тонкие ломти копченое мясо, рядом покоился туго перемотанный тюк, в котором Олег угадал законного правителя Каима.
— Сотник! — окликнул Вения ведун. Воин внял совету Середина, умылся и теперь выглядел вполне бодрым и совершенно здоровым. — Сотник, пошто мудрого Аркаима в таком виде держите? Горы позади. Развязали бы, пусть своими ногами топает. Чай, не изюм, чтобы в баулах возить. Младенцев — и тех хоть раз в день распеленывать надобно.
— Нешто не ведаешь, что колдун это сильный? — вскинул брови Вений. — Нет, чужеземец, коли он ни рукой, ни ногой шелохнуть не может, так оно и спокойнее. У нас стражников десять здоровых есть, как-нибудь донесем.
— А это что? — кивнул в сторону мертвых Олег. — Разбились?
— От ран умерли други, — вздохнул сотник. — Им покой был надобен, роздых на несколько дней. А им по веревкам да камням ползти пришлось. Раз от усилий раны открылись, два — вот и ослабли. Геций спустился, прилег на кошму, да и умер. А Иокам здесь, на скале с веревки упал. Еще трое там, наверху сорвались. То ли не удержались, то ли ослабли, али живота лишились да вниз покатились — рази теперь проведаешь?
— Да, — вздохнул Середин. — А я думал, тяжелее всего на подъеме будет. Однако же, Вений, засиживаться нельзя. Не такие горцы дураки, чтобы не догадаться, куда мы скрылись. Наверняка уже людей отрядили, чтобы скалы обойти и сюда выскочить. Места тут, конечно, непролазные. Но, коли поторопятся, еще сегодня нагнать смогут. А уж завтра — точно совершенно.
— Скоро выступим. Друзей наших павших земле предадим — и выступим.
— Где ты их тут похоронишь, сотник? Камни одни кругом!
— Я послал четверых воинов, чужеземец. Они ищут место, где земля есть. Коли до полудня не сыщут, придется в расселине камнями завалить, а как вернемся — пред великим Раджафом грех замаливать.
— Понял, — поднял глаза к небу ведун. До полудня оставалось еще часа три. — Ладно, подождем…
Середин отошел к своим товарищам, подхватил с тряпицы сразу три ломтя, сунул в рот, присел рядом:
— Ну как вы тут, нормально?
— Не томи душу мою, друже, — покачал головой купец. — Все добро наверху осталось, все до черепка гнилого! С чем домой возвертаться будем? С чем возвертаться? Уж ныне и не гадаю. Совсем гол остался. Рубаха на мне — и та с чужого плеча.
— Ничего, друже. В столицу вернемся, Аркаима Раджафу отдадим, получим награду достойную, да и тронемся потихоньку. Устал я, если честно, по здешним лесам бегать. Скоро лучше зайца местного все тропы вызубрю.
— Ой, не говори мне ничего, колдун, — зябко передернул плечами купец. — Не говори ничего.
— Как знаешь, друже, — хмыкнул Олег и ухватил еще ломоть.
— Бери, бери, боярин, — кивнул холоп. — Я наверху полную котомку набрал.
— Молодец, — скупо похвалил Будуту ведун, повернулся к поверженному правителю. Развязывать не стал, но подложил под голову скрутку из овчины, выдернул кляп изо рта: — А ты как — цел, мудрый Аркаим?
— Ты удивительно заботлив для предателя, ведун Олег, — с видимым облегчением выдохнул тот. — Я учту это, когда стану выбирать для тебя казнь.
— Может, тебе записать для памяти, мудрейший? Вдруг вспоминать только лет через сто понадобится?
— У меня хорошая память, смертный, — сообщил тот. — Не беспокойся.
— Легко сказать, коли вопрос такой важный, — усмехнулся Середин. — Ты не забудь, отдельная скидка за подушку, и еще одна за то, что кляп вытащил. Мяса дать? Глядишь, и вовсе на помилование заработаю.
— Я из твоих рук даже яда не приму, чужеземец… Кто это?
От кустов смородины, поправляя драные шаровары, приблизилась Урсула, присела возле спутников:
— Мне можно взять кусочек, господин?
— Это моя невольница, мудрый Аркаим. Та самая, которую ты хотел убить.
— Как я мог хотеть ее убить, если я ее первый раз вижу? Скажи, чужеземец, это правда, что у нее разные глаза?
— Убить, принести в жертву — какая разница?.. Погоди… Как первый раз видишь?
— У нее разные глаза, чужеземец? Синий и зеленый? Как у бога Итшахра?
— Подожди… — Олег вскинул пальцы к вискам, потер кожу. — Подожди… К тебе во дворец мы ходили… Да, без нее. Кто же потащит женщину, да еще рабыню, в покои правителя? За такое оскорбление и под топор угодить недолго… В мою светелку ты тоже не приходил. Разве пристало правителю страны шляться по таким конуркам, одарять визитами простых смертных?
— Женщина!!! — не дождавшись ответа, возопил Аркаим. — Женщина, подойди ко мне, и я одарю тебя самым большим изумрудом, что есть в моей сокровищнице!
— Я? — не поняла невольница, но почему-то встала, подошла к замотанному в войлок плененному правителю и даже склонилась над ним. — Ты звал меня, мудрейший?
— Да, да, да, восхитительная моя девочка! Да, это твои глаза! Это знак, это сокровище, это чудо! Это глаза бога, это глаза священного пророчества! Наконец я нашел тебя, женщина! Прекраснейшая моя! Я одену тебя в шелка и бархат, я украшу тебя золотом и самоцветами! Ты до самой смерти будешь ступать только по парчовым подушкам, которые станет подкладывать тебе под ступни сотня самых ловких слуг. Ты будешь есть только из оникса и яшмы, спать в пуховых постелях, ты станешь сидеть только на мехах, каждое твое слово будут записывать за тобой с этого дня и до самой смерти…
— …которая наступит в ближайшие дни, — прервал велеречивый поток Середин. — Тебе повезло, что он связан, девочка. Не то за твою жизнь никто не положил бы и половины беличьего уха.
Мудрый Аркаим взвыл и принялся отчаянно колотить головой по овчинной скрутке.
— Значит, великий Раджаф обманул меня, когда сказал, что ты намерен принести мою рабыню в жертву? — задумчиво произнес Олег. — Хотя нет, не обманул. Он всего лишь не мог себе представить, чтобы избранная, рождающаяся на Земле раз в сто лет, жила у тебя в доме, а ты бы не подозревал о ее присутствии. Забавно… Боги продолжают шутить. Да еще как! Получается, я примчался ее спасать, а вместо этого сам же тебе ее и показал? Да, боги ныне изрядно, изрядно позабавились. Надеюсь, теперь им захочется отдохнуть…
— Продай рабыню, чужеземец, — перестав биться в конвульсиях, вполне спокойным голосом предложил пленник. — Продай, я дам тебе за нее столько самоцветов, сколько она весит… Нет, я дам тебе столько, сколько ты сможешь унести!
Любовод застыл с полуоткрытым ртом, из которого торчал кусок мяса.
— Слушай меня, чужеземец. Я дам тебе за нее столько самоцветов, сколько вы сможете унести все, все вместе!
Купец издал какой-то сипящий звук, вынул кусок изо рта, шумно сглотнул, наклонился вперед:
— Ты это, друже… Невольница добрая больше двух самоцветов и на греческом торгу не…
— Остынь, Любовод. — Олег забрал у него мясо, надкусил с обратной стороны. — Посмотри, кто с тобой торгуется. Он муху с носа своего согнать не может, а ты на его сокровища дутые соблазняешься.
— Вы пленили мою плоть, — рассмеялся мудрый Аркаим, — но не мою сокровищницу.
— Все, все, садись, друже, — вдруг забеспокоился купец. — Урсула, и ты от полонянина отойди. Сядьте. Перекусите. Неча о полон всякий язык трепать. — И, значительно понизив голос, закончил: — Стража кругом, друже. А ну, слово лишнее услышат? Опосля перемолвимся. У меня до тебя и так разговор есть важный… Покамест молча сидите. Ни к чему нам уши лишние.
Путники замолчали, думая каждый о своем. Мудрый Аркаим тоже больше не выдохнул ни звука.
Воины Вения так и не нашли ни клочка пригодной для захоронения своих товарищей земли. Павшие стражники были отнесены шагов на сто вдоль скалы, уложены бок о бок в трещинке полуметровой глубины и заложены камнями. Говорить о «земле пухом» тут язык не поворачивался, но хотя бы от хищников, лис и грифов тела были укрыты надежно.
Быстро собравшись, небольшой отряд двинулся через кустарник, потом через новые каменные россыпи. Пленного стражники подвесили на веревочные петли и, перекинув их через плечо, несли по двое, сменяясь каждый час. На отсутствие кляпа во рту никто внимания не обратил: Аркаим благоразумно помалкивал, и уставшие люди особо к нему не приглядывались.
К вечеру путники добрались до скал. Олег, не имевший припасов, кроме сушеного мяса и сечки, подумал о том, что здесь, среди камней, можно было бы развести огонь, не боясь, что его заметят. Увы, ни одного дерева среди сухих, еще не растрескавшихся скал вырасти не смогло.
— Давай здесь устроимся, друже, — предложил Любовод, указывая на две соприкасающиеся вершинами скалы, основания которых расходились на добрую сажень. — Тесновато, зато ни с одной стороны не дует. Да и теплее в тесноте. Ныне уж не лето. Будута в ногах ляжет, как верный холоп… Ты мешок развязывай, не медли. Не то куска в темноте не увидим… А невольница твоя — в головах, дабы сны нам послаще снились.
В потемках было не до красоты, поэтому извлеченный из мешка холопа мясной орех, хорошо просоленный и подкопченный, просто разрезали на четыре куска. Любовод, откусив немного от своей доли, закрутил головой и еле слышно произнес:
— Бежать нам надобно, колдун. Бежать, и немедля. Завтра али послезавтра. Не то поздно будет.
— Как бежать, зачем? — не понял ведун. — Мы же все выполнили. Вернемся в Каим, получим от Раджафа награду, корабль, да и на Русь отправимся. Мы же все, что он желал, добыли. И брата его повязали, и осколок нашли… Ты нашел осколок?
— Да нашел, нашел, — отмахнулся купец, — не о нем речь. Едва мы вернемся, Раджаф нас убьет. Велит казнить. Всех. Ну разве что кроме холопа.
— Но он обещал…
— Да какая разница, что он обещал… — еще больше понизив голос, просипел купец. — Это же правитель! Все их обещания — что ветер морской. Пока вам по пути, он в радость, как переменился — токмо веслами махать успевай. Ох, избаловали тебя князья русские наградами да любовью своей. Им-то ты всем по нраву приходился. Как беда — золота отсыпь, ведун все сделает, а опосля уйдет тихо, не надобно ему ничего. Вот ты верить-то и привык. А Раджаф обманывает, обманывает, поганец. Я это враз почуял, когда он торговаться не стал. Видано ли дело — полста лет торговли беспошлинной! Да любой боярин от одного намека такого удавится. Я мыслил, хотя бы до пяти лет доторговаться. Коли совсем прижмет, то хоть до трех. А он со всей щедростью без счета отсыпал. А ты знаешь, когда люди самыми щедрыми бывают? Когда знают точно, что обещаний сполнять не придется. Когда вообще мошну развязывать не понадобится. С самого начала нас казнить собирается Раджаф. Но пока нужда в головах и руках наших имеется, терпит. Али забыл, для чего ему путники, в пророчестве помянутые, нужны? На плаху в тот же миг уложить!
— Этого не может быть… — не поверил ведун. — Он же клялся… Как можно дать слово — и обмануть?
— Легко. Коли ты князь, хан али каган — то легко. Про спасение страны помянешь, про нужды народа своего, коего тысячи тысяч, — да и нарушишь. Нешто, мыслишь, оставит он в живых девицу, кровь которой способна с трона его сбросить и страну с ног на голову перевернуть? Нешто оставит он жить того, кто знает, где и как делать это надобно?
— Подожди, Любовод, — забыл о еде Середин. — Зачем ему мы? Ведь мы привезем ему Аркаима! Раджафу больше не нужно будет его бояться.
— Подумай сам, друже, кого он предпочтет повесить. Чужеземцев без роду и племени, забредших на его земли, — али собственного брата родного, пусть даже с ним и случилась сильная размолвка? Опять же, колдун, коли нас казнить, зубы у мудрого Аркаима выдернуты будут начисто. Ничего он сотворить не сможет без алтаря тайного, без девицы с глазами разными да без осколка седьмого. А коли Аркаима жизни лишить — зубы-то останутся. И опасные, как и прежде. Ты, ты, колдун, разбудил их бога мертвых, не Аркаим. Стало быть, и все остальное ты сотворить способен. Кто же тебя отпустит, друже? Не безумен великий Раджаф глупость подобную сделать. Ты даже в порубе опасен будешь, ибо убечь способен. Нет, колдун. Раджаф каждого из нас на мелкие кусочки порубить прикажет, в разные концы страны эти кусочки отправит, да еще там, на местах, сжечь велит и пепел развеять, дабы уж точно никаких следов не осталось.
— Вот проклятие… — Чем дольше думал Середин над словами друга, тем яснее понимал, что тот прав, прав от начала и до конца. — Что же ты тогда в поход супротив Аркаима пойти согласился? Пошто на гору за мною лез — да молчал.
— Ты, никак, забыл, колдун, что товар наш в кладовой во дворце Аркаимовом лежал? Да и сейчас лежит. За ним, за добром своим, и пошел. Опять же, из столицы, из заточения никто бы нас так просто не отпустил. Убечь оттуда и думать глупо. А вот из отряда в походе отлучиться — это уж любой сможет. Особливо на обратном пути, когда стражей осталось всего-то ничего.
— Их все равно вшестеро больше, чем нас, Любовод, — покачал головой Олег. — Не управимся. Тихонько убежать тоже не получится. Нас слишком много, чтобы разом скрыться. Вений заметит. И уйти не даст. Понимает ведь, что великий Раджаф с ним за подобный промах сотворит. Тут никаким Аркаимом не откупишься.
— Да вижу я, вижу, — еще тише зашептал купец. — О том и речь веду. До леса день пути остался. Там, за деревьями… Да коли в темноте… Да неожиданно… Да коли Вений за нами следить не станет… Сами стражники внимания не обратят. Ты на них посмотри, они токмо об отдыхе думают, каждую версту, что до реки осталось, считают. И с нами за все время хлопот ни разу не случилось. А как ты сотню на гору смог поднять, то и вовсе зауважали, совсем своим считают. Нет, друже, без команды сотника нас никто не хватится. Пойдут вперед и не оглянутся…
— Ты, Любовод, слишком долго кругами вокруг мысли своей ходишь, — наконец не выдержал Олег. — Прямо скажи, чего задумал?
Купец наклонился к нему и зашептал самое главное на ухо.

В редкий сосновый лес отряд вошел уже к вечеру следующего дня. Могучие стволы вцеплялись похожими на паучьи лапы корнями в трещины скального грунта, что изредка перемежался травяными полянками либо могучими валунами, на которых места для жизни еще не нашлось. Как раз возле одного такого камня размером с двухэтажный дом и остановились люди на новый ночлег. Здесь хвороста для разведения огня уже хватало — но стражники слишком вымотались, чтобы тратить драгоценные силы на организацию костра. Тем более что еды у них пока хватало, варить ничего не требовалось.
Наскоро перекусив, Олег первым завернулся в овчину, позволив невольнице прижаться к боку. Как обычно в таких случаях, сон не шел. В голову лезли мысли о подлости великого Раджафа, лицо щекотали волосы девушки, со всех сторон доносилось необычайно громкое в ночи потрескивание деревьев, перекличка ночных птиц, голоса выставленных в дозор стражников.
Ведун только-только начал погружаться в дрему, когда его плеча коснулся купец:
— Пора, друже. Самая ночь, все спят до единого. Токмо стражник один за валуном бродит. А луна, луна из-за туч выбралась. Яркая, что свеча восковая.
Середин недовольно поморщился, перебрался через рабыню, подцепил оружие, опоясался. Сладко зевнув, он поднял лицо к черному, как траурное платье, небу, усыпанному бесконечными блестками, средь которых белым матовым прожектором красовалась луна. Что же, неплохо. Не нужно заговор на кошачий глаз творить.
— Где он?
— Там, дальше… Рядом с Аркаимом лежит, — шепотом ответил купец.
— Угу.
Тюк с пленником, выделяющийся среди спящих людей неестественной формой, лежал шагах в десяти, между двумя крупными воинами. Олег, стараясь не наступить на отдыхающих воинов, приблизился, наклонился над Вением:
— Сотник, вставай…
— My? — сонно приподнял голову воин.
— Вставай, сотник, разговор есть.
— Какой разговор, чужеземец? Ночь вокруг. Токмо нежити в такое время неймется.
— Ей самой, сотник. Давай отойдем, разговор есть. Срочный, важный. Идем.
— Чужеземец… — словно упрекнул Олега стражник, но поднялся, подхватил меч. — Здесь отчего не скажешь?
— Шуметь не хочу. Спят же все.
Вений встряхнулся, словно выбравшаяся из реки собака, помахал рукой дозорному и двинулся вслед за Олегом. Ведун торопливо обогнул валун, пригнулся, проскальзывая под ветвями усыпанной ягодами рябины, зашел за другой камень, отгораживаясь от лагеря еще одной преградой, и направился между соснами.
— Стой, чужеземец! — не выдержал сотник. — Куда идешь? К латам диким завести собрался? Давай, сказывай, чего хотел?
— Ну как знаешь, — обернулся Середин, отер правую ладонь о рубаху и вытянул саблю.
— Э-э… Ты это чего, чужеземец? — растерялся стражник.
— Не хотел зарезать тебя сонного, сотник, — пожал плечами Олег. — Предпочитаю честный поединок. Защищайся.
— Ты чего, чужеземец… обезумел? — попятился Вений.
— У тебя плохо с памятью, сотник. Али забыл, как вешал меня, как по твоей милости я дважды в петле под балкой дрыгался? Пришла пора платить. Защищайся.
— Но это был приказ великого Раджафа!
— Моей шее плевать, кто отдавал преступные приказы. Главное, что исполняли его твои руки. Впрочем, дойдет очередь и до Раджафа. А теперь — защищайся.
— Мы же… Мы же оба Каиму служим, чужеземец! Вместе Аркаима брали, вместе тяготы похода несли.
— Мы оба воины, Вений. Мы оба выбрали своим делом ратную работу, мы жили и учились ради сражений. Мы должны радоваться каждой возможности подраться! Чего же ты медлишь? У нас есть хороший повод для поединка. Так вынимай меч и дерись. А если трусишь, так и скажи. Закрой глаза, и я убью тебя быстро и не больно.
— Да будь ты проклят, юродивый! Мы одержали победу! Нас ждет слава и награды!
— А если я не хочу, чтобы награды, добытые моими потом и кровью, достались такому уроду, как ты? Палачу, подонку, отребью рода человеческого… — Олег вытянул саблю, пощекотал ее кончиком кадык каимца. — Ты сдохнешь здесь, ублюдок, ты останешься валяться без погребения. Дикие лисицы сожрут твою плоть, крысы поселятся в твоей голове, а черви…
Терпение сотника лопнуло — он выдернул меч, отбросил ножны, отступил на шаг и пригнулся, взявшись за рукоять двумя руками. Олег испытал легкое разочарование. Он, как честный человек, рассчитывал провести равный поединок. А тут такое… Неужели сотнику непонятно, что воин, удерживающий меч двумя руками, — это гарантированный труп?
Однако Вений так не думал — грозно взревев, он занес меч над головой, ринулся вперед и обрушил его на Середина. Ведун повернул саблю рукоятью вверх, чуть приподнял — меч скользнул по изогнутому клинку вниз и в сторону, а Олег тут же вскинул саблю навстречу, и острое лезвие уперлось сотнику в горло. Каимец замер, скосив глаза вниз.
— Ты думаешь, я с тобой шутки играю? — поинтересовался Середин. — Дерись в полную силу. Еще раз подставишься — зарежу.
Он отступил, опустил оружие, повернувшись правым боком к противнику, а левую ногу оставил назад, нащупывая ступней опору. Подняв меч, Вений попытался шагнуть ближе — но Олег вскинул саблю, едва не царапнув его по животу, и сотник отпрыгнул, впервые в жизни узнав, что в боковой позиции боец дотягивается клинком почти на полметра дальше, нежели при прямой стойке.
— А-а! — взмахнув мечом, сотник ринулся вперед, пытаясь нанести со всего замаха могучий удар на уровне пояса.
От такого выпада не пригнешься, да и парировать легкой саблей его нелегко. Но ведун вместо того, чтобы отскочить, оттолкнулся, сделал стремительный шаг вперед, заходя за линию удара, и его клинок, тонко пропев в воздухе, опять уперся в горло противника.
— Опять напрашиваешься, — покачал головой Середин, почесал лезвием горло сотника, опять отступил. — Ладно, последняя попытка. Давай, нападай.
— Сам попробуй…
— Как скажешь…
Олег подбросил клинок в верхнюю позицию, начал атаку сверху слева. Сотник попытался парировать секущий удар, метнул меч вверх и в сторону. Звякнула, сталкиваясь, сталь — ведун упал на колено, поддернул саблю к себе и резко толкнул ее вперед, под вскинутые руки, в левую часть груди. Переместить свой вдвое более тяжелый меч так же быстро каимец не успел — клинок вошел ему меж ребер почти на две ладони, и Середин отступил вправо, утягивая оружие за собой. Меч упал уже через пустое пространство, а на большее жизни сотника не хватило. Он опустился на колени, пытаясь опереться на щит, потом упал лицом вниз — ведун еле успел подставить ногу ему под переносицу.
Поединок окончился. Олег перевернул сотника на спину, осмотрел рану. Именно то, что нужно — крохотный разрез на уровне сердца, небольшое темное пятно. Коли не приглядываться, то и не заметишь. После похода одежда грязная у всех — пятном больше, пятном меньше. Главное — голова на месте. Ни широкого разреза поперек горла, ни вспоротого живота.
— А все же для сотника ты мог бы драться и получше, — похлопал мертвеца но плечу ведун, выпрямился во весь рост и простер над ним руку: — Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! Вставай, ты мне нужен.
Каимец вздрогнул, заскреб пальцами землю, потом подобрал руки под себя, оттолкнулся ими от земли, поднялся на колени и на некоторое время замер, покачиваясь. Затем опять упал вперед, но успел подставить руки, подтянул одну ногу, другую. Выпрямился полностью.
— Подбери меч, верни в ножны, — облегченно вздохнув, приказал Середин. — Иди за мной.
В лагере царили покой и безмятежность. Всего пара звонких ударов не разбудили никого из стражников, а если у караульного и появились дурные мысли, то он наверняка успокоился, увидев, как сотник возвращается назад вместе с чужеземцем.
— Стой здесь, — тихо приказал зомби Олег и громко закричал: — Все вставайте! Вставайте! Уходим! Уходим быстро, нас догоняют! Шевелитесь же! Быстро! Тревога, черные смолевники рядом! Скорее!
Разбуженные воины, услышав тревожные вести, вскакивали, поспешно скручивали потники, закидывали за плечи мешки.
— Скорее! Сюда скорее! Уходим! За мной пошли! Бегом, бегом… — не давая опомниться сонным стражникам, понукал их Олег. — Все уходим! Не отставать!
Ведун наклонился к уху невозмутимо стоящего сотника, приказал:
— Ступай в Каим, в столицу Каима, к великому Раджафу. Иди!
Вений повернулся и широким размеренным шагом двинулся через лес, уверенно переступая крупные камни.
— Вперед, вперед, не отставайте! — подгоняя воинов, двинулся за ним Олег, поминутно оборачиваясь и покрикивая: — Скорее, скорее! Черная сотня рядом!
Стражники торопливо нагоняли своего сотника и чужеземца, что помог им победить мудрого Аркаима, а теперь спас от возможной опасности, вытягивались за ним в длинную цепочку. Олег прошел так версты две, потом отступил в сторону, оглядывая людей и подбадривая их:
— Давайте, молодцы, немного осталось. Бодрее! Лучше быть вечером дома, чем утром в могиле. Погони не слышно — значит, успели, ушли. Давайте, держитесь. Еще чуток, и мы у реки…
Пропустив мимо себя всю колонну, Олег пристроился сзади, прошел еще с полверсты, время от времени зевая и кашляя, потом еще столько же, но уже молча. А затем, увидев толстую сосну, отступил в сторону и прижался к ней, прислушиваясь к удаляющимся шагам.
Тихо все… Никто ничего не заметил, никто тревоги не поднял. Поднятым среди ночи и шагающим через ночь людям не до того, чтобы головой крутить или оглядываться. Шагай и шагай, хлопая глазами и мечтая о близком отдыхе.
Интересно, когда они заметят обман? Может, когда зомби, не знающий усталости, уйдет вперед, а они отстанут? Или когда мертвец, дойдя до реки, просто влезет в воду, не думая о лодках и переправах? Или когда парочка, несущая пленника, начнет возмущаться, так и не дождавшись команды на пересмену? В любом случае, до рассвета не разберутся. А там возвращайся, не возвращайся — будет поздно. Ищи ветра в поле!
Он повернул назад, ускорил шаг и через полчаса снова оказался на месте брошенной стоянки. Медленно прошелся по прогалине, глядя по сторонам — его спутники должны были собраться, отойти в сторону и ждать возле лагеря. Ноги наступили на щит — их валялось на камнях даже два. Один, видимо, сотника — мертвецу и в голову не пришло подбирать свои вещи, — другой забыл кто-то из воинов. Олег окинул щиты оценивающим взглядом, выбрал тот, что поцелее, повесил на плечо. Поискал свой заплечный мешок и овчину. Их не было — видать, спутники забрали с собой.
— Любовод, ты где? — негромко позвал Середин. — Отзовись, не вижу, куда вы спрятались. Я один, стражники утопали.
Под деревьями за валуном поднялись три фигуры — в лунном свете ведун без труда узнал Будуту, купца и невольницу, повернул к ним. Любовод помахал рукой, развернулся и быстрым шагом пошел вдоль горной гряды. Холоп с Урсулой затрусили следом.
— Вот архаровцы, хоть бы подождали… — Повышать голос Олег все-таки не рискнул, не желая привлекать внимание возможных недругов. — Им хорошо, они тут почти час кверху пузом валялись. А я со стражниками уже поллеса истоптал.
Ведун попытался нагнать товарищей — но те шли так же быстро, как и он, едва не переходя на бег. Через четверть часа Середин выдохся и прекратил эту глупую гонку, сбавив шаг:
— Да подождите же, электрическая сила!
Из троицы никто на его голос не оглянулся, однако пошли они заметно медленнее. Прошагав с версту, ведун немного пришел в себя, опять двинулся быстрее — ускорили шаг и его спутники.
— Эй, Любовод! Будута! Меня обождите! Спутники не оглянулись, словно сговорившись демонстрировать ему свое пренебрежение.
— Урсула, сюда иди! — уже в голос приказал Олег. Но даже рабыня не соизволила оглянуться… Что было весьма и весьма странно.
Ведун резко остановился — трое людей тоже замерли. Он сделал пару шагов — они тоже пошли. Он повернул влево — они развернулись, приветственно замахали руками. Но стоило направиться в их сторону — все дружно устремились куда-то на север.
— Проклятие! — зло сплюнул Олег. Он уселся на ближний камень, обхватил голову руками.
В отряде, возвращавшемся в Каим, поставить морок, да еще такой качественный, могли только двое. Он сам — и законный правитель, изгнанный братом с отцовского трона, верный поклонник повелителя мира мертвых, зеленого бога Итшахра, хозяин горного дворца, мудрый Аркаим. А коли так, было понятно, чей щит остался валяться в лагере: пока Олег разбирался с сотником, Любовод освободил Аркаима и вместо него замотал в тюк кого-то из стражников. Мудрый Аркаим, пусть и оставшийся стараниями ведуна без магического кристалла, обладал достаточной силой и знанием, чтобы заморочить головы двум десяткам усталых людей. Они подмены не заметили, пошли, как крысы за дудочником, вслед за ведуном, а четверо предателей — в другую сторону. Для Олега же они оставили морок — чтобы ведун не распознал обман слишком рано и не пошел по их следу.
— Хотя какой след на камнях? Перестраховались просто… — Середин раздраженно сплюнул. — Ну Любовод, ну друг. Сын русалки. Похоже, предложение взять столько самоцветов, сколько он сможет унести, оказалось слишком тяжким для купеческого нутра. Продал. И меня продал, и Урсулу. Вот уж от кого не ожидал, так не ожидал. Хотя, конечно, и самоцветы не каждый день пудами отмеряют.
Утреннее солнце высветило сахарную вершину горы, граница света и тени быстро покатилась по скалам вниз. Олег повернул голову к мороку. На свету трое его спутников стали полупрозрачными, затем дымчато-белесыми, а под прямыми лучами и вовсе испарились, так и не перестав приветственно помахивать руками.
— Да, — вздохнул ведун. — Сколько раз я говорил, что щит да сабля — вот и все мои друзья! С ними и остался. Ну Любовод, ну ловкач… Где же тебя теперь искать?
Вопрос… Как найти человека в незнакомой местности, в стране, о которой пока еще мало что знаешь? Особенно если ему помогает неплохой местный колдун?
— Хотя чего это я? — передернул плечами Середин. — Если с ними Аркаим, куда они пойдут? Конечно, во дворец! Тем более что морок заманивает меня в противоположную сторону. Ладно, форы у вас всего часа четыре, а идти до входа в селение не меньше двух дней. Посмотрим, кто быстрее ноги переставлять умеет…
Олег поднялся, поддернул щит, удобнее устраивая его на спине, и быстрым шагом направился в сторону трехглавой горы. Да, разумеется, всего три дня назад он зарекся заниматься альпинизмом раз и навсегда — но что поделать, коли боги решили шутить? Мудрый Аркаим вряд ли захочет пользоваться столь трудным и рискованным способом, чтобы вернуться домой. Его и через ворота с почетом впустят. А вот Олега вряд ли станут встречать медом и розами. Тем более что ополченцы наверняка уже обошли гору и рыщут где-то с этой стороны в поисках нападавших. Сунешься в обход, им навстречу — наверняка попадешься, как кур в ощип.
Разумеется, хозяин горного дворца теперь знает про путь через верх — но успеет ли он предупредить своих ополченцев о возможном визите непрошенного гостя? Они-то уверены, что враги бегут и их нужно просто настичь, а не караулить у собственных дверей. Сейчас, без кристалла на голове, способности Аркаима ослабли раз в пять, а то и в десять. А фора всего в четыре часа — не так уж и велика, если на обход понадобится минимум лишний день.
Конечно, мудрый Аркаим позаботится об охране, запасется стражей и телохранителями… Но это еще не означает, что ему удастся уклониться от разговора по душам. Хотя нет — какой спрос с человека, всего лишь спасавшего свою шкуру? Побег — это маленькая и, пожалуй, честная победа. А вот Любовод… С ним разговор будет особый. Охраны купцу достанется меньше — коли она вообще будет. Зато вопросов получится больше…
При желании преимущество можно найти во всем — даже в полном отсутствии еды. Без припасов Олегу не нужно было останавливаться на перекус, да и вечером встать на ночлег он не торопился. Потому и до знакомой скальной стены добрался всего за день. Даже быстрее — потому что до заката успел подняться до первой расселины и мерз до утра уже там. Что поделаешь, осень входит в свои права, на ночь уступая их дедушке Морозу. Еще не набравшему полную силу — но уже достаточно неприятному.
Новый день дал ему достаточно времени, чтобы забраться на узкий козырек, а оттуда — наверх, до самых скал. Теперь Олегу не требовалось вколачивать клинья в трещины на скалах, таскать веревки, искать опору, вязать узлы. Просто хватайся за веревку да лезь. Правда, последние метров пятьдесят опять пришлось ползти на брюхе с риском сорваться вниз — но ведь не километр же! Пройдя между скалами, он быстро добрался до ущелья с дворцами, однако, хотя день был еще в разгаре, спускаться не стал. Быстрый подъем отнял слишком много сил, и к тому же Середин элементарно хотел спать. Поэтому, собрав раскиданные скрутки с потниками, подстилками и кошмами, оставшимися после погибших воинов, ведун соорудил себе мягкое, теплое гнездо, забрался в него — и даже пустой желудок не помешал ему мгновенно провалиться в объятия Морфея.

На рассвете ведун подобрал два мешка, также потерявших своих хозяев, намотал на ладони, выпустил вперед веревку, с помощью которой вытаскивал Урсулу, схватился на нее и заскользил вниз.
В ущелье уже были убраны все следы недавней сечи — ни крови, ни трупов, ни оружия. Разве только зарубки на стволах деревьев в саду да вырванная местами до камня трава напоминали, что совсем недавно тут творилось что-то неладное. Молодцы каимцы, неплохо потрудились.
Олег перебросил щит из-за спины в руку, обогнул слева яшмовый дворец, шагнул в знакомую сандаловую дверь.
— Ау-у, хозяин! Ты здесь? Встречай гостя! — громко позвал ведун и уже тише добавил: — Упаси тебя боги сказать, что Урсулы больше нет…
В сумеречном зале царила тишина — только порывы ветра залетали в зал, тихонько посвистывая в вычурных подсвечниках. Похоже, фора мудрому Аркаршу не помогла: Середин успел попасть наверх первым.
— Стой! Стой, кто таков!
Олег улыбнулся, удовлетворенно кивнул и вышел из дворца. Через сад к нему бежали трое парней лет двадцати с только-только пробивающимися усиками. Прекрасная Мара — это же дети! Кто дал им в руки мечи? Неужели он сам был таким всего лет пять назад?
— Стой! — запыхавшись, остановились в трех шагах мальчишки. Щиты повисли на вытянутых руках, ничего не прикрывая, шапки с бронзовыми пластинами наверху не завязаны, мечи болтаются спереди, мешая нормальной ходьбе. — Стой! Кто таков? Отдай оружие!
— Я ищу правителя, служивые, — как мог дружелюбнее улыбнулся Олег. — Он мне очень нужен. Где сейчас мудрый Аркаим? У него были гости. Коли хозяина нет, я согласен встретиться с ними.
— Дай сюда свой меч! — звонким голосом потребовал паренек, что стоял в центре. Он был на голову выше двух других и, наверное, мнил себя главным.
— Послушайте меня, смертные, — тихо попросил Олег. — Я воин, ратник. А вы все вчера только от мотыги. И вас всего трое против меня одного. Ответьте мне, и я вас не трону. Против вас у меня на душе зла нет.
— Меч сюда немедля! — взялся за рукоять своего оружия главный мальчишка. — Не то мы тебя враз в поруб посадим.
— Послушайте, друзья мои, — еще более дружелюбно попросил ведун. — Давайте не станем ссориться. Вы просто…
— Вяжи его! — Высокий паренек выхватил из ножен меч и вскинул над головой, словно намеревался кинуть в атаку полновесные легионы. Видать, мечтал об этом красочном моменте еще с того часа, как первый раз увидел закованного в чешуйчатую броню черного смолевника. И смотрел в этот торжественный миг он не на врага, а на свою руку со сверкающим клинком.
— Зря вы… — Олег рванул саблю из ножен вверх, но не над головой, а лезвием вперед. Закаленный клинок чиркнул по краю опушенного щита, вспорол рубаху на груди красавчика и глубоко врубился сквозь обе челюсти в череп врага. Паренек, так и не опуская руку, повалился назад, а ведун уже рубил левого противника. Тот успел вскинуть щит, тем самым закрывая себе обзор — Середин упал на колено, резко двинул вперед своим, краем деревянного овала врезаясь в открытую голень, тут же вскочил, повернулся к последнему, третьему мальчишке.
— А-а-а!!! — Тот вскинул над собой меч, подбежал, попытался рубануть гостя прямо по голове.
Олег гардой сабли толкнул щит врага, поворачивая его и лишая паренька возможности удара, а свой вскинул вверх, но не плашмя, а ребром, метясь чуть ниже кулака слишком высоко поднятой руки. Послышался легкий хруст — перелом запястья; мальчишка взвыл от боли. Ведун уже без опаски нажал на верхний край его щита и прямым в челюсть опрокинул на траву, наступил ногой на грудь, кончик клинка упер вояке в горло:
— Ну что, продолжим схватку? Или лучше побеседуем?
— Больно…
— На войне это бывает. Вы ведь в войну решили поиграть? Ну так привыкайте… Так что, друг мой, мудрый Аркаим здесь?
— Его… Его похитили…
— Кто?
— Неведомо… Мужики наши в погоню кинулись. За горой, сказывали, чужаки спустились.
— А вас, стало быть, в охране оставили? Вас только трое?
— Больше… Еще на стене дежурят… После ночи многие отдыхают…
— Многие? — усмехнулся Олег. — Дай угадаю… Многие — это человек пять? И все, небось, такие же пацаны, от которых в стычке пользы никакой, али старики немощные. Так?
Паренек промолчал, сберег тайну.
— Значит, не вернулся еще Аркаим… — задумчиво повторил Олег, возвращая саблю в ножны. — Ладно, подождем. Только не здесь. А то вы ведь меня сонного повяжете, по глазам вижу. Ничего, придумаю что-нибудь.
Он отпустил мальчишку, присел возле первого паренька, пощупал пульс:
— Стучит… Теперь месяц только кашку жидкую через трубочку кушать будет. Может, хоть после этого копать грядки ему понравится больше, нежели махать мечом.
Третий из ребят его особо не беспокоил — перелом закрытый, срастется за две недели без всяких осложнений.
— Кра-а…
Олег вздрогнул от неожиданного возгласа над головой, поднялся. Пепельно-серый орел с матерчатой сумкой на груди сидел на крыше яшмового дворца и, с какой-то легкой насмешливостью склонив голову, разглядывал ведуна, время от времени перетаптывая лапами.
— Что смотришь? — скривился Олег. — Видишь меня, мудрый Аркаим? Так вот знай: никуда ты от меня не спрячешься. И если ты хоть пальцем тронешь мою рабыню, тебя не спасут никакие боги. Понял?
— Кра-а… — Кумай упал вперед. В последний миг расправив крылья, он бесшумно скользнул у ведуна над самой головой, развернулся и, так и не сделав ни единого взмаха, исчез за дворцом.
— Лети, лети, — кивнул ему вслед Олег. — Все хозяину расскажи. А я тут пока погуляю, с делами насущными разберусь.
Середин бодрым шагом дошел до большого дворца. За правой дверцей, уже возвращенной на петли, отыскал дверь в кухню, заглянул внутрь и вежливо улыбнулся:
— Давайте, смертные, соберите мне припас в дорогу дней на пять. И сейчас поесть чего-нибудь быстро организуйте, а то я голоден. Давайте быстрее, я тороплюсь.
Он отступил, прошел по пустым коридорам, вернулся к двери, поднялся на второй этаж и там почти сразу поймал за ворот какую-то служанку:
— Эй, милая! Пообносился я чего-то за эти дни. Принеси мне новой одежды, сапоги. И какую-нибудь теплую накидку, а то уже холодно. Мудрый Аркаим разрешил. Только быстро: одна нога там, другая на кухне, я буду там ждать. — Олег отпустил женщину и добавил: — Только не злите меня! Не то вырежу всех к лешему от первого этажа и до крыши. У меня сегодня настроение плохое. А Аркаим ваш меня потом простит. Он добрый…
Тетка кивнула, потрусила к внешней стене. Ведун же, как и обещал, спустился в кухню. Здесь его уже ждала большая ношва с густым и горячим темно-красным варевом, от которого за три шага несло жгучим перцем. Олег ощутил, как рот наполнился слюной, и поскорее присел к столу, доставая из замшевого чехла увесистую серебряную ложку.
К тому моменту, когда в миске показалось дно, дверь приоткрылась, в нее заглянул седобородый горбатый мужичок, посмотрел на Олега, задумчиво почесал нос и отстранился. Трудно сказать, что разглядел он в незваном госте. Может, человека, который в почете и уважении прожил во дворце почти полный месяц. Может, лихого рубаку, что несколько дней назад рубился здесь со смолевниками и разгонял слуг по этажам. А может, просто злого вооруженного типа, с которым в отсутствие приличной охраны лучше не ссориться. Во всяком случае, сразу после его кивка на кухню зашла служанка, положила стопку одежды, сверху кинула войлочные сапоги с пришитыми на подошву толстыми кусками кожи.
— Мешок собрали? — стягивая с себя одежду, поинтересовался Олег.
На стол рядом с пустой ношвой опустился плотно набитый мешок с полпуда весом.
— Молодцы. При случае замолвлю Аркаиму за вас словечко.
Ему никто не ответил. Наверное, не поверили.
Бросив грязное, истрепанное о камни тряпье на пол, Олег переоделся в чистую, свежую одежду, пахнущую хвоей и ландышами. Разумеется, ради такого случая не мешало бы и умыться, ванну принять — но требовать такое было бы уже полной наглостью. Сапоги пришлись по ноге впору, облегая, может быть, слишком туго — но ведь это войлок, разносится. Накидка была шерстяной, да еще и подбитой изнутри каракулем. В общем, хоть в снегу в ней ночуй — не замерзнешь. Для рук по бокам имелись две прорези, а застегивалась она на груди двумя аграфами с крупными рубинами — на горле и на уровне солнечного сплетения. Но без ворота. А может, ключник здешний дорогой воротник спрятал, пожалел для бродяги хозяйского добра.
— Ну, спасибо этому дому… — Накидку Олег повесил на левое плечо, застегнув верхний аграф над правой ключицей. Мешок забросил на правое — его скидывать быстрее, коли рубиться придется. Поверх мешка за ременную петлю повесил и щит. Тяжело, конечно, но без него никак. — Прощаться не стану. А то как бы боги опять пошутить не захотели. Удачи вам во всем.
Он вышел во двор, раскрыл внутренние ворота, наружные и ступил на карниз.
Несколько дней, проведенные на горных склонах, притупили страх высоты, и по узкой тропе Олег шел спокойно, прямо посередине, поглядывая то на поселок внизу, то на дорогу у наружной стены селения. Очень ему хотелось, чтобы вдруг появились из ворот Аркаим и Любовод с прочими спутниками да стали подниматься навстречу, не подозревая об опасности. Интересно, каково бы было правителю покружиться в своем боевом танце здесь, над пропастью, на тропке в полтора метра шириной?
Увы, законный правитель Каима и прочие беглецы так и не появились. Олег спустился в долину, прошел до ворот и, не вызвав никакого любопытства у трех скучающих привратников, вышел наружу. Спокойный, опрятно и богато одетый, идет из дворца в одежде, которой мудрый Аркаим иногда одаривает приближенных. Чего тут может быть странного?
Слишком близко от селения ведун останавливаться не рискнул. Он прошел по тракту около версты, и лишь когда лес вплотную подступил к дороге, свернул к зарослям орешника, густо покрывающим пологий взгорок. Это было идеальное место: сухо, хороший обзор, и в то же время с дороги ничего под ветвями не разглядеть. Теперь оставалось только ждать.

Ищейка

Забеспокоился Олег на третий день. То есть и в первые два дня ожидания под кустами он удивлялся, что ушедшие вперед спутники так долго не могут добраться до дома. Но на третий день пополудни на обычно почти пустынном тракте показались десятки вооруженных мужиков, медленным шагом едущие к городу. Именно мужики, а не воины — у кого копья у стремени, у кого сулицы, кто с саадаком на крупе, кто вовсе без ничего, кто с мечом, кто с топором, а кто и с косой, ровно смерть бородатая. Доспехов не имелось ни на ком, но шапки у многих людей были прикрыты сверху бронзовыми или железными пластинками, а науши вырезаны из толстой сыромятной кожи. В общем, ополчение. Причем, как посчитал ведун — больше шести десятков. Учитывая обстоятельства, отряд довольно крупный — не меньше половины мужчин, что в селении такого размера могут проживать. Едва не поголовный призыв.
Ни какой-либо добычи, ни пленных ополченцы не везли. Олега это не удивило: скрылись от погони стражники, он же сам и гнал их ради этого нещадно.
Но вот почему вместе с отрядом не возвращался мудрый Аркаим? Неужели не встретили мужики правителя, что навстречу им идти был должен? Неужели сам правитель на них не вышел? Где же он тогда вообще? Куда провалился? Ведь либо сам, либо с ополченцами, но давно уже обязан был до дома добраться, все сроки прошли!
— Где же тебя носит, мудрейший? Куда ты смылся?
Олег дождался, пока колонна пройдет к поселку, сорвал со свисающих до земли веток несколько орешков и перевернулся на спину, пытаясь собраться с мыслями.
Куда же мог пропасть правитель здешних отверженных земель? Может быть, невольница уже проболталась, где именно впервые познала любовную близость, и теперь мудрый Аркаим, зная, на каком из алтарей начался обряд жертвоприношения, стремится туда, чтобы завершить таинство? Нет, вряд ли… Сунуться на берег, принадлежащий его братцу, в одиночестве, без оружия, без магического камня, без атрибутов для богослужения, да даже без банальной жратвы, наконец, — слишком уж глупо. Проще вернуться, собраться и поехать на место во всеоружии.
Тогда, может, он все же вернулся к себе во дворец, но сделал это незаметно? Тоже странно. Наверх ведут только два пути: веревка и эта вот дорога. К веревке, имея в запасе лишних четыре часа, они должны были выйти первыми. И тогда они встретились бы на склоне либо наверху. Не может же правитель в собственном дворце прятаться по кладовкам, скрываясь от слуг и гостей! Нет, там Аркаима не было. По дороге он не проезжал. Тогда где?
— Да где угодно! — сам себе зло ответил Середин. — Пиво пьет в пещере, купается на пляже с подогревом, впал в спячку до весны — все что угодно быть может! Я же про него ничего не знаю. Ровным счетом ни-че-го! Просидел тут, как дурак, три дня. Теперь и вовсе никаких следов не найти…
Он кинул в рот пару орехов, расколол, выплюнул в ладонь и принялся разбирать шелуху, прикидывая, как все же можно вычислить хитрого здешнего колдуна. Понимание невозможности этого его никак не устраивало — ведь жизнь Урсулы, пока она находилась рядом с Аркаимом, висела на волоске. Ее жертвоприношение было неизбежным. Неизбежным. Вопрос лишь в том, как скоро оно сможет осуществиться.
Жалко, что он не ищейка. Судя по тому, сколько копченого мяса захватил с собой холоп, шлейф из его аромата должен висеть за Будутой не меньше месяца.
Олег замер, оценивая промелькнувшую мысль.
Да, конечно, по запаху он никого найти не сможет. Но, может быть, есть что-то, доступное и его ощущениям? Хоть у одного из беглой четверки — у холопа, у купца, у невольницы, у правителя? Хоть что-нибудь! Запах, магнетизм, духовное влечение, кровь, приметные вещи, цвет..
— Стоп! — Олег сдул ореховую шелуху, кинул ядрышки в рот, прожевал. — Кровь! Мы все замараны кровью. А я знаю одного очень упрямого охотника, умеющего учуять кровавый след даже через всю планету. Медный страж!
Магическое порождение Раджафа, непобедимый, неуязвимый воин, самый неподкупный судья и неумолимый палач в одном лице. Путники уже дважды успели столкнуться с этим монстром. Первый раз он, утопив обе ладьи Любовода, выследил и перебил всех моряков, что замарали свои руки кровью, когда разоряли кое-какие деревушки на берегу реки. Страж преследовал преступников, хотя они заметали следы, улепетывали со всех ног, хотя Олег смог заманить его в болото и утопить там с головой! Все равно выбрался, выследил, настиг и покарал!
Второй раз медный страж погнался уже за ними — за ним самим, Любоводом, Ксандром и холопом. Погнался, можно сказать, ни за что: они в честном поединке перебили каимский дозор. Битва как битва — к тому же дозорных было вдвое больше. Разве за победы на ратном поле можно судить, как за убийство?
Но с медным стражем невозможно договариваться — монстр двинулся за ними, загнав тут неподалеку на могучий валун, а Олег, вспомнив удачный заговор, взял да и прибил его следы.
— Так теперь и торчит чудище Раджафа где-то тут, рядышком, — усмехнулся ведун. — И хочет нас всех нагнать, да не может с места сдвинуться. Уж оно-то Любовода чует, можно не сомневаться. И Будуту чует. И Ксандра, конечно, тоже… Но ведь кормчий далеко, он в Каиме, раненый лежит. Медный страж в первую очередь нападет на тех, кто будет ближе. А ближе всех… Ближе всех, выдергивая гвозди, буду я… — сделал окончательный вывод Олег. — Но ведь ищейка-то как хороша, грех не использовать. Ладно, чего-нибудь придумаю.
Середин кинул недоеденные орешки в развязанный заплечный мешок, затянул узел. Привычным движением забросил за спину котомку и щит, поднял накидку и двинулся к дороге. Она заканчивалась как раз у речной отмели, с которой путники и удирали от стража в последний раз.
Никакого общения, кроме взаимных набегов, между Каимом и землей отверженных, не признающих уговора, не имелось. Поэтому по мере приближения к реке, разделяющей оба мира, дорога становилась все менее и менее нахоженной. Вправо и влево от нее отворачивали тропинки, ведущие, наверное, к бортням, делянкам, грибным местам или уловным омуточкам. Эти тропинки словно высасывали из тракта силу, и в конце концов он превратился в такую же полузабытую, поросшую травою тропу, как и все остальные. Оно и понятно: ходить в набеги по одному и тому же пути глупо — противник либо засаду организует, либо крепость поставит. А коли разными путями бродишь — то и дороги нормальной нигде пробить не получится.
Заметив в стороне от тропы высокую старую ель, Олег свернул к ней, без труда нашел длинную еловую шишку с растопыренными чешуйками, чуть дальше обломил с болезненного вида ольхи нижнюю сухую веточку. Собственно, это было почти все, что требовалось для магического ритуала. Порыв ветра принес аромат свежести — Середин не стал возвращаться на тропу, двинулся на запах и вскоре разглядел впереди между деревьями серебристые проблески воды.
Оказалось, он попал аккурат туда, куда и хотел — за рекой, вытянувшись на две сотни метров между изгибами русла, желтела истоптанная сотнями копыт песчаная отмель. Остов искалеченного судна валялся по ту сторону отмели, брошенный первым плотик — по эту. Никаких дозоров на берегу не имелось — если порубежники Раджафа и караулили врага, то где-то дальше, на лесных тропах. А может, сейчас, после разрушительного похода ведуна и его мертвой армии, каимцам стало не до границ, бросили пока на самотек. Кого им бояться? Дальних соседей они успели запугать так, что и близко не подходят, а ближние… С ближними они уже столько крови напускали, что по обе стороны реки особых сил для нападения не осталось.
Впрочем, переправляться на ту сторону в планы Олега не входило. Подобрав по пути несколько валежин, он свалил дрова у кромки воды, срезал с одной из палок немного щепок, пару других распушил «елочкой». Достал из поясной сумки кресало и пучок мха, опустился на колени, несколько раз чиркнул огнивом. Когда возле упавших на сухой мох искр закурился слабый дымок, ведун наклонился, осторожно его раздул до слабого огонька, сверху положил щепки, а когда огонь перебрался на них, уже увереннее добавил «елочки», и накрыл сверху палками валежника. Пока костер разгорался, Середин отломил от осиновой веточки четыре одинаковые палочки, заточил, вогнал их в шишку под коричневые чешуйки.
— Палка, палка, огуречик, получился человечек…
Разумеется, эта фигурка мало походила на те тряпочные или восковые куклы, которые обычно применяются в магии, — но тут главное не материал, а хотя бы отдаленное внешнее сходство. Для идентификации с человеком используются другие, более важные признаки. Наводить болезни, повреждать внутренние органы, лишать зрения он себя не собирался, а для общей цели сойдет и такая сикарака. Отложив фигурку, Олег разделся догола, сложив одежду стопочкой на выпирающий из земли сосновый корень, попробовал рукой воду в реке:
— Холодная, зар-раза… Что же все так не вовремя нынче происходит? — Ведун немного поколебался, потом сбегал в лес, насобирал еще валежника, свалил его весь на разгорающийся костерок. — Ну теперь не пропаду.
Он подобрал куколку, легонько потер ею под мышками, пропитывая своим потом, выдернул из головы пару волос, намотал на фигурку в верхней ее части, кольнул кожу на запястье ножом, мазнул шишку-тельце капелькой крови:
— Тебя, человечек, плоть от плоти моей, кровь от крови моей, имя от имени моего, в мир земной отпускаю. Оставляю тебе свою голову, свою жизнь, свою судьбу. Будь покорна, не ропщи, новой доли не ищи. Нарекаю тебя отныне именем Олег, рода Сварогова, по крови Серединым. Нарекаю тебя водой, — ведун плеснул на куклу немного воды из реки, — нарекаю тебя землей, — он присыпал куклу песком, — нарекаю тебя огнем, — ведун пронес куклу над пламенем костра. — Благословляю на долгую жизнь со счастьем и радостью, с бедой и невезением, с друзьями и знакомыми, с ворогами и недругами. Ступай по миру, ищи свою долю…
Середин осторожно положил куклу на воду и пустил плыть вниз по течению. Если повезет, за пару дней фигурку километров на двести унесет, и медный страж на нее уже не отреагирует.
— Ну а теперь настала очередь очищаться другому, пока еще безымянному существу…
Ведун тяжко вздохнул, шагнул в воду и, не оттягивая самого страшного момента, ухнулся в нее с головой. Высунул наружу лицо, торопливо забормотал:
— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким. Под небом синим, в ночи черной В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Ты, вода, на месте стоишь, а волны гоняешь, о берег швыряешь. Забери, вода, мои обиды, разбей о высокие камни, смой в глубокий омут. Забери, вода, чужое наносное, глаз черный, слово злое, судьбину горькую, слезы неплаканные, слова гневные, мысли черные. Как травы тобой омываются, так смой с меня слово темное, взгляд недобрый, кровь чужую. Пусть спадет с лица белого, с сердца тоскучего, с души горестной. Унеси, вода, грязь земную, пыль дорожную, слово злое, глаз черный, хворь и беду, боль и тоску. Унеси, вода, в речку быструю, в моря дальние, окияны глубокие. Отныне, присно и вовеки веков.
Уже постукивая от холода зубами, ведун выбрался на берег, передернул плечами:
— А тебя, душа невинная, тело ничейное, нарекаю отныне именем Владимир. Нарекаю тебя водой, — он плеснул себе на макушку воды, — нарекаю тебя землей, — бросил туда же песка, — нарекаю тебя огнем… — Ведун разбежался и перепрыгнул уже высоко разгоревшийся костер. — Благословляю на долгую жизнь со счастьем и радостью, с бедой и невезением, с друзьями и знакомыми, с ворогами и недругами. Ступай по миру, ищи свою долю… Ой, мама, как холодно!
Однако Олег все равно прыгнул в реку еще раз, сполоснул голову от песка и только после этого выпрямился перед огнем, пропитываясь его теплом.
По идее, с этого момента все колдовские, энергетические гадости, а также проклятия и наветы, направленные в его сторону, должны уплыть вслед за фигуркой, получившей его имя и его ауру. В то время как он, очистившийся от накопленной грязи и получивший новое имя, для любого магического существа становился совершенно другим человеком. Любые проклятия, направленные на некоего Олега Середина, на колдуна, поднимавшего мертвых или рубившего дозорных у излучины реки, теперь его не найдут. «Адрес» на ауре у него теперича другой.
Медный страж, выходя на охоту, своих жертв внешне не видит. Значит, идет по «энергетическому следу», по колдовскому образу, переданному с помощью магии. Если так — ведуна после обряда передачи имени на куклу и принятии нового чудище уже не признает. Для порождения магии ведун отныне изменился до неузнаваемости. Не навечно, конечно, истинное нутро свое обязательно возьмет. Как крашеная девица рано или поздно снова обретает натуральный колер, так и маг, изменивший окрас своей ауры, через несколько месяцев становится прежним. Но ведь несколько месяцев — долгий срок. За это время можно успеть очень, очень многое.
Ведун повернулся к огню спиной, чувствуя, как жар костра слизывает с кожи капельки воды, заставляет краснеть кожу, сворачивает в серую пыль волосинки на ногах. Всего несколько минут — и он уже забыл, сколь холодна в реке вода в пору осеннего листопада. Как и не купался совсем.
Он неторопливо оделся — хорошо, одежда новая, не успела прежней энергетикой пропитаться, — подобрал мешок и щит и двинулся к приметной скале над излучиной, на которую указывал песчаный мыс. Теория — это хорошо. Теперь следовало проверить ее практикой.
Тропу, по которой они бежали от стража, Олег еще не забыл. Сперва наверх, к поваленной ветром березе, где Любовод прятал свои сокровища в первый раз, потом через темную влажную низину. За ней — невысокая гряда, новая низина. Вечером он вышел аккурат к кострищу, возле которого вместе со спутниками делал первый привал, — и здесь же остановился на отдых в этот раз, намереваясь хорошенько, на пару дней вперед выспаться.
Поставленную задачу удалось выполнить в полной мере: лег он еще засветло, а проснулся, когда солнце поднялось довольно высоко. Перекусив вяленой рыбой — все копчености кончились, пока он сидел в засаде под орешником, — ведун двинулся дальше, поминутно, чтобы не подставиться монстру по глупости, повторяя новое имя:
— Владимир, Владимир, Владимир, Влади… Так быстро?
Медный страж, как оказалось, находился от прежней стоянки всего в одной версте, чуть не сразу за каменной грядой, отделяющей эту долину от следующей. Середину почему-то казалось, что они бежали от чудовища верст двадцать, если не больше. Подобный античному изваянию, воин из черной бронзы стоял в той же позе, в которой был оставлен — голова направлена в сторону горной гряды, зажатый в правой руке меч опущен к земле, в глазах — все та же мертвенная темнота. Правда, под щекой какая-то пичуга успела свить гнездо, а между телом чудища и ближним деревом простерлась густая белесая паутина.
— Владимир, Владимир, — словно заклинание повторяя свое новое имя, ведун подошел к воину на расстояние вытянутой руки с зажатым в ней мечом. Медный страж не дрогнул. Либо действительно не узнал, либо понимал, что не дотянется. — Ох, грехи мои тяжкие… Владимир, Владимир, Владеющий миром… — И он сделал еще шаг вперед.
Страж все равно не шелохнулся.
— Ну что же, — облегченно перевел дух Середин. — Будем надеяться, что это не батарейки у него сели. Иначе окажется, что купался я совершенно зря. — Он отмерил от медного воина шесть шагов, раскидал листья, провел рукой по земле, нащупывая шляпки гвоздей. — И зачем же я их так старательно прятал?
Утешало то, что земляное пятно, на котором остались следы монстра, было совсем небольшим, и рано или поздно гвозди, удерживающие след, должны были найтись.
— Ага, вот и первый!
Он ухватил пальцами квадратную шляпку, дернул — и успевший изрядно заржаветь гвоздь оказался в его руках. Второй должен был находиться во втором следе, примерно в метре от первого. Ведун перешел дальше, раскидал листья — и почти сразу увидел выпирающий из перегноя штырек:
— Ну, малыш, иди сюда.
Он рванул гвоздь из земли — и в тот же миг медный страж повернулся на месте и размеренно зашагал на север, чуть левее от горной гряды.
— Вот теперь точно обошлось, — спрятал гвозди в поясную сумку Олег. — Не узнал. Однако впереди меня ждут тяжелые деньки…
Медный страж вел себя спокойно и уверенно. Двигался размеренным шагом, глядя прямо перед собой и вертикально держа меч согнутой в локте рукой. Голова его ни разу не отклонилась от северного направления, в то время как корпус иногда поворачивался, когда приходилось огибать встреченные валуны, перебираться через лесные завалы либо скальные гряды. Лужи монстр всегда пересекал по прямой, вброд, иногда просто погружаясь в воду, иногда пробивая канал в густой тине или рыхлом торфе. Порой он уходил при этом в трясину с головой — но спустя некоторое время неизменно вырастал у противоположного берега. Ведун на подобные подвиги не решался и обходил встречные озерца и топи вокруг, благо все они располагались в серединах круглых или овальных низин, окруженных скальными взгорками. В остальном поспевать за стражем, шагающим со скоростью сонного крестьянина, труда не составляло. Во всяком случае, в первый день. И в первую ночь. Никаких отдыхов бронзовое чудище не признавало и шагало непрерывно, днем и ночью, в обед и полдник, на рассвете и на закате.
На второй день Олег начал подумывать, что отомстить предателю медный страж может и без него, а утром третьего ведун уже еле волок ноги. Однако останавливаться после столь долгого преследования было бы глупо, и, пока силы еще оставались, Середин продолжал тащиться метрах в ста за золотисто-зеленой спиной. Золотистой — из-за медного сплава, а зеленой — из-за налипшей тины.
— Вот ведь красавчик будет, когда в кладовку свою вернется! Хотя на обратном пути ему реку придется пересекать. Она отмоет.
Медный страж поднялся на очередной взгорок, с треском проломился через заросли малины — и Олег услышал невнятный истошный вопль. Меч в руках стража переместился из положения на уровне пояса вверх, явно приготовленный для удара, и Середин понял, что магическая ищейка привела его именно туда, куда нужно.
— А-а-а-а!!! Помогите! Нет, нет! Я не хочу! — Вопил, разумеется, Будута. Его звонкий голос Олег узнавал уже без труда.
— Мудрый Аркаим! Смотри! — Это уже, кажется, подал голос Любовод. Наверное, указывал на нежданного гостя.
— Алла-ха, отрои, ха, хах. Отрои!
А у правителя отверженных, судя по всему, супротив стража имелись некие тайные слова!
Олег рванул из ножен саблю и ринулся вперед, забыв про усталость. Перемахнул гребень вытянутого холма, сбежал вниз, к костру, возле которого и находились все, кого он так долго искал. Мудрый Аркаим, сменивший свой халат на скромную серую рясу, но в шапочке с крупным кристаллом горного хрусталя на лбу, стоял на пути стража, вскинув руку, и читал заклинание. Заклинание действенное — монстр двигался все медленнее и медленнее, словно попал в вязкое желе. Будута выжидал на краю полянки, готовый к бегству, Любовод, положив ладонь на рукоять меча, стоял возле костра перед испуганной Урсулой.
— Привет, приятель, — оскалился на него Середин, скинул мешок и перебросил щит из-за спины в руку. — Не ожидал увидеть? Думал, продал — и все, с концами? Самоцветов тебе захотелось? За самоцветы продал, паскуда?!
Новгородец увернулся от удара сабли, отскочил:
— Как продал, кого?
— Меня продал! Бросил одного, чтобы рабыню Аркаиму сбагрить!
— Да ты… — Опять отскочил купец и, поняв, что и вправду рискует, выхватил оружие. — Не было…
— Не было? — Клинки, звякнув, скрестились. — Кто меня ждать у старого лагеря обещал? Кто? И где ты был? Лжец! Урсулу колдуну продал, меня предал, сбежал…
Олег сделал выпад, метясь Любоводу в живот, но тот ловко отвел удар мечом, попятился на пару шагов, положил клинок на изгиб локтя.
— Не вынуждай меня, друже… Мы ведь тебя честно дожидались. Ты сам отстал.
— Я отстал?!
Ведун снова ринулся вперед. Его выпад в голову купец отразил — но удар ребром щита чуть не переломил ему руку выше локтя, новгородец чудом успел отпрыгнуть, пошел по кругу, помахивая мечом и не давая противнику примериться для нового выпада.
— Ты отстал! Сзади шел, все видели. Еще подгонять пытался. А потом отстал куда-то. Мы ждали почти весь день. Но ты так и не пришел.
— Лжешь! — опять рванулся к нему Середин, но купец просто отбежал и заскользил вдоль края поляны, не давая прижать себя к кустарнику.
— Это ты обезумел тут совсем! Тебя все видели, все! Урсула, скажи!
— Видели, господин! тут же подтвердила не вольница. — Ты молчал все время. Но рукой махал, чтобы шли. А как рассвело, пропал куда-то. Я звала, искала… — Она вдруг всхлипнула носом. — И ничего… Пропал.
— Постой… — замер Олег. — Молчал, говоришь? А на рассвете растаял? — Он медленно развернулся к мудрому Аркаиму. — Ах ты, скотина… Значит, ты и им, и мне по мороку поставил, чтобы в стороны развести? Значит, это все твоя работа?
— Ты предал меня, чужеземец. — Правитель, уже заставивший медного стража замереть, с достоинством вскинул подбородок. — За это я решил тебя оставить…
Увидев сверкнувший на солнце клинок, мудрый Аркаим оборвал свою речь и, стремительно закружившись в излюбленном боевом танце, скользнул навстречу. Олег попытался достать его шеи саблей, но правитель присел — и в тот же миг от сильного удара когтей крайняя доска щита отлетела в сторону, с мясом вырванная из заклепок. Середин отступил, пошел вокруг колдуна, выискивая слабое место — но с таким успехом можно было бы пробивать защиту включенного вентилятора. Ведун попытался отсечь мелькающие белые кисти — правитель отдернул руки, резко вытянул, и теперь Середину пришлось отскакивать, спасая и без того опасно покалеченный щит. И тем не менее несколько белых щепок закружились в воздухе, опускаясь на вялую траву.
— Голова не кружится? — Олег попробовал рубануть кончиком клинка развевающийся рукав. Он еще помнил, как подобное прикосновение вырывало оружие из рук, а потому сжал рукоять как можно сильнее. То ли благодаря этому, то ли нынешнее одеяние Аркаима не обладало боевыми свойствами халата, но клинок остался в руках, а на одном из рукавов появился надрез в ладонь шириной.
— Прощай, чужеземец! — И мудрый Аркаим ринулся на него с решимостью торнадо. Вихрь из мелькающих на разной высоте рукавов, когтей, зловеще шелестящего подола заставил Олега попятиться.
Стук! Стук! Стук! — посыпались на щит удары, превращающие его в щепки со скоростью циркулярной пилы. Конечности правителя и его одежда слились в единое серое марево, и Олег понял, что, если он немедленно что-то не предпримет, вслед за щитом вихрь разнесет в клочья и его самого — и сделал то, чего от него совсем не ждали. Ринулся навстречу.
Щит погрузился в самое марево, тут же смялся и от страшного удара отлетел па несколько шагов. Но руки Аркаима оказались откинуты в противоположную сторону, вращение на миг остановилось, и этой доли секунды Олегу хватило, чтобы резким ударом эфеса в подбородок сбить врага с ног — рубить со столь близкого расстояния он не мог. Мудрый Аркаим по инерции еще дважды перекатился с боку на бок, попытался встать — и ощутил на горле холод отточенной стали:
— И ты прощай, правитель.
— Не-ет!!! — От костра в несколько больших прыжков примчался Любовод и повис на ведуне, обхватив его за плечи. — Нет, не убивай! Он нам судно даст! И самоцветов три сундука насыплет!
— Это за Урсулу, да? За Урсулу?
— Нет, не за нее! Не трогал ее никто! Она твоя рабыня, и без твоего ведома я ее никому тронуть не позволю!
— Ты смог меня победить, — поднявшись на ноги, начал отряхиваться мудрый Аркаим. — Это великий подвиг для смертного. Пожалуй, за такое я мог бы тебя и помиловать.
— Что?! — возмутился Середин, пытаясь вырваться из прочных объятий друга. — Да я тебя уже три раза победил! Дважды во дворце и один раз здесь!
— Ну первый раз это была случайность…
— Ничего себе случайность — топором по голове! Случайность — это то, что ты жив остался!
— А во второй раз и вовсе не ты, а мертвецы меня толпой задавили.
— Но это я догадался послать их на тебя! Я, а не ты!
— Ну хорошо, смертный, — поджал губы мудрый Аркаим. — Ты был неплох. Я прощаю тебя.
— Интересно, за что?
— Ты предал меня, чужеземец.
— Я тебе, что, холоп, чтобы предать?
— Ты забываешь, чужеземец, что по моей воле смолевники спасли твою никчемную жизнь, вынули из петли, привезли во дворец. По моей воле тебя исцелили, выкормили…
— И послали на убой, — добавил Олег. — Я сейчас заплачу. Тебе рассказать, мудрый Аркаим, как на самом деле все было? Ты вдруг узнал, что бог Итшахр проснулся. Почувствовал, услышал. И понял, что начинает сбываться пророчество о появлении двух чужаков, что перевернут ваши страны разрушат древний ваш уговор с богами и вернут Итшахру былое могущество. Чужаков у вас появляется мало, и когда кумаи увидели с небес, что сотники Раджафа захватили чужеземцев и намерены их казнить, ты понял, что это мы и есть. Те, о ком сказано в пророчестве. С нашей смертью все твои надежды рушились, а потому ты послал своих черносотенцев, спас нас от казни, привез во дворец и носился с нами, как с писаной торбой. А для проверки пророчества — истинные мы посланцы или нет — дал мне армию и кинул воевать против брата. И ради тебя, мудрый Аркаим, в благодарность за гостеприимство, я, живота своего не жалея, половину Каима на уши поставил и до самой столицы дошел. Так что нет у меня перед тобой долгов. Все, что мог, я для тебя сделал.
— Но потом ты привел врагов в мой дом! Ты предал меня!
— Я тебе в верности не клялся! Я пришел, чтобы спасти свою рабыню, которую ты мог убить, принести в жертву.
— Но не убил же! И я все равно спас тебя от петли.
— Ты сделал это ради собственной корысти.
— Какая разница? — пожал плечами правитель. — Но я все равно тебя спас. А ты меня предал. Разве твоя жизнь не стоила того, чтобы ты не стал приводить врагов к моему порогу?
— Коли на то пошло, мудрый Аркаим, то и у тебя есть передо мной долг, который ты не потрудился покрыть. Ведь это я принес первую жертву и разбудил бога Итшахра. Разве такой подарок не стоил спасения от петли? Любовод, да перестань же на мне висеть! В тебе весу, как в лошади, а я не деревянный.
— Да, теперь я это знаю. — Правитель перевел взгляд на рабыню с разноцветными глазами. — Ты продашь мне ее?
— Нет.
— Я дам тебе за нее тысячу самых красивых девушек Каима!
— Ты пока еще не его правитель, мудрый Аркаим.
— Это пока, — улыбнулся колдун. — Твой друг обещал помочь мне захватить столицу моего брата, вероломного Раджафа.
— И ты, я уверен, нам поможешь, — тут же подтвердил его слова купец. — Ведь за эту помощь мудрый Аркаим обещал насыпать нам три сундука самоцветов и дать судно с командой для возвращения домой!
— Любовод, а ты случ…
Купец, не дав ему договорить, качнулся вперед и в самое ухо коротко шепнул:
— Ксандр.
Олег так и застыл с раскрытым ртом. Он, конечно, помнил, что в Каиме в качестве заложника остался кормчий и что того не мешало бы освободить. Значит, каким-то образом туда нужно проникнуть. То, что здешний правитель намерен захватить столицу — это невероятное везение. Но то, что Любовод, купеческая душа, ухитрился вместо выражения радости срубить за нужное им всем нападение лишних три сундука и корабль с командой… Тут можно только молчать.
— Так ты поможешь мне в этом, чужеземец? — поинтересовался мудрый Аркаим.
— Тогда и мне сундук самоцветов, — выдохнул Середин.
— Ты же воин, ведун Олег, — удивился правитель. — Зачем тебе сокровища? Ты получишь славу!
— Славу на хлеб не намажешь, мудрый Аркаим, и шубы из нее не сошьешь.
— Разве дело воину думать о таких пустяках? Дело воина — сражаться. О прочем должен заботиться его повелитель.
— Да, мудрый Аркаим, — согласно кивнул Олег. — Мне уже не раз намекали, что быть свободным — не самое выгодное положение.
— И они были правы, чужеземец, — улыбнулся правитель. — Пожалуй, я обдумал твои слова. Ты разбудил бога Итшахра, ты сражался на мое благо, ты победил меня в честном и почти честном поединках, ты принес нам весть о будущем и привез в наши владения девушку с синим и зеленым глазами. Ты был спасен мною от смерти и исцелен, ты предал меня. Пожалуй, я не могу сказать точно, принес ты больше добра или вреда, чужеземец. Посему я готов забыть то, что случалось до сего дня. У меня более нет вражды к тебе, я готов вновь принять тебя на службу и награждать в согласии с деяниями твоими и щедростью, достойной законного правителя Каима.
— Только не говори, что в знак примирения мы должны пожать руки, мудрый Аркаим, — попросил Середин. — Глядя на свой щит, я подозреваю, что тот, кто ощутит твое рукопожатие, рискует лишиться всего предплечья.
— Пожимать руки? — не понял правитель. — Зачем? Будет достаточно, если ты поклянешься не изменять делу народа каимского, свободе и справедливости.
— Ты опять говоришь о свободе и справедливости, мудрый Аркаим, — вздохнул Олег. — Но при этом предпочитаешь воинов-зомби и служишь богу мертвых.
— Ну да, — пожал плечами правитель. — Я пользуюсь силой мертвых. А ты думаешь, кто-то поступает иначе? Или этот медный страж ходил, напитываясь светом Хорса?[63] Он точно так же пожирал силу мертвых, которую вложил в него вероломный Раджаф, как и твоя армия! Что поделать, коли мы все живем за счет силы, отдаваемой мертвыми. Мы пожираем плоть убитых животных и мертвых растений, мы сжигаем мертвые деревья, мы посылаем в бой армии мертвецов и вкладываем силы умерших предков в движения медных стражей и каменных строителей. Кто бы смог выстроить наши великолепные дворцы, вырыть бездонные колодцы, добывать руду и передвигать горы, если бы мы не научились управлять силой, запасенной за время жизни тысячами мертвецов? Да, я знаю, мы потребляем их силу намного быстрее, нежели в мир мертвых уходят новые поколения, и иногда мне страшно подумать о том дне, когда кладбища и могильники опустеют и нам нечем будет напитать силы могучих воинов и сдвинуть валы мощнейших механизмов. Не знаю, что случится с миром в эти тяжкие годы и как смогут выжить народы, оставшись наедине со стихиями и капризами богов. Но сейчас мы вершим слишком важное дело, чтобы экономить силы и души. Настает время пересмотреть наш уговор с богами. Время сделать людей равными богам!
— А что думает об этом равенстве бог Итшахр?
— Среди богов, как и среди людей, есть разные характеры, чужеземец, — покачал головой правитель. — Ты общался когда-нибудь с мудрецами, ведун Олег? Тогда ты знаешь, что между ними есть те, кто смотрит на простых смертных свысока и с презрением отметает попытки учеников подняться до своего уровня, считает себя великим и непревзойденным и готов бороться за то, чтобы оставаться таким и впредь. А есть те, кто с радостью делится своей мудростью и силой, стремится каждого дотянуть до себя и даже подталкивает выше. Таков и бог Итшахр. Он искренне желает, чтобы все мы, люди и боги, стали равными. И посему я желаю спросить тебя, чужеземец. Ты уже приносил клятву верности нашему богу. Готов ли ты и впредь служить ему, служить мне и делу нового уговора с богами?
— Все это слишком возвышенно для простого смертного, мудрый Аркаим, — повел бровями Олег. — Мне проще говорить о чем-нибудь более приземленном. Например, о том, что столицу Раджафа действительно нужно… освободить. И я готов в этом помогать.
— Ты не захотел давать клятвы, — перевел его уловку в слова правитель отверженных. — Хорошо, пусть будет так. Начнем с того, что выкинем Раджафа из нашей древней столицы.
— А кулеш-то совсем дозрел, бояре, — внезапно встрял в их разговор Будута. — Коли страж медный боле на нас не кинется, то и поснедать не грех.
— Страж… — перевел взгляд на медного истукана Олег. — Что ты сделал с ним, мудрый Аркаим?
— Забрал его силу, чужеземец, — развел руками правитель. — Мой брат силен в зеркалах и интригах, я сильнее в знании мертвых, в птицах, в милости Итшахра. Я забрал из истукана силу мертвых, и теперь он будет стоять здесь много лет, пока не накопит новую силу из умирающих трав, земных козявок, птиц. Либо пока кто-либо не принесет перед ним кровавую жертву, напоив его силой умирающего человека. Поначалу брат пытался воевать со мной этими стражами. Отливал, творил заклятия, насыщал смертью… Но после того, как мои мастера переплавили четырех монстров на подсвечники, он оставил эту мысль. В этом ремесле Раджаф слабее, много слабее…
— Дык, тебе оставлять, боярин? — опять окликнул их холоп. — Остывает.
— Ступай, перекуси, чужеземец, — разрешил мудрый Аркаим. — Я все равно сыт.
Середин кивнул, отошел к общему котлу, уселся в круг со своими спутниками, запустил ложку в кашу с разварившимися крупинками сушеного мяса и негромко поинтересовался, глядя перед собой:
— Куда вас носило, Любовод? Отчего во дворец Аркаима после побега не пошли?
— Дык, колдун, ты же сам самоцвет магический у правителя отобрал, когда в зале с ним бился. Вот мы в селение горное и отправились, где камни эти добывают да гранят. Мастер один этим занимается. Ста-арый… И дело свое медленно творит — всего пять камней у него было. Мудрый Аркаим два забрал, остальные оставил. Спрятать повелел.
— Медленно, быстро — а зачем им, на двоих с братом, много камней? — пожал плечами Середин. — Странно, что у него запаса во дворце не имеется. Хотя, с другой стороны… Догадался, наверное, мошенник, что я раньше него туда попасть успею и саблей острой встречу. Вот и побоялся без кристалла магического возвращаться. Кстати, а коней в той деревне горной вы взять не догадались?
— Ты не видел, что за тропы туда ведут, друже. Как сами ноги не переломали, и то чудо. А уж лошадям… — Он безнадежно махнул рукой.
— Понятно, — кивнул Олег. — Значит, и дальше на своих двоих топать придется. — Он зачерпнул еще ложку каши, съел, недовольно покачал головой: — Что же ты, Будута, сало забыл кинуть? Хоть бы для аромата чуток добавил!
— Дык, боярин, как кухню грабили, каждый норовил че повкуснее утащить. От и не соблазнился никто на сало-то. Из всех ты един мудр оказался, — отвесил холоп ему поклон, — заместо копченостей да рыбы мяса сушеного и сечки взял. Токмо ими последние дни и спасаемся.
— Не все золото, что блестит, — ответил расхожей поговоркой ведун. — И не каждый самоцвет — сокровище… — Он понизил тон: — Ты про седьмой осколок сказывал, Любовод?
— Нет пока, друже, — улыбнулся купец. — Коли все разом продать, цена завсегда ниже получается, нежели в розницу. Вот как книгу мудрый Аркаим получит, да одного всего осколочка ему не хватать будет — от тогда и торговаться станет веселее.
— Ты у него большое судно-то заказал? — Олег с трудом сдержал усмешку. — Чую я, пока ты трюмы самоцветами до самого верха не набьешь, мы отсюда не отчалим.
— А про невольницу твою речи не шло ни разу, — неожиданно посерьезнел купец. — Как под скалой правитель здешний про нее помянул, награду за нее обещая, ни разу боле не обмолвились.
— Верю, — вздохнул Середин. — Ты меня извини, друже, что про тебя так подумал. В одиночестве завсегда дурь всякая в голову лезет.
— Да я понимаю, друже, — кивнул новгородец. — Когда деньга такая крутится, всяко бывает. Иной и отца родного продаст, и брата кровного. А уж про друзей… — Он с досадой махнул рукой.
— Ты же не продал? — поднялся Олег.
— Так ведь и ты бы не продал… — Купец тоже поднялся, и они крепко обнялись, похлопывая друг друга по спинам. — Рад, что мы снова вместе, друг мой.
— И я рад, Любовод. Так куда мы теперь?
Приятели уселись к котлу и снова взялись за ложки.
— Правитель во дворец возвернуться предложил. Пару дней отдохнуть, в себя прийти, баньку стопить, переодеться. А уж потом дальше думать, как Каим брать.
— Разве у них есть бани? — удивился Олег.
— А рази нет? — еще больше удивился купец — Как же они иначе парятся? Мудрый Аркаим сказывал, мыться будем.
— Мыться, мыться… Забыл, как нас тряпочкой обтерли да по светелкам отправили?
— Дык, больные же мы были, колдун! Оттого и мыли нас с осторожностью.
— Ну посмотрим, посмотрим… А Каим захватить — чья идея была, Любовод? Твоя или правителя? Или мудрый Аркаим думает, что его?
— Какая разница, друже? Я лишь намекнул пару раз, что книга ныне, как пророчество сполняться начало, ему зело пригодиться может. А то как бы Раджаф не порушил ее со страху. Ну и что мы, коли наградят достойно, подсобить с этим делом можем.
— Главное, чтобы с кормчим ничего не случилось, пока мы до него добираемся.
— Не, не должен его Раджаф тронуть. Он же ведает, кто мы таковые. Побаивается. Пока Ксандр жив — нас его смертью пугать можно. А коли мертвый — пугать ужо нечем. Посему не должен он кормчего трогать. Выжидать станет.
— Хорошо бы, коли так…

Всесильная книга Махагри

С баней Любовод все-таки промахнулся. Под помывкой в горном дворце понимали именно обтирания влажными ароматными тряпочками после экономного обливания водой из ковшика. Зато в остальном путники отдохнули от души: почти полсуток сна на мягких перинах, чистая одежда, груши, абрикосы, персики — всего вдосталь, мясо вареное, жареное, печеное, тушеное, рыба — на любой вкус. Но ничто не приходит просто так — и вороненые чешуйчатые брони, что были принесены мужчинам вместе с рубахами, войлочными поддоспешниками и меховыми накидками, лишний раз подтверждали эту незыблемую истину.
Два дня отдыха — на третий путники выехали из ворот селения, имея в поводу по паре заводных скакунов. На этот раз мудрый Аркаим самолично выступил в поход. Может, не очень доверял однажды изменившим ему чужеземцам, может, считал, что цель нового наступления слишком важна, чтобы наблюдать за боевыми действиями с высоты птичьего полета. Урсула тоже покачивалась в седле рядом с Олегом. Ведун не решился оставить ее одну: слишком уж много развелось в Каиме желающих глянуть в ее разноцветные глазки, слишком большую цену назначали правители за ее жизнь и кровь.
Двигались они знакомым путем: по тракту к реке, затем по ледяному мосту, созданному магией Аркаима, на отмель, потом направо к ручью, с версту скакали по мелкой гальке и наконец оказались на поляне, с которой начиналась дорога к первому прибрежному городу Раджафа — Киве. Правда, на рысях путь в четыре пеших перехода всадники одолели часов за восемь и первый раз остановились на привал возле родника среди некошеных лугов.
— Завтра Кива нашей будет, — вспомнил Любовод, когда, расседлав своего коня и отерев его от пота, повел к ручейку на водопой. — Опосля, помнится, Ламь, за ними Птух, Аналараф, Та-кем — и все, мы под стенами столицы. Коли нигде не задерживаться, дня за три добраться можно.
— За Ламыо Туеслов стоит, — поправил Аркаим.
— Нет больше Туеслова, — ответил Олег. — Во время прошлого похода сопротивляться он стал. Вот и разорили мы его вчистую, ничего не осталось.
— Да, помню, я видел, — спохватился правитель. — Там ныне токмо холмы, да трава зеленеет. А как вы ныне, без армии, города брать намерены, чужеземцы?
— Мы? — не понял Середин.
— Конечно, — кивнул правитель. — За что же я вам такую груду самоцветов отсыпать обещал? За разговоры путевые, что ли? Вы помочь со взятием Каима подрядились. А коли так, то и городки путевые подчинить должны. Как же мы столицу осадим без опоры прочной за спиной?
— Интересно… — согласился ведун. — Чего примолк, Любовод, друг мой? Поведай нам тайну сию великую, как мы вчетвером, невольницы не считая, города на своем пути покорять станем?
— Ну, дык… — сбив на лоб укрепленную железными пластинами ушанку, зачесал в затылке купец. — Ну, дык, ты придумаешь чего-нибудь, колдун. Ты завсегда выкручиваешься. А?
— А, ведун Олег? — с кривой усмешкой поддакнул новгородцу мудрый Аркаим. — Придумаешь чего али назад вертаться станем? Три сундука самоцветов даже для меня цена немалая. Пусть в казне остаются.
— Зачем же их покорять, правитель? — пожал плечами Олег. — Насколько я помню, все эти города тебе клятву верности во время предыдущего моего похода принесли. А раз так, то это они нам ополчение для нового похода дать обязаны, а не мы их снова штурмовать. Подойдем завтра, о клятве напомним. А как ответят, так и решать станем.
Кивцы не ответили никак. Когда рано утром небольшой отряд появился возле склона города, его встретила полная, абсолютная, мертвая тишина. Ни детишек наверху, возле цветочных клумб, ни женщин, увязывающих снопы на недалеком поле, ни скотины с караулящими ее пастушками, ни мужчин с косами на плечах либо на возках со столь необходимыми при наступающих холодах дровами.
Ведун, подъехав к самому селению, натянул поводья, повернул голову к мудрому Аркаиму:
— Не встречают чего-то красны девицы хлебом-солью. А лезть наверх да в люки стучать несолидно как-то. Правитель ты — или бродяжка простой, которому пожрать на обед нечего. Встречать должны у ворот, да с уважением.
— У них же нет ворот в городе, — встрял с неуместным напоминанием Будута, но на него никто не обратил внимания.
— Может, не заметили нашего приезда, господин? — наивно предположила Урсула.
— Собственно, именно это они и пытаются изобразить, — согласился Олег. — Когда я с сотнями пехоты появился, дураку ясно было, что запертые двери выбивать стану. А так, вшестером… Думают, пересидят тихонько, да и обойдется как-нибудь. Побродим над запертыми дверьми да и дальше уедем. Скажи, мудрый Аркаим, ты можешь как-то дать знать о своем приезде? А то глашатаев мы как-то не захватили.
Правитель нахмурился, вскинул руку — и прямо с чистого неба в земляные валы города ударили несколько ослепительных молний. Невольница, испуганно вскрикнув, зажала уши, под Любоводом и холопом, всхрапнув, шарахнулись в стороны кони, двое заводных и вовсе понесли — Будута кинулся в погоню. Однако город оказался не только слепым, но и глухим. На нем не открылся ни один люк и не появилось ни единого человека.
— Вот, значит, как они своего законного правителя встречают, — сделал вывод Середин. — А ведь так освобождению радовались, присягу мудрому Аркаиму добровольно, считай, принесли. А как дубина над головой висеть перестала, так сразу двери на замок, сами под лавку и лежат, валенками прикидываются.
— Валенками? — рассмеялся правитель. — Это ты ладно молвил — «валенками». Весел ты, чужеземец. С таким и дружить, и биться ладно. Однако же что делать станем? Я могу к вечеру бурю собрать, ливень на них обрушить, молнии.
— А проку? — пожал плечами Середин. — Дома ведь для того как раз и строятся, чтобы бурю-непогоду в тепле, сухости и безопасности пережидать. Киве от шторма ничего не станется, а вот мы вымокнем да замерзнем, как цуцики.
— Дальше тогда поскачем? — спросил Любовод.
— Тоже нельзя, — покачал головой Олег. — Одному селению неповиновение спустишь, все остальные после примера такого тоже взбунтуются. Киву нужно вразумить. Один город воспитаешь — стало быть, и в прочих хлопот уже не будет… Разбивайте лагерь. Будем Киву брать.
— Как скажешь, друже, — потянул правый повод купец, поворачивая коня. — Тоды я за холопом поскачу. Вижу, не угнаться ему за скакунами сбежавшими.
Невольница же спешилась, отпустила подпруги и стала снимать с конских спин узлы с походными припасами.
— Как же ты город брать собираешься, ведун Олег? Нешто у тебя армия небольшая за пазухой спрятана?
— Нету у меня ничего за душой, мудрый Аркаим, это ты верно заметил, — согласно кивнул Середин. — Но утро вечера мудренее. Глядишь, и придумаю чего.
— А разве ныне не утро, чужеземец?
— Утро, — согласился Олег. — Но в голову пока ничего не лезет.
Он приподнялся на стременах, огляделся по сторонам в поисках какой-нибудь подсказки.
— Кладбище здешнее, чую, там дальше, за березняком лежит, — указал правитель.
— Знаю, — кивнул ведун. — Но всех мертвецов, пригодных для битвы, я отсюда во время прошлого похода поднял. Токмо дети малые да женщины остались. Куда их, пусть и мертвых, в сечу бросать? Пусть покоятся с миром… Мне вот что интересно, мудрый Аркаим, а у соседних с вашей страной племен могильники есть? Может, навестить их, со стороны сил набраться?
— Не получится, чужеземец, — покачал головой правитель. — На юг степь лежит. Тамошние обитатели своих мертвых земле предают, однако же кладбищ не имеют, хоронят своих там, где те путь свой заканчивают. Сказывают, помечают они как-то могилы знаками тайными. Однако же поди найди их средь просторов! Все ноги стопчешь, пока хоть сотню соберешь. На закат, за горами, народы своих умерших на кострах жгут. И добираться к ним через скалы и горы тяжко, да и проку не будет. На восход от нас народ иши обитает. Те боятся, что их мертвые могут стать добычей злых духов, и оттого съедают покойника на прощальном пиру, всех родственников и друзей его собирая. Кости обглоданные — и те в тайные места прячут. В общем, совсем дикие люди.
— Не уверен, — тихо пробормотал ведун. — Имея соседей вроде вас, поневоле трупы прятать начнешь.
— На севере от Каима остяки обитают, а немного восточнее — югры. Они тоже кочевать любят, вблизи от порубежья нашего кладбищ не делают. Сказывают многие, дальше на север у них и обычные селения имеются, с домами, из дерева рубленными, и кладбища есть. Однако же далеко до тех мест больно, ох, далеко… Коли на рысях, то и с месяц, может, скакать придется, а то и более.
— Понятно, — кивнул Олег. — На чужих зомби можно особо не рассчитывать.
— Я же сказывал, чужеземец. Мы используем силу мертвых куда быстрее, нежели она появляется. Боюсь, после нас ее не останется вообще, и наши потомки будут жить в дикости и голоде.
— Но ты, мудрый Аркаим, как я заметил, к этому уже готов?
— О чем молвишь, чужеземец?
— О тебе, правитель. За все время нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы ты ел.
— Не о себе пекусь, ведун Олег. О народе своем, что по воле богов от отца во владение мое остался.
— Не пропадет народ твой, мудрый Аркаим. Поверь мне на слово, не пропадет. Хотя силой мертвых пользоваться действительно уже не сможет. А пока нужно подумать. Наверняка слабина какая-то в тупом упрямстве горожан имеется. Не может ее не быть.
— Зима наступает, чужеземец. Урожай собран, дрова запасены. В каждом доме колодец, так что и с водой у них хлопот нету. Мыслю я, ныне до весны, до первых полевых работ они отсиживаться за стенами могут.
— Подумать нужно, правитель. Слабое место есть всегда. Его нужно только найти. Нас здесь двое колдунов, причем один из них — правитель страны, коему горожане клятву верности принесли. Не может быть, чтобы мы этих смутьянов к порядку не призвали! Подожди немного, осмотрись. А там, глядь, и по-нашему все обернется.
Заводные кони — великое дело. Когда не нужно все походное добро носить с собой, то и обосноваться в любом месте можно со всеми удобствами. Уже через полчаса после решения о привале на прогалине в ивовом кустарнике горел бодренький костерок, вокруг которого поднялись три шатра. Крытый войлоком, поверх которого лежал золотистый шелк — мудрого Аркаима, и еще два, больше похожие на навесы из плотной парусины — для Олега и его друга. Холопа купец милостиво обещал пускать ночью к себе — на то время, когда приглядывать за лошадьми останется ведун либо он сам.
В палатке невольница расстелила кошму, поверх которой лежала большая овчина. Накрываться, словно одеялом, предполагалось другой, такой же широкой шкурой. В общем, несмотря на ночные заморозки, спать в этом походе путники могли хоть голышом. Во всяком случае, Олег, под боком у которого в последние ночи сладко посапывала горячая, что натопленная печь, ласковая дева.
Во время обеда правитель соизволил удалиться к себе на отдых. Ведун, поев, решил последовать его примеру — и тут же оказался в жадных объятиях Урсулы, опрокинувшей его на мягкую подстилку:
— Как хорошо, что в этот раз ты взял меня с собой, господин!
— Ты просто не понимаешь, как тебе повезло, что ты тогда осталась во дворце, девочка, — погладил ее лицо Олег. — Нам досталось на орехи немало. А уж в конце, когда мы в плену оказались… Я думаю, хватит с тебя и одного повешенья.
— Ради тебя я готова на все, господин… — прижалась к его ладони девушка. — Хотя не знаю, как ты мог так долго находиться вместе с этими… С мертвецами живыми. Я бы, наверное, в первую же ночь от страха умерла.
— Да чего их бояться-то, девочка? Они безобидны, как тележная оглобля. Пока никто ею никого огреть не попытается, вреда от нее никакого быть не может. Так и зомби. Если ему приказа нападать нет, то он безобиднее пугала. Ты его хоть на куски руби — он и сопротивляться не догадается. Овца, и та злее будет.
— А все равно жутко, господин. Этакое-то страшилище! Полугнилые, облезлые, кожа лохмотьями, глаза вытекли — и все вокруг с мечами да копьями бродят.
— Да-а, несладкое соседство… — Ведун отстранил от себя невольницу, присел на кошме. — Это ты права, соседство несладкое.
— Я что-то не так сказала, господин? — удивилась такой неласковости рабыня.
— Ты молодчина, девочка моя, — поднявшись на ноги, затянул снятый было ремень Олег. — Ты просто гений!
Кладбище Кивы на две трети было покрыто пустыми ямами — следами прошлого призыва в армию ведуна. Мудрый Аркаим не желал проливать человеческой крови, а потому открыл Середину тайну оживления мертвых и подчинения их своей воле. Правда, поход тот закончился неудачей: великий Раджаф под стенами столицы смог-таки истребить мертвые легионы. Но, нужно признать, несмотря на полнейший разгром армии Аркаима, в горных селениях ни одной матери не пришлось плакать над сгинувшим в походе сыном, во владениях законногоправителя Каима не появилось ни вдов, ни сирот. Армия из мертвецов, при всей своей ужасности, оказалась самым гуманным изобретением. Для своих, разумеется.
Но второй раз этот фокус повторить было невозможно: могилы пусты, их недавние владельцы обращены в костную пыль за много, много верст отсюда. Остались могилки только женщин и детей, похожие на дома в самом городе — небольшой овальный холмик, украшенный цветами, да маленькая дощечка с краю, похожая на ведущий вниз люк. На дощечке имя и еще несколько слов, начертанных незнакомыми Олегу рунами.
— Что-то случилось, чужеземец?
— Мудрый Аркаим? Разве ты не прилег отдохнуть вместо обеда?
— Ты тоже хотел прилечь, чужеземец. Однако вдруг вскочил и помчался сюда. Мне подумалось, что у тебя появились долгожданные идеи про то, как вразумить жителей Кивы?
— Не уверен, что это хорошая мысль, — пожал к плечами ведун. — Думаю, мысль действенная — но с душком нехорошим. Пожалуй, надо иное чего прикинуть. С такими воспитательными мерами мы любви никогда не добьемся… То есть, я хотел сказать, ты не добьешься, мудрый Аркаим.
— Что же это за мысль таковая крамольная, что ты ее даже произнести боишься, чужеземец? Али ты просто вид на себя напускаешь, а на деле не придумал еще ничего? Так ты не стыдись, я тебя понимаю. Задача тяжкая, пустыми руками город целый к покорности привести мало кому по силам. Ну не можешь — так не можешь. Карать не стану.
— Скажи мне, мудрый Аркаим, а что будет, коли детей этих и женщин из могил поднять да велеть по домам возвращаться?
— Ничего не будет, — пожал плечами правитель. — В жилища, где раньше обитали, уйдут да стоять там станут.
— «Стоять станут», — хмыкнул Середин. — Не знаю, как ты, мудрый Аркаим, но даже я чувствовал бы себя сильно нехорошо, коли ко мне пришел бы труп, пусть даже друга или родственника, и торчал все время над душой. А Урсула, я думаю, так вовсе бы из дома этого удрала.
Правитель с минуту обдумывал услышанное, а потом прямо на глазах начал расцветать:
— Воистину, ты мудр не по годам, чужеземец! Отныне я верю, что пророчество гласило именно о тебе. Без тебя я бы до такого не додумался!
— Ты хочешь сказать, мудрый Аркаим, — не поверил своим ушам Середин, — ты хочешь сказать, что намерен все это осуществить? Вынуть из могил мертвых детей, послать их к родителям, а сгинувших жен — к уже забывающим горе мужьям?
— Ты так же мудр, как наивен, ведун Олег, — похлопал его по плечу правитель. — Разве ты не знаешь, что такое замирение бунта среди подданных? Это горящие амбары и селения, кишки детей, намотанные на деревья, распятые у дорог женщины и виселицы, на которых повешен каждый третий, что жил на взбунтовавшихся землях! Ты хочешь этого?
— Да хранят меня боги от таких мыслей, — передернул плечами Олег. — Я думал, такое возможно только в средневековой Европе.
— Такое возможно везде, где люди не чтят клятвы верности, — ответил правитель. — Ты только что придумал, как усмирить бунтовщиков без крови и казней, без пожаров и разорения. И ты думаешь, я откажусь от такой возможности? Я не люблю крови, чужеземец. А ты?
— Я тоже не люблю… — вздохнул ведун. — Но посылать мертвых детей в дома родителей…
— Это лучше, чем вешать родителей на окрестных березах, чужеземец. Зови своего слугу и невольницу, а твой сотоварищ пусть пока за лошадьми присмотрит. Нам главное первую могилу вскрыть. Дальше мертвецы все сами сделают…
Урсулу на это дело Олег все-таки не послал, предпочел копать землю сам, вместе с Будутой. Ни заступов, ни лопат среди походных припасов не нашлось, поэтому землю пришлось рыхлить мечом. Середин рыхлил, холоп выгребал ее наружу. Так, в четыре руки, где-то за час и вырыли яму над первой из могил. После того, как показалась укрывающая лицо женщины ткань, вперед выдвинулся мудрый Аркаим, простер руку и речитативом напел уже знакомое ведуну заклинание:
— Аттарахрашкоми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!
Ткань на глазах шевельнулась — это покойница открыла глаза.
— Вылезай ко мне, девочка, — ласково поманил ее правитель.
Та зашевелилась, избавляясь от удерживающих тело пут савана, рывком вскинула руки, принялась выбираться наверх. Судя по относительно благополучному внешнему виду, слабо тронутому тленом, ее предали земле еще совсем недавно. Внизу осталась только черная нора — словно тайный лаз в обитель мертвых.
— Теперь раскапывай эту могилу, — указал на соседнюю клумбочку мудрый Аркаим. — Раскапывай сверху, там, где голова. Чтобы быстрее подружку высвободить.
Олег передернул плечами, кинул вымазанный в земле меч под ноги холопа и пошел в лагерь. Ему происходящее никакой радости не доставляло. Разумом он понимал, что на земле есть очень много дел, которые не приносят удовольствия, от должности палача и вплоть до нелегкого труда золотаря — однако работу сию все равно необходимо выполнять. Умом понимал — но на душе все равно оставался очень нехороший осадок.
Правитель трудился несколько часов — если можно так назвать процесс руководства оживающими мертвецами. Копали те, естественно, сами. Каждый восставший из небытия тут же принимался освобождать соседа, затем они вдвоем освобождали двух других, потом четверых — и так далее. Вскоре в месте вечного упокоения ни одной клумбы уже не осталось. Вымазанные в земле, дурно пахнущие, темные фигуры замерли, ожидая следующей команды.
— Представляю изумление будущих археологов, — пробормотал Олег, — когда они раскопают здешние селения. Десятки городов, сотни селений — и ни одного захоронения. Разве только случайно какое где уцелеет.
— Ты о чем, господин? — не поняла рабыня.
— Совесть мучает…
Со стороны кладбища подошел довольный правитель, кивнул:
— Я подожду темноты. Ночью смертные особенно пугливы. Мыслю, пары дней хватит, чтобы разбудить в горожанах совесть. Ты молодец, чужеземец. И вправду придумал, как Киву без воинов одолеть.
— Слабое место есть всегда, — пожал плечами Олег.
— Но какую виру с них истребовать, когда раскаются?
— Нам нужны сильные мужчины, мудрый Аркаим. Воины. Столицу так просто захватить не получится. Раджаф не позволит. Он ведь тоже маг. Нужна армия. Нормальная, из живых людей. Из тех, кто сможет отличить воина от безоружного, мужчину от ребенка и во время штурма не станет убивать всех подряд. Чтобы захватить столицу понадобится много людей. Все города на нашем пути должны будут вооружить и выставить отряды из мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока лет.
— Ты хочешь воевать с моим братом ополченцами? — удивился правитель. — У него же сильная армия, ты сам ее видел и сражался с ней! Он просто затопчет эту толпу своей конницей!
— У тебя тоже была крепкая сотня из черных смолевников, — напомнил Середин. — После того, как мы сразились у тебя во дворе, твоей сотни не стало, как и сотни из дворцовой стражи Раджафа. А это, я уверен, были его лучшие люди. Из них уцелело всего двадцать бойцов, из которых половина ранены и небоеспособны. Сотня на сотню. Почти размен. Я воевал с Раджафом несколько недель, разбил его мелкие отряды и разгромил в первой из битв. Да и во второй потрепал немало. Так что, мудрый Аркаим, его сильная армия ныне превратилась в дым. У него после моего похода осталось в лучшем случае несколько полноценных сотен, а с ними мы как-нибудь управимся, если наберем достаточно ополченцев.
— Он тоже может набрать ополченцев.
— Ну и что? — усмехнулся Олег. — Ведь у тебя есть кумаи и стеклянные стрелы, которые они умеют сбрасывать с огромной высоты.
— Какой смысл в орлах, если Раджаф научился бороться с ними? Ты забыл, что он сотворил с моими птичками в прошлый раз? Половина из них оказалась ранена и не исцелилась до сих пор.
— Ты просто неправильно использовал их, мудрый Аркаим. — развел руками Олег. — Твой брат сам выбрал место для битвы, приготовился к сражению, с помощью магии собрал всех пернатых, что только обитают в ваших лесах, и швырнул их против твоих орлов. Но птицы, бросающие стрелы с высоты полета, применяются не во время битвы, а до нее. Если Раджаф желает использовать ополченцев, для начала он должен собрать их в столицу, вызвать к себе из многих городов. Пусть твои кумаи летают над Каимом и забрасывают стеклянными стрелами любые скопления людей. Особенно мужчин. А уж тем более — мужчин, идущих большой колонной по дороге. Это будет происходить по всей стране, во всех местах. Лесные птицы, собранные большой стаей в одном месте — это страшная сила. А птицы, рассеянные по лесам — всего лишь птицы, которые не страшны могучим орлам. Раджаф не сможет остановить атаки на колонны, идущие по разным дорогам в разных краях страны. Ты сам обмолвился, мудрый Аркаим, что ополченцы — это не воины. Они не готовы умирать, они привыкли возделывать землю и растить детей. Когда их начнут убивать сотнями еще в пути, когда они поймут, что перемещаться по дорогам опасно, что идущие к Раджафу рискуют никогда не вернуться домой — они просто разбегутся. На помощь к твоему брату не придет никто. Вообще. Останутся только самые преданные сотни, выжившие после второй битвы, да горожане столицы. И все! Собери хотя бы пару тысяч ополченцев — и они сомнут отряды Раджафа просто числом, своей массой. Я поставлю их широким фронтом, двину вперед, и после начала сечи они обойдут противника, окружат его. И все, на этом битва прекратится. Враг или сдастся, или погибнет. Надеюсь, в твое отсутствие кумаи смогут наполнять стрелами свои нагрудные сумки?
— Разумеется, — задумчиво кивнул правитель. — Этому искусству обучены жители одного отдаленного селения высоко в горах, само существование которого я храню в тайне. Забрасывать врага стрелами еще до начала битвы? Не дать ему дойти до места сражения? Как просто и гениально. Пожалуй, я правильно сделал, что простил тебя, чужеземец. Это хорошо, что сейчас ты со мной, а не… не с другим.
Вечером был ужин с запеченной в тесте ветчиной, которую оставалось только подогреть над огнем, с густым сладким медом в восковых шариках, которые разламывались только во рту, а потому совсем не пачкали руки, с хмельным пивом, еще не успевшим добродить в подвалах дворца, а потому пенистым и пахнущим хлебом.
Ведуну выпало по жребию сторожить коней в последнюю смену, на рассвете, а потому вечером он смог разбавить сласти медовые сладостями невольницы, чтобы потом заснуть, раскинувшись в густом овечьем мехе и совсем забыв о грядущих холодах.
— Друже, вставай… Вставай, друже… — разбудил Олега тихий голос купца.
Вокруг было темно и тихо, если не считать далекого настырного кваканья не заснувшей осенней лягушки. Ведун на ощупь нашел саблю, подтянул ближе, потом нащупал штаны и рубаху, начал одеваться:
— Сейчас, иду!
Когда он выбрался из темной палатки под слабое, рассеянное сияние звезд, Середину показалось, что на улице очень даже светло, никаких костров не нужно. Он кивнул Любоводу:
— Иди, отдыхай.
Сам, отчаянно зевая, двинулся к пасущимся за дорогой стреноженным скакунам — и замер, заметив вдруг со стороны города какое-то изменение. Рука непроизвольно метнулась к рукояти сабли, ведун медленно повернулся.
Это были горожане. Они стояли полукругом на коленях, лицом к палатке законного правителя Каима. Многие плакали. Сотни горожан. Наверное, даже все.
Мудрый Аркаим оказался милостив. Он сделал вид, будто поверил, что жители приграничного городка не собирались нарушать своих клятв, что верны присяге и просто не заметили его приезда. Поэтому он никак не выказал своего гнева, истребовав лишь того, чтобы три сотни мужчин из города взяли с собой топоры, пересадили косы на древках, превратив их из оружия против травы в кривые, но все равно смертельно опасные копья, а также прихватили припасы на три недели пути.
Надо сказать, что большого горя призванные на войну ополченцы не испытали, да и жены с детьми провожали отцов и мужей без особых слез. Дальновидная тактика ведуна дала благотворные плоды. Как ни жадился купец, Середин позволил обозным крестьянам грабить покоренные города наравне со всеми. В итоге все, кто был в походе, вернулись с немалым добром, а погиб из всех кивчан только один. Теперь добычи, богатства, славы жаждали все — о смерти же не думал никто. Каждый полагал, что если опять кто и погибнет — то уж, конечно же, не он. Друг, сосед — может быть. Но не он. Ведь других так много, а он один. Так чего бояться?
Горожане собирались почти до полудня, после чего первый отряд из трех сотен пехотинцев двинулся в поход. И скорость движения сразу упала. Расстояние, что на рысях одолевалось за пару часов — пехотинцы с обозом вышагивали целый день. Выгадывая версты, Олег даже передал на телеги вьюки с заводных коней, в седла посадил ополченцев и вместе с ними после полудня уходил вперед: чтобы разбить лагерь, заготовить дрова, развести костры еще до прихода войска. Пехотинцам оставалось только поесть да завалиться спать. Утром лагерь сворачивали тоже специально оставленные дежурные, которые потом обгоняли колонну на марше, чтобы там, впереди, снова приготовить ночлег. Эта простая уловка позволяла проходить в день на четыре версты больше — но все равно на путь до следующего города ополченцы потратили целых три дня.
Как и в прошлый раз, обитатели Лами как-то успели узнать, что случилось с их соседями, а потому в прятки играть не стали — встретили правителя за полверсты от города цветами, хлебом и салом, причем десяток специальных плакальщиц в вышитых красным катурлином сарафанах восхваляли мудрость Аркаима и свою ему преданность. Внешне тот на откровенную лесть внимания не обратил — однако потребовал с города только двести воинов, хотя и запросил сверх того еще десяток лошадей.
Спустя два дня уже значительная по численности рать устраивалась ночевать на жнивье, возле узкого ручейка, ради которого на дороге даже настила класть не стали, но вполне достаточного, чтобы напоить полсотни лошадей и полтысячи людей. Прежде чем уйти в свой шатер на ночлег, мудрый Аркаим остановился рядом с Олегом, положил руку ему на плечо:
— Ты оказался прав, чужеземец. Сегодня мои кумаи углядели несколько сотен мужчин, что шли к Каиму, к столице нашей земли, с закатного тракта. Птицы высыпали на них семь сумок со стрелами, полтораста штук. Ополченцы разбежались, но, когда орлы вернулись через два часа с новыми сумками, они шли к столице опять. Второй раз кумаев было одиннадцать — почти две сотни стрел. Смертные после нового дождя стрел разбежались и больше уже вместе не сходились. Орлы летали там весь день и завтра снова полетят. Я смотрел сверху их глазами. Мертвых тел было всего около полусотни, но ополченцы, похоже, испугались. Повернули назад. Этих сотен братцу уже не видать. Я запомню твою помощь в моем деле, чужеземец, будь уверен. Награда будет достойной твоих деяний. Но откуда ты проведал, как удобнее всего использовать птиц, что есть только у меня, у меня одного?!
— Спроси об этом бога Итшахра, мудрый Аркаим, — предложил Олег. — Мне кажется, он знает про мои приключения куда больше меня самого.
— Спрошу, чужеземец. Обязательно спрошу… — Правитель удалился к себе, а ведун остался у огня, задумчиво кидая в огонь катышки мерзлой земли и не обращая внимания на невольницу, что гладила его по волосам.
— О чем печалишься, друже? — удивился его настроению купец. — Пройдоха холоп пива тебе в этот раз не долил али мясо недосоленным оказалось?
— Если бы, Любовод, друг мой, если бы… Гнетет меня сильное сомнение, на той ли я стороне сражаться иду.
— Конечно, на той, колдун! — удивился новгородец. — Три сундука самоцветов, судно с командой, тебе еще отдельную награду обещают. Конечно, на той!
— Я не о серебре говорю, Любовод. Ты слышал: полсотни людей птицы смерти предали, — а он только радуется. Разве это хорошо?
— А когда это воевода не радовался, коли ворог его лишней силы лишился? И ты радоваться такому должен, раз при рати состоишь.
— Все равно не так все вокруг, друг мой, неправильно. Я сражаюсь на стороне, которая ведет войну с помощью оживших мертвецов, которая добивается преданности, посылая в дома умерших младенцев, которая убивает беззащитных людей и не испытывает при этом мук совести. Я не знаю, Любовод. Неправильно все это. Нет в этом справедливости.
— Колдун Олег, друг мой, — тяжело вздохнул новгородец. — Ты зачем приплыл сюда, друже, — за справедливостью али за товаром? Какое тебе дело, кто кого убивает, зачем и почему? Чужая сия страна, земля чужая, и дела у нее свои. Наше дело — свой товар продать, чужой забрать. А как тут люди живут — то дело не наше.
— Люди — везде люди, Любовод. И обращаться с ними нужно по справедливости. Разве дело это, когда их, словно скот, на бойню ведут? Когда мертвецов на живых натравливают, когда мир вверх ногами переворачивают? Почему Аркаим говорил нам, что от тирана землю свою освободить желает? Что все жители страны этой спят и видят, как с трона Раджафа выкинут?
— Ну ты как маленький, право, — пожал плечами новгородец. — Они всегда так говорят. Всегда за свободу и справедливость супротив зла воюют. Это же правители. Они ради трона своего отца с матерью не моргнув глазом отравят, брата-сестру со света сживут, детей собственных в порубе сгноят. В этих делах смысл завсегда простой. Кто проиграет — тот, стало быть, злодей, тиран и деспот. А кто выиграет — тот и есть сама справедливость. Аркаим победит — окажется, что мертвецы ради спасения жизней людских сражались, кивцы с ламьцами ради свободы и справедливости восстали, а дети мертвые — это ход гениальный, хитрость военная. Проиграет — мертвецы станут признаком знакомства с силами зла, ополченцы наши — бунтовщиками кровожадными или обманутыми, а дети — низостью величайшей. Так что забудь. Все это суета. Есть вещи, которые никогда не обманывают, вещи, что поважнее свободы и справедливости будут. Вот о них и думай.
— Что же это за вещи, Любовод?
— Полный трюм и попутный ветер.
— Здорово у тебя со справедливостью получается, друже, — мотнул головой Олег.
— Продажная больно девица она, справедливость эта. И правда — продажная, и свобода, и порядок. А вот серебро — оно никогда не обманет. И, только не смейся, не продаст. Оно же и выбор верный совершить всегда поможет. Вот смотри, ты ведь сумневаешься, верно? Мучишься, выбираешь. А знаешь, как решить все можно точно и быстро?
— Как?
— Когда сумневаешься — примыкай к тому, кто платит больше. Ведь в остальном они одинаковы, правда?
— Да ну тебя, — невольно засмеялся Олег. — У тебя только одно на уме.
— Два на уме, — вздохнул новгородец. — Первое — это то, что мудрый Аркаим платит так, что никаким князьям и не снилось. А второе, друже, — так это то, что Раджаф с родичами моими сделал. Ты забыл, видать, кто я такой, колдун? Кто мать моя, забыл? Раджаф, о котором ты так заботишься, всю нежить водяную в реках здешних извел, под корень истребил. Поэтому я буду помогать Аркаиму, даже если он станет кидаться в своего брата человеческими головами, жечь святилища и пить кровь человеческую. Такую справедливость ты переживешь?
— Извини, — прикрыл глаза Олег. Общаясь долго с человеком, ничем не отличающимся от других, поневоле начинаешь забывать, что он сын русалки. — Извини. Так бы сразу и сказал. Хорошо, друже, ты прав. Раджаф должен быть уничтожен, и это будет справедливо, как бы мы этого ни добились. А справедливость… Когда мудрый Аркаим сядет на трон, он потом придумает, как изобразить это наиболее справедливо. Что же ты мне голову морочил? Сказал бы сразу: хочу этого урода прикончить. Разве бы я другу не помог? А то — серебро, серебро.
— Я обязан уничтожить Раджафа, и я это сделаю, — сурово сообщил новгородец, наклонился вперед и закончил: — Но самое главное — чтобы мудрый Аркаим заплатил за это дело как можно больше.
— С тобой говорить… — отмахнулся Олег. — Только голову морочишь. Идем, Урсула. Лучше с тобой под одеялом пошептаться, чем у купца справедливости искать.
— Ты меньше о высших деяниях думай, друже, — ответил новгородец. — А побольше — о делах земных. О тех, что пощупать можно, на руки взять, к сердцу прижать. Они — не обманут. Тогда и спать станешь крепче, и дневать слаще. Нет, ты иди, иди. Тебе сладости, мне пиво. Так что не отвлекайся, иди.

Утром ополчение миновало Туеслов. Взятый летом «на меч», город так и остался мертвым: покрытые инеем земляные валы, провалившиеся крыши, следы пожарищ в нескольких домах. Люди возвращаться сюда не захотели, звери и птицы заселять пока не отваживались.
Иней, что в последнее время встречал путников каждое утро, таял все позже и позже, уже днем, а когда рать подступила к Птуху, перестал пропадать вовсе. Наверное, это означало, что в мир пришла зима. Вот только снег отчего-то все не выпадал. Впрочем, для армии важнее было другое: земля подмерзла, и дороги не превращались в кашу даже под напором многих сотен ног и десятков колес.
Многотысячный Птух вызывал у Олега вполне обоснованные опасения: здешние жители вполне могли оказать сопротивление, сила была на их стороне. Один хороший напор — и пять сотен ополченцев были бы смяты вместе с правителем, так и не успев применить «воспитательные меры». Но то ли из честности, то ли из страха перед мудрым Аркаимом город предпочел выразить послушание. Скорее все же из страха: развалины Туеслова, проявившего в прошлый раз непокорность, стали весомым предостережением для его соседей. А в контрасте с телегами, нагруженными всяким добром — хорошим поводом для размышления. Ведь те, кто не противился, а пошел за Олегом, вернулись богачами.
— Придется отдать Каим на разграбление, — сказал Любоводу ведун, глядя, как на городском предполье собираются в кучки призванные правителем одиннадцать сотен ополченцев. — Иначе нас не поймут. За службу всегда следует платить. Но делать это обычно приходится побежденным.
— Ты про столицу сказываешь, друже? — уточнил купец.
— Про нее, про кого же еще.
— Дык, и правильно. Зачем же еще люди на войну ходят, кроме как не за добычей?
— Иногда, друг мой, — чтобы Родину защищать.
— Добыча и тогда получается немалая, колдун. Как же без нее?
— У тебя все одно на уме, Любовод.
— Дело у меня такое, колдун, купеческое. Коли о прибытке помнить не станешь, враз по миру голый пойдешь. А ты все сумневаешься, друже?
— Нет, не сомневаюсь, Любовод. Справедливость, свобода, всеобщее счастье — это, конечно, здорово. Но так получается, что эти священные слова обычно провозглашают своей целью самые гнусные, самые отъявленные подонки. На эти грабли я один раз уже наступил, больше не хочу.
— Чегой-то не понимаю я тебя, колдун, — понизил голос купец. — За Аркаима ты сражаться намерен али против? Он ведь, как помню, о прошлый раз тебя на этих словесах и подловил.
— Он самый, — кинул Середин. — Но ты недавно сказал очень мудрую мысль. Верить нужно только в то, что можешь потрогать. Сражаться только за то, что действительно, реально и без сомнений понимаешь. Я понимаю то, что нежить речная меня хоть и пугала много раз, ан и жизнь мою грешную спасала неоднократно. Понимаю, что твоя мать — русалка, а ты мой друг. Народец водяной не самый лучший, но истреблять его под корень все равно было нельзя. Нехорошо это, грех. И я убежден, что великому Раджафу за это нужно отомстить. Плевать, что там говорит мудрый Аркаим и как дурит невежественную толпу. Я считаю, что Раджаф должен быть уничтожен. Пока наш правитель сражается против него, я буду драться на стороне Аркаима. Все прочее — шелуха.
— Спасибо, друже, — кивнул новгородец. — От меня и от матери моей тоже поклон тебе с благодарностью. Это дело нам с тобой надлежит завершить по совести, а уж остальное по уму решим, как положено.
— Это когда «полный трюм и попутный ветер»?
— Оно самое, колдун, — улыбнулся Любовод. — Теперь я знаю, отчего ты такой умный. Быстро учишься. Этак скоро и сам купцом зажиточным станешь.
Их разговор прервал подъехавший верхом мудрый Аркаим.
— Кумаи разорили еще две колонны ополченцев, что шли к столице, чужеземец, — сообщил он с седла. — До сего дня из иных городов еще ни един отряд на помощь к Раджафу не добрался. Сам он к нам навстречу тоже не идет.
— Разумеется, — кивнул Середин. — С чем ему против нас выступать, коли пополнения нет? Людей только жалко, что под стрелами полегли…
— И мне жалко, чужеземец. Но сей малой кровью мы от большой убереглись. Коли они дошли бы до поля битвы, убивать пришлось бы всех. А так большинство разбежалось. — Правитель пнул пятками коня и проехал дальше.
— Интересно, это он свою совесть успокаивает или мою? — поинтересовался у купца Олег.
— Хорошо, что успокаивает. Значит, есть совесть-то. А на войне без крови все едино не обойтись. Али ты еще сумневаешься, друже?
— Нет, Любовод, я же уже сказал. Не сомневаюсь.

* * *

Армия, разросшаяся до полутора тысяч человек, потяжелела еще сильнее, замедлила ход и до Аналарафа добиралась целых шесть дней. Зато теперь можно было не опасаться, что у обитателей придорожного города взыграет преданность прежнему правителю и они захотят разгромить мудрого Аркаима. Теперь он сам мог вскрыть любой город, как спелый апельсин, причем даже без помощи магии. Поэтому Олег ничуть не удивился, когда на дороге их встретили посланники, прославляющие нового повелителя, поющие о его подвигах, большей частью мифических, и клянущиеся в преданности.
Преданность стоила Аналарафу тысячу двести ополченцев. Спустя семь дней еще столько же влил в силы мудрого Аркаима город Та-кем.
— Четыре тысячи воинов, — не без гордости сообщил Середину правитель, когда войско, сопровождаемое обозом почти из трехсот телег, снялось с лагеря возле Та-кема и медленно втянулось на лесную дорогу. — Это куда больше, чем ты ожидал, правда?
— Да, мудрый Аркаим, это куда больше, — согласился Олег. — С такими силами ты разгромишь брата без особого труда.
— Громить его будешь ты, — заявил правитель. — Я мог убедиться, что воевода ты неплохой. Не хочу, чтобы с таким трудом собранная армия сгинула без пользы только ради моей гордыни, из-за желания показать власть, а потом учинить этой властью какую-нибудь глупость. Я доверяю тебе, ведун Олег. Командуй и принеси мне победу. Клянусь, я готов исполнять твои приказы наравне с прочими воинами.
— Что же, — слегка поклонился Середин, — благодарю за доверие, мудрый Аркаим.
Они ехали перед обозом, стремя в стремя, за последними отрядами ополченцев, и могли воочию лицезреть длинную реку из человеческих голов и кос, положенных на плечи тысяч воинов, что готовы были отдать свои жизни во имя законного наследника Каима. Во всяком случае, им придется сделать это, если Раджаф не пожелает сдаться без боя.
— Меня беспокоит мой брат, чужеземец, — поправил на плечах накидку правитель. — Мои кумаи за последние два дня ни разу не видели ополченцев, которые шли бы к нему на поддержку. Уж не пробираются ли они тайными тропами, незаметно для нас?
— Если бы тайными тропами можно было передвигаться довольно быстро, мудрый Аркаим, и проводить по ним достаточно много людей — зачем бы тогда кто-то строил дороги? Нет, даже если кто и проберется к Раджафу незаметно, то это будут считанные десятки людей. Он просто понял, что собрать ополчение ему не дадут. А теперь он вовсе не успеет это сделать. Еще шесть дней — и мы будем под стенами Каима. В прошлый раз с птицами он перехитрил нас, в этот раз перехитрили его. У него больше ни на что не хватит времени.
— Надеюсь на твой опыт, чужеземец.
— Во всяком случае, сильно ошибаться я не могу, — пожал плечами Олег. — Скажи, мудрый Аркаим, давно хотел узнать… Ты, что, способен видеть глазами своих орлов или ты узнаешь, что они увидели, с помощью каких-то заклинаний?
— Нет, чужеземец, магии здесь совсем мало. Я всего лишь умею смотреть через их глаза и видеть то же, что и они.
— Это, наверное, восхитительное зрелище…
— Да, красивое.
— Ты научишь меня этому искусству, мудрый Аркаим? Или оно тайное?
— Научу, коли ты желаешь, — легко согласился правитель. — Оно очень простое. Нужно всего лишь взять едва вылупившегося птенца до того, как у него открылись глаза, и, используя заклинание для чтения мыслей, настроиться на его мысли, его сознание, дать ему возможность видеть все своими глазами. Он привыкает к этому, и когда у него открываются глаза, он делится своим зрением так же просто, как раньше ты делился своим. Птенец поначалу вовсе не замечает разницы. Проведя с ним все время от вылупления до первого полета, ты настолько приучаешься к общему зрению, что и потом продолжаешь легко видеть то же, что и кумай.
— Ничего себе — просто! Два месяца от птенца не отходить!
— А ты думаешь, почему у меня всего пять десятков орлов, ведун Олег? Пока я найду время и приучу к себе одного птенца, успевает умереть от старости или болезни кто-то из остальных. Мой брат, наверное, тоже мог бы овладеть этим мастерством, но он решил поступить проще и устроил на порубежье дозоры и службу из многих посыльных.
— А что сейчас видят твои птицы, мудрый Аркаим?
— Много чего, чужеземец. Поля, дороги. Пашущих землю смертных. Неподалеку от Птуха парень и девушка разделись догола и кувыркаются среди инея возле пашни. Там еще расстелена тряпица и стоят кувшины. Наверное, она приносила ему пищу, но та оказалась отравлена. Пруды возле Кассаха подернуты льдом. На торгу разложены лодки. Ремесленники их смолят. Видать, река скоро тоже замерзнет. Вокруг Каима, на внешнем валу, горожане вкапывают колья.
А всего на два перехода дальше, у Пьяна, они сносят в дома сено, женщины пересаживают цветы. Многие из горожан раскладывают для отбеливания сукно и полотно. Видать, и не слышали, что в стране война кипит. Вижу, что у меня во дворце вода течет потоками. Непонятно, откуда… Из дверей большого дворца во двор хлещет, и оттуда через ворота вниз льется. Много. Словно туда ручей со Снежной горы повернул. Слуги бегают, ничего не понимают. Руками машут, тряпками. Жалко, спросить нельзя. Вот! Вот из Каима начали воины выходить, собираются возле города…
— Много?
— Пока неведомо… Токмо начали собираться. Как в поход двинутся — посчитаю… Но откуда же вода появиться могла? Вот уж загадка… Ну да ладно, с водой как-нибудь опосля узнаем. А вот войско Раджафово…
— Похоже, он надеется, что поле, где он одолел меня в прошлый раз, принесет ему удачу… От Каима туда дня три идти, и от нас столько же. Что же, пусть будет так. Там и сквитаемся.
Некоторое время они ехали молча, потом мудрый Аркаим вдруг произнес:
— Их много, чужеземец. Сотен пять смолевников, и не меньше четырех тысяч ополченцев. Каим — крупный город. Он один способен выставить больше сил, чем половина страны. Так что Раджаф все равно оказался сильнее.
— Ты говоришь это так, мудрый Аркаим, словно в тайной деревушке среди твоих гор кончились стрелы. Надеюсь, это не так? Впереди еще три дня пути.
— Да, я совсем забыл, — облегченно кивнул правитель. — Когда видишь врага своими глазами, не всегда понимаешь, что до него может быть еще очень, очень далеко.
— Пусть твои птицы постараются. Не нужно беречь стрелы. Победим мы или проиграем, но после битвы они нам больше не понадобятся. Сбрасывай все, что только есть. И целься именно по пехоте. Конница в доспехах. Лошадей, конечно, побить можно, но доспешный воин и пешим опасен. Нужно хотя бы оставить их без поддержки.

На узкое, в четыре сотни метров и длиной километра в полтора поле, ставшее в прошлый раз местом его позора, ведун вышел все-таки первым. Было немногим после полудня, но понурую траву и деревья по сторонам все еще покрывал серебристый, сверкающий на солнце иней, придававший местности праздничный, новогодний вид. Лишь в одном месте черная строчка выдавала место, где совсем недавно пробежала от березняка к сосновому лесу осторожная лиса. Словно чувствуя близкую беду, она не стала мышковать, а поспешила скрыться в безопасной чаще.
— Здесь становись, в ширину, от края до края, — указал он вытекающим на поляну ополченцам. — Да не толпой сбивайтесь, а рядами становись! Плечом к плечу становись, плечом к плечу. Да так, чтобы только ладонь между соседями пролезала. Любовод, сюда скачи! Давайте, давайте, равнение соблюдайте! Ну, выстраивайтесь! Эй, усатый, ты тут самый умный? Может, на голову подкоротить, чтобы не мешала? Нечего валяться, вместе со всеми вставай!
Людской поток, точно наводнение, вытекал и вытекал из леса, заполняя поляну. Заставить неопытных пахарей образовать подобие правильного строя стоило Олегу некоторого труда — зато теперь он точно знал, с какой плотностью сможет выстроить своих людей. При построении от леса до леса глубина строя получалась ровно десять рядов.
«Мужиков из Кивы и Лами в резерве у себя оставлю, — тут же решил ведун. — Будет девять рядов вместо десяти, погоды это не сделает. Зато получу четыре сотни свежих сил на всякий случай».
Вслух же он, привстав на стременах, заорал:
— Эй, обозники! Телеги в круг сворачивайте, чтобы оглобли на задке впереди идущей телеги лежали! Трое человек в лес немедля, сосну свалите. Мне сюда вперед чурбак нужен, высотой по подбородок! И быстрее шевелитесь. Теперь остальные все! Смотрите сюда! Меньше лыбься, кучерявый, не то девке своей о походе рассказать не сможешь. Я ныне твой живот намерен спасти. Так что смотри и запоминай. Чем лучше запомнишь, тем дольше проживешь. Смотрите все!
Олег спешился, подошел к строю, взял из руки одного ополченца корявую пародию на копье, сооруженную из оглобли и косы, вернулся обратно на открытое место.
— Смотрите все! На вас будет нападать конница! Не бойтесь, она уязвима для любого, кто не убегает, писаясь от ужаса в штаны. Любовод, давай. Мечом, да не торопясь.
Купец кивнул, обнажил клинок, пустил скакуна в рысь.
— Коли враг близко, резко приседаете, копье над головой горизонтально, на вытянутых руках. Как он ни рубит, все едино по ратовищу клинком попадет. Ну!
Новгородец с невысокого замаха нанес плашмя удар, попал по оглобле, попытался замахнуться снова — но тут Олег приподнялся, вскинул край копья с косой и изобразил быстрый укол под чешуйки доспеха.
— Понятно? Он бьет, попадает по древку, ему нужно время для нового замаха. В этот миг вы и колете его снизу. Лучше сразу снизу, под латную юбку, там брони нет. Проткнете до самых плеч. Или в подбородок бейте. Или просто куда попадете. Ясно? Присесть, принять удар, тут же уколоть в ответ. Коли топор в руках — так же рукоятью над головой вскидываете, чтобы череп не снесли, а потом тут же в ответ рубите. В живот по доспеху не бейте, там мягко. Прогнется, но не продырявится. Коли с замаха — так лучше в грудь или по спине метьтесь. Не бывает такого доспеха, чтобы удар топора выдержал. Замаха нет — в верхний вырез метьтесь. Не достаете — тогда по ноге, по бедру секите. Там брони никакой. А без ноги человек больше двух минут не живет. Да и вообще, коли на ноге стоять не сможет — в сече в момент добьют, можно не беспокоиться. Понятно вам? Но самое главное — это я вам показал, как один на один всадника из седла выбивать. Но в битве вы не одни будете, всегда товарищи рядом. А потому и вовсе ничего не бойтесь. Коли на тебя враг налетел — приседай, голову береги. Пока он в тебя метится, друзья твои слева и справа живо на пики его поднимут, второй раз мечом взмахнуть не дадут! Все поняли? Смолевник налетает — бейте коня по ноздрям. Место это у лошадей болезненное. Остановится, на дыбы встанет — вы победили. Смолевник, считай, из седла вылетел. Не получилось — значит приседайте, оберегайтесь. Отвлеките противника на себя, товарищи добьют. Коли один остался — все едино не бойся. Копьем под брюхо коли, топором по ногам бей. Каждый по всаднику убьет — считай, железа на два поколения вперед получите!
Олег прошелся перед строем, покачал головой:
— Молчите? Думаете, глупость несу? Отчего никто не спросил, как же он станет ноздри лошадиные ловить, коли та на него во весь опор несется? А ведь с этого все начинаться будет! Объясняю. Видишь всадника, что на тебя несется. Упираешь нижний конец копья в землю. А как тот в паре шагов окажется, приседаешь да острие копья в грудь конскую направляешь. Дальше ничего делать не требуется — напорется по самый круп и упадет. Хорошо направленное копье в конскую грудь входит, у всадника между лопаток выскакивает. Но это не обязательно. Смолевник из седла вылетит, потом лежачего добьете. Любовод, давай.
— Я что, дурак? — возмутился купец.
— Да не в меня, рядом скачи. Я только изображу.
Новгородец кивнул, пустил коня рысью, метясь на пустое пространство в паре шагов слева от ведуна. Олег, в полном соответствии со своей инструкцией, хорошенько упер подток копья в землю, даже ногой приступил, чтобы не заскользило. Когда купец приблизился, ведун упал вперед на колено, опуская загнутый кончик косы до уровня конской груди, сам опустил голову и рефлекторно дернул левой рукой наверх, прикрывая корпус. Новгородец, помахивая мечом, промчался мимо, Середин встал, повернулся к строю:
— Все понятно? Вот так надобно поступать, и только так, коли хотите врага поразить и сами в живых остаться. Ага, вот и чурбак… Сюда ставьте, рядом со мной. Ну что, понятно все, воины? Неужели понятно? Почему же не спросит никто, что с копьем делать, с которым смолевник на меня во весь опор нестись будет? Пока я его накалываю, как бы он меня самого не проткнул! На это я тоже отвечу, хоть и молчите вы все. Щит нужен для спасения. Из-за него вы на врага смотрите, за ним от стрел и копий прячетесь, а когда пику свою на коня направляете, то под него приседаете, от всего закрываясь. И от копий, и от копыт, и от мечей. Как грохотать поверху перестанут, вот тогда и вставайте, топор в руки, и добивайте тех, кто жив еще из врагов остался. Щитов у вас нет, но дело это поправимое…
Середин отнес копье владельцу, взял у того и у его соседа по топору, вернулся к поставленному на попа чурбаку.
— Щита толщиной в два пальца вполне хватит. Значит, — Олег приставил один топор примерно на треть от края, — значит, начинаем отсекать все лишнее.
И он принялся колотить обухом второго топора по обуху того, что был приставлен к чурбаку. Острие быстро погружался вдоль волокон в древесину, пока с легким щелчком от чурбака не отделилась горбылина.
— Отмеряем два пальца…
Опять десяток ударов — от чурбака отскочила неровная, вся в торчащих, точно волосы, волокнах, доска. Потом еще одна и еще.
— Теперь составляем доски вместе… Расщепляем горбылину вдоль… Ломаем пополам… Накладываем получившиеся палки с тыльной стороны. Все, щит почти готов. Осталось прокрутить дырки, продеть ремни и как можно плотнее все связать. Можете порезать на ремни свои пояса, лямки заплечных сумок, подолы куртки, покромсать шкуру барашка, которого собрались съесть на обед, — неважно. Но сперва сделайте щит, а уж потом занимайтесь едой. Тут работы на час, не больше. Герб на таком сооружении, само собой, малевать будет стыдно, но вот жизнь он спасти может. Все, разойдись, за дело!
Середин перевел дух. В свое время в клубе исторического фехтования он проводил немало уроков — но еще никогда у него не получалось лекции столь емкой и короткой.
— Фуф, аж зубы заболели. — Ведун поймал повод своего коня, поднялся в седло и тут же проверил, на месте ли щит, повешенный на заднюю луку седла. — Да… Хоть и не взаправду приседал, а без него враз голым себя почувствовал.
Они с другом повернули скакунов и медленно начали протискиваться через толпу обсуждающих недавний урок ополченцев. Многие из ребят помоложе даже пытались повторять увиденные приемы. Дело, конечно, хорошее — но всем им не мешало бы в первую очередь изготовить для себя прочные сосновые щиты.
Шатер мудрого Аркаима уже стоял — издалека он казался золотым, трудно было перепутать. А вот палатки для Олега и купца — еще нет. Урсула колдовала возле котла, подбрасывая какие-то травки, Будута колол на дрова сухие березовые полешки.
— Уж не приворотное ли зелье ты там готовишь? — с притворным подозрением поинтересовался ведун.
Невольница испуганно подскочила, отступила в сторону:
— Нет, господин! Что ты, господин. Я и не думала, господин.
По ее поведению можно было подумать, будто она и вправду занималась любовной магией.
— Манка с ветчиной, — не прекращая колки, ответил за нее холоп. — Я уж попробовал. Объеденье.
— Насилу отогнала, — посетовала рабыня.
— Ну, значит, больше не давать. — Любовод полез в сапог за ложкой. — Как, пора уже?
— Почти… — Урсула, подскочив, накрыла котел крышкой, сняла, отставила на траву: — Дойти должен маленько, запариться.
Пахло от котла действительно так сладко и пряно, что рот наполнился слюной.
— Может, не надо ему париться? — облизнулся Олег. — И так умнем.
— Надо, господин. Обязательно. Не то вкус не тот будет, и вода лишняя не уйдет.
Полог шатра колыхнулся, и наружу вышел правитель, облаченный в скромный серый халат, плотно простеганный железной проволокой.
— Сотни Раджафа на подходе, чужеземец. Скоро выйдут на поле.
— Так близко? — выпрямился Середин.
— Да.
— Сколько их?
— Сотен пять смолевников и столько же пеших.
— Неужели кумаи смогли перебить больше трех тысяч человек? — изумился ведун.
— Нет. Поранили и убили сотни две смертных. Но прочие испугались. Половина сбежала в первую же ночь. И потом бежали. Мне показалось, что после первой ночи смолевники стали их сторожить.
— Отлично, — засмеялся Олег. — Враг, которого приходится гнать на поле боя под конвоем, — мечта любого полководца. Урсула, запаривание отменяется. Этого требует стратегическая обстановка, — вскинул ведун ложку. — Есть необходимо прямо сейчас.
Мудрый Аркаим ошибся совсем немного. Вражеские сотни начали выходить на дальний край поля только после того, как ведун со спутниками успели дочиста опустошить котел и даже запить вкуснейшую кашу несколькими глотками меда. Олег перевел взгляд с противника на своих ополченцев. Как обычно, большинство воинов без дополнительного понукания пустили дело на самотек, понадеявшись на авось, — в общем, щиты из четырех тысяч человек изготовили от силы лишь каждый пятый. И что всего обиднее — самых обязательных теперь придется поставить на острие удара, в первые ряды.
— Ополчение из Кивы и Лами, ко мне! — громко крикнул Олег. — Строиться здесь!
Он поправил вороненый чешуйчатый доспех, уже вторично выделенный из запасов законного наследника Каима, повернулся к своим спутникам.
— Мудрый Аркаим. Ты обещал слушаться меня во время битвы, как обычный ратник. Так ли это, правитель?
— Да, чужеземец, — склонил голову тот. — Слушаю и повинуюсь.
— Я выстрою ополченцев поперек поля. Ты, мудрый Аркаим, будешь командовать правым крылом. Тебе, Любовод поручаю левое. Будута…
— Мне центр! — радостно вскинулся холоп.
— Будута будет при мне на случай, коли приказ отдать придется. А теперь слушайте меня внимательно. Раджаф начнет битву ударом конницы. Имея такой кованый кулак, глупо не использовать его и не попытаться опрокинуть нас одним ударом, разорвать строй на куски, превратить войско в рыхлую толпу, столь удобную для безнаказанного истребления. Я не знаю, в какое место он нанесет удар. Но, куда бы этот удар ни пришелся, все остальные части войска должны тут же начать наступление, охватывая конницу со всех сторон, окружая ее. Нас намного больше, и это удастся без труда. Главное — не ждать. Конница, поняв, что не смогла прорваться, может попытаться отступить. Надо окружить и додавить ее до последнего человека.
— А если они прорвутся, чужеземец?
— Не прорвутся, — покачал головой Олег. — Нас больше в четыре раза. Никаких шансов!
Вскоре ополчение было выстроено — от леса до леса, как раз на месте давно затоптанной лисьей строчки. Первые два ряда — воины со щитами, не имеющими ни ручек, ни ремней, тяжелыми, но зато довольно толстыми. Два пальца сырой древесины — не всякая стрела пробьет. Только лучников у Раджафа почти наверняка нет, эти легкоконные мастера попали Олегу в капкан еще в первой сече. А чтобы подготовить хорошего лучника, требуется много, много лет напряженного труда. Взять их через пару месяцев после первой битвы противнику просто негде. Вот копейного удара такому щиту никак не удержать. Был бы стальным при такой же толщине — тогда может быть. Но никак не деревянный. И всей пользы от него — что не так страшно.
Еще пять сотен воинов, мужчин из малых приграничных городов, Олег выстроил правильным квадратом у себя за спиной, по центру фронта. Почему-то именно им ведун доверял больше всего. Было в этом что-то инстинктивное, нерациональное. Чувствовал — не бросят.
Команды были отданы, план сражения — разработан, люди — расставлены на местах. Теперь оставалось только ждать. Конница у Раджафа — значит, и инициатива у него. Олег не мог даже слегка припугнуть противника нападением — с самопальными щитами без ручек и умбонов о наступлении даже на несколько шагов не могло идти и речи.
— Надеюсь, тебе не захочется переночевать перед битвой, — прошептал себе под нос Середин. — Смотри, мы готовы. А вдруг нападем, да и снесем вместе с лагерем перед самой темнотой. Лошади расседланы, смолевники без доспехов. Что делать станешь?
Похоже, те же мысли посетили и великого Раджафа. Он выстроил своих ополченцев небольшим прямоугольником у выхода на дорогу — видимо, прикрыл обоз, — а конница, не получив даже получаса отдыха, вдруг опустила копья и с какими-то несвязными, устрашающими воплями понеслась вперед.
— В левый фланг бей, — тихо посоветовал Олег. — Мы тебя к березняку прижмем да тихонько вырежем. А резерв я тем временем пошлю против твоего ополчения.
Но Раджаф действовал с упрямой прямолинейностью зомби: сверкающие золотыми доспехами кованые сотни помчались на центр, в самую середину неровного строя ополченцев.
— Подтоки в землю!!! — что есть мочи закричал ведун, хорошо понимая, что при виде сверкающей бронированной лавы, катящейся прямо в лоб, о недавнем уроке недолго и забыть. — Подтоки в землю! Садиться готовьтесь! На колено, на колено!
Его голос утонул в оглушительном треске ломающихся копий и щитов, в предсмертных криках, воплях ужаса и боли. Пики смолевников легко пробивали тонкие деревяшки и людей за ними, нанизывая на каждое копье по два, три, а то и четыре человека — но и выставленные ополченцами перед смертью бывшие косы тоже находили своих жертв, корежа лошадям груди, вспарывая животы и разрывая шеи. Они умирали, падали вперед — туда же, на поднятые копья, вылетали из седел и лишившиеся скакунов всадники.
И все же напор атакующей конницы, накопившей огромную инерцию, продолжался. Задние ряды, затаптывая друзей и врагов, возносились на груду дергающихся тел, скакали дальше, чтобы в свою очередь рухнуть, собственными телами накрывая острия копий, давя несчастных пехотинцев, ничего не видящих и не понимающих. Мгновения — и уже по ним, по их спинам и ребрам, их рукам и головам катила неодолимая волна атаки.
— Копья держите! Копья вверх! Лошадям в груди направляйте! — заорал Олег, видя, как закованная в железо лава стремительно пожирает ряды ополченцев.
Только что их было девять рядов — целая стена, толстая, надежная, — как вдруг сразу осталось шесть, пять, четыре… Всадники, вколачивая копыта коней в шевелящуюся окровавленную массу, наклонялись к гривам коней, выбрасывали вперед копья, накалывая на них неопытных ополченцев — вчерашних пахарей, не успевших состряпать банального щита, — бросали свои пики в телах умирающих, выхватывали мечи и рубили, кололи, били щитами, продолжая ломиться дальше и дальше.
Три ряда, два… Ополченцы даже своими уродливыми копьями выбивали всадников с короткими мечами из седел, резали морды лошадям, отмахивались, вонзали косы снизу иод чешую. Но вместо убитых смолевников возникали новые, и те кололи пиками, бросали их, хватались за мечи, чтобы истребить еще кого-нибудь, зарубить хоть одного, хоть еще двоих.
Последний ряд.
— Сейчас прорвутся. — Олег передернул плечами, потянул из ножен саблю, оглянулся на резервные сотни и выкрикнул всем и всегда понятный клич: — Мужики, наших бьют!!! За мной, бей их! Ура-а-а!!!
Он послал вперед своего скакуна, в считанные секунды одолел два десятка метров до разрывающегося заднего ряда фаланги, встретился глазами с радостным кареглазым бородачом, уже вообразившим себя победителем, и ударил саблей по его клинку. Меч смолевника отскочил вправо — Олег метнул щит, его ребром ломая врагу руку посередине плеча и выбивая того из седла, промчался мимо, столкнулся со следующим, поймал его клинок на щит, подбросил вверх, а саблей рубанул поперек лица. Снова дальше, даже не глядя, что там будет с подраненным врагом.
Еще смолевник — они столкнулись щитами, и тот попытался уколоть Середина через верх, в плечо. Удар получился слабый, скрежетнул вниз по доспеху, не причиняя вреда — ведун резко дернул щитом выше, отбрасывая чужую руку, и тут же резанул через открывшуюся внизу щель чужую ногу. Ведун отмахнулся от меча справа, опять пнул щитом левого врага. Тот, слабея от кровопотери, начал заваливаться, а справа какой-то неугомонный юнец все норовил дотянуться до Середина своим толстым коротким мечом. Олег резко качнулся вперед и вправо, пропуская вражеское оружие слева над плечом — там все едино вороненая чешуя, не поранит, — и стремительным выпадом вдвое более длинной сабли кольнул парня меж ключиц в основание шеи.
— Ур-ра-а-а!!! — подоспели, окончательно закрывая брешь, ополченцы.
Юнцу в бок и под мышку впились копья, и он окончательно повалился под копыта, слева вместо чужого коня появились одетые в белое пехотинцы. До ближайшего смолевника было уже метров пять — не дотянуться. Теперь вместо последнего ряда бойцов на острие вражеской атаке находилось еще восемь рядов свежей бодрой пехоты.
Олег приподнялся на стременах, вглядываясь вперед. Так и есть, пока конница прорывалась вперед, увязая в бесконечных рядах ополченцев, пока рубилась насмерть, отвоевывая шаг за шагом, у нее за спиной, сжимая в смертельных объятиях, сомкнулись правый и левый фланги неторопливого пешего строя. Теперь полное истребление конницы становилось лишь вопросом времени и обычной ратной работы. Вырваться воины Раджафа уже не могли.
— Интересно, он сам принимал участие в атаке или позади отсиживался?
Самое страшное, что могло сейчас случиться — это атака ополчения из Каима, удар в спину тем, кто занят истреблением окруженного врага и не замечает ничего вокруг. У Раджафа еще оставался шанс превратить поражение в победу. Но… Но пехота врага так и не решилась вступить в бой. То ли воевода был среди смолевников и некому оказалось отдать приказ, то ли ополченцы, видя гибель отряда отборной конницы, не пожелали лезть в мясорубку и, оставшись без конвоя, предпочли тихо уйти. Жить-то хочется всем…
В воздухе закружился снег. Он падал огромными бесформенными хлопьями, словно торопился поскорее скрыть тот ужас, что творился на земле. За время, прошедшее с начала битвы, Хорс уже спрятал сияющий лик за непроглядной пеленой облаков, не желая видеть смерть и боль, и теперь чистый белый саван старательно укутывал окровавленную землю.
— Будута, скачи туда, убедись, что ополченцы Раджафа действительно ушли, — оглянулся на холопа Олег.
— Сделаем, боярин.
Паренек наклонился с седла, отер напоенный кровью меч о спину какого-то безжизненного бедолаги, вернул в ножны и принялся подергивать поводья, заставляя скакуна попятиться прочь из пешей толчеи. Избиение последних смолевников завершалось, но до конца ратной работы было еще очень, очень далеко. Ополченцам предстояло еще самое тяжелое — предать земле своих и чужих воинов, отослать раненых домой, справить тризну, провожая павших в последний путь.
«Раньше чем через пару дней не уйти, — понял Середин. — Долго. Раджаф наверняка какую-нибудь пакость приготовить успеет. А преследовать остатки его войска нечем. Конницы-то нет».
Можно было бы расспросить о происходящем правителя — но вытаскивать сейчас мудрого Аркаима из гущи схватки было делом хлопотным и долгим. За несколько часов в стране все равно ничего не изменится.
«Ладно, вечером поговорим», — решил ведун, выбравшись наконец из толкучки.
Его присутствия на поле брани больше не требовалось. Раджаф снова был разгромлен. И на этот раз — окончательно.

Потери ополченцев составили больше полутора тысяч человек. Ничего удивительного, учитывая, что бездоспешная, необученная и почти безоружная пехота сражалась с закованными в железо профессионалами. На самом деле соотношение было еще более позорным: примерно полторы сотни убитых смолевников против тысячи мертвых пехотинцев, — но ополченцы эту цифру быстро подправили, без жалости добив всех найденных ранеными врагов. Со стороны мудрого Аркаима ранены были около семисот, но где-то две сотни из них — легко и могли остаться в строю. Поэтому Середин считал только тяжелых — тех, кого пришлось по двое укладывать на телеги, чтобы отправить домой, — либо сильно увечных, пусть и способных держаться на ногах.
Рытье ямы, укладывание в нее погибших, насыпание кургана, поминание ушедших в иной мир мертвых друзьей — все это заняло как раз два дня. Ведун ополченцев не торопил. Они честно заслужили свое право на небольшой отдых, а погибшие — на достойные проводы. Тем более что мудрый Аркаим, следивший за обширной страной десятками орлиных глаз, тревожных изменений не замечал. Никаких войск, никаких людских толп нигде и никуда не перемещалось. Разве только столицу горожане продолжали лихорадочно укреплять — но тут уж изменить ничего было нельзя.
Колонна ополченцев двинулась вперед утром третьего дня. Как это обычно и бывает после первой победы, пусть и такой кровавой, в людях появилась уверенность в собственных силах, желание добить врага, победить окончательно. Теперь на них можно было положиться. Особенно если указать что-то конкретное, ради чего стоит рисковать и терпеть лишения.
Олегу вспомнилась далекая гражданская война, закончившаяся еще до рождения его родителей. Там люди хоть примерно представляли, ради чего животы кладут. Кто-то — за равенство, счастье и жизнь без буржуев и помещиков, на своей земле, у своих заводов. Кто-то — против быдла, лишающего их накопленного за столетия добра и власти. Увы, в большинстве случаев соседи режут друг друга по поводам, мало понятным постороннему человеку. Какая разница, Южные или Северные штаты провозгласят одну и ту же конституцию? Какая разница, имеет или нет право на наследство некая дочь короля? Какая разница, креститься слева направо или справа налево? Какая разница, кто сядет на трон — брат Раджаф или брат Аркаим? Нет, для Раджафа и Аркаима разница есть. Есть разница для той женщины, королевны — сможет она заказывать себе триста или только сто пятьдесят платьев в год. Есть разница для епископа — сколько десятины он получит с прихожан. Но ведь гибнут не они, гибнут простые смертные, для которых при любом исходе не изменится совершенно ничего.
Ладно, они с Любоводом — им домой вернуться хочется, что обычным путем сделать почти невозможно, им товаром не мешало бы разжиться, виселицы избежать, отомстить Раджафу за нежить речную. Тут хочешь не хочешь, а рисковать приходится. А пахарям-то чего погибать? Так ведь нет — идут, мужеством своим гордятся, готовы снова коннице под копыта лечь…
Олег придержал коня, дождался, пока его догонит правитель, поехал рядом.
— Скажи, мудрый Аркаим, ради чего мы сражаемся? Нет, я помню, ты законный наследник Каима, Раджаф захватил твой трон. Теперь мы вернем тебя обратно в правители. Но что будет с этими несчастными, с теми, кто погибал под твоими знаменами и убивал в твою славу. Они заметят хоть какую-то разницу или для них всего лишь одно имя сменится другим? Скажи, мудрый Аркаим, стоит ли умирать только ради того, чтобы на плакате, славящем правителя, изменилось несколько букв?
— Ты опять замышляешь измену, чужеземец? — вопросительно приподнял брови правитель.
— Нет, мудрый Аркаим, как раз я знаю, ради чего иду в поход. Ради платы, которую получу от тебя, и ради мести, которую Любовод получит от твоего брата. Но что мне сказать этим людям, когда я снова отправлю их под удары вражеских мечей? Ради чего они должны класть свои животы?
— Но ведь ты знаешь о пророчестве, ведун Олег, знаешь об уговоре Каима с богами, о моем служении Итшахру и его возрождении. Чего тебе нужно еще?
— Пророчество, врата мира мертвых, власть над всем миром? Мы сражаемся ради этого?
— Именно, чужеземец. — Правитель покачал головой. — Похоже, ты слишком легкомысленно относишься ко всему этому, ведун Олег.
— Но разве это изменит что-то в жизни пахарей и ремесленников, мудрый Аркаим? Ведь эта власть, богатство, удовольствия опять достанутся только тем, кто и сейчас не беден. А ради чего умирают они? Только не говори мне о свободе, справедливости и правде. Эту лапшу ты вешал мне на уши в прошлый раз.
— Они будут умирать во имя свободы и справедливости, чужеземец… — Правитель немного помолчал и продолжил: — Во имя того, чтобы был изгнан трусливый Раджаф, чтобы рухнул позорный уговор, чтобы раскрылись врата мира, впуская к нам величайшего бога по имени Итшахр. Чтобы он был единственным из богов, чтобы я правил от его имени на земле, все каимцы стали князьями, а прочие народы — их слугами и рабами; чтобы ты, ведун Олег, и твой друг Любовод получили каждый в правление любую страну по своему выбору, дабы это послужило вам платой за помощь мне в мои тяжелые времена. Именно так я понимаю свободу и справедливость. Тебя что-нибудь не устраивает в моих планах?
— Свободный и справедливый мир — это тот мир, в котором я являюсь единственным властителем и диктатором… Да, пожалуй, в этом что-то есть… Что-то понятное, без пустого словоблудия.
— В котором я являюсь властителем, — усмехнувшись, уточнил мудрый Аркаим. — Я готов прощать тебе некоторую грубость и неуважение, чужеземец, раз уж ты оказался человеком из пророчества и хорошим воеводой. Но только не посягательство на основы основ. Наместником Итшахра на Земле буду я, и только я.
— Безусловно, — немедленно подтвердил Олег, отступая от опасной грани. — Ты, и только ты способен стать наместником Итшахра на Земле. У меня и в мыслях не было посягать на это священное право законных наследников Каима.
Общаясь с князьями, боярами и иными родовитыми, власть предержащими особами, всегда стоит следить за возможными двусмысленностями своих слов. Большинство из них способны забыть удар меча — но никогда не простят пощечины. Могут не обращать внимания на оскорбления — но станут смертельным врагом из-за вежливого намека на недостаточную родовитость.
— Представь себе мышонка, чужеземец. Мышонка, которого смыл штормовой поток, — милостиво кивнул ему правитель. — Мышонок может сдаться, утонуть, быть разбитым о камни. А может решительно бороться и выплыть на гребень потока, нестись вперед на его высоте. Мышонок никогда не сможет одного: остановить этот поток. Ты понимаешь меня, ведун? Все эти люди здесь потому, что мне понадобились их жизни. Они могли засесть в своих городках и тихо сдохнуть там, борясь за право меня предать, или вместе со мной выйти на битву и сражаться, добывая честь и славу. Они не могли одного, чужеземец. Отсидеться в стороне. Когда идет поток, он заливает мышиные норки. Без радости, без злобы. Заливает, и все. Потому что это поток.
Я понимаю тебя, ведун Олег. Ты привык сражаться за чужой покой, и твоя душа мучается, когда приходится бросать в мясорубку тех, кого ты привык спасать. Что же, постарайся сделать так, чтобы их погибло поменьше. Но те, кто оказался на пути потока, не могут не плыть среди штормовых волн. Секрет в том, что человек всегда должен блюсти свою честь, достоинство. Всегда должен быть готов к борьбе, к боли, к страху, чтобы преодолеть, выплыть, попасть на гребень. Или умереть. Но умереть с честью, не воняя потом годами тухлятиной из затопленной норы. А думать о смысле потока… Не стоит заботиться о том, чего не можешь изменить. Нужно сохранить свой стержень, остаться самим собой в меняющемся мире. И тебе, и каждому из них. Поверь, они еще будут вспоминать эти дни как самые счастливые в своей жизни.
— Если останутся в живых.
— Те, кто останется в живых, чужеземец. Поток не способен истребить всех мышат, когда их много. Но никогда не бывает, чтобы выжили все.
— Мышата, говоришь?
— Ты можешь называть их хоть тиграми, ведун Олег, — пожал плечами мудрый Аркаим. — Потоку все равно.

Ополченцы вышли к столице вечером третьего дня. Олег специально торопил их, подгадывал, чтобы попасть под стены Каима именно в конце дня. Он хотел напугать жителей числом своего войска, заставить их мучиться мрачными предчувствиями, оставшись наедине с мыслями в ночной тиши. Но вышло наоборот. Две с половиной тысячи воинов показались жалкой щепкой, что прибило течением реки к огромному валуну. Ведун успел подзабыть, какова на самом деле в размерах столица древней страны. Круг почти километрового диаметра; покрытые коркой льда в ладонь толщиной, стены высотой с четырехэтажный дом, поверх которых теперь возвышался плотный тын из остро заточенных кольев в полтора человеческих роста высотой, каждое в половину обхвата диаметром. Что по сравнению с этакой махиной двадцать пять сотен воинов? Их не хватило бы взять в кольцо даже половину города, пусть бы они и встали на расстоянии копья один от другого.
— Ты сможешь захватить его, чужеземец? — при виде такого могущества засомневался в своих силах даже мудрый Аркаим.
— Все в руках богов, правитель, — вздохнул Середин. — И двух с половиной тысяч маленьких сереньких мышат. Молись Итшахру, мудрый Аркаим, принеси ему жертвы. Может, его воля окажется сильнее воли тех, кто заключал уговор.
— Это поможет? Или могучий Итшахр лишь успокоит мою душу?
— Все в руках богов, — повторился ведун. — Долгий покой под защитой медного стража сыграл злую шутку с твоими каимцами, правитель. Они совсем забыли, как встречать внезапных гостей. Смотри, они поставили частокол, но забыли сделать в нем бойницы. Значит, лучники не смогут стрелять по атакующим воинам. Хотя лучников в городе, пожалуй, и нет, полегли уже все. Но ведь через такую стену даже прицельно сулицы не метнуть. Через верх кидать бесполезно, не попадешь никуда. Людей в городе обитает тысяч двадцать… Нет, меньше. Ведь центральные кольца занимает святилище и дворец богов. Значит, около пятнадцати тысяч. Может, немногим больше. Две трети — старики и дети. Из взрослых половина — женщины. Итого, сколько там остается мужчин, способных держать оружие? Столько же, сколько и нас. А скольких увел отсюда на битву великий Раджаф? Четыре тысячи? Похоже, мудрый Аркаим, твой брат выгреб отсюда всех мужчин до последнего отрока. Они, конечно, разбежались. Кто-то вернулся, кто-то побоялся, что его за дезертирство повесят, кто-то к отступающим примкнул… В общем, готов заложить свою шапку, что больше тысячи крепких бойцов там, за стенами, не наберется.
— Ты на стены посмотри. Вон высота какая. Лед скользкий. Да еще тын.
— Стены не высотой крепки, мудрый Аркаим, а твердостью их защитников. А с этим в Каиме слабовато. Лучших из бойцов война уже сожрала. Осталось то, что осталось… Ополчение из Птуха нужно поставить лагерем с северной стороны, из Аналарафа — с юго-восточной, сами мы с остальными ополченцами тут останемся. Будем находиться в прямой видимости друг от друга. Плотной осадой это назвать нельзя, но все стены на виду будут, так что незаметно ни из города, ни в город никто не проберется. Сейчас ополченцы пусть устраиваются, а завтра начинают город штурмовать. Лезть на стены, вязать пучки из хвороста, подкидывать под частокол и поджигать. Толку, конечно, мало — но пусть защитники понервничают. Будута! На рассвете обозников соберешь, к лесу поедете. Рубите тонкие хлысты, везите сюда. Сделаете потом наметы.
— Что за наметы? — не понял правитель.
— Лестницы такие. Шириной сажени в три-четыре. Они тяжелые, и если к склону привалить, отбросить потом трудно. После этого поливай их, не поливай — все равно наверх забраться нетрудно. Я же сказывал, мудрый Аркаим. Пользы от ледяных стен — только то, что шайке разбойничьей по ним тайно наверх не залезть. Да и то пригляд ратников умелых нужен. Будута, сперва наметы, понял? Потом найдешь сосны ровные и высокие. Стены в высоту саженей десять будут — значит, хлысты по пятнадцать в длину понадобятся. Свалишь, от ветвей зачистишь. Ну… Штук десять точно понадобятся. Уложишь попарно на телеги, комлем к макушке. Одну телегу под один конец, другую — под другой. Поверх стволов набьешь палки поперечные в полушаге одна от другой. Тоже типа лестницы. Вот эти приклады сюда не подвози, пока все пять полностью готовы не будут. Все понял? Давай, действуй, ты за старшего.
— Из меня ключник хороший выйдет, боярин, — приосанившись, кивнул паренек. — Вот увидишь.
— Посмотрим. Ну что, мудрый Аркаим, идем к ополченцам. Ты правитель, тебе своей властью и старших в малые лагеря назначать надобно.

То, что началось утром, больше напоминало цирк или веселый праздник. Ополченцы, посланные в атаку старшими из своих городов, прыгали на обледенелые стены Каима, заскакивали на них с разгона, лезли вверх, пытаясь выбить ступеньки для ног и рук, но раз за разом соскальзывали обратно к подножию. Сверху на них бросали камни и обидные слова, выплескивали ледяную воду, деревянные чурбаки, а изредка и копья. В нескольких местах атакующим удалось забросить наверх, к тыну, вязанки хвороста, но зажечь хоть одну не получилось. Облитые водой воины, румяные и веселые, возвращались к костру сушиться, подкрепляли силы горячей кашей и хмельным медом, снова уходили к стенам, угрожая защитникам всякими бедами и все так же безуспешно карабкались наверх.
Пожалуй, только ведун замечал, что камни, выбрасываемые на склоны, сулицы — самые настоящие, способные поранить или покалечить. Значит, чем больше их выбросят защитники сейчас, тем меньше этого оружия обрушится на ополченцев потом, когда наконец дойдет до дела.
Пустое веселье длилось два дня. На третий обозники, понукаемые величавым холопом, привезли десять возов, набитых длинными березовыми и осиновыми хлыстами. Еще день к ним, разложенным на земле, привязывали веревками и ремнями ступеньки-поперечины, а потом наметы с разных сторон придвинули к стенам города. Обороняющихся ждал очень неприятный сюрприз. В городе, выстроенном в форме правильного круга, не имеющего на стенах ни выступающих вперед башен, ни площадок для флангового огня, совершенно не видели того, что происходит под ногами, не знали, где стоят лестницы, а где нет, где атакующие лезут на штурм, а где просто подходят ближе, чтобы попугать или подразнить. Вязанок хвороста к этому времени ополченцы заготовили изрядно, а потому в первый же вечер смогли, не потеряв ни одного человека, запалить у частокола жаркие костры сразу в двадцати местах.
Выжечь проходы атакующие не сумели: горожане успели вовремя залить костры водой, — но теперь у людей появилась уверенность в том, что шанс прорваться внутрь есть, нужно только постараться. Вечером у многих костров мужчины разгоряченно обсуждали, как можно устроить настоящий, негасимый костер. Кто предлагал постоянно подбрасывать сухие вязанки, кто — накрыть заброшенный наверх хворост шкурами, которые не дадут воде заливать огонь, а потом просто сгорят. Некоторые ополченцы даже подходили к Олегу с этими идеями. И он разрешал попробовать — почему бы и нет? Успеха, может, и не добьются, но нервы защитникам помотают. Значит, перед решающим штурмом сил у каимцев станет куда меньше, нежели сейчас. Пусть выматываются. Победа складывается из мелочей. И каждая мелочь может спасти чью-то жизнь.

С большими хлыстами у холопа, видимо, что-то не заладилось, и он пропадал довольно долго. Целых три дня ополченцы так или иначе пытались прожечь в частоколе дыру. Снаружи тын покрылся многочисленными оспинами, местами древесина выгорела почти до середины кольев, но сквозных прорех не удалось сделать нигде. Вода, выливаемая через стену и на частокол изнутри, делала свое дело, убивая огонь раньше, чем тот успевал довести дело до конца. Олегу даже стало интересно — он был уверен, что вскоре его воины найдут свой, неведомый другим, способ одолевать пожарную оборону горожан. Однако вечером третьего дня усталый, взлохмаченный и усыпанный опилками Будута все же появился в палатке ведуна.
— Готово, боярин, сделал, — тяжело выдохнул он. — Айда, глянешь?
— «Глянешь»? — не понял Середин. — А разве ты их еще не привез?
— Дык, я так помыслил, ты приспособу сию в тайне сохранить намерен. Оттого сюда и не повез. В леске на дороге пока оставил.
— Тоже верно, — согласился ведун и поднялся со шкур. — Обожди здесь, Урсула. Я сейчас вернусь.
До леска от воинского лагеря было всего около километра, так что седлать коня Олег не стал, решил пешком пройтись. Будута тоже оставил своего скакуна возле палатки.
— Отчего так долго? — поинтересовался Середин, пока они шли по утоптанному снегу.
— С длиной никак не могли угадать, боярин. Снизу смотришь — вроде все двадцать сажен в дереве получится. Валишь — а в нем и десяти не набирается! Обидно, да и часы уходят. Сосны-то необхватные, сам увидишь, боярин. А их еще закинуть на телеги надобно было да к дороге вывезти. А они сырые, тяжелые, что валуны…
Холоп говорил правду. Комель каждой из доставленных им сосен был больше метра в диаметре. Как обозники ухитрились погрузить эти деревья и привезти, не распиливая на куски, можно было только удивляться.
— Ну, молодец, молодец, — покачал головой ведун. — Не ожидал от тебя такой прыти. Надобно будет правителю за тебя слово замолвить. Может, и наградит. Устроишься потом, коли с нами к Муромскому князю вернуться не получится.
— Ты наверх глянь, боярин, — обрадовался Будута. — Я там планки-то в выемки врезал, дабы не качались, коли на край наступишь. Они ведь у комля да у хвоста по толщине зело разные. Я стволы веревками с единое целое по всей длине увязал, а планки поверху укрепил от болтания…
— Отлично, — запрыгнув на край телеги, заглянул наверх ведун. По тонкому концу ствола на расстоянии сантиметров сорока друг от друга шли аккуратные ступеньки из полешек в ладонь толщиной. — Отлично, Будута. Быть тебе после полной победы княжичем. А со мной завтра пойдешь — так еще и добычи перепадет изрядно. Ты вот что. Спереди снизу под стволами по чурбаку толстому еще подвяжи. Не у самого края, но не дальше, как в сажени.
— Ох, боярин, — помотал головой холоп. — И так штуки неподъемные получились.
— Так это хорошо, что неподъемные, Будута, — похлопал его по плечу ведун. — Тяжело закидывать — зато и не сбросить будет. Как закончите крепить чурбаки, оставляйте эти штуковины здесь и идите отдыхать. Чуется мне, никто их отсюда не украдет.
С рассветом в лагерях ополченцев из Птуха и Аналарафа опять начались наскоки на стены с забрасыванием хвороста и факелов. С полсотни рано проснувшихся молодцев начали свой маленький штурм и со стороны основного лагеря. Середин их возвращать не стал: пусть делают вид, что все как всегда, — но основную массу людей от веселья оторвал и направил во главе с Будутой на дорогу за возками. Сам он впервые за последние дни облачился в вороненый доспех, закинул за спину щит. Многие ополченцы, поняв, что это неспроста, тоже устремились к своим местам, принялись надевать тулупы и стеганые халаты, прихватывали с собой копья и запихивали за пояс топоры на длинных рукоятях.
Под напором сразу сотен рук телеги с тяжеленными бревнами катились с такой легкостью, словно не весили вовсе ничего. Олег встречал груз и указывал места, где нужно поставить хлысты, рассчитывая, чтобы на стене перед ними не имелось наметов и чтобы расстояние между бревнами получилось не меньше полусотни метров.
— Никак, таран приготовил? — поинтересовался мудрый Аркаим, выйдя на шум из шатра.
— Штурмовые мостики, — ответил Олег. — Будем город брать. На тебя теперь главная надежда, правитель. Я вперед уйду, и обратной дороги нет. Ворота в Каиме никто сделать не догадался, назад не выскочить. Дорога только вперед. Если штурм замедлится — нас там перебьют, и все закончится. Поэтому не дай ополченцам мешкать, гони их вперед, за нами. Ну а я пошел речь перед людьми держать. О свободе и справедливости.
Естественным образом ополченцы сгрудились возле мостиков толпами по две-три сотни человек. Взяв с собой Любовода и холопа, Олег пошел к центральному хлысту, надеясь докричаться до всех, благо ветра не было, да и стояли ополченцы не очень далеко.
— Значит, так, мужики! — решительно выдохнул он и указал на стену. — Здесь конец нашего пути! Здесь мы победим и вернем законную власть нашему правителю! Хотите вернуться домой богатыми и не корячиться от труда непосильного, хотите детей в сытости воспитать?! Там, за стенами, ждут вас всех груды любого добра, женщины, теплые дома. Хотите — тут живите, хотите — домой все везите, хотите — на месте пропивайте! Мудрый Аркаим дарит этот город вам! Вперед! И первый, кто ворвется, получит единолично любой дом, какой захочет!
— Нешто забраться туда можно? — чуть не испортил весь эффект от пламенной речи какой-то паренек. — Уж который день бьемся!
— Значит, я первый буду! — рявкнул Олег. — И выбираю себе призом дворец богов! Что, прозевали? Упустили свой шанс? Слушай меня! Первые сто ворвавшихся получат в награду любой круг города на выбор для личного разграбления! Опоздавшим достанется в пятьдесят раз меньше! Именем мудрого Аркаима! Разгоняйте эти телеги со всех сил и заталкивайте на стены! Вперед, разом! — Он выхватил саблю: — Вперед! Вперед! Вперед!
Воины навалились на возки с длинными хлыстами сразу в сотни рук, и те покатились, разгоняясь все быстрее и быстрее.
— Гони, гони! — приободрил ополченцев ведун. — Любовод, Будута, за мной, не отставайте. Гони!!!
Ополченцы перешли на бег, телеги то и дело подпрыгивали на кочках, и Середин молил всех богов разом, чтобы от непомерной нагрузки у возков не отлетели колеса.
— Гони, гони!
С разгона передние телеги налетели на обледенелый склон и по инерции покатились наверх, поднимая на себе концы хлыстов. Передние воины поневоле затормозили, груз выскочил у них из рук — но задние ополченцы продолжали толкать возы. Выше, еще выше…
Одна телега перескочила верхний край стены, качнулась вперед, стукнулась о тын, застряла — но бревно скользнуло еще немного вперед, врезалось в колья, заставив их покачнуться. Еще чуть-чуть, и оно выскочило над верхним краем частокола, слегка откатилось назад и повисло, зацепившись за острия прикрепленным снизу чурбаком.
— За мной! — Олег подпрыгнул, зацепился за одну из перекладин, влез на бревно, вскочил и побежал наверх, на ходу перебрасывая щит из-за спины в руку.
Он не зря потребовал от холопа длины бревен в полтора раза больше, нежели высота стены. Мостик, если можно так назвать тяжеленную махину из двух бревен, лежал под углом примерно сорок пять градусов — лестничные пролеты и то покруче бывают. Краем глаза Олег заметил, что самое левое из бревен пошло не прямо, а наискось и теперь заваливается вбок, что соседний мостик не дотянул до верхнего края и теперь по ледяной горке скатывается обратно, но три из пяти помостов легли правильно, зацепившись за край тына. Теперь все решал порыв — хватит ополченцев на него или нет.
— Берегись!!! — Середин перебежал верх частокола, прыгнул вперед, через головы стоящих у стены мужчин и женщин — легко одетых, бездоспешных и в большинстве, вдобавок, безоружных. Естественно, чтобы лить наружу воду или кидать камни — оружие и доспехи ни к чему. Защитники еще не успели решить, как поступить с нежданно оказавшимся на стене бревном — а тут еще и люди начали чуть не на голову спрыгивать. Первый, второй… пятый.
— А-а-а! — спохватился наконец какой-то бородач, выдернул из-за пояса топор, кинулся на Олега.
Ведун поймал удар на щит, в ответ попытался обрушить саблю на голову. Горожанин отскочил, но так неудачно, что клинок отсек руку. Он, похоже, не успел почувствовать боли — просто тупо уставился на обрубок, — и второй удар отсек ему голову.
— Бей их!!! — Горожане наконец пришли в движение. Безоружные кинулись наутек, остальные взялись за топоры и сулицы. Второму десятку ополченцев не повезло — им довелось спрыгивать прямо на подставленные копья.
— Будута, спина! — крикнул холопу Олег. Вместе с купцом, выставив щиты, они ринулись на копейщиков, наугад рубя их клинками. Те прикрывались сулицами, и напарники, похоже, никого даже не ранили — зато расчистили под комлем бревна свободный пятачок, на который могли безопасно спрыгивать все новые и новые ополченцы.
Вдоль стены на них бежали с копьями горожане. Олег двинулся навстречу, встречая их по одному. Удар сулицы — принял на щит, отвел влево, уколол саблей снизу в живот. Удар копья — откинул щитом наверх, тут же рубанул саблей поперек груди. Удар сулицы — саблей отмахнул вправо и встречным ударом щита, окантовкой в грудь, опрокинул на спину.
Горожане, сообразив, что дело плохо, чуть замедлили напор, сбились кучкой и сразу вчетвером ринулись на Олега. Но метились они все равно только в грудь и голову. Ведун выставил навстречу щит. Прикрываясь им, упал на колено и стремительно рубанул совсем уже близких врагов по ногам. Трое сразу упали, четвертый, бросив копье, кинулся бежать.
Впереди неожиданно открылась пустота. Там, метрах в двадцати, тоже торопливо спрыгивали с бревна ополченцы, на валу валялись несколько окровавленных тел. Число штурмующих стремительно нарастало, а горожане, раскиданные вдоль всей стены, да еще и не готовые к сражению, никак не успевали собраться для решительного отпора.
— Вдоль стены атакуйте! — махнул ополченцам ведун. — Бейте их по одному, пока не поздно.
Сам он вернулся к своему мостику. Здесь схватка тоже закончилась, на крышу города успели спрыгнуть больше полутора сотен людей.
— Вдоль стены их атакуйте, туда, вправо, — махнул рукой Олег. — Собираться горожанам не давайте, бейте сотней на одного! Любовод, а Будута где?
— Убили, боярин! Ой, убили! — завопил снизу холоп, из бедра которого торчала сулица.
Олег присел, взглянул на рану:
— Кровь не хлещет — значит не помрешь. Любовод, срежь у кого-нибудь подол рубахи. Только чистый край выбери.
Купец кивнул, дернул чей-то подол, надрезал мечом, рванул. Протянул лоскут ведуну. Тот скомкал тряпку, дал холопу:
— Держи. Я сейчас копье выдерну, а ты сразу рану закрывай да зажми сильнее.
— Ой, не надо, боярин! — взвыл было холоп, но Олег уже выдернул сулицу, откинул в сторону.
— Зажми рану и жди, пока течь перестанет. Любовод, возьми вон у ополченца, что у стены лежит, халат, ему уже не нужно. Накрой Будуту. Как бы не замерз, пока все кончится.
С толстого комля штурмового мостика все продолжали спрыгивать воины, готовые к бою, но, пока не зная, куда бежать, скапливались у стены. Неожиданно среди ополченцев в стеганках и кожаных куртках появилась стройная высокая фигура в темно-бордовом халате.
— Что у вас тут? — легко приземлился возле Олега правитель.
— Холопа моего ранило, мудрый Аркаим. Ты почему здесь, правитель? Тут опасно, свара за город еще только начинается.
— Если ты помнишь, чужеземец, я умею за себя постоять, — с достоинством ответил правитель. — Так что тут происходит?
— Полторы сотни ополченцев атакуют вдоль стены влево, столько же — вдоль стены вправо, — кратко доложил Середин. — Противник разобщен, сильного сопротивления не предвидится. Горожане на той стороне Каима, похоже, еще не заметили, что мы внутри. Их отвлекают ополченцы из Птуха и Аналарафа.
— Понятно. Пусть продолжают, а я хочу пройти в святилище.
— Это опасно, мудрый Аркаим!
— Куда опаснее, смертный, коли кто-то из охранников святилища узнает о начале штурма и посягнет на священное сокровище, на книгу тайного знания.
— Священная книга… — Олег сразу понял, что спорить бесполезно. — Воины, следуйте за правителем и охраняйте его от любого, кто попытается к вам приблизиться. Идите!
Отряд из полутора сотен ополченцев колыхнулся и нестройной толпой двинулся за Аркаимом. Олег, задержавшись у мостика, дождался бородача среднего возраста и солидного вида, ткнул его пальцем в грудь:
— До ста считать умеешь?
— Да, господин… — опешил тот.
— Остаешься за старшего. Всех, кто сюда забирается, разбивай на отряды по полсотни человек, назначай командира и отправляй вскрывать люки на домах. Пусть проверяют, нет ли кого с оружием. Начинайте с этого круга и дальше к центру. Все понял?
— Да, господин.
— Тогда начинай отсчитывать. Вот уже десятка три набежало… — И ведун кинулся нагонять правителя.
Мудрый Аркаим либо чуял ловушки, либо горожане так и не успели их организовать — но за весь путь от наружного частокола к скромной деревянной луковке в центре селения никто из ополченцев никуда не провалился. Они благополучно дошли до дворца богов, легко узнаваемого по беловато-матовой крыше из слюды, пересекли его по мостику, затем миновали земляной круг сокровищницы. Спохватившись, Олег приказал ополченцам вернуться на вал, огораживающий дворец, и никого не пропускать к центру.
Правитель тем временем уже спускался в святилище. Когда ведун добежал до лестницы и сошел вниз, трое храмовых охранников уже лежали с разорванными плечами, а два старика-жреца стояли коленопреклоненные, ожидая воли законного наследника Каима.
— Во имя Итшахра, — остановился мудрый Аркаим перед светящейся палаткой. — Только ему ведомо, как долго я ждал этого момента.
Правитель протянул руку к пологу и… замер.
Спустя минуту ведун кашлянул:
— С тобой все в порядке, мудрый Аркаим?
— Нет, ничего, — голос наследника Каима дрогнул. — Просто я ждал этого момента очень, очень долго.
Он решительно выдохнул, шагнул вперед. Олег и купец скользнули следом.
Посреди палатки, в самом центре столицы Каима, на ровном гранитном постаменте лежала растрескавшаяся малахитовая плита, где-то с полметра в длину, вдвое меньше в ширину и в три пальца толщиной, с высеченной на лицевой стороне надписью из неведомых Середину рун. Именно от этой плиты и исходил тот зеленоватый свет, что наполнял храм.
— Всесильная книга Махагри… — Правитель вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами, наложил их на камень и закинул голову, словно пытаясь ощутить ладонями нечто, спрятанное внутри плиты.
В этот раз Олег не стал беспокоить наследника древнего рода, понимая, что тот общается с величайшей святыней всей своей расы.
Наконец мудрый Аркаим отступил, резко опустил руки, и ведун увидел, как из левого рукава к нему в ладонь выпал небольшой замшевый мешочек.
— А-атха, ах! — Правитель отвел руку в сторону, положил мешочек прямо на воздух, как на полочку.
Узел на горловине расползся сам собой. То ли завязан был так хитро, то ли хозяин не пожалел на него своей магии. Мудрый Аркаим пригладил плиту, проверяя пальцами выемки, протянул левую руку к мешочку. В ладонь прыгнул угловатый вытянутый камень. Правитель вложил его в выемку на плите, поманил из мешочка другой осколок, тоже вложил его на место. Потом третий, четвертый, пятый. Шестой. Остановился, любуясь на творение рук своих.
— Одного не хватает? — В голосе Любовода звучало такое торжество, что догадаться, где находится последний, седьмой осколок, смог бы любой дурак. А мудрый Аркаим вовсе не был дураком.
— Что ты хочешь за него, смертный? — поинтересовался правитель, поглаживая плиту.
— Мне пришлось многое претерпеть, чтобы доставить его сюда, уважаемый. И еще больше — чтобы спасти, сохранить, не дать овладеть им чужим рукам.
— Я понимаю, чужеземец. Так что ты за него хочешь?
— Не знаю, мудрый Аркаим. Больше всего мне хотелось бы доставить его домой, дабы сохранить хоть какую-то память об этом путешествии.
Середин понял, что торговля будет очень долгой и нудной. Новгородец попытается выжать из покупателя максимум, что у того есть, вывернет карманы, опустошит хранилища, растрясет казну. Ведь иного выхода у колдуна, желающего закончить восстановление плиты, нет. Последний, седьмой осколок прячется у Любовода на груди. Главное, чтобы после этой торговли новый правитель Каима не подумал, что дешевле будет не платить, а просто отрубить гостю голову. А грех он потом как-нибудь отмолит.
Олег кашлянул:
— Простите, друзья, я ненадолго оставлю вас одних. Хочу найти Ксандра. Надеюсь, Раджаф не успел причинить ему вреда.
Не дожидаясь ответа, ведун попятился из палатки, развернулся и спешно взбежал по лестнице. Бросил взгляд вокруг.
Ополченцы, как и было приказано, стояли редкой цепочкой по кольцевому валу, отделяющему дворец богов от остального города. Крупных стычек нигде не наблюдалось — несколько мелких шаек поблескивали мечами тут и там у забора, но на самом городе никаких схваток не происходило. Скорее всего, Олег оказался прав: всех мужчин великий Раджаф увел на битву, и большинство из них, боясь гнева правителя, назад не вернулись, пережидая смутное время у друзей-родственников или просто в лесах.
В той стороне, где стояли лагерями ополченцы Птуха и Аналарафа, к небу тянулись дымки. И уж теперь, Олег был уверен, прожечь проходы в частоколе им удастся.
— Ладно, город большой, добычи на всех хватит. — Середин нашел ведущий во дворец главный ход, привычно перехватил в левую руку щит, в правую — меч, откинул крайнюю крышку широкого люка и побежал вниз по лестнице.
Здесь было тихо и пусто. Ведун спустился почти в самый низ, на пол большого зала, пошел по нему, крутя головой, и только тут встретил первого слугу — молоденького курчавого паренька, несущего две кованные из меди, полукруглые дровницы с ровными осиновыми полешками.
— На колени! — рявкнул Олег, указывая на него саблей.
Слуга тут же послушно упал, гулко стукнув костяшками в пол. Значит, не боец, можно не беспокоиться.
— Где поруб? Где Раджаф держал пленников?
— Не здесь, господин… — мелко затряс головой паренек. — Порубы за дворцом…
— Ладно, а пленников у него тут не было? Больных он где держал? Лекарь где?
— Н-не знаю, г-господин…
— Ладно, иди, топи печи, — разрешил ведун. — А то попортятся еще здешние сокровища.
Середин направился по глянцевым доскам к противоположному концу зала — к тому проходу, в котором его со спутниками держали в прошлый раз.
Прошагав по коридору с люками по сторонам, Олег дернул крышку последнего. Да, это была та самая комната: знакомый рисунок ковра, скамейки, кошма. Но здесь оказалось пусто.
Ведун выпрямился, повел носом. Побежал на запах.
Кухня оказалась единственным помещением, куда вел не люк, а широкий проход, завешанный двумя пологами из плотной парусины. Середин шагнул внутрь, в помещение с большой плитой, сложенной из камня, но с железным верхом и двумя казанами емкостью в десяток бочек каждый, вмазанными в каменное же основание.
— На колени! — рявкнул Олег.
Словно дожидаясь команды, жирный, как вставшая на задние ноги хрюшка, повар, одетый только в легкие шаровары и передник, попытался ударить его тяжелой бронзовой поварешкой. Ведун отбил удар щитом, тут же вогнал саблю ему в живот на всю длину, краем глаза заметил движение справа, повернулся, выдергивая клинок, и легко отмахнулся от врага. Попал по пальцам: совсем молодой поваренок с воем кинулся в одну сторону, топор из его рук улетел в другую. Остальные слуги замерли.
— Что, кухарки, дураков больше нет? Вот и не дергайтесь. Мудрому Аркаиму тоже кушать нужно, так что вы-то ничего не потеряете, на своих местах останетесь. А мне нужен чужеземец. Он был ранен, и Раджаф держал его где-то во дворце. Лечил его какой-то придворный лекарь. Ну, соображайте! Его ведь кормили. Значит, вы должны знать, где он сидит!
— На половине великого он, чужеземец, — сказал от дальнего котла лысый толстяк в переднике. — На втором жилье, в комнате у внутренней стены. На цепи его держали. Но без присмотра.
— Понял. — Олег выскочил из кухни, бегом промчался обратно через зал, оставляя мокрые следы на полу с рисунком из дерева разных оттенков, взбежал по лестнице.
На Руси «жильем» обычно назывались этажи. Дом в три жилья, четыре жилья. Поэтому ведун выскочил на втором пролете, свернул в правый коридор, откинул полог — и едва не присел от оглушительного женского визга. Он даже не понял толком, что случилось — увидел несколько голых животов, спин, всклокоченные волосы и тут же выскочил обратно:
— Вот, электрическая сила! Похоже, на женскую половину попал. Или это гарем хозяйский?
Теоретически ведун был здесь повелителем и полноправным хозяином жизней и тел. Практически связываться с толпой возмущенных девиц его совсем не тянуло. Не рубить же их за непослушание, в самом деле? Да и не мог великий Раджаф сажать пленника в свой «цветничок». Посторонних мужиков в такие места обычно ни под каким соусом не пускают. — Второе жилье… Комнаты тут в домах обычно вниз делаются. Может… Может, ниже?
Он спустился на один пролет, приоткрыл полог правого коридора, осторожно заглянул.
На стенах коридора — ковры, на полу — кошма, на потолке — тоже. Богато, конечно. Но в помещениях, предназначенных для правителя, полы обычно выстилают красивыми ворсистыми коврами, а не экономичным войлоком. Значит, тут находится что-то вспомогательное.
— Ксандр! — позвал Середин. — Ксандр, ты здесь?
Никто не отозвался, и ведун двинулся вперед, приоткрывая люки справа и слева, заглядывая вниз. Большинство помещений были пустыми и похожими друг на друга, как близнецы: прикрытый балдахином угол, в котором прямо на полу лежала перина, ковры, кошма с ярким набивным рисунком, пара скамеек, десяток подушек, сундуки из красной вишни. Похоже, комнаты для придворных. Правда, в нескольких из них вместо дорогого убранства обнаружились голые стены и полы, высокие дощатые столы вдоль стенок, заставленные кувшинами, блюдцами, увешанные пучками растений и лягушачьих, звериных, змеиных шкурок, голов, хвостов. Похоже, здесь находились помещения для приготовления лекарств или магических зелий — что, впрочем, зачастую оказывается одним и тем же. В третьей комнатке даже продолжали свою работу двое подмастерий, старательно растирая что-то пестиками в каменных ступках.
— Где-то здесь должен сидеть, — понял ведун. — Тут и лекари, тут и светелки. Ксандр!
— Тут… — отозвались впереди.
Олег пробежал метров двадцать, остановился, снова окликнул:
— Ксандр?
— Тут…
Ведун уже уверенно откинул люк справа. Заглянул вниз. Убранством комната почти не отличалась от всех остальных, если не считать свисающую с потолочной балки железную цепь, которая заканчивалась металлическим ошейником. Последний плотно обнимал горло полуобнаженного мужчины — аккуратно побритого, причесанного, чистенького, хотя и неестественно бледного.
— Ксандр?
— Ужели не узнать меня?
Ведун огляделся. В коридоре было пусто. Придворные, судя по всему, либо ушли в поход вместе с господином и полегли на поле брани, либо разбежались по потаенным усадьбам или просто далеким от военных троп городам. Пожалуй, не запрет его тут никто. Разбежались запиральшики еще до начала осады.
Спрятав саблю и закинув щит за спину, Олег спрыгнул вниз, не тратя времени на лестницу, обнял кормчего:
— Ну ты как?
— Ничего, в общем, колдун. Токмо хребтина болит сильно. Лекарь здешний сказывал, лежать надобно мне поболее, коли к весне к веслу встать хочу. Коли зиму лежать, то лето стоять смогу.
— Он только про эту зиму говорил или вообще теперь так жить советовал? — поинтересовался Олег, опытным взглядом кузнеца осматривая цепь и ошейник. — Нет, без инструмента не обойтись. Как бы еще и греть не пришлось.
— Сказывал, токмо сию зиму отлежать надобно, колдун. А как же греть, коли на шее железо?
— Кошму мокрую под кольцо засунуть да поливать, — пояснил ведун. — Беда в том, что не знаю я, где тут всякие мастерские, инструмент. А мой утоплен давно. Придется потерпеть, друг. Подождать, пока порядок первый в городе наведем.
— Ты все же пришел сюда, чужеземец? — услышал Олег знакомый голос и медленно повернулся.
Из подвешенного на стене зеркала на него смотрел великий Раджаф, донельзя похожий сейчас на своего брата: в таком же халате, только темно-коричневого цвета, в чалме с колдовским хрусталем на лбу, с вытянутым безволосым лицом. Ведун, невольно схватившись за саблю, оглянулся, пытаясь понять, откуда отражается правитель.
— Как тебе не стыдно осквернять своим присутствием дом того, кого ты предал?!
— Предал, предал… — продолжая крутить головой, ответил ведун. — Вы с братом умеете говорить только об этом. А я ни тебе, ни ему в верности не клялся, на службу не поступал. Ты же и вовсе на меч меня взял, в полон. Я из плена вырвался и стыдиться за это не намерен. Как мог, так и высвобождался.
— Ты обещал захватить и привезти ко мне моего брата!
— Захватить — да. Привезти — нет. И свое обещание я исполнил…
Олег наконец разглядел в углу комнаты каменный шарик, из которого шел звук. Значит, великого Раджафа не было ни здесь, ни даже поблизости. Он разговаривал через туктон.
— …Ну а что твои ленивые стражники не смогли его довести до Каима — это ты уж с них спрашивай. Я же, как помнишь, хотел лишь спасти свою невольницу от смерти. Привези я ее к тебе — и ты бы обязательно ее убил.
— С чего ты это взял, чужеземец?
— У тебя на лбу написано.
К удовольствию Олега, его собеседник тут же отер лоб:
— Это неправда.
— Какая разница? Зачем мне доверяться твоим клятвам, если я могу обойтись без этого? Урсула просто будет со мной. И все.
— Как ты можешь быть за нее спокоен, чужеземец, если продолжаешь служить моему брату? Разве ты забыл пророчество? Ты привел сюда девушку с разноцветными глазами, чтобы напоить мертвого бога ее душой, кровью и жизнью. Согласно ритуалу, чтобы пробудить бога Итшахра к жизни, на его алтаре следует произвести тройное жертвоприношение девочки с глазами разного цвета. Жертва девичества, жертва крови и жертва жизни, — напомнил Раджаф. — Сперва на алтаре нужно лишить ее девственности, затем там же следует пролить ее кровь и, наконец, там же ее необходимо убить. Аркаим служит Итшахру и обязательно принесет твою рабыню в жертву.
— Пока она рядом со мной — нет.
— Он обманет тебя, чужеземец. Обязательно обманет! Разве ты не видишь, что он рвется к исполнению пророчества любой ценой? Он не моргнув глазом кидает в топку своей страсти тысячи людей, живых и мертвых, он разрушает города, он рвет клятвы и нарушает древний уговор, что дал тысячи лет покоя всем обитаемым землям. Он хочет создать царствие смерти на земле! Поработить все страны, все народы. И твой народ, чужеземец, твой тоже! Если ты его не остановишь, твои дети, сестры, братья сделаются рабами! Неужели ты не видишь, что служишь силам Зла? Ты должен остановить Аркаима, остановить во имя свободы всего человечества, во имя Добра, во имя справедливости, счастья.
— Только не надо про свободу, счастье и справедливость! — вскинул руки Олег. — Мне уже обрыдло это словоблудие! Каждый, кто хочет выставить меня идиотом, начинает морочить мне голову именно с этого. Скажи проще, Раджаф: «Мои шкурные интересы требуют того-то и этого».
— Страшись моего гнева, чужеземец! — оскалился правитель. — Не то твоя голова враз покинет плечи!
— Руки коротки!
— Осторожнее, колдун, — предупредил кормчий. — Он умеет проходить сквозь зеркала. Сам видел.
— Как это — «проходить»? — не понял Олег.
— А как я сейчас с тобой разговариваю, дикарь?! — расхохотался Раджаф. — Неужели ты ни разу не подумал, тупица, отчего мои зеркала называют священными? Али ты мыслил, они годятся лишь для отражения света на нижние этажи домов? Нет тупица. Я могу в любой момент заглянуть через любое зеркало в любое место, я могу пройти через него и провести с собой своих воинов. Либо метнуть копье.
— Что-то я не замечал, как ты перебрасываешь свои сотни в Киву или Ламь, когда я подступал к этим городам.
— Это не так просто, колдун, — опять встрял с пояснениями Ксандр. — Он может провести людей только одновременно с собой. А в одно зеркало способен пролезть лишь один человек. Поэтому и с одной, и с другой стороны должно стоять столько зеркал, сколько человек нужно протащить, и все должны шагнуть одновременно, держась за руки. Лошади, щиты, копья при этом не пролезают. Для выхода нужны пространство и яркий свет. И еще какие-то условия.
— Зря я не отрубил тебе голову, чужеземец, — прошипел великий Раджаф. — Но я знаю, кто проболтался тебе об этом. И сегодня же вырву старикашке его поганый язык!
— О, теперь я уверен, — вскинул палец Олег. — Я слышу речь представителя сил добра!
— Какая тебе разница, кого как называть, чужеземец? — втянул ноздрями воздух правитель. — Я сражаюсь на вашей стороне! Я борюсь за свободу твоей земли, твоего рода от рабства под пятой злобного Аркаима! Мне не нужна ваша свобода. Мне нужен лишь мой трон, моей родной страны. А моему брату — власть над всем миром! Ты должен помочь мне победить его. Ради своих детей и близких, ради своей страны, ради себя самого!
— Да, я помню, — кивнул Олег. — Ради меня самого ты пытался меня повесить. Причем два раза. Хотел убить моих друзей и мою рабыню. Уничтожил всю нежить в реке.
— Разве ты не понимаешь, чужеземец? Это было сделано во имя спасения всего рода человеческого от рабства!
— Я бы еще понял, если бы ты во имя высших интересов, великий Раджаф, убил кого-нибудь другого. Но ты хотел убить меня! Меня и моих друзей!
— Я не прошу, чтобы ты любил меня, чужеземец, или благодарил за милости. Но ты должен понимать, что наши интересы совпадают. Нам обоим нужно уничтожить Аркаима! Мне — чтобы вернуть трон. Тебе — чтобы спасти свою родину от рабства. Да и прочие народы тоже.
— Нет, великий Раджаф, — покачал головой ведун. — Я больше не стану сражаться за высшие интересы, будущее человечества, за свободу угнетенных, за изгнание тиранов и диктаторов и прочую жвачку для недоумков. Хватит. Отныне если я и подниму клинок, то только ради чего-то конкретного и понятного. Того, что можно пощупать или четко уяснить.
— Что же ты уяснил, чужеземец?
— То, что один из двух предсказанных пророчеством гостей Каима является сыном русалки, правитель. И ему очень неприятно, что всех его родичей, обитавших в этой реке, истребили вчистую, не оставив от родов даже семени. Душа его не обретет покоя, пока он не отомстит убийце.
— Пока вы занимаетесь своими шкурными играми, чужеземец, Аркаим поработит весь обитаемый мир, сделав его миром мертвых!
— Как гласит древняя индейская поговорка, великий Раджаф, нужно решать проблемы по мере их возникновения, — улыбнулся Середин. — Сперва нам нужно убить того, кто истребил в реке русалок. А уж потом, буде возникнет такой вопрос, мы выясним и то, кто будет править миром.
— Ты угрожаешь мне, козявка?! Ты, навозный червяк, жалкий смертный!
— Какая поэтичность, какая образность! — рассмеялся Олег. — Может, я и червяк, но сквозь тысячелетия Кронос увидел мое появление, а не твое. Предсказание говорит о нас, смертных, а не о твоем величии. И вообще… Я тебе не угрожаю. Я просто тебя убью! Палач, которому ты приказал нас повесить, уже мертв. Теперь твоя очередь.
— Зря я оставил тебе тогда жизнь, червяк… — зло прошипел правитель.
— Сочувствую, — развел руками Середин. — Но изменить ничего не могу.
— Передай брату, червяк, что, если он хочет получить назад все, как было, пусть и сам оставит все нетронутым. Вы мерзкие, тупые ублюдки. Пролили реки крови, но не получили ничего. Потому что я умнее. Пошел вон, выродок. Я сохраняю тебе жизнь только для того, чтобы ты передал брату эти слова.
Картинка на зеркале дрогнула, и Олег увидел свое отражение.
— Какая сказочная подстава, — покачал он головой. — Значит, если продать их на Руси, то в любом доме, в любом городе, в любой момент из этого медного посеребренного листа могут полезть всякие нежданные монстры? А с другой стороны, если такую штуку забросить на Луну или на Марс… Это же какие невероятные возможности открываются!
— Можно отвернуть зеркало к стене, убрать в сундук, чем-нибудь накрыть, — подал голос Ксандр. — Если из зеркала некуда выходить, то и пользоваться им невозможно. И выложить через него что-то получается, токмо если есть куда пихнуть. А назад и вовсе не заберешь — сперва Раджафу туда нужно перебраться, а уж потом своей волей назад пихать. Слышать через зеркала нельзя, глядеть токмо… И говорить через них нельзя.
— Это я уже понял… — Середин поднял туктон, взвесил на руке, после чего сунул в угол, под кошму. Снял зеркало со стены, поставил лицевой стороной туда же, в угол: — Так не вылезет, кормчий?
— Не должен, колдун.
— Хорошо, — вздохнул ведун. — Ты извини, я тебя еще ненадолго оставлю. Не знаю, в чем смысл послания, но, наверное, Аркаиму его нужно передать. Кстати, мне показалось, что за спиной великого Раджафа, когда он разговаривал, маячила очень знакомая скальная стена. Ну очень знакомая! Хотя к скалам я как-то сильной страсти не испытывал, знакомые утесы не коллекционировал, не запоминал…
— Камень там темный на уровне плеча, колдун, — почесал за ухом Ксандр. — Видно, людей очень много ходит, и задевают постоянно.
— Да и вообще она была гладкая на диво, — кивнул Олег… — Ну, конечно же, как я сразу не догадался! Это двор большого дворца! Пока мы тут бились лбом о стены Каима, этот проходимец захватил дворец мудрого Аркаима! Он ведь знал, что раз мы здесь, то там никаких сил не осталось!
— Это невозможно! Стена перед селением, узкий карниз на горе, сам дворец… Нет, его невозможно захватить!
— От себя добавлю, что и перед моим маршрутом теперь тоже наверняка пост стоит, — кивнул ведун. — Но человек хитер. Если приложить ум и фантазию… Одолеть можно все. Особенно, умея проходить через зеркала. Подожди, я скоро вернусь. Только до храма дойду передам Аркаиму весточку от брата — и вернусь.
Наверху ничего пока не изменилось. Ополченцы, не соблазняясь на грабеж, честно стояли в оцеплении на валу. Издалека доносились крики, стук и, как ни странно, песни. Дымов стало больше, некоторые вились уже над самим городом. Медленно сдвигаясь от стен к центру, ополченцы выбивали люки, вламывались вниз, в дома. За то время, пока ведун шел к святилищу, он увидел сразу два таких удачных штурма: удар толстым чурбаком — и четыре десятка воинов один за другим скрываются где-то внизу.
Перед нужным люком Середин остановился, оглянулся на оцепление, тряхнул головой и побежал вниз, мягко ступая войлочными сапогами по трухлявым прогибающимся ступенькам. Быстрым шагом подошел к палатке, откинул полог:
— Надеюсь, я пришел не слишком рано? Прости, мудрый Аркаим, боюсь забыть за более важными вещами об одном пустяке.
— Вот как? — Правитель пальцем погрозил Любоводу и повернулся к вошедшему. — Если это пустяк, зачем ты прерываешь наш разговор.
— Там, наверху, стоят в оцеплении полторы сотни ополченцев. И из-за этого не могут принять участия в общем грабеже. То есть они останутся без добычи из-за своей преданности, ради выполнения приказа. Мне кажется, это нехорошо. Либо их прямо сейчас, немедленно следует отпустить для разбоя, либо твоей волей, мудрый Аркаим, выделить награду, которая будет превышать обычную долю в добыче прочих воинов.
— Они получат эту долю, — кивнул правитель. — Так какое ты принял решение, чужеземец?
— Я еще думаю, мудрый Аркаим, — покачал головой купец.
— Тогда ответь мне, друже, а сколько зеркал мы успели набрать в разоренных городах?
— Я уж и запутался, колдун, — вскинул руку к виску новгородец. — Помнится, с полсотни их было.
— Здорово, три-четыре ходки — и через них можно перебросить полторы-две сотни воинов.
— Куда? — моментально насторожился хозяин горного дворца.
— Помнишь, ты сказывал мне, мудрый Аркаим, как твои птицы заметили потоп у тебя во дворе. Ну там, в ущелье? Вода лилась из дверей потоком, вытекала за ворота и выхлестывала через край? Мы тогда были слишком заняты и не стали отвлекаться на этот странный случай?
— Да, помню. И что? К чему ты ведешь, ведун Олег?
— Я думаю о том, мудрый Аркаим, как ведут себя люди, если у них внезапно намокли все вещи? Наверное, их выносят на просушку. На улицу, под светлое открытое небо. Если это посеребренные медные листы — с них снимают мокрые тряпки и расставляют по одному, подставляя солнечным лучам. Чтобы ветерок обдувал, чтобы солнышко сушило.
— Проклятие… — крепко сжал кулак правитель. — Он обманул меня! Он обманул нас всех!
— Забавная штука пророчество, мудрый Аркаим, — пожал плечами Середин. — Пророчество обещало, что мы перевернем троны — мы так и сделали. Теперь правитель, который прятался в горах, восседает в столице Каима, а тот, что властвовал над равниной, оказался высоко в горах.
— Почему вы не сказали, что у вас в сундуках спрятаны священные зеркала Раджафа, чужеземцы? — недовольно зарычал правитель.
— Ты слишком благороден для тирана, желающего захватить власть над миром, мудрый Аркаим, — усмехнулся Олег. — Ты не роешься в чужих вещах, не осматриваешь спасенных и не допрашиваешь с пристрастием гостей. В итоге ты узнаешь о глазах своей гостьи лишь тогда, когда к тебе во дворец вламывается отряд, желающий ее от тебя спасти. Ты узнаешь о седьмом осколке только в тот миг, когда он нужен тебе больше всего на свете, а про зеркала своего братца — уже тогда, когда он вовсю хозяйничает в твоем доме. А меня еще постоянно убеждают, что я служу силам Зла. Я думаю, теперь стоит сообщить и приятное известие. Великий Раджаф только что говорил со мной через туктон и предложил обмен. Все твое нетронутое — на все его нетронутое. Город на город, власть на власть, страну на страну. Все возвращаются на свои места. Во всяком случае, я понял это именно так.
— Он говорил с тобой, чужеземец? У тебя есть туктон моего брата?
— Раджаф оставил зеркало и камень рядом с Ксандром. Он понимал, что мы станем искать кормчего и обязательно к нему придем.
— Да, мой брат хитер, — согласно покивал правитель. — И очень лжив.
— Но если он предлагает обменять все нетронутое на нетронутое — значит, твой дворец цел, мудрый Аркаим. Во всяком случае, до твоего ответа он никак не пострадает. Как я понимаю, великий Раджаф завладел твоим домом, сокровищницей, храмом Итшахра. Возможно, это святилище дорого тебе… Но ведь есть еще алтари этого бога, и довольно много. Даже я, пробыв в этой стране всего два десятка дней, ухитрился наткнуться на один их них. Ты владеешь домом своего брата, его сокровищницей и книгой, всесильной книгой Махагри, за которой так долго охотился. И она, в отличие от святилища, единственная. Так стоит ли соглашаться? Пусть размен остается разменом, ведь ты от него только в выигрыше. Жители селения возле дворца преданы тебе, они не станут защищать Раджафа. Мы приедем туда, организуем плотную правильную осаду, и года через два-три смолевники твоего брата просто перемрут от голода. Ты вернешь свои дворцы, святилище. Быть может, они будут изрядно разорены, но вернутся целиком — в дополнение к тому, что ты уже завоевал.
— К тому, что ты завоевал для меня, чужеземец, — положил ладонь Олегу на плечо. — Ты завоевал, ведун Олег. Я умею понимать, кому и чем обязан, умею быть благодарным. Твои советы мудры. И пожалуй, я последую им. А теперь… — Он раскинул руки. — Теперь пусть свершится то, о чем я, о чем великий бог Итшахр, о чем наши предки мечтали много, много веков. Пусть восстановится великая книга запретных знаний! Я согласен на твои условия и твою цену, торговый гость. Пусть будет так, я согласен… Давай его сюда.
— Ну я… — закашлялся Любовод. — В общем, я… Ну я, конечно… Уверен был… Ну, колдун, друг мой, мы ведь с мудрым Аркаимом… Все хорошо, наладилось, договорились…
— Чего ты мямлишь, чужеземец?! — громогласно взревел правитель. — Где камень? Где седьмой осколок? Давай его сюда!
— Дык… Спокойнее же так было…
— Только не говори, друг мой, — ласково попросил ведун, — что он угловатый и неудобный, постоянно мешается и царапается, не помещается в сумку, и поэтому ты оставил его в сундуке с прочим добром.
— Но ведь в походе он мог потеряться, колдун! Чего на войне только не случается! Вот и в прошлый раз он не достался Раджафу только потому, что я оставил его в сундуке с зеркалами. Мы договорились обо всем с мудрым Аркаимом, он стал нашим соратником. Я и подумал: зачем рисковать? В кладовой мудрого Аркаима осколку будет куда спок…
— А-а-а!!! — Правитель крутанулся вокруг своей оси.
Олег метнулся к купцу, сбивая его с ног, и только поэтому удар когтистой пятерни не снес Любоводу голову, а лишь вырвал полуовальную деревяшку из опорного столба палатки.
— Не делай этого, Аркаим! — крикнул снизу Середин. — Не вздумай!
За саблю он хвататься не стал, хотя такое желание и испытывал. К счастью, оружие не понадобилось. Правитель перевел дух, передернул плечами:
— Не беспокойся, чужеземец. Я помню, что он твой друг, и то, что ты для меня сделал. Я не стану его казнить и даже карать. Но пусть убирается с глаз моих и избавит меня от этого соблазна!
— А награда? — пискнул из-под Олега новгородец. — Ты обещал награду за взятие Каима — и мы его взяли.
— Награду? — зловеще осклабился мудрый Аркаим. — Разумеется. Я никогда не нарушаю своего слова. Ты получишь обещанные сундуки с самоцветами, я дозволяю тебе выбрать любое судно по своему желанию и набрать команду. Даю тебе на это пять дней. И еще два дня — на путь до порубежья. Семь дней. Но если на восьмой день ты все еще будешь на моих землях — тебе отрубят голову!
— Постой, мудрый Аркаим… — Олег поднялся, новгородец тоже смог выпрямиться во весь рост. — Постой, но ведь сейчас зима? Как, куда, на чем я поплыву?
— А мое какое дело?! Я выполняю свое обещание и даю тебе награду. Теперь ты выполни свое — и убирайся из моих земель!!!
— Прости, что вмешиваюсь, мудрый Аркаим, — приложил ладонь к груди Олег, — но, может быть, мы вспомним о твоем брате? Если осколок у него, надо прикинуть, как вернуть его обратно.
— Нет, не обратно! — рявкнул правитель. — Все, седьмой осколок больше не принадлежит этому жадному и глупому смертному! И никогда не будет принадлежать. Ты слышишь, чужеземец? Ты не получишь больше от меня даже вишневой косточки! Иди и ищи судно. Время пошло!
— Прости, мудрый Аркаим, — опять приложил руку к груди Середин, — но если ты прогонишь этого несчастного — как я потом, отдав тебе осколок, вернусь домой? Ведь это он купец и мореплаватель, а не я.
— Как ты сможешь отобрать осколок у Раджафа? — мотнул головой правитель. Брат не расстанется с ним теперь никогда в жизни.
— Как обычно, — пожал плечами Олег. — Мы захватим твой дворец и заберем все, что только в нем есть.
— Мой дворец неприступен!
— Странно. Если мне не изменяет память, один раз я его все-таки взял.
— Это была случайность, — вскинул подбородок Аркаим. — С тех пор посты стоят вокруг ущелья везде, даже в непроходимых горах. Раджаф знает, как ты попал во дворец, и не позволит этого повторить. А взять его штурмом невозможно. Даже десяток воинов сможет удерживать узкую горную тропу от целой армии.
— Не нужно повторяться, уважаемый. Все это я уже слышал в прошлый раз. Прежде чем захватил ущелье.
Правитель хмыкнул:
— Допустим. Но как ты это сделаешь?
— Еще не знаю, мудрый Аркаим, — улыбнулся Середин. — Но сделаю обязательно. Великий Раджаф был ко мне так милостив, что обозвал земляным червяком. Очень хочется в благодарность хорошенько его умыть. Из принципа.
— Твои взгляды заслуживают уважения, чужеземец… — Правитель повернулся к малахитовой плите, погладил ее ладонями. — Пусть будет так. Если ты добудешь мне седьмой осколок, я дам тебе награду в размере одной сотой от того, что обещал этому проходимцу.
— Соглашайся, — тут же шепнул Олегу купец. — На десять жизней хватит.
— И ты можешь оставить при себе этого червяка, — палец правителя уткнулся Любоводу в нос. — Но при одном условии. Он получит обещанные награды только вместе с тобой. И в том случае, если их получишь ты!
— Ты воистину мудр, Аркаим, — торопливо согнулся в поклоне купец. — Ты можешь требовать от нас все, что пожелаешь.
— Замолчи, ты не джин, — пнул его по ноге Олег.
— Все, что пожелаешь, — упрямо повторил новгородец.
— Ступайте, и оставьте меня наедине с книгой. Я жду твоего доклада, чужеземец. Ступай.

Седьмой осколок

Как это обычно и бывает, больше всех в результате штурма разжились те, кто приложил к нему меньше всего усилий — обозники. Ребята, что лезли на штурм, рубились насмерть с горожанами, взламывали люки и дрались за каждый дом — как пришли пешими, так пешими и ушли. А много ли у себя на горбу добычи унесешь? Так что всего и радости им досталось, что первые пару дней напиться вдосталь халявного хмельного меда да девок городских невозбранно по коврам повалять. Но к третьему дню захваченная выпивка подошла к концу, девки поднадоели, а добычи — сколько утащишь, столько всего взять и можешь. Иное дело обозники: лошадь вывезет, сам поможешь — так что грузи, сколько влезет. Олег, правда, в отношения между ополченцами не вмешивался. У них свои старшие были, уважаемые мужики, друзья, родственники — в общем, меж собой разберутся.
Сотня, что охраняла дворец богов, удовольствия в виде пьянки и девок оказалась лишена. Зато за преданность мудрый Аркаим наградил их бисером, который в Каиме выполнял роль денег. А бисер — не топоры, не прялки, не горшки, не инструмент. Его в поясные сумки можно много набить. Так что, вопреки беспокойству Олега, охранники получили намного, намного больше всех остальных.
Начиная с четвертого дня небольшими отрядами, короткими обозами, а то и отдельными телегами ополченцы начали разъезжаться по домам. Из двух с половиной тысяч воинов больше двух тысяч вернулись к родным местам, около сотни решили обосноваться в столице, выбрав для себя хорошие дома, и еще сотни три молодых ребят собрались и дальше нести при новом правителе ратную службу. Понять их можно: после тяжелого крестьянского или ремесленного труда, когда ради куска хлеба на ужин приходится выкладываться от зари до зари в полную силу, они вдруг увидели, как, погуляв десяток дней по дорогам да приняв участие в двух мордобоях, можно разом получить в несколько раз больше, нежели за много лет напряженной работы. Они еще не знали, что в жизни воина походы, стычки, кровь и боль встречаются куда чаще, нежели добыча, что ратный труд ничуть не легче труда крестьянского, а платят за серебро нередко животом своим. Однако ведун не спешил их разочаровывать. Ведь стране нужны воины. Спугнешь одних — откуда потом новых набирать?
Сам он выехал из города на пятый день после штурма — освободив Ксандра от цепей и убедившись, что рана холопа не загноилась, не воспалилась и начала затягиваться. Да и немножко отдохнуть в тепле, на мягких перинах, тоже хотелось. Оставив раненых спутников восстанавливать здоровье, Олег одвуконь поскакал к захваченному дворцу Аркаима, прихватив с собой Урсулу и купца. Невольницу взял потому, что опыт показал: все самое ценное нужно держать при себе. А рабыня ныне была самым дорогим его имуществом… Если и вовсе не единственным. Любовод же увязался следом сам — мечом помочь, коли беда случится, и добрым словом, коли совет потребуется.
Ворота селения под дворцом были открыты нараспашку, а караул из трех одетых в тулупы поверх чешуйчатой брони стражников даже не поинтересовался, откуда прибыли путники, чего хотели? Впрочем, Олег привык, что в здешних землях, давно не знавших войн, с дисциплинкой неладно, и говорить ничего не стал. Что порадовало — так это еще один дозор, уже из десяти воинов, который охранял начало тропы, ведущей к горному дворцу.
— Меня прислал мудрый Аркаим, — спешившись, кивнул воинам Олег. — До него дошла весть, что его дом захвачен какими-то проходимцами. Это так?
— Да, господин, — ответил самый старший из караульных. — Взялись неведомо откуда, убивать всех начали. Но две бабы и мальчишка убежать успели, они и упредили о ворогах.
— Их много?
— Да трое, сказывают. Две бабы наших да мальчишка из Овея, в обучение намедни взят был.
— Я не про беглецов, я про проходимцев, — усмехнулся Середин. — Много их, захватчиков?
— Тьмы, сказывали, многие тьмы, господин!
— Многие тьмы там во дворе не поместятся, узковат, — вздохнул Олег. — У страха глаза велики. Значит, сколько там воинов, неведомо? Плохо… А вылазки они пытались устроить али безвылазно сидят?
— Безвылазно, господин. Да и куды им высовываться? Пока по карнизу донизу дойдут, их весь поселок углядеть успеет. Соберемся, встретим да всех и побьем.
— По тропе пройти мимо них можно? Следят?
— А то, господин! Мы-то пропустим. А у них перед воротами завсегда пара смолевников стоит. Побьют, господин, ой, побьют…
— Успокойся, наверх я не рвусь…
Середин задумчиво оглядел начало тропы, изрядно заметенной снегом. Сверху она просматривалась так же хорошо, как и снизу, так что подобраться к воротам дворца незаметно шансов не было. Играть в альпинизм Олегу теперь тоже не хотелось. Это летом еще можно по камням карабкаться, животом плотнее прижимаясь или пальцами за выемки мелкие держась. А сейчас, в морозы, когда все обледенелое и скользкое… Так что неведомые горные маршруты решительно отпадали. Равно как и ведомые — забираться наверх по мерзлым веревкам ничем не лучше, нежели по камням.
Был, правда, еще один путь, более спокойный — со стороны кладбища. Там, за дворцом, тропа выходила на каменистую долину, что много веков служила последним пристанищем для жителей селения. Скала, что возвышалась над дворцом, к кладбищу опускалась относительно полого — там ходить можно, а не карабкаться. То есть оттуда есть шанс подняться на обрыв над дворцом, спуститься и атаковать противника с тыла, а не колотясь лбом в стены большого дворца и его запертые ворота. Но вот беда — чтобы попасть в долину, нужно пройти мимо дворца по тропе. А она охраняется. Теоретически там можно и прорваться, но… Но тогда нападение со стороны кладбища не будет внезапным. Защитники успеют к нему подготовиться и почти наверняка отобьют приступ.
— Вот, электрическая сила, — сплюнул Олег. — Куда ни кинь, везде клин.
— Ты о чем, друже?
— Все о том же, Любовод, все о том же…
Ведун повернул коня, пустил его в галоп по ведущей в селение дороге, но в сотне шагов перед крайними изгородями натянул поводья, снова развернулся, вглядываясь в отвесный горный склон перед собой. Камень, стена, скала, монолит. Абсолютно неодолимое препятствие. Только на высоте с километр однообразие камня прерывается серым прямоугольником с восемью рядами окон. Ни добраться, ни забросить ничего, ни даже толком рассмотреть.
— Ты чего, колдун? — нагнал его купец.
— Смотрю, Любовод, смотрю.
— Ну, и как?
— Думаю…
— О чем, друже?
— О том, что камень этот тебе с собой носить надлежало. Уж сколько раз в беду попадали из-за того, что он в ином месте оказывался!
— Перестань, колдун, — попросил его купец. — Ну случилось, так случилось. Чего теперь — всю жизнь кориться? Кто же ведал, что Раджаф сей град неприступный захватить сумеет!
— Неприступных градов нет, друг мой, — покачал головой Середин. — Для захвата может не хватить сил, времени, желания. Но рано или поздно любая крепость падет.
— Как же ты в нее попасть сможешь, чтобы захватить? Тут и стража, и ворота прочные, и стена высоченная. Невидимкой, что ли, станешь да через трубу просочишься?
— Не-ви-дим-ка… Мысль интересная… Вот только что проку от одного невидимки? Да и Раджаф все дело обязательно испортит. Можно быть невидимым для обычных воинов — но никак не для колдуна.
— Что же тогда делать, друже?
— Думать, — пожал плечами Олег. — Думать. Должно быть в обороне уязвимое место. Иначе не бывает, обязательно должно быть.
— Нешто и в таком монолите можно трещину найти?
— А ты что скажешь, девочка? — повернул голову к невольнице Олег.
— Разве я чего пойму, господин? — пожала она плечами. — Это у мудрого Аркаима спрашивать надобно. Он умный, он колдун, он хозяин дворца сего. А ну тайный ход у него во дворце имеется, дабы убежать тихонько, коли опасное что случится?
— Тайный ход? Это было бы в самую жилу. Да… Ну что же, нового мы тут явно ничего не найдем. Давайте возвертаться.

Хорошо передвигаться верхом, с заводными, да еще по прямой, не петляя по городам покорным и непокорным. Два дня хода широкой рысью — и они снова оказались под стенами Каима.
Город после десяти дней мира изменился мало. Пробоины в частоколе остались незаделанными, штурмовые мостики лежали на своих местах, цепляясь за покосившийся тын. Единственное, что появилось как дань военному времени — это верховые патрули. Ополченцы, получив доспехи и настоящие боевые мечи, приосанились, ощутили себя значительными людьми и теперь покрикивали на подвозящих к городу сено и дрова работников по делу и без дела. Олега, впрочем, узнали сразу — и приветственно вскинули мечи, словно гридни на параде по случаю приезда высокого гостя. Ведун в ответ кивнул, передал им поводья коней, по намету поднялся на стену и через обугленный пролом взошел на город.
— К мудрому Аркаиму идем? — поинтересовался Любовод.
— А ты придумал, как дворец его взять можно?
— Рази не ты об этом мыслишь?
— Ну тогда торопиться ни к чему, — вздохнул Середин. — Отдохнем, подкрепимся, друзей проведаем. А там посмотрим, что к чему.
Перед люком дворца богов стояла стража — тоже из ополченцев, одетых в золоченые доспехи смолевников. Олега и его спутников воины узнали, склонили головы. А вот какой-то лысый бородач в шелковом халате, с лежащими на плечах румяными щеками — нет, и кинулся наперерез, едва они успели спуститься на два пролета:
— Кто вы такие, несчастные, чтобы ходить по ступеням, предназначенным лишь для ног великого из великих и мудрейшего из мудрейших?! Прочь, несчастные, и если вы ищете милости высокочтимого Аркаима, то поклонитесь страже у входа для смертных, передайте им свои мольбы и ждите ответа наверху.
— Ты кто такой? — не понял Середин, замедляя шаг.
— Я — верховный сардар мудрого Аркаима, голос его милости и воли, носитель слова величайшего, премудрый Ахтой Бао, червь! Как ты смеешь говорить при мне, не склоняя головы?! Проси о прощении немедля, или ты лишишься ее еще до заката.
— У тебя помощники есть, сардар? — поинтересовался Олег.
— О чем ты говоришь, несчастный? Али ты не понял, что нить твоей жизни стала тоньше волоса и может прерваться от одного моего взгляда?!
— Я говорю о тех, кто станет заниматься твоим ремеслом после твоей кончины. — Ведун вытянул из ножен саблю.
— И поверь, мудрый Аркаим не станет обижаться на моего друга из-за такого пустяка, как твоя голова, — с усмешкой добавил из-за плеча Середина купец.
— А-а-э-э-а-а-в-вы? — растеряв свои грозные слова, попятился сардар.
— Зови помощников, — напомнил ведун, спускаясь за ним следом.
— Что желают высокочтимые гости? — сглотнул щекастый Ахтой Бао.
— Слуг, чтобы пол помыли.
— Г-где?
— Здесь. Он сейчас вся в крови будет. Где помощники?
— Нам нужны покои для отдыха, банька, чтобы помыться, запеченный поросенок и жбан хмельного меда, — перечислил Любовод.
— И тот, кто обо всем этом позаботится, — добавил Олег.
— Я-а… — осторожно предложил верховный сардар. — Я готов и сам исполнить ваши пожелания… Если вы несколько обождете со своим гневом… Господин…
— Однако ты стал зело грозен, друже, — усмехнулся в самое ухо купец. — Ровно князь великий, что за взгляд косой испепелить способен.
От этой похвалы ведуну стало немного не по себе, и он, словно оправдываясь, ответил:
— Я не видел этого таракана ни среди своих ополченцев, ни среди честно бьющихся горожан. Почему же сей смертный, пересидевший все опасности в какой-то яме, ныне пытается истребовать от нас почтения? А, Любовод? И почему бы мне не отсечь эту башку сейчас, раз она не попалась мне на глаза во время штурма?
— Может быть, потому, что штурм уже давным-давно окончен, друже?
— И чисто тут как, — добавила Урсула. — Пол с рисунком, ступени цветами пахнут.
Олег глянул на покрытую крупными каплями пота лысину, вздохнул и вернул саблю в ножны:
— Пожалуй, ты права, девочка. Не станем пачкать в собственном доме. И все же это наглость, когда недобитый враг пытается помыкать теми, кто одолел его всего несколько дней назад.
— Ничего не поделать, друже. Самый преданный и храбрый моряк никогда не сможет заменить самого плохого и трусливого кормчего. И если ты взял к себе рулевого с корабля разорившегося соперника, преданному моряку придется исполнять его приказы.
— Тогда, может быть, не стоит брать чужих рулевых?
— Увы, колдун, храбрых моряков много, умелых кормчих мало. А новыми ладьями кто-то должен править.
— Так как ты меня назвал, сар-сар-сардар? — спустился пониже к сановнику Олег.
— Великим витязем, господин, — не моргнув глазом, ответил лысый бородач.
— Что же, наверное, мне послышалось. — Олег провел пальцем ему по горлу. — Ладно, тогда показывай, где мы с другом отныне станем обитать.
— Да, господин, прошу, — коротко поклонился Ахтой Бао и первым потрусил вниз. На втором снизу пролете он свернул в правую часть половины правителя, откинул уже знакомый Олегу полог: — Вот, господин. Надеюсь, здесь тебе будет удобно. Покои мудрого Аркаима совсем рядом.
— Я так и думал…
За пологом находилось что-то вроде тамбура — небольшого помещения, позволяющего опустить за собой легкую полотняную шторку, прежде чем приподнять более плотную занавесь из мягкого войлока. Великий Раджаф постарался сделать все так, чтобы ничей посторонний взор не смог проникнуть в тайные покои.
Дальше открывалось обширное помещение, освещаемое сразу четырьмя зеркалами, что отражали падающий откуда-то сверху солнечный свет сразу со всех четырех углов. Олег понял, что свергнутый правитель вполне может наблюдать сейчас за ним через любое из них, и по спине пополз неприятный холодок.
Сардар же суетливо бегал между собранными в центре комнаты скамейками с накидками из тонко выделанных соболей:
— Вот, тут восемь комнат разных. Тут постель большая и мягкая, вот комната небольшая, для слуг очень удобная. Вот здесь одеваться удобно, вещи свои сложить. Вот для омовения комната обширная, пол от общей печи подогревается, и вода завсегда теплая…
— Свечи или факела есть у вас?
— … здесь же и с делами естественными управиться приятно. А коли дела какие решать, то сюда письменные приборы принести укажу…
Олег подошел к одному из зеркал, качнул — они, оказывается, крепились на веревках — и повернул лицевой стороной в угол. Как ни странно, солнечный свет не погас. Значит, светили священные порождения Раджафа не отраженным светом, падающим через специальные отверстия, а каким-то иным способом. Впрочем, а откуда бы иначе взялась архитектура, строящая многоэтажные дома, не предусматривая окон? Такое можно учудить только при наличии источника яркого искусственного света. Недаром нигде в мире таких городов больше не строили… Впрочем, теперь это неважно. Если Ксандр не ошибся, пролезть через направленное в стену зеркало великий Раджаф не сможет, увидеть что-либо — тоже. Ну и пусть тогда сияет.
— Здесь пахнет женщинами, — перебил сардара ведун. — Куда они все делись?
— Это были девственницы великого Раджафа, господин, — после короткой запинки признал Ахтой Бао. — Мудрейший из правителей сказал, что они ему не нужны… Тебе не нравится запах женщин, господин?
— Отчего, нравится, — рассмеялся Середин. — Но аскетизм мудрого Аркаима меня всегда… восхищал.
— Я отведу твою рабыню на женскую половину дома, господин.
— Нет! — попятилась Урсула. — Господин, я никуда не пойду! Я не хочу! Скажи ему, я не пойду.
— Ее всего лишь приведут в порядок, причешут, умастят, переоденут и предоставят по первому твоему желанию, господин, — непонимающе приподнял брови Ахтой Бао. — Ее разгорячат и разотрут мятным настоем или чабрецом. Она будет приятна на вкус и аромат и не станет мешаться в мужских делах.
Олег покосился на невольницу.
— Нет! Нет, господин. Я твоя. А они со мной чего-нибудь сделают. И я стану младшей женщиной, я же знаю! Они станут играть мной и приучать к новым ласкам.
— Женщина должна познавать ласки, — подтвердил ее слова сардар. — Только так она сможет доставлять хозяину наибольшее удовольствие.
— Оставь меня при себе, господин! Разве я не ласкова с тобой? Разве я плохо пахну?
Олег повернул к ней голову, и Урсула тут же поправилась:
— Я сейчас помоюсь. И умащусь. Эй, ты! Принеси мне ароматические масла и мочало. Я сама составлю смесь, что приятна моему господину!
— Я всего лишь хотел заглянуть в твои глаза, девочка, — успокоил ее Середин. — Ступай, верховный сардар Ахтой Бао. Я, знаешь ли, тоже аскет. Привык иметь только одну женщину и всегда рядом с собой.
— Как прикажешь, господин, — склонил голову сардар.
— Но это еще не значит, что мы отказываемся от еды, Ахтой Бао, — напомнил щекастому бородачу Олег. — В этом наши с правителем привычки расходятся.
— Я понял, господин, — опять поклонился сановник и, поманив за собой Любовода, покинул помещение бывшего гарема. Или, скорее, одного из помещений гарема: слишком уж мала комнатушка для хранения всех сладостей правителя. Несолидно. Таких должно быть не меньше десятка.
— Непонятно только, зачем они были нужны хозяину, — вздохнул Олег, снял пояс, глянул в помывочную и бросил оружие туда, вниз. Таковы уж законы времени: можно остаться без трусов, но без сабли — ни в коем случае. — Глядя на аскетизм нашего мудрого Аркаима, я так понял, что ни еда, ни питье, ни женщины ему не нужны. Раджаф, скорее всего, точно такой же по потребностям. Зачем же ему гарем?
— Ну что ты, господин? — удивилась невольница и тоже начала раздеваться. — Почти все мужи, даже утратив мужскую силу, все едино к женским сладостям тянутся, к ласкам их, к прелестям.
— Надеюсь, ко мне это относиться не будет. — Он содрал с себя одежду, кинул на пол ближе к дверям и спрыгнул вниз.
Пол из мореного дуба и вправду оказался теплым, в щели между досками струился настоящий жар, стены были темно-коричневые, осиновые, без всякой обивки. Водопровода, увы, не имелось — после всего увиденного в Каиме Олег подобному удобству уже ничуть бы не удивился. Вода стояла в единственном большом медном котле ведер на десять. Жар согрел ее до температуры тела — и ни подогреть, ни разбавить. В общем, помыться можно, попариться — нет.
В отдельном дубовом ковшике нашелся заваренный щелок с множеством черных шевелящихся точечек, похожих на жучков, что стремятся выбраться из воды на свободу. На самом деле это были, конечно, мелкие недогоревшие угольки, закручиваемые теплом — но все равно выглядели как живые.
— Ладно, куда деваться, — пожал плечами Середин, запустил руки в котел и принялся плескать воду себе на плечи, грудь, на волосы. Затем прямо из ковша ливанул на голову щелок, запустил в волосы пальцы, принялся хорошенько его размыливать. Получалось плохо, но выбирать было не из чего.
— Ромашки зря не добавили, — отметил он. — Не так часто я моюсь последнее время, а волосам полезно.
Ведун полил немного воды на голову, смывая грязь, снова взял щелока, помылся еще раз.
— И на мочалке сардар все же сэкономил. Урсула, хоть ноготками, что ли, спину мне пошкурь. А то как бы грязь от воды не слежалась.
Девушка не отозвалась, но Середин ощутил, как по коже щекотно заскребли острые коготки.
— Ой, хорошо как. Пожалуй, лучше мочала будет. Давай еще…
Все бы хорошо — но не было того жара, который выбивал через поры пот, вычищая кожу от грязи, тело от болезни, а душу от усталости. Так, ополоснуться — и все… Что он и сделал, поплескав на себя тепленькой водички.
— Мой господин… А ты мне спину поскребешь?
— Давай, куда деваться, раз в руки гаремные не отпустил, — усмехнулся Олег.
— Угу.
Урсула плеснула себе на спину щелока, повернулась к нему спиной, оперлась на край котла, наклонилась вперед, ожидая прикосновения. Ведун пару раз провел руками ей по спине. Прошедшие в непрерывном движении последние недели начисто съели жирок, накопленный рабыней за время отдыха во дворце Аркаима, однако угловатой и сухонькой она снова не стала.
Смуглая, несмотря на холодное время и теплые одеяния, кожа с белесым пушком вдоль хребта, частой стежкой проступают позвонки. Четкий силуэт, сжимающийся от нижних ребер к талии и тут же расходящийся к широким бедрам. Сдвоенные бугорки, похожие на сжатые корсетом груди, слегка расставленные ноги…
Он ощутил, как набирающая силу плоть пытается вытеснить сознание куда-то в сторону и подмять под себя волю. Ладони, словно сами собой, скользнули со спины на талию и дальше, вперед и вниз, тело чуть качнулось… Но тут Олег заметил брошенный через плечо ожидающе-насмешливый ехидный взгляд, сдернул с себя наваждение и, отступив, звонко шлепнул невольницу пониже спины:
— Холодно тут для баловства. Потом. В другом месте. — Он резко выдохнул, подхватил пояс и полез из помывочной наверх.
Ну какова девчонка! Что творит… А он каких-то Раджафов или Аркаимов опасается. Урсулы — во кого бояться нужно! Все женщины — ведьмы от природы. Что хотят, то с мужиками и вытворяют.
Наверху на составленных скамьях лежали вышитые полотняные полотенца, стопки чистой одежды, поднос с покрытыми румяной корочкой печеными голубями, несколько вяленых щук, разложенных раскрытой спинкой вверх, стояла миска с огурцами и рыжиками, кувшин с густой белой пеной под самое горлышко.
— Молодец, Ахтой Бао, — удовлетворенно хмыкнул Олег. — Молодец. Считай, обиды у меня больше нет.
Он припал к кувшину, жадно глотая прохладный хмельной напиток, потом разломал голубя, в котором и еды-то — только слоеная грудка из перемежающихся мясных и жирных полосок. Однако, прикончив двух птичек, ведун почувствовал себя вполне сытым, еще раз хорошенько приложился к пиву, после чего начал неторопливо разбирать на кусочки щедро посоленную рыбу.
В комнату поднялась девушка, принялась вытираться, как бы случайно поворачиваясь к нему то одним, то другим боком. С минуту Олег пытался не отвлекаться от щуки, потом предупредил:
— Еще один такой поворот, и ты останешься без ужина.
— А я не голодна, — довольно захихикала невольница. Она улеглась рядом на спину, положив голову ему на колени и глядя в глаза. — Как я счастлива, господин. Боги все же вознаградили меня за детские страдания, отдав в твои руки. У тебя такие руки, господин… Они могут быть и сильными, и нежными, они мозолистые, но глаже бархата, они стремительные, но такие ласковые…
— Они еще и соленые, — добавил Олег, перекидывая в рот еще кусочек рыбы.
— Я согласна на все, господин. Пусть и соленые. Все равно они лучшие в мире.
Олег потянулся к подносу за пивом, но как-то получилось, что вместо этого он коснулся губами ее губ, а Урсула требовательно захлестнула руки у него на шее, словно была не рабыней, а хозяйкой. Пива расхотелось. Захотелось стиснуть в ладони ее грудь, ощутить мягкость ее талии, выемку между бедрами, прижать к себе.
— Воистину… — пробормотал он.
— Что? — не поняла девушка.
— Это знак согласия, Урсула. Но более длинный и размеренный, нежели слово «да». Его невозможно просто выдохнуть. Его нужно произносить долго и при полной уверенности в желании.
— Каком?
— Отнести тебя на руках в постель. Но, понимаешь, с этими дурацкими люками в постель придется кидать, причем с большой высоты. Поэтому давай просто спустимся туда и обсудим все подробнее.
— Как прикажешь, господин, — скатилась со скамьи девушка.
Урсула отошла к открытому угловому люку и как-то ловко и стремительно скользнула вниз.
— Можно подумать, это она выполняет мое желание, а не я — ее, — покачал головой ведун, но все равно спустился следом.
Перина походила на омут — на ней невозможно было лежать, в нее проваливался сразу на полметра в глубину. Олег, не ожидавший такого подвоха от обычной постели, попробовал присесть, повернуться — но как только он оказался на спине, ловкая невольница оседлала его, вцепилась руками в запястья, принялась жадно целовать грудь, шею, лицо. Потом резко выпрямилась, качнула бедрами, прикусив губу — ведун вдруг ощутил, что он уже внутри, и при этом с его плотью играют, словно рукой. Он дернулся, пытаясь понять, что происходит — но плоть намекнула, что он совершает глупость, и Олег расслабился, отдаваясь сладким ощущениям, позволяя то овладевать собою до конца, то останавливаться, отодвигая миг столь желанного взрыва. Урсула, на удивление ловко владея собой в волнах перины, то опускалась рядом, то поворачивалась спиной, то целовала ноги, то откидывалась назад, щекотя влажными волосами шею и грудь, то опять поворачивалась лицом — и все это время ни на миг не выпускала его из-под контроля.
Поначалу ведун еще пытался как-то овладеть ситуацией, сделать все по-своему, но для этого требовалось проявить волю, а как раз ее-то и украла своею мягкостью и лаской юная рабыня. Оставалось только смириться и плыть по волнам наслаждения, довериться ей и надеяться, что эта река не закончится никогда.
А потом была волна жара, едва не скрутившая тело жестокой судорогой — но судорогой, вызывающей не боль, а наслаждение. И Олег, почти не шелохнувшийся за все это время, понял, что выпит до дна, высушен, опустошен до самого дна, не способен шелохнуть ни рукой, ни даже губами.
Урсула вытянулась во весь рост, прижалась рядом, то ли согревая его, то ли впитывая в себя то немногое, что еще осталось в теле счастливой жертвы:
— Я тебе не нравлюсь, господин?
Середин закрыл глаза. Его мысли двигались слишком медленно, чтобы так сразу переварить эту мысль.
— Но ты не продашь меня, господин? Я очень прошу тебя, господин. Оставь меня. Я буду послушной и верной рабыней.
— Ты это о чем? — наконец выдавил из себя он.
— Я хоть немножечко тебе нравлюсь, господин?
— Где-то я это уже слышал, девочка… Ах да, вспомнил. То же самое ты говорила почти год назад, в Угличе. И с чего это ты решила снова вспомнить этот вопрос?
— Ты овладел мною еще летом, господин. А потом еще много раз. Но я до сих пор не чувствую в себе твоего ребенка. Это потому, что я не нравлюсь тебе, да? Ты мыслишь продать меня и не хочешь, чтобы у меня был ребенок?
— Ребенок? Продать? Извини, девочка, наверное, после пива я сильно поглупел. Какая связь?!
— Ты же колдун, господин. Ты сделал так, чтобы я не зачала от тебя ребенка. Нерожавшую рабыню легче продать. Она всегда красивее, и у нее глаже живот. Она не беспокоится о малыше, если он отнят, и не горюет, если он мертв.
— Надо же, какие хитрости, — удивился Олег. — Никогда бы не подумал. Хотя, конечно, кто купит красивую девушку с большим животом? Это уже совсем не то, о чем обычно думают мужчины.
— Ты это сделал, господин?
Сверху послышались шаги. Олег поискал глазами саблю, тихо ругнулся: она, естественно, осталась наверху. Вечно из-за женщин что-то делается не так. Потом он дотянулся до сбившейся в сторону овчины, подтянул к себе, прикрыл себя и невольницу.
— Надеюсь, ты не спишь, чужеземец? — заглянул в люк, а затем и спустился правитель.
— Мудрый Аркаим? — удивился Олег. — За что такая честь? Прости, не могу поклониться. Делать это лежа так неудобно…
— Я понимаю, — кивнул правитель и повернул зеркало на стене лицевой стороной к углу. Стараниями рабыни Олег совершенно забыл, откуда в спальне берется свет. — Я вспомнил твои слова, чужеземец, о том, что иногда нужно проявлять меньше вежливости и больше любопытства. А то я вечно чего-то не замечаю. То глаза, то осколки, то зеркала… Вот я и подумал: а не навестить ли мне моих гостей? На всякий случай. Ты ведь не обидишься за то, что я последовал твоему совету, чужеземец?
— Нет-нет, что ты, мудрый Аркаим… — скрипнул зубами Середин. И ведь винить в создавшейся ситуации следовало себя одного!
— Ты сильно напугал моего верховного сардара, ведун Олег.
— Он успел пожаловаться?
— Разумеется. Ему же было интересно, кого из вас двоих я сочту более виноватым? Тем более что жалобу он облек в обычный доклад о прибытии гостей.
— И кто же будет наказан, мудрый Аркаим?
— У тебя наверху вкусная еда, чистая одежда, а в умывальне теплая вода и густой щелок. Неужели ты думаешь, что получил бы все это вовремя, если бы я утопил всех прислужников моего брата, а вместо них назначил следить за порядком в доме пахаря из Кивы или кожевенника из Та-кема? Если мы не будем милостивы к побежденным, нам придется жевать сушеное мясо и спать в сугробах посреди парадного зала.
— Означает ли это, что я должен кланяться тем, кто еще вчера ползал на коленях, не имея ни чести, ни достоинства?
— Я сказал верховному сардару, что ты мой личный друг, чужеземец, и твои пожелания для меня важнее, нежели мои собственные. Однако прошу тебя, ведун Олег, больше не нужно обещать никаких наказаний дворцовой прислуге. Ты был очень убедителен, разговаривая с Ахтой Бао. Он тебе поверил. Если начнут верить и остальные, то они просто сбегут, оставив нас без отопления, воды, одежды…
— Я уже понял, мудрый Аркаим, можно не продолжать. Извини.
— Нет, ничего. Ахтой Бао было полезно испугаться. Он чересчур легко отделался, просто переметнувшись от моего брата ко мне. Лишь бы все это не случалось слишком часто… — Правитель отошел к зеркалу, постучал по тыльной стороне, заглянул за него: — Так ты посетил мой дворец, чужеземец?
— Почти, мудрый Аркаим. Я взглянул на него снизу.
— И как он выглядит?
— Совсем целым. Если бы не пост из двух смолевников перед воротами на карнизе, так и не догадался бы, что там засели чужаки.
— Я рад, — кивнул правитель. — Ты так уверенно сказывал, что мой дворец можно захватывать чуть не каждый день, что я уж понадеялся: а вдруг он уже очищен?
— Увы, одних лишь моих сил для этого слишком мало. Я могу просить тебя о небольшой помощи для освобождения твоего дворца от проходимцев, мудрый Аркаим?
— Небольшой? Небольшая помощь — и мой дворец будет захвачен в третий раз за эту осень? Пожалуй, мне и вправду стоит перенести столицу сюда. Дворец, что всегда называли неприступным, рискует получить наименование проходного двора.
— Извини, мудрый Аркаим. Но ведь нам нужно вернуть седьмой осколок?
— Нет, не вернуть, — покачал головой правитель. — Хватит с него хозяев. Он должен попасть ко мне. Что тебе нужно для успеха, чужеземец?
— Я бы просил тебя дать мне в помощь одного воина, мудрый Аркаим.
— Всего одного? — удивился законный наследник Каима. — Считай, что он уже в твоем распоряжении. Кто этот счастливчик?
— Ты, мудрый Аркаим.
Правитель остановился. Подумал, потом губы его растянулись в улыбке, наконец он просто расхохотался:
— Да, чужеземец, ты умеешь выбирать помощников. «Всего лишь один воин»! Какой пустяк! Да, я и сам мог бы догадаться… Однако я все же подумаю. Но сперва — сказывай.
— Ты отличный воин, мудрый Аркаим. По себе знаю. Их всего две сотни. А скорее всего, еще и меньше. Я умею напускать морок, но ты делаешь это лучше. Если мы оба невидимыми пройдемся мечом по двору и дворцу, то снесем их всех.
— Там мой брат, чужеземец. Он способен сбить морок, и мы окажемся вдвоем против сотен врагов.
— У тебя есть кумаи, правитель. Мы сможем следить за двором и напасть в тот момент, когда брата не будет.
— Невозможно бесшумно взломать ворота. Поднимется тревога, придет брат…
— Зачем их ломать? Мы обойдем ущелье со стороны кладбища и спустимся на веревках, как я сделал это в прошлый раз.
— Как пройти наверх? Перед дворцом пост! Мы можем стать невидимыми для людей, но не для мертвого снега. На нем останутся следы.
— Я вызову снежную бурю. Она сразу заметет следы и приглушит звуки, если таковые возникнут.
— Я и сам умею вызывать непогоду, — сложил руки на груди правитель. — В бурю орлы не станут летать. Да и разглядеть ничего не смогут.
— Буря нужна только для того, чтобы подняться. Перед самим нападением мы ее успокоим. Если же начать слежение за двором прямо сейчас, мы успеем узнать привычки Раджафа, его распорядок и будем готовы напасть в нужное время и в нужном месте.
— Похоже, ты успел продумать все, чужеземец, — покачал головой мудрый Аркаим. — Забавно, забавно… Но получиться может… — Он опять громко фыркнул: — Всего один воин, сказываешь? Ох, чужеземец… Хитер. Хорошо, что ты не стал моим врагом.
Он прошелся от стены к стене, остановился:
— И все же я обдумаю это пару дней. Ты же покамест отдыхай. — Он склонил голову набок. — У тебя прекрасная рабыня. Жалко, я не увидел ее в первую встречу. Она юна и очень красива. Такая невольница способна обогатить своего владельца, чужеземец.
— Она не продается, мудрый Аркаим.
— Ты не понимаешь. Она способна весьма и весьма обогатить своего хозяина.
— Она уже обогатила меня, мудрый Аркаим. И поэтому не продается.
— Жаль…
Гость остановился у лестницы, потянулся к зеркалу и опять щелкнул по нему с тыльной стороны, после чего быстро поднялся наверх.
Урсула тут же громко взвизгнула и кинулась на Олега, заткнув ему рот короткими, но бесчисленными поцелуями.

* * *

Въезжать в селение перед дворцом открыто Олег и мудрый Аркаим не рискнули. Мало ли заметит кто, слишком сильно обрадуется, внимание привлечет… Сверху ведь видно все, могут и насторожиться, чего доброго. Поэтому коней и дорожные припасы путники оставили еще до поворота на деревню, под присмотром Любовода и Урсулы. Ведун показал им удобное место под кустом орешника, где они и обосновались.
Затем правитель начал свою ворожбу. Она мало напоминала известные Олегу заговоры, основанные на словах и зельях. Мудрый Аркаим пел на незнакомом языке и вращался — при этом во вращение вокруг него вовлекались воздух, снег, мелкие веточки и упавшие поверх сугробов сухие листья. Невольница и купец, наблюдая, как вокруг колдуна вырастает целый смерч, попятились, а Середин остался стоять. Он пока не понимал, что именно за чародейство творит его напарник.
Наконец правитель резко остановился. Закрутившийся вокруг него вихрь оторвался от человека, промчался по леску, обламывая мерзлые веточки, ушел ввысь. Через минуту Олег увидел, как высоко в небе начали закручиваться облака и из них, словно выбрасываемый центробежной силой, посыпался снег.
— Часа через два ветер силу наберет, — пообещал напарник. — К этому времени как раз и тучи натянутся. Будет снежный буран во всей красе.
— Понял, — кивнул Олег и повернулся к невольнице: — Ну-ка, девочка, достань мне овчину из сумки. Только не раскручивай, я ее под мышкой понесу.
— Щит сразу бери и веревку, — посоветовал мудрый Аркаим. — Не то под влияние морока не попадет.
— Угу… — Середин проверил завязки доспеха, натянул получше на уши меховую шапку с бронзовыми пластинами на макушке, переправил за спину щит, проверил оружие, перекинул через левое плечо тугой сверток из четырех сшитых вместе бараньих шкур. — Готов, заколдовывай.
— Ой! — Девушка закрыла ладонью глаза и отвернулась.
Чародей опять запел, закрутился, вытаптывая тропинку вокруг ведуна. Чем быстрее он двигался, тем более «размазывались» в воздухе части его тела — словно стремительный клинок в руках умелого фехтовальщика. Сперва силуэт сделался размытым, будто длинная, уродливая тень. Потом от него остался неясный контур, затем едва заметный след. И колдун исчез.
— Ты здесь, мудрый Аркаим? — на всякий случай поинтересовался Середин.
— Ты тоже, чужеземец. — В голосе правителя звучала насмешка. — Ты смотри, тучи уже собираются. Идем. Пока пешими до дворца доберемся, непогода как раз будет в силе.
На снегу, от орешника к дороге, стали появляться глубокие следы.
— Пока, — махнул Олег рукой остающимся спутникам, запоздало вспомнил, что невидим, и поспешил за правителем.
По дороге они дошли до ворот в ущелье минут за тридцать. Ветер уже выглаживал наст жесткой поземкой, и караульные, присев на камни, зябко кутались в теплые тулупы. Двое из них появления гостей вообще не заметили, и лишь третий, сидевший ближе всех к мосту, вдруг вытаращился на две цепочки человеческих следов, проступающих по дороге по направлению к воротам. Страж внимательно проследил, как они миновали створку, поднялся со своего места и прошел немного за ними, потом остановился и потряс головой. Снова посмотрел на следы, наклонился, потрогал их рукавицей, опять тряхнул головой и вернулся назад, на пост, так и не произнеся ни единого звука.
С караулом у начала тропы было проще — много народа, снег вытоптан до прочности камня. Напарники просто обогнули сидящих возле костра ополченцев и двинулись вверх по тропе.
— Тебе не холодно, мудрый Аркаим? — поинтересовался Середин, когда они поднялись метров на двести.
— Ты хочешь услышать ответ или просто проверяешь, где я нахожусь? — послышался голос откуда-то спереди. — Тогда я здесь…
В сугробике под стеной появился глубокий отпечаток ноги, над которым тут же закружился маленький снежный вихрь.
— Просто я помню, что ты все время ходишь в одном халате. И летом так одевался, и зимой.
— Так ведь и ты летом ту же броню, что и сейчас, носил. Токмо тогда ты мучился от жары, а теперь мерзнешь.
— Ты хочешь сказать, что не ощущаешь ни тепла, ни холода?
— Ну почему, чужеземец, ощущаю, — отозвался правитель. — Но с возрастом обычно обращаешь на это все меньше и меньше внимания.
— Сколько же тебе лет, мудрый Аркаим?
— Какая тебе разница, смертный? Тебе ведь все равно не понять, что такое настоящий возраст. Ты похож на бабочку-однодневку, которая пытается понять, что такое целый год.
— Но ведь она может хотя бы представить. Умножить свою жизнь на триста шестьдесят пять.
— Как ты наивен, смертный. Как объяснить бабочке, не понимающей, что такое ночь, и считающей ее смертью, что такое зима, весна, осень? Но самое смешное — ей не объяснить, что такое лето. Ведь, не зная холода, невозможно понять тепло.
— Может быть, я удивлю тебя, мудрый Аркаим, но я знаю, что такое зима.
— Что?
— Я знаю, что такое зима!
— Удивительное самомнение для бабочки, родившейся и выросшей летом!
— Каким летом?
— Этим!
— Каким…
— Тю… Тим…
Буран раскручивался с каждой минутой. Хлопья снега летели плотным потоком, налипая на лицо, забивая глаза и нагло протискиваясь в рот. Ветер выл, свистел в камнях, шипел под ногами с такой силой, что разобрать слова совсем близкого — его шаги пропечатывались всего в паре метров впереди спутника совершенно не представлялось возможным. Оставалось только еще глубже натянуть шапку и стараться не отстать — буран заносил следы в считанные секунды. Чуть помедли — и напарника будет уже не найти.
Снежное марево сократило видимость от силы до десяти шагов, поэтому появление впереди дворца стало для Олега полной неожиданностью. Он думал, что до него еще идти и идти. Караульные Раджафа, похожие на изваяния, сидели на корточках перед воротами, укутавшись в плаши. Середин увидел, как следы Аркаима появились и тут же были занесены в нескольких сантиметрах перед ними. Это был верный ход: кто же видит, что творится у него под ногами? Все всегда смотрят вперед.
Ведун двинулся следом, миновал первого караульного, второго…
И тут смолевник внезапно встал. То ли ноги у него затекли, то ли померещилось что — но он встал, чуть наклонился вперед… И столкнулся грудью с Олегом. Того качнуло назад, и, восстанавливая равновесие, ведун схватил караульного под локоть и со всей силой рванул к себе, одновременно делая шаг вправо. Воин, никак не ожидавший подобного фокуса, наклонился, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на краю обрыва, и рыбкой нырнул вниз.
Второй изумленно вскочил, осторожно подступил к краю, заглянул вниз.
«Сейчас тревогу поднимет…» — подумал Середин, зашел ему за спину и тоже толкнул.
Увы, второй стражник, боясь падения, весь свой вес перенес на отставленную назад ногу, а потому после толчка не ухнулся в пропасть, а упал на краю, соскользнув только ногами, грудью же оставшись на краю тропы. Рот его распахнулся, но крики о помощи сносились бураном, не достигая даже слуха ведуна. Первым порывом Олега было протянуть несчастному руку — но это означало окончательно выдать себя врагу.
— Это не человек, — напомнил себе ведун. — Это живая сила противника.
Он отвернулся и торопливо зашагал дальше по тропе. Ведь мудрый Аркаим, похоже, успел пройти далеко вперед. Метров через пять Олег оглянулся. Стражника на краю уже не было. Осталась лежать только его шапка, а соскользнувшую рукавицу ветер уже катил по карнизу вниз.
Тропа пошла вверх чуть круче, повернула вправо, втиснулась в щель между скалами. Ветер заметно стих, хотя снега в это уютное место буран намел выше колена.
— Я здесь, — предупредил правитель, не дожидаясь, пока напарник в него врежется. Не всякий ведь сразу догадается, что две ямки в снегу — это чьи-то ноги. — Куда дальше?
— С тропы, пожалуй, лучше уйти, — предложил Олег. — Береженому и боги помогают. Поднимемся в скалы, там буран переждем в тихом месте. А дальше — как обстоятельства сложатся. Кумаи еще отдыхают?
— Кто же из птиц в такую погоду из гнезда высунется? Конечно, в укрытиях сидят.
— Вот и мы так поступим… — тронулся вперед Олег.
Со стороны высокогорной долины скалы, что ниже по тропе вырастали до многометровой высоты, выглядели просто пологой грудой камней. Напарники без труда забрались по ним наверх, продвинулись в сторону дворца метров на сто и остановились в трещине между двумя полутораметровыми скальными пальцами.
— Присаживайся, правитель.
Скинув из-за спины щит, Олег бросил его на снег умбоном кверху, сел с краю, оставив другую половину мудрому Аркаиму, потом размотал овчину и накрыл обоих сверху. Ветер сразу стал почти не слышен, а вскоре от дыхания стало еще и тепло.
— Хоть и простое укрытие, а жить уже можно, — привалился спиной к камню ведун. — Как долго буран еще продлится?
— Два часа закручивался, столько же и затихать будет. Ты как мыслишь, чужеземец, Раджаф пропавших дозорных не хватится?
— В буран люди только так пропадают, — пожал плечами Олег. — Следов схватки нет, кровью не напачкали, в ворота никто влезть не попытался. Думаю, тревоги поднимать не станут. Решат, ветром сдуло. Или закружило, да шаг бедняги не в ту сторону сделали. Много ли в горах надо?
— Будем надеяться, так и будет, — согласился напарник.
Они помолчали, дыша в темноту и прислушиваясь к шороху ветра снаружи, потом Олег спросил:
— Так сколько тебе все-таки лет, мудрый Аркаим?
— Любопытство не дает покоя, смертный? Да-а, любопытство — страшная сила. Хорошо, я попытаюсь тебе ответить. Но тогда и ты признайся, где находятся сын русалки и человек нерожденный, появление которых предсказало пророчество?
— А разве ты еще не понял? — засмеялся Олег. — Сын русалки — это мой друг, Любовод. Вот потому-то он так любит плавать по разным краям света, потому-то и желает смерти твоему брату, истребившему нежить в водах Каима.
— Твой друг? Ты обманываешь меня, ведун Олег. Он человек!
— Разумеется. Ведь никто не говорил, что он русалка. Он сын русалки. Или вам про них совсем ничего не известно?
— В наших землях за ними исстари охотились сторонники уговора. Поэтому все знания про их повадки давно, давно забыты.
— Русалками становятся девушки, что утопились из-за несчастной любви, правитель. Самоубийство — тяжкий грех, и оттого они никогда не могут пройти по Калинову мосту через реку Смородину. Не пускает он их в мир прекрасной Мары, на поля вечности. Так и остаются девицы в реках и омутах, куда тоску свою относили. А любви, ласки мужской им все так же хочется, как и при жизни. Пожалуй, даже сильнее. Вот и маются тоскою своею вечно…
— Ты говорил про сына русалки, — напомнил мудрый Аркаим.
— Ах, да, — кивнул Олег. — Любовь, известное дело, не вечна. Первую любовь русалки забывают, начинают новыми парнями увлекаться. Коли удается соблазнить кого, могут и замуж выйти, жить семьей обычной. Только, сказывают, не бывает в таких семьях счастья. Да и откуда оно возьмется, с нежитью-то? Но бывает, не доходит до свадьбы, одними играми любовными мужи и русалки обходятся. Русалке — ласка, мужику — удовольствие. Беда, а кому и радость в том, что детей новорожденных русалки себе не оставляют. Утонет ведь в воде младенец, замерзнет, умрет. От живого семени дети живые рождаются. Посему детей родившихся русалки завсегда отцам подбрасывают. Так они и растут, зачастую не ведая, что за мать их на свет родила. Иногда, купаясь, могут с родительницей встретиться. А могут — и нет. Любоводу повезло, он с мамой своей познакомился, язык общий нашел. Потому, верно, и осколок последний от священной книги русалка каспийская ему отдала. Своего почуяла. Раджаф за сохранение уговора борется? Так это месть ему за нежить речную, что он в страхе истребляет.
— Это объясняет многое, — задумчиво ответил правитель.
— Так сколько тебе лет, мудрый Аркаим?
— Кто же их упомнит, года эти, смертный? Иногда вся эта судьба начинает надоедать. Непонятно, чего ждешь, на что надеешься. Ничего не меняется, ничего не уходит, не появляется тоже ничего. Ты сидишь на вершине, глядя в пустую даль, бессмысленную, как жизнь, и хочется уйти к отцу. Наверное, в такие годы отец и решился покинуть мир, воссоединиться с матерью, оставив страну и будущее мне и брату. В такие дни перестаешь обращать внимание на время. Сколько его прошло: день, год, век — какая разница? Иногда появляется желание все изменить, переделать, перевернуть — и ты лихорадочно крутишься год, десять, сто лет, пока не приходит новая осень, и тебе опять начинает надоедать вся эта суета. Я не знаю, сколько мне лет, смертный. Тысяча, две. Может, три. Хотя нет. Пожалуй, все-таки меньше. Но какая разница? После первых пятисот-шестисот лет считать перестаешь. Но я хотя бы родился, чужеземец. А ты, получается, тот, кто не рождался, верно?
— Верно, — кивнул Олег.
— Откуда же ты тогда взялся? Как появился в мире? Ведь ты есть!
— Я появлюсь, мудрый Аркаим. Я родюсь… рожусь… рождусь… В общем, где-то через тысячу, тысячу четыреста лет на свете появится симпатичный мальчишка, которого назовут Олегом. И это буду я. Не могу сказать точнее, поскольку мало кто в будущем сможет даже примерно определить, какие события и когда происходили в нынешние дни. Плюс-минус двести лет — это нормальная датировка, можно сказать совершенно точная. Муром появился где-то между шестым и девятым веком, Углич — то ли в девятом, то ли в одиннадцатом. Плес — то ли в одиннадцатом, то ли в пятнадцатом.[64] И это только то, что я хоть как-то помню. И то, о чем в летописях более-менее внятно написано. С остальным вообще ужас. Время построения Змиевых валов известно с точностью плюс-минус две тысячи лет. Время зарождения Руси — плюс-минус три тысячи лет, появление первых сибирских городов — плюс-минус пять тысяч лет. Если добавить, что разные ученые придумывают свои системы определения возраста, которые тоже разнятся на тысячу лет без малого, — тут сам Сварог запутается. В общем, я появлюсь. Рано или поздно. Наверное, все-таки лет через тысячу. Или чуть больше.
— Как же ты попал сюда, несчастный?
— Неудачный опыт с хитрым колдовским заклинанием, — пожал плечами Олег. — Обратился к Велесовой книге с просьбой дать ответ на один вопрос.
— Да, такое трудно было угадать, — хмыкнул мудрый Аркаим. — Человек еще не рожденный, но все же существующий. Расскажи мне, чужеземец, каково там, в будущем? Каким станет мир, что в нем изменится, что останется прежним?
— Ну всего ведь с ходу не упомнишь… — задумался Олег. — За эти века кшайцы изобретут бумагу, порох, шелк и фарфор… Или нет, шелк и фарфор они уже изобрели. Русские изобретут суд присяжных,[65] медицинский карантин и таблицу Менделеева. Англичане изобретут концлагеря, террор и бактериологическую войну. Арабы придумают арабские цифры, испанцы — испанскую инквизицию, немцы — немецкую философию, индийцы — войну без насилия…
— Это как? — перебил ведуна правитель. — Как можно воевать, не применяя силы?
— Это такая хитрая теория ненасильственного сопротивления. Махатма Ганди затеял. Англичане завоевали Индию и считали себя в ней хозяевами. А индийцы по призыву Ганди просто перестали их признавать. На их законы не обращали внимания, на их приказы плевали. Англичане издали приказ о монополии на продажу соли — индийцы стали добывать и продавать ее сами. Везде, по всей стране. Англичане ввели законы регистрации — никто не стал этого делать. Англичане требовали налогов — их никто не платил. Англичане пытались купить себе сторонников среди местных жителей — этих сторонников тут же истребляли.
— Надо было резать бунтовщиков, не глядя на возраст и положение! — гневно посоветовал мудрый Аркаим.
— Англичане резали, — подтвердил Середин. — Убивали тысячами, запугивали, арестовывали… То есть сажали в порубы. Но индусы все равно не обращали на них внимания. Умирали, но не обращали. Но ведь всю страну невозможно посадить в поруб. И какой смысл от захваченной земли, если истребить на ней все население? Англичане были сильнее, но их было мало. Они желали найти рабов — но что за смысл в рабе, не желающем выполнять приказы? Ты можешь убить раба, это твое право. Но ведь работа все равно останется несделанной! И англичане сломались. Ушли, оставив индусов жить так, как те хотели.
— Ужасно! — возмутился правитель. — Нужно было… Давить! Давить, пока не сдадутся!
— Индийцы доказали, что, помимо права кулака, есть еще и сила духа, мудрый Аркаим. Невозможно сделать человека рабом без его согласия. Если свобода для него дороже жизни — рабом он не станет. Впрочем, в мое время появились еще более лихие войны из разряда бескровных. Называются информационными. Это когда в чужой стране покупается телевидение и еще всякие рупоры словесности, и населению начинают постоянно говорить, что их правители дураки и предатели, поэтому на трон нужно посадить кого-нибудь другого. А отдельных умников, которые понимают, в чем дело, тихо вырезают. Якобы тати их убивают ради горсти серебра и лошади. Потом устраивается шум и гам, вместо законного правителя сажают другого, и все радостно засыпают, думая, что получили свободу А утром просыпаются и узнают, что отныне все голые, бездомные и безработные. Потому что новый правитель, которого они так старательно сажали на трон, первым же приказом подарил все их добро какому-нибудь соседу. Вот это, я думаю, высший пилотаж. Война без битв и походов, без мечей и колесниц. Несколько предателей, кучка идиотов, немного терпения — и враг у твоих ног. Причем вместе с нетронутым добром, населением и полными арсеналами.
— На виселицу предателей! Сразу, как только покажутся!
— Но кто станет вешать, мудрый Аркаим, если добрые люди уже уговорили твоих телохранителей, твоих воевод и смолевников, что ты предатель и тебя нужно поменять на более честного хозяина?
— Какие мерзости ты рассказываешь, чужеземец! — Правитель в гневе сдернул овчину. — Как вы там живете среди подобной пакости? Как можно на предательстве гнусном победы свои строить?!
— В мое время эпоха честных воинов давно миновала, мудрый Аркаим, — пожал плечами Олег. — Нравится это или нет, но время чести осталось в прошлом. Когда люди забывают о чести, изменники перестают считаться отребьем, подонкам пожимают руки, а предателей называют союзниками.
— Теперь я понимаю, почему ты сбежал к нам, ведун Олег, — глубоко вдохнул морозный воздух чародей. — Немудрено. Я бы тоже не смог там жить… Смотри, буран окончился. Пойдем, настало время сражаться. После твоих рассказов мне очень хочется кого-нибудь убить.
— Сперва кумаи, правитель! Мы должны знать, где находится твой брат. Если Раджаф вступит в схватку до того, как мы перебьем его смолевников, мы обречены.
— Он в храме, чужеземец. Подними голову, и ты увидишь в зените моего орла. Еще один сидит над прудом на склоне. Пруд замерз, никто не догадался слить с него воду… А еще перед нами, в полувыстреле из лука, сидят в дозоре двое воинов. Истребим их или обойдем?
— Конечно, обойдем! Если хоть один из них успеет вскрикнуть или звякнуть мечом, наш набег провалится, и повторить его больше не удастся.
— Тогда идем вправо, по самому краю.
— Идем…
На снежных наносах, обнимающих скалы, прикрывающих прогалины между камнями, стали появляться человеческие следы. Хозяин дворца опять шел первым, демонстрируя завидную уверенность. Олег, боясь вывихнуть, а то и сломать ногу в какой-нибудь невидимой под настом трещине, предпочитал не торопиться и шагать уже проверенным путем.
— Интересно, они на орлов внимания не обратят?
— Кумаи тут летают постоянно, — ответил правитель. — Я же тут жил, кормил их, растил. Привыкли.
— Это хорошо.
— Я знаю… Сейчас осталось совсем немного…
Еще метров сто — и они увидели перед собой крышу большого дворца. До нее спускаться было совсем немного, метров пятнадцать. Не то, что в само ущелье. Правда, здесь, поглядывая вниз через зубчатый парапет, прогуливались двое смолевников. У них даже имелись щиты и копья — но по извечной человеческой лености находились они не в руках, и даже не за спиной, а были прислонены к дальней скальной стене.
— Где Раджаф? — повернувшись в сторону соседних следов, поинтересовался Олег.
— Он в моем дворце, чужеземец. Выходил наружу, на карниз. Видимо, они заметили пропажу караульных. Потом вернулся. Перед дворцом толпится больше сотни воинов.
— Пускай, там они не мешают. Предлагаю снять этот дозор, спуститься во дворец и вычистить его сверху донизу. Снаружи нас не заметят, так что отработаем спокойно. А уж потом выйдем и во двор.
— Согласен.
— Тогда начнем…
Ведун снял веревку, сделал на конце петлю, накинул ее на ближний к краю камень. Сел на снег, оперся в него ногами, поднатужился… Нет, не поддается. Значит, вес человека выдержит.
Олег наклонился, слепил несколько снежков, метнул их в противоположный склон. Снежки с легкими хлопками разбились о камень, заставив караульных повернуть голову на звук. Середин тут же сбросил вниз веревку, соскользнул по ней и быстрым шагом пошел к смолевникам, на ходу стаскивая рукавицы и запихивая их себе за пояс.
— Глянь, веревка!
Поняв, что опасности нет, караульные вернулись к обычному брожению, и один из них тут же заметил постороннюю вещь. Больше он ничего сделать не успел: невидимый клинок рассек воздух, и оба врага рухнули с перебитым горлом. Олег не мог позволить себе такую роскошь, как гуманность, и просто оглушить мужиков. Ведь вскоре они бы пришли в себя и ударили противнику в спину.
— Это не люди, это живая сила противника, — снова, как заклинание, повторил он. — Правитель, ты здесь?
— Да, чужеземец.
— Тогда спускаемся…
По лестнице, ведущей с крыши, они сбежали в коридор и, не сговариваясь, разошлись в разные стороны, заглядывая во все двери. Пусто, пусто, пусто… А вот и новая жертва — тонкоскулый мужчина лет тридцати с коротенькой бородкой. Увидев, как распахнулась дверь, он поднялся с постели, шагнул к ней — видимо, решил, что сквозняк балует.
— Извини, так надо… — Олег решительно рубанул его поперек груди, двинулся дальше. Пусто…
Он развернулся, пошел назад, заглядывая в комнаты с противоположной стороны. Но это были всего лишь кладовки и чуланы. Дойдя обратно до лестницы, ведун тихонько окликнул:
— Ты здесь?
— Спускаемся… — ответил мудрый Аркаим.
Олег пробежал по пролету вниз, увидел двух беседующих пареньков и без пояснений рубанул по непокрытым головам. Грязное дело война. Но если уж взялся — прикидываться чистюлей поздно. Не дожидаясь напарника, он повернул в коридор, заглядывая во все комнаты. Засовов в большом дворце не предусматривалось — видать, мудрый Аркаим предчувствовал, что в один прекрасный момент они станут только мешать. В двух светелках обнаружились мужчины, и оба тут же отправились в известные только мертвым миры. Похоже, они так и не поняли, что же с ними случилось.
— Ты здесь? — поинтересовался ведун, вернувшись к лестнице.
Ответом была тишина. Но вскоре послышались шаги — хотя в коридоре никто не появился.
— Ты здесь?
— Спускаемся…
Новый этаж, пять комнат — и никого из людей. Еще один — опять пусто.
— Кто здесь? — На четвертом этаже поднял голову на шум шагов мужчина лет пятидесяти. Наверное, сотник. Был…
На шум упавшего тела из ближайшей комнаты выглянул еще один мужик, глаза его округлились — и в тот же миг сабельный клинок рассек ему горло.
— Скотобойня какая-то…
— А ты бы хотел, чтобы они все вместе насели на тебя? — неожиданно спросил оказавшийся рядом правитель.
— Я еще жить хочу…
— Вот и береги жизнь-то…
И снова пять комнат — одна жертва. Еще этаж — четыре комнаты, две жертвы. Лестничный пролет, этаж — три комнаты, пусто. Опять ступеньки — и Олег понял, что оказался внизу.
— Ну наконец-то. Правитель, ты здесь?
— Я тебя уже заждался. Пойдем заканчивать наше дело…
На вытоптанном до камня дворе следов не оставалось, но Середин отлично понимал, куда идет хозяин дворца, и поспешил за ним.
Садик перед яшмовым дворцом выглядел больным и тощим — абрикосы, яблони, словно в испуге, вздымали вверх голые черные ветви, а под ними, грозно взмахивая мечами, перемещались, смыкая плечо к плечу, небольшие отряды смолевников. Плотным строем, щит к щиту, нога в ногу… Похоже, великого Раджафа весьма впечатлили минувшие столкновения с мертвыми легионерами ведуна, и он тоже загорелся обучить своих воинов искусству боя пешими фалангами. Мысль, пожалуй, умная — вот только учитель воинам достался никудышный. Во-первых, смыкая щиты, смолевники не собирали «черепицу», в которой каждый щит удерживает соседа, выстраивая единую, монолитную стену. Во-вторых, легионеры используют в бою нижнее положение меча, «подрезают» противника по ногам и низу живота — а эти обормоты, по своей кавалерийской привычке, так и норовили из-за головы рубануть. Между тем в плотном строю такие выходки недопустимы: этак ты не врага, а товарища, сзади стоящего, на клинок наколешь.
— Я справа, ты слева… — еле слышно выдохнул мудрый Аркаим.
Олег кивнул, забыв, что его не видно, отвернул в левую сторону, зашел за спины крайнего отряда из пятнадцати выстроившихся в три ряда бойцов.
— А… А-ах-х… — У дальних скал один за другим начали падать смолевники. У кого-то из горла внезапно начинал бить фонтан крови, у кого-то вовсе слетала с плеч голова, у кого изо лба вырывались куски мяса и кости.
Смолевники все одновременно повернулись на звук, и Олег, пользуясь шансом, прошел вдоль заднего ряда, нанося сильные быстрые уколы под латную юбку и выше, под ремень. Двое бойцов упали бесшумно, третий захрипел, но последние двое все равно ничего не успели понять.
— Что? Что-о?! — Остальные воины отряда повернулись навстречу, и крайний паренек заметался, размахивая мечом и наугад тыча щитом.
Олег обошел его стороной и быстрыми движениями перерубил шеи четверым смолевникам второго ряда.
— А-а-а!!! Не подходи!!! — продолжал метаться паренек, отвлекая своих более старших и опытных товарищей, быстро сомкнувших круг спинами к центру, мечами наружу.
Середин обежал их со стороны растерянной толпы, быстро уколол одного в шею спереди, а когда тот стал падать, рубанул чуть выше ключицы тех, что были от него слева и справа, отвернулся, двинулся на тех, что оставались в середине сада, вне строя, растерянные и ничего не понимающие. Тут же широкими взмахами подрубил троих, отбежал в сторону, уколол саблей снизу еще двоих, опять перебежал, подрубил сзади ноги трех врагов. Остальные повернулись на крик — а он обежал вокруг и снова подрубил.
Мудрый Аркаим работал с размеренностью и настойчивостью мельницы, двигаясь от правой стены ущелья к левой и размолачивал всех на своем пути. Олег метался с места на место, заставляя противников падать с громкими криками то в одном, то в другом месте. Все это вместе заставляло смолевников кидаться из стороны в сторону, не давало им понять, откуда именно угрожает опасность, и организовать хоть какую-то оборону.
— А-а-а-а!!! Не-ет!!! Помогите-е!!! — метался от стены к стене непрерывный вой ужаса перед надвигающейся смертью. Снежный садик быстро наполнялся изувеченными телами и горячей кровью.
— Хоатхо ар-ры гдана схок!!! — вдруг перекрыл все эти крики громкий уверенный приказ.
И через мгновение Олег ощутил на себе пристальные взгляды сразу десятков глаз. Означать это могло только одно: морока больше нет. Он стал видимым.
— Убейте этого червяка. С братом я разберусь сам.
Ведун стрельнул зрачками по сторонам: справа человек пять, слева вблизи четверо, а дальше еще десятка два. Впереди трое.
— Электрическая сила! — решительно рубанул он воздух саблей и перекинул щит из-за спины в руку. — По-оберегись!!!
Из троицы, на которую он ринулся с таким грозным криком, один и вправду отскочил в сторону, но двое других выставили щиты, над верхним краем которых поблескивали кончики мечей. Ребром своего щита он ударил левого врага в то место, где у него выглядывал клинок, а на второго просто прыгнул, по инерции взлетев на полкорпуса вверх и уколов его вниз в основание шеи. Удержаться в таком положении было невозможно, поэтому уже в следующий миг ведун упал, потеряв равновесие, распластался на снегу и широким взмахом рубанул второго смолевника по ногам чуть выше щиколоток, вскочил, в несколько шагов добежал до стены, развернулся спиной к камню и облегченно перевел дух:
— Ну, мужики, теперь повоюем.
Неподалеку от сандаловых дверей яшмового дворца кружились два вихря — братья выясняли отношения в таинственном семейном стиле. Значит, пока что Олегу предстояло рассчитывать только на себя. А смолевников к нему подтягивалось еще человек сорок. Очень хотелось бы сказать, что бывало и хуже — но хуже, чем сейчас, его положение еще никогда не бывало.
— А-а! — первым ринулся смолевник с левой стороны, взмахнул мечом.
Клинок Олег встретил клинком, щит щитом, и в момент столкновения резко присел, нанося удар окантовкой по слишком далеко выставленной ступне противника. Тут же развернулся вправо, широким взмахом отвел направленный в голову меч, ребром щита с силой ударил в предплечье, мигом присел под деревянный диск, спасая голову от другого меча, наугад рубанул понизу — судя по толчку в рукояти, куда-то попал — и отскочил, выпрямляясь.
Слева, держась за сломанную ступню, катался, ругаясь, один смолевник, справа отбегал с перебитой рукой второй. Третий отползал, приволакивая ногу и оставляя за собой длинный кровавый след. Вот он, похоже, уже не жилец.
— Минус трое, — пробормотал Олег. — Осталось всего тридцать семь. Значит, еще поживу.
Но остальные враги не торопились подставляться под слишком быструю саблю. Они сомкнули щиты и медленно подступали, норовя прижать ведуна к стене. Опытным глазом Середин углядел справа щель между щитами, метнулся туда, вскинул свой деревянный диск, закрывая смолевнику обзор, пнул щит его соседа ногой. Тот поддался, и Олег тут же нанес укол в образовавшийся зазор. Послышался стон, смолевник начал оседать, но его сотоварищи сделали всего лишь шаг вперед, и стена щитов опять сомкнулась, отжимая ведуна, оставляя ему все меньше простора для маневра.
— Х-ха! — навалившись на щит плечом, прыгнул вперед Олег, но в этот раз его попытка не удалась. Стена оказалась жесткой и плотной, и он лишь отлетел на пару шагов назад.
— Вот и все, — понял ведун. — Сейчас притиснут так, чтобы шевелиться не мог, а потом кто-нибудь поднимет меч, и заколют, точно хряка.
Но внезапно стена щитов дрогнула, слегка расползлась. Середин увидел, как голова одного из воинов подпрыгнула вверх и покатилась, как упал другой, врезавшись лицом в камни. Смолевники спешно разворачивались, чтобы отразить удар в спину, однако далеко не все успевали это сделать, в то время как мечи напирающих на них недавних друзей с перерезанными шеями, окровавленными ногами, со следами уколов возле артерий работали быстро и безжалостно.
— Ко мне, воины! — Мудрый Аркаим, отскочив от брата на несколько шагов, довольно расхохотался: — Не ожидал такого, Раджаф? Ну так это еще не все…
И правитель указал на своего брата пальцем:
— Убейте его, воины! Убейте!
Оживленные мертвецы решительно двинулись на великого Раджафа, и тот, оценив обстановку, кинулся бежать в яшмовый дворец.
— Не уйдешь, братец… Нет, не уйдешь… — злорадно потер руки правитель. — Это конец, братец. Тебе пора отправляться к папе.
— Я думал, мне уже крышка. — Олег отер саблю о рукав безголового смолевника и убрал в ножны. — Вся жизнь перед глазами пронеслась, кажется.
— Я тоже думал, что тебе конец, чужеземец, — согласился мудрый Аркаим. — Но вспомнил хитрость, которую ты учудил со мной в прошлый раз на этом самом месте. Отбежал от брата и произнес заклятие. А потом послал мертвецов тебе на помощь.
— Спасибо тебе, правитель.
— Не за что, смертный. Сколько лет я тебе сохранил? Двадцать, тридцать? Какие пустяки. Не стоит благодарности.
— Понятно, у бессмертных свои понятия. Но все равно — спасибо.
— Пойдем, чужеземец. Посмотрим, что мертвые смолевники сделали с моим братом.
Ведун и мудрый Аркаим вошли в зал яшмового дворца, протиснулись через толпу мертвецов, сгрудившихся слева от трона, замерли.
— Вот это да… — пробормотал правитель. Вместо истыканного мечами тела, в уголке, прислоненное вертикально к стене из слоновой кости, скромно стояло сверкающее зеркало с серебряной амальгамой, нанесенной на гладко отполированный медный лист. Священное зеркало Раджафа.
— Электрическая сила… — облизнул пересохшие губы Олег. — Такого фокуса я ожидал меньше всего. Где же он теперь может быть?
— Везде. Везде, где угодно. Везде, где только могут быть эти проклятые зеркала! Чего столпились, дубье недобитое?! — рявкнул он на мертвецов. — Вон пошли! Приказываю всем забраться наверх, на стены, и стеречь подходы к ущелью со всех сторон от любых людей, живых и мертвых!
Зомби, развернувшись, потянулись к выходу.
— В иные страны вы зеркала никогда не продавали? — поинтересовался Олег.
— В иные страны? Не ведаю. Нет, вестимо. Уж больно носился с ними Раджаф. Семье каждой по одному выдавал, в знак благословения союза, чтить их заставлял, чуть не молиться. Нет, не продавал. Какое иначе уважение, коли, как поросят, зеркала эти на сторону продавать?
— Уже хорошо, — кивнул ведун. — Значит, он где-то неподалеку. В Каиме где-то, в одном из селений, где зеркала имеются.
Олег подошел к зеркалу, повернул его лицевой стороной к стене.
— Как думаешь, правитель, коли он сейчас в столице объявится, тебя там предадут? Рискнут ополченцы на господина прежнего руку поднять али наоборот, опять к нему перекинутся?
— Не ведаю… Но видишь ли, чужеземец, брат мой этого тоже знать не может. Посему, мыслю, рисковать не станет… В дальних селениях объявится.
— Ну вот, круг постепенно сужается.
— Ты чего затеял, чужеземец? — поднял на него голову хозяин дворца. — Давай, прямо сказывай.
— Первое, — вскинул указательный палец Середин. — Нужно сделать так, чтобы в тот момент, когда мы опять зажмем твоего брата в угол, ему некуда было уйти. Посему предлагаю поднять в поселке под дворцом ополченцев, посадить их в седло и разослать по всем городам с твердым приказом повернуть все зеркала светом к стене на восемь дней. Восьми дней нам, пожалуй, хватит. Соврать нужно чего-нибудь для правдоподобия, чтобы послушались, не оставили все как есть. Скажем, демон какой астральный жизнь из тех, кто перед зеркалом проходит, сосет — но ты за восемь дней его заловишь обязательно и на вертеле зажаришь. Тебе за храбрость и заботу слава, а простым смертным — немного страха, чтобы не ослушались. Второе. Надо наказать всем посланникам: коли что неладным им в селении покажется, пусть на выезде… Ну шапку снимут и за пазуху сунут. Ты это дело через глаза орлов сразу увидишь, и мы туда пошлем крепкий отряд, дабы Раджафа из укрытия выкурить.
— Разумно, — согласился правитель. — Только что значит «астральный» и что значит «выкурить»?
— Первое слово не значит ничего, но звучит внушительно. А второе означает, что мы его таки поймаем.
— Разумно, — повторил мудрый Аркаим. — Да будет так. Ступай за глупым сыном русалки и своей невольницей, пусть поднимаются сюда. А я спущусь в поселок и отдам нужные распоряжения.

Олег рассчитывал на отдых, но сильно ошибся. Во дворце после пребывания оккупантов не осталось ни дров, ни слуг, ни чистой одежды, ни даже воды. От сельчан пользы было мало: почти все мужчины разъехались по городам Каима, большинство женщин остались при своих хозяйствах — детей, скотину ведь не бросишь, даже ради горячо любимого господина. Вот и пришлось Олегу да купцу с помощью трех девок и одной дородной матроны с хозяйством разбираться. Подвозить дрова и продукты, собирать и оттаивать чистый снег, отогревать насквозь промерзший дом. Нормальное тепло, когда можно спать без шапки на голове и войлочных сапог на ногах, накопилось только на второй день.
Но уже утром в комнату к Олегу вошел правитель — на этот раз не демонстрируя дружелюбие, а просто потому, что послать за гостем ему было некого.
— В Ресеву доехал один из мальчишек, посланных с наказом о зеркалах, чужеземец.
— И что?
— Кумай только что видел, как его выбросили на лед. Без головы.
— Остальные селения упреждены?
— Да, чужеземец. Ресева — самый восточный из городов Каима. Посему и добрался бедолага до него позже всего. До него зимой хода нет, токмо по реке, по Северному Каиму вниз до Большого, а потом наверх. Но ныне снега еще мало насыпало, лесные дороги не завалены. Верхом добраться можно.
— Долго?
— Ден пять. Аккурат ко дню, как восьмой вечер истечет, и доберемся.
— Намек ясен… — Середин поднялся и начал быстро одеваться: — Заводные лошади есть?
— Будут ждать внизу, у главных ворот.
— Припасы?
— Мало, но бабы собрали. Без мужей кладовые трясти опасаются. Год ныне выдался больно… беспокойный. Мало припасов у людей.
— Хоть голодом не уморят?
— Нет, чужеземец. Не разносолы, но вам хватит.
— Ах да, на тебе экономить можно, — вспомнил ведун. — А ты чего не собираешься? Али меня одного послать намерен?
— Нет, я тоже! Я не отпущу тебя одного, господин! — высунулась из-под овчины невольница.
— Лошади приготовлены на всех, чужеземец. Мои припасы навьючены. Ждем только вас.

Выступили путники через два часа: вроде и нечего с собой собирать, давно своего добра все лишились, а как-то то одно, то другое… Урсуле — меховую накидку поверх шубы искать пришлось, Олегу — завязку на броне пришивать. Да еще сапоги каким-то образом подмочены оказались. А войлок — он таков. Мокрый зимой наденешь — до весны не высохнет. Тоже пришлось искать новые.
Наконец маленький отряд все же выехал. Четыре человека, если считать таковым и мудрого Аркаима, двенадцать лошадей. Правитель показывал дорогу, Середин погонял лошадей. Когда Любовод и Урсула попросили устроить дневку — он лишь позволил переседлать лошадей. Вместо ужина у костра каждый получил горсть сушеного мяса, а переседланные скакуны опять пошли рысью. Остановились только в темноте. Лошадям отпустили подпруги и повесили торбы с ячменем, люди, уже не заикаясь об огне, попадали на подстилки.
С рассветом — снова гонка. Без привалов, горячей каши, без костров и сена для лошадей. Зато по узким тропкам, пробитым через пока еще неглубокие снежные языки, путники дошли до Ресева не за пять и даже не за четыре дня, а к полудню третьего.
Первое, что увидел ведун, спешившись возле города, так это кол, на который была нанизана голова безусого мальчишки, которому, наверное, не исполнилось и двенадцати лет. Глаза его были открыты, зрачки смотрели в небо, а изо рта торчал репей. Видимо, это означало, что он принес в селение дурную весть. Несколько минут Олег созерцал это зрелище, потом окинул взглядом обледенелый склон. Похоже, город начал готовиться к осаде и штурму. На частокол времени не хватило, но, чтобы залить шестиметровый вал, имея рядом полноводную реку, а на улице — уже вполне крепкий мороз, много ума не надо.
— Любовод, — попросил ведун, не сводя глаз с головы, — сделай милость, сруби хлыст какой-нибудь, саженей на пять. Нам все равно костер разводить. Ветки на растопку, хлыст мне.
Пока Урсула расседлывала лошадей, а мудрый Аркаим утаптывал место для лагеря — тоже ведь кому-то делать нужно, — купец свалил березку в полторы ладони толщиной, посрубал ветки, подтащил ближе:
— Глянь, друже, подойдет?
— Вполне, — кивнул Середин, поднял комель и зажал его под мышкой. — А ну, друзья мои, давайте, тот конец подтолкните хорошенько.
За тонкий конец взялись только правитель и Любовод, но и их усилия хватило, чтобы под напором длинного шеста Олег легко взбежал наверх по обледенелой стене. Оказавшись на городе, он не торопясь пошел к центру.
Уже через минуту открылись два люка, наружу из них выбрались пятеро легко одетых горожан с хорошими длинными копьями. Держа оружие наперевес, ресевцы окружили гостя, едва не тыкая остриями в овчинный тулуп, под которым прятался чешуйчатый вороненый доспех:
— Кто ты такой, чего надо?
— Старший у вас кто?
— К нашему старшему с мечами и ножами не ходят, чужак. Скидывай давай все, тогда и спросим, хочет ли он с тобой перемолвиться али сразу повелит пинка дать.
— Это снять? — Олег расстегнул ремень, сложил его вдвое, закрутился, словно не зная, кому отдать, но рука продолжала лежать на рукояти сабли. — Дык, берите…
Ремнем он зацепил острие одного из копий. При повороте оно отошло чуть в сторону, появилась щель между пиками — ведун тут же ввернулся в нее, сабля выскользнула из ножен, резанула чуть ниже уха одного горожанина. Олег сделал длинный выпад и достал кончиком клинка живот другого. Подхватил выпавшее копье, отскочил на пару шагов. Ресевцы дружно ринулись вперед, но тут он трофейным копьем снизу вверх поддел сразу все пики, нырнул под них, широко резанул по животам, сделал еще шаг вперед, к взвывшим горожанам, эфесом сабли саданул одного из них в челюсть. Чем хорошо копье — так это близко врага не подпускает. Но уж коли прорвался — пользы уже никакой.
Шагнув вслед за упавшим рябым безбородым мужичком, Олег походя рубанул одного по затылку, другого по бедру, а рябого еще раз приложил оголовьем рукояти, схватил за шиворот и потащил за собой к краю, столкнул вниз, скатился следом. Поднял за шиворот, хорошенько встряхнул, указывая на кол с головой:
— Что это значит, гаденыш? Тебе что этот мальчишка сделал? Что? Пару слов передал? Весточку из столицы привез? Почему ты убил его, скотина?
— Не я… — замотал головой пленник. — Не я это! Это… Приказали…
— Тогда почему ты не вступился?! Почему никто из вас не вступился?! Весь город промолчал, когда мальчишку безоружного за слова безвинные убивали! Выродки! Но ничего, я научу вас, как с людьми правильно общаться, как с посыльными себя нужно вести. Не умеете чужую жизнь ценить? Вот и сами тоже получите. Ночь вам даю на сборы. Завтра город ваш спалю к электрической силе! Зиму в лесу, как звери, поживете. Кто уцелеет — в следующий раз усвоит, как с гостями себя вести надобно. Твари! Пошел вон! Передай всем: ночь на сборы! Завтра, кто не уйдет из домов, вместе с ними и сожгу! А коли не веришь, что я один с тремя друзьями сделать это могу, у Раджафа беглого спроси, который раньше великим звался. Он пояснит.
— Но… Но великий Раджаф… Это он приказал… Мы…
— Пошел вон, я сказал, — погрозил отпущенному пленнику саблей Олег. — Я не за ним приехал. За вами. Ночь на сборы. И бегом отсюда!
Он отвернулся и пошел к уже разгорающемуся костру.
— Однако гневен ты ныне, — заметил мудрый Аркаим. — Устал, вестимо, после похода.
— Устал не устал, а караульного нужно оставить на ночь обязательно. Как бы не учудили чего горожане.
— Да, могут, — согласился правитель. — Но отчего ты сказал им, что нам не нужен Раджаф?
— А куда он денется, если завтра мы сожжем город? — усмехнулся Олег. — Бежать ему некуда, в огне даже он, я так думаю, долго не выживет. Сдастся, как миленький. Против нас двоих ему не выстоять. Да и горожане — это не смолевники тренированные. Так, ополченцы. Управимся.
— Жечь-то почему? Куда люди зимой, в мороз трескучий денутся?
— А ты голову на колу видел, мудрый Аркаим? Мальчишке этому куда теперь идти? Они ведь не просто убили. Они этим еще и гордятся, коли напоказ выставили.
— Так ведь обычай такой исстари заведен. Коли с предложением вражеским не согласен, то посланника чужого казнишь, дабы ясно все было.
— А в Золотой Орде обычай заведен: города, где послов убивают, сжигать дочиста. Сжигать, чего бы это армии ни стоило. Так я больше к этому варианту склоняюсь. Три-четыре города с землей сровняю — глядишь, и о дипломатической неприкосновенности люди вспомнят.
— Тебе нужно отдохнуть, чужеземец. Дорога была трудной. Ты приляг пока. Утро вечера мудренее.
Олег послушался, прилег на овчину, глядя на пляшущие языки пламени. Урсула плотно набила снегом медный котел, повесила его над огнем.
— Ну хоть сегодня горяченьким подкрепимся, — бросил рядом охапку дров Любовод.
Это было последнее, что запомнил в этот день ведун.

— Чужеземец… Чужеземец, вставай. Посмотри…
Олег открыл глаза, приподнял голову. Костер уже изрядно прогорел, превратившись в кучку красных углей, поверх которой лежали, еще не полыхнув, три березовых полешка. Положив голову ему на грудь и накрывшись краем овчины, рядом посапывала невольница, чуть дальше, привалившись спиной к осине, спал Любовод, накрытый толстым конским потником. Тоже, похоже, неожиданно свалился и был укрыт от холода уже позднее. В общем, со стороны лагерь выглядел как туристская стоянка после изрядной попойки. С той лишь разницей, что никто еще не выпил ни кружки даже обычного хмельного меда.
Впрочем, самое интересное происходило не в лагере, а у города. Там, скатываясь со склона, выстраивались в снегу на коленях горожане — женщины, дети, мужчины. Причем, несмотря на мороз, все они были босы, простоволосы, в одних полотняных рубахах.
Нечто подобное Олег уже наблюдал. В Киве, Лами, Птухе — везде, где во время его первого похода на Каим города сдавались на милость победителя и приносили клятву верности законному наследнику — мудрому Аркаиму. Но там это происходило хотя бы летом!
— Что скажешь, чужеземец?
— Скажу, что весь город сегодня подхватит оэрзэ, воспаление легких, менингит, радикулит и воспаление коленных чашечек. А виноватым, разумеется, признают меня.
— А разве не ты приказал им покинуть свои дома, чтобы ты мог спокойно их сжечь?
— Вот оно и начинается, мудрый Аркаим, — кивнул Середин. — Виноват, конечно, я. Все остальные тут ни при чем. Особенно некоторые правители, что устраивают погоню за братом.
— Я назначил тебя воеводой, чужеземец. И клялся не вмешиваться в твои приказы и решения.
— Вот… Электрическая сила… — Ведун выбрался из-под теплой овчины, поправил саблю, скинул рабыне на ноги теплый бобровый налатник и направился к горожанам.
На его приближение никто не отреагировал. Люди продолжали выстраиваться на коленях, глядя или мимо него перед собой, или на землю. Создавалось впечатление, что все они уже осознали себя мертвыми и теперь лишь ожидали часа перехода в иной мир. Происходящее вокруг для них никакого значения уже не имело.
— Проклятие! — Олег остановился перед каким-то бледнокожим мужиком, безбородым, но с большими усами. — Где Раджаф, смертный? Куда вы дели брата нашего правителя?
— Он ускакал… — с потусторонней напевностью ответил мужик.
— Они чего, обкурились все, что ли? — выпрямился Середин. — Мудрый Аркаим, я ваших обычаев особо не знаю. Чего с ними?
— Молились за грехи, пели, танцевали прощальный танец, готовились к уходу в мир Итшахра, — лаконично перечислил правитель. — Теперь они готовы принять твою волю.
— Твою волю, мудрый Аркаим, — покачал пальцем ведун. — Раз они больше не воюют, значит, это уже твоя забота. Правильно?
— Может быть…
— Вот только… — Олег прошел перед первым рядом горожан, присел перед какой-то лохматой седовласой теткой: — Где Раджаф, что звался великим?
— Он ускакал…
— Слушай, правитель, — повернулся Олег к Аркаиму. — Ты можешь им объяснить, что апокалипсис на сегодня отменяется? Я верю, что они осознали свои ошибки и больше так не будут.
— Сейчас, попробую… Ты отойди токмо в сторону, как бы не зацепить.
Ведун поднялся отошел ближе к реке, повернулся — и увидел, как перед горожанами полыхнула огненная стена, пламя скользнуло им под ноги, лизнуло небо над головами. Среди этого адского кошмара вырос зеленый каменный монстр с разноцветными глазами, вытянул вперед когтистые лапы:
— Недостойные черви! Прах гнилой, тина болотная! Как смеете вы искать смерти, не приняв воли великого правителя Каима, кровь богов ваших, носителя вечности, владельца слов божьих, мудрого Аркаима?! Не будет вам ни смерти, ни жизни, покуда не заслужите его милости, покуда не вымолите его прощения! Назад, смертные, повелеваю вам служить и трудиться во имя мудрого Аркаима! Плодиться во имя мудрого Аркаима! И умирать лишь по указу мудрого Аркаима!
Зрелище явно встряхнуло горожан, выведя из предсмертного ступора. Многие чесанули в город сразу, соскальзывая с обледенелой стены, некоторые начали молиться, воздевая к огромному огненно-зеленому Итшахру руки, что-то у него прося или что-то обещая. Издалека в возникшем гуле было не разобрать ни слова. Однако бог простер лапу в сторону. Там возникла уходящая под землю огненная лестница, по которой и удалился от горожан зеленый бог мертвых. А когда закрылся тоннель в преисподнюю, погасли и огненные огни.
— Ну как? — послышался над самым ухом вкрадчивый голос.
От неожиданности Олег чуть не подпрыгнул, развернулся — и облегченно перевел дух, увидев перед собой всего лишь бессмертного чародея.
— Да, это было внушительно, — кивнул ведун. — Неужели просто морок? Они ведь не умеют издавать звуки!
— Но ведь я могу, — улыбнулся мудрый Аркаим. — Боюсь только, ближайшие час-два от горожан толку будет мало. Они пережили смерть, свидание с богом, новое возрождение. Слишком много, чтобы вести после этого обычные разговоры.
— Это было впечатляюще, — повторился Олег. — Даже непонятно, ради чего нужно было вести войны, оживлять мертвецов, если можно просто показать такую воспитательную картинку?
— Мороки умеем ставить мы оба, чужеземец. Я покажу один, брат другой, потом опять я третий… Покажи смертному морок раз пять — и он перестанет опасаться этих безобидных изображений, не будет обращать на них внимание. Мы с Раджафом давно поняли, что мороки нужно приберегать только на крайний случай, использовать как можно реже. Токмо тогда от них польза и случается. То ли дело ребенок мертвый, что домой вернулся. Этого не забудешь, от такого не отмахнешься. Однако же здешнее кладбище пусто. Равно как и в других городах. После первого твоего набега Раджаф полностью вычистил все погосты от мертвецов…
— Кумаи! — вдруг вспомнил Олег. — Если Раджаф ускакал, орел должен его увидеть! Не так уж много тут путников по зимним дорогам скачет. Он один, у него наверняка заводные лошади…
— Я посмотрю, — кивнул мудрый Аркаим. — Но извини, чужеземец, это получится только после рассвета. Хотя ждать уже недолго.
— Ладно, — согласился Олег, глянув на темное, затянутое тучами, небо. — Подождем.
Учитывая недавнее происшествие, горожан особо опасаться не приходилось, и Олег с удовольствием забрался обратно под овчину, прижав к себе горячую невольницу и засунув нос в ее волосы. Спустя минуту он уже опять провалился в глубокий сон. Ему снилось лето, пляж, огромная новгородская ладья, что проплывала вверх по течению мимо поросших розами берегов. На ладье выгибался алый парус с черным восьмиконечным крестом, вписанным в белый круг, из макушки мачты вился сизый дизельный дымок, а за кормой негромко постукивал, вспенивая воду, большущий винт. Волны с шелестом набегали на берег, запах мотора перекрывал сладостный аромат роз… Когда Середин открыл глаза, выяснилось, что стучит не винт, а Любовод, раскалывающий березовые чурбаки на угловатые полешки, что шипят не волны, а тающий в котле снег. И пахнет, естественно, не двигателем новгородской ладьи, а сырыми поленьями, что густо дымили на углях.
— Какой бред, — тряхнув головой, поднялся Олег. — Ладья с дизелем… И ведь не пил же на ночь! Где мудрый Аркаим?
— В городе он, друже. Ему тут клятву верности приносили, ноги целовали, в вечной преданности клялись. Ты все проспал. Ну да ничего. Кулеш сейчас заварим, перекусим, а там и правитель подтянется.
Вода в котле закипела — рабыня сыпанула туда горсть сушеного мяса, принялась строгать сало. В воздухе, заглушая дым, пахнуло яичницей с беконом.
— Больше, больше строгай, — потребовал, ежась, Олег. — А то я вчера ужин упустил.
— Не, больше не нужно. А ну горожане пир в честь нового хозяина устроят? Что же туда — с набитым брюхом идти?
Урсула тем временем убрала нож, зачерпнула в котел еще несколько горстей снега, а когда он растаял, а вода снова закипела, щедро насыпала в варево просяной крупки и тут же сняла котел с огня. Мужчины, прекратив спор, дружно вытащили ложки и придвинулись к угощению.
— Горячий! — предупредила невольница.
— В брюхе остынет, — отмахнулся купец и первым запустил ложку в котел.
Правитель, словно дожидался неподалеку, явился в лагерь, когда путники уже облизывали ложки, чтобы отправить их обратно в чехольчики или завернуть в тряпицы.
— Утро доброе, чужеземцы, — кивнул он. — Ресевцы сказывают, мой брат ускакал от них одвуконь еще вечером, когда они решили волю мою принять. О том, чтобы выдать Раджафа, ничего не замысливалось, но он ускакал. Кумай его на Большом Каиме видит. Вверх по реке уходит брат. В дикие земли.
— Зачем?
Мудрый Аркаим лишь пожал плечами.
— Это он туда скачет, где народ иши обитает? Тот, который мертвых своих всячески прячет от посторонних глаз?
— Да, там. Народ иши по берегам Большого Каима обитает и по лесам округ. Далее, за Уньгойскими горами уже остяков земли начинаются. А коли вниз по реке — то уже югры.
— Подожди, правитель, — мотнул головой Олег. — Вниз по реке — это ведь сюда?
— Нет, чужеземец, ты не понял. За Уньгойскими горами реки уже в другую сторону текут. На север, на восход, на запад.
— Что, во все стороны разом? — усмехнулся ведун.
— Во все стороны, — утвердительно кивнул мудрый Аркаим. — Место там такое. Пуп земли, перекресток миров, середина света. Люди тех мест сторонятся. Сказывают, великая гора, с которой земля начиналась, как раз там стояла, а потом внутрь себя оборотилась. Колдовское место, страшное. Древние силы там по сей день кипят, земля с небом сталкивается, боги мира неземного к нам заглядывают.
— Хорошее место, — кинул Олег. — Надеюсь, эти боги из Вселенной, что существовала до сотворения мира, не захотят помочь твоему брату в его бедах?
— Нет, чужеземец, — покачал головой правитель. — Им нет до нас дела. Они не понимают ни нас, ни наших хлопот.
— Это приятно, — поднялся на ноги ведун. — Коней придется поменять, наши совсем загнаны, им одного дня на отдых мало. Ресевцы дадут нам свежих лошадей? И припасов в дорогу тоже надобно добавить. На одном сушеном мясе мы скоро вконец озвереем. Так… Овчины еще нужны. Две. Зима крепчает, морозы скоро совсем убийственные начнутся. Как бы не замерзнуть ночью. И по попоне на каждую лошадь. Чтобы толстые были, войлочные. Двигаться надо. Твой брат уже и так почти полный день преимущества имеет.
— Раджаф уходит куда-то далеко, чужеземец. Куда-то очень далеко. Я правитель Каима, я не могу бросить свою страну. Да еще на столь долгий срок.
— Так… — остановился Олег. — Ты хочешь сказать, мудрый Аркаим, что мы бросаем погоню? Ты отпускаешь своего брата на все четыре стороны?
— Я сказал то, что сказал, чужеземец. Я не могу оставить свою страну, свой трон на столь долгий срок. До сего дня мы всегда находились в пределах Каима и боролись за его свободу и счастье. Но уходить куда-то в неведомые края, пропадать на десятки дней… Я не могу позволить себе такой роскоши.
— Значит, все?
— Обожди, друже, — протиснулся вперед Любовод. — А как же седьмой осколок, уважаемый? Ты готов заплатить за него оговоренную цену?
— После всего, что ты учинил своей ленью? Мой разоренный дворец, битва со смолевниками брата, в которой я едва не погиб, погоня, холод, метания? Нет, торговый гость, это мне совсем не нравится. Осколок стоил полную цену тогда, когда мы из-за него торговались. Ныне он упал в цене в двадцать раз.
— Может, все же в пять раз, правитель?
— В тридцать раз, несчастный! Ты забыл, что вызвал мой гнев, чужеземец? И ты еще смеешь со мной торговаться?
— У меня были еще многие успехи, многие награды от тебя, уважаемый. Я выручил тебя из плена, уберег от казни, от обмана. Мне придется мчаться в неведомые края к неведомым народам… Пусть она упадет хотя бы в десять раз?
— Ты упрям и чрезмерно жаден, чужеземец, — покачал головой мудрый Аркаим. — Однако толковый правитель должен уметь использовать во благо и достоинства своих слуг, и их недостатки. Мы сделаем так. Ты получишь одну десятую от оговоренной ранее цены, коли доставишь седьмой осколок ко мне в столицу, в древний Каим, через двадцать дней. Двадцать. За каждый день опоздания цена будет падать на один раз. Через тридцать дней ты получишь уже одну двадцатую. Через тридцать пять одну двадцать пятую…
— Я все понял. — Купец развернулся, подтолкнул Олега: — Давай друже, седлай, седлай. Пора нам. Благодарю за милость, мудрый Аркаим. Ты не пожалеешь о своей щедрости!
— Да успокойся ты, Любовод! — рявкнул ведун. — Менять лошадей надобно, а не седлать! И припасы пополнить. Горожане помогут нам в этом, правитель?
— Да, чужеземец, ты получишь все, что пожелаешь, — улыбнулся активности купца новый властитель Каима. — Так и быть, я сделаю вам на прощание подарок. Щедрый, как твоя храбрость, ведун Олег. Я начну считать дни только с завтрашнего вечера.

* * *

Первую стоянку великого Раджафа спутники обнаружили только на третий день, незадолго до полудня. Свергнутый правитель даже не пытался маскировать свои следы, и черное пятно на берегу ярко выделялось на фоне кристально чистого снега.
Небольшая утоптанная площадка, рядом — вытянутая вмятина в сугробе, наметенном на нижние ветви ели. Олег спешился, положил ладонь на кострище — хотя было понятно, что оно уже давным-давно остыло. Осмотрел лошадиные катыши, следы копыт.
— Обидно. Все подковы на месте, лошади здоровы. На два дня он нас опережает. И ведь никаких шансов нагнать!
— Може, пропустили одну из ночевок? — предположил купец.
— Нет, не пропустили. — Ведун поднялся в седло и опять выехал на речной лед. — Он ведь ввечеру выехал. Ночь скакал, день. Только к сумеркам остановился. А мы только после полудня на реку выбрались, а по ночам останавливаемся. Как же нагнать-то?
Он вздохнул, пустил коней рысью. Нужно было что-нибудь придумать, чтобы наверстать упущенное время — вот только что? Позже ночью останавливаться? Так ведь лошади — не машины, им отдых нужен. Двое суток подряд скакать не станут. На ночь их не заглушишь — надобно напоить, и желательно талой водичкой, а не снегом кормить. Не то застудятся. Овса насыпать, травы под снегом поискать, коли снега немного.
Одно хорошо — у беглеца тоже живые кони, и проблемы точно такие же. Иначе Раджаф, которому ни еда, ни питье не нужны вообще, так бы вперед ушел — никогда в жизни не нагонишь. А так — шанс был. Ведь зачем-то уходит правитель в дикие земли? Сотворить что-то хочет. А чего ни делай — время всегда требуется. Может, именно столько, на сколько погоня от него отстает. Тем более что, спасибо лошадям, в скорости они сильно беглецу не уступали. Путников трое: пока один лошадьми занимается, другой костер разводит, дрова запасает, Урсула еду готовит, кулеш разводит или кашу стряпает. Перекусили, спать залегли. Утром — быстрые сборы тем же порядком. И вперед!
Горожане собрали их в дорогу честно. Сами дали меховые штаны, про которые Олег просто позабыл, уложили полоски вяленого и копченого мяса, полти курятины, несколько свиных окороков, мешок рыбы. Зимой ведь никакой запас не портится, морозильник кругом. А запеченная на углях половинка курицы, свежая рыбешка — это не ежедневная крупяная каша с сухим мясом. Разнообразие и настроение поднимет, и сил лишних добавит. Спать в меховых штанах и налатнике можно прямо в снегу, хотя овчины и Любовод, и Олег с невольницей все-таки стелили Нет хлопот с одеванием-переодеванием — каждый день лишние минуты.
Выслеживать же беглеца было просто до наивности. Уже к концу первого дня пути с реки исчезли все следы человеческой деятельности: санные полосы, вешки рыбаков, привалы сборщиков хвороста и охотников, и по реке тянулась только одна-единственная рыхлая полоса — от копыт раджафовского скакуна и двух его заводных коней.
Второй и третий день но сторонам от следов Раджафа снег сохранял девственный вид, но уже на четвертое утро путники обнаружили вокруг своего лагеря строчки лисьих следов — несколько рыжих плутовок явно почувствовали, что тут есть чем поживиться, набить поплотнее пустые в зимнюю пору животики, но подойти к людям так и не рискнули.
— Хорошо, не росомахи, — смел ближний след ногою Олег. — Росомахи тупые и наглые, страха не чуют. Обязательно сумки бы наши разорили. С завтрашнего дня придется по ночам дежурных выставлять, а то можно и вовсе без припасов остаться.
Предосторожность принесла плоды уже следующим вечером: невдалеке от костра появилась четверка поджарых остромордых волков с опущенными мордами, с жадностью приглядывающихся к богатой добыче. Дальнобойного оружия у Олега не было — но даже просто брошенные в сторону хищников снежки заставили тех отступить. Видать, серые бродяги еще не настолько оголодали, чтобы рисковать шкурой ради сытного ужина.
— И где же это племя иши, что должно обитать здесь по берегам? — спросил темноту ведун. — Зверье совсем страх потеряло, вида человеческого совершенно не знает.
Где-то около полудня Середин разбудил купца, предупредил его о серых охотниках, забрался к Урсуле под овчину. Утром и Любовод, и невольница сказали, что волки больше не приходили. Хотя следы должное впечатление на них произвели. Это было странно: обычно серые довольно привязчивы, они рассчитывают если не на добычу, то хотя бы на объедки. А тут — ушли, даже не примерившись толком. Можно подумать, о голоде никогда и не слыхивали.
Разгадка пришла уже утром. Не успели путники проехать и десяти верст — как широкий рыхлый след раджафовских скакунов оборвался, превратившись в утоптанную площадку. Исчез, как и не было.
— Это еще что за фокусы? — не понял ведун. — Морок, что ли, стоит? Так ведь намного его не хватит… Урсула, вперед скачи. Коли в пределах версты новых следов не увидишь, возвращайся. Любовод, справа по берегу пошарь. Я слева посмотрю…
Олег отвернул к ивовому кустарнику, спешился, осмотрел ветки. На них почему-то начисто отсутствовал иней, которого хватало и на кронах деревьев немного выше, и на соседних зарослях. Хотя обломанных ветвей не имелось. Словно кто-то по воздуху тут пролетел, но слишком низко, и макушки ивовые таки зацепил.
Ведун набросил поводья скакуна на толстую ветку, отступил, прошагал немного назад, выискивая удобный проход в лес, и быстро нашел щель среди ивовой стены, по которой тянулась рыхлая борозда. За стеной имелась обширная прогалина. Летом здесь, скорее всего, была топкая болотина, которую даже ивы обжить не могли, но сейчас, в мороз, место казалось идеальным. Места много, уютно, заросли со всех сторон защищают от снега.
— Опа! А это что? — Середин быстро подошел к кострищу, присел. На месте покинутой стоянки лежали чересседельные сумки. Целых три. И два вьюка. — Это что — подарок?
Трогать мешки, опасаясь подвоха, он не стал, прошел вдоль стоянки по широкой дуге.
Следы копыт, копыт, копыт… Человеческие следы — кто-то один ушел в лес. Причем шел он навстречу ровным волчьим строчкам.
— Эй, друже!!! Колдун, сюда иди!
Олег повернулся, побежал на голос, на всякий случай проверив, не примерзла ли сабля к ножнам, но оказалось, что помощь сильно запоздала. И нужна она была отнюдь не купцу.
— Следы копыт я на берегу заметил! — еще издалека начал кричать Любовод. — По ним пошел, глядь: волчьи рядом тянутся! А потом и это…
Перед ним на широкой утоптанной поляне, местами покрытой красными пятнами, лежал конский костяк с жалкими остатками шкуры. Разумеется, волки так чисто его вылизать не могли, но им, похоже, удалось наесться от души. А уж на объедки потом желающих нашлось: и песцы, и лисы, и мышки наверняка от дармовщины не отказались. Все косточки и обгрызли, и обсосали, и даже снег окровавленный подобрали, чтобы добро не пропало.
— Теперь все ясно, — присвистнул Олег. — Похоже, пока великий Раджаф почивать изволил, волки его лошадей шуганули. Те перемахнули кусты и рванули на эту сторону. А потом…
— Вы где?! Где вы все? Господин! — послышался с реки звонкий голос.
— Кажется, Урсула знает продолжение. Идем.
— Вы здесь, господин? — весело поинтересовалась невольница. — А я следы нашла! Обмануть он нас пытался! Лесом объехал да дальше поскакал! Там, за излучиной. Токмо мало следов. Будто один всего конь. Но с подковами, не корова какая.
— Поймал, значит, одного, — кивнул Любовод.
— Точно, поймал. Привязал, верно, там. Сюда за сумками вернулся, взял самые нужные да по прямой через лес к скакуну и ушел. Давай, друже, за мной…
Вместе Середин и купец выволокли сумки из-за куста на лед, здесь на свету осмотрели. Седьмого осколка среди тряпья, веревок и овса не нашлось, хотя в глубине души каждый на такую удачу рассчитывал. Но…
— Но теперь у него нет заводных, овса для скакуна… Может, и еще чего нужного, — подвел итог ведун. — Теперь не уйдет, за пару дней догоним. Попался. Любовод, давай-ка сумки прихватим, авось на что сгодятся. Раскидаем по заводным. И вперед, по коням.
Между тем русло Большого Каима становилось все более узким. Это была уже не та полноводная река, на которой ладья могла легко отойти от возможного врага к противоположному берегу и не опасаться, что до нее добросят волосяной аркан или копье; на которой, словно по обширному озеру, можно идти под парусом и даже лавировать, чтобы лучше ловить ветер. К шестому дню это была уже обычная протока — над ней легко смыкались кроны деревьев, а прибрежные ивы, падая от старости, перекрывали русло от берега до берега. Вечером седьмого преследователи ехали уже по льду узкого ручейка.
— Глянь, друже, — указал купец на россыпь конских шариков, что утонули в рыхлом снегу. — Парят еще и пахнут. Знать, знакомец наш совсем недавно тут проехал. Мыслю я, и часа не прошло. Коли так, к вечеру и нагоним. — Он привстал на стременах и громко заорал: — Эй, подожди! Погоди, приятель! Разговор есть!
С близких деревьев сорвалась стайка мелких птичек и унеслась в сторону.
— Молчит, — немного подождав ответа, усмехнулся Любовод. — Ты позволишь, я его зарублю, друже? Все же моих родичей он истреблял. Опосля перед матерью не стыдно похвастаться будет.
— Да мне не жалко, — пожал плечами ведун. — Я скальпы не собираю.
— От и ладно. — Новгородец опять привстал на стременах и закричал: — Я уже рядом, Раджаф! Совсем рядом!
Следы копыт, по которым они шли второй день, вдруг отвернули с ручья влево, проследовали мимо вывороченной с корнями сосны, обогнули густой ельник, нырнули под березки, а потом снова повернули к ельнику, но еще более густому, и скрылись в нем.
— Добрались. — Олег медленно вытянул саблю. — Теперь жди засады. Урсула, девочка, коней всех заводных к себе забери… И езжай за нами в отдалении, шагах в двадцати… Всем тихо…
Он первым двинулся в плотные еловые заросли, старательно прислушиваясь к происходящему вокруг — от глаз тут толку мало. Скакун, чувствуя опаску всадника, двигался осторожными шагами, но при этом поминутно предательски всхрапывал. Шажок, еще шажок. Еще.
Ели немного расступились, дав возможность спокойно проехать с десяток шагов, и опять сошлись, заставив ведуна потянуться к висящему у задней луки щиту. Совсем не к месту над головой злорадно каркнул ворон. Но тут же, хлопая крыльями, свалился с ветки и полетел куда-то вперед.
— Не дождешься… — пообещал Середин и сильно пнул коня пятками.
Тот от неожиданности сорвался во весь опор, пробил грудью еще несколько смыкающихся ветвями завесей — и Олег оказался среди светлого, открытого во все стороны на сотню саженей березняка.
— Друже! Где ты?!
— Здесь, — облегченно перевел дух ведун и спрятал оружие.
Вокруг было чисто и совершенно безветренно. Под яркими солнечными лучами, покрытый изморозью, укутанный пушистым снегом, лес сверкал, словно только что был отполирован мастерами Фаберже. Прямо хоть дари на Рождество императорской фамилии.
— Это ты? — Шагах в десяти слева выбрался из ельника купец.
— Урсула, ты далеко?
— Я здесь, господин…
Невольница появилась за спиной Любовода, а за ней, связанные в цепочку, один за другим начали выходить заводные кони. Олег удовлетворенно кивнул, перевел взгляд вперед. За березняком открывалась пологая долина, по правую сторону которой поднимался на полукилометровую высоту совершенно черный, несмотря на зиму, лес, а слева вздымался так же высоко отвесный склон, слепленный из растрескавшихся гранитных валунов.
— Кажись, след потеряли, друже, — признался купец.
— Никуда он не денется, — спешился Олег. — Там он, в долине. Здесь другой дороги нет. Найдем. Давай-ка, друг мой, мы с тобой броню наденем. Сам сказывал, Раджаф рядом.
Он коротко дохнул, посмотрел, как пар стремительно превращается в снежную сверкающую пыль, и пошел к чалой кобылке за вооружением. Коли повезет, то погоня закончится сегодня. Раз и навсегда.
В ламинарный доспех облачаться быстро и просто: скинул налатник, надел через голову кожаный каркас с нашитыми чешуйками, завязал на боку пять кожаных ремешков, вернул налатник обратно на плечи.
— Холодный, — пожаловался Любовод.
— Ничего, был бы крепким, — ответил ведун. — По коням! Надеюсь, мы его не спугнули и он не несется во весь опор.
По открытому березняку Олег повел маленький отряд рысью, и уже через несколько минут кони зазвенели подковами по обледенелым камням, прикрытым лишь тонким покрывалом снега. Ведун внимательно смотрел под ноги и по сторонам, ища следы беглеца — не мог же тот завернуть в сосновую чащу, когда рядом чистый путь! А потому и упустил момент, с которого началось поистине кошмарное действо.
Земля вдруг содрогнулась, впереди послышался грохот осыпающихся камней. Середин поднял голову и увидел, как от скального обрыва отделяется каменный монстр высотой с семиэтажный дом и двигается им навстречу. Умом он еще ничего понять не успел, а руки уже с силой натянули поводья, заставив коня захрипеть от боли и не то что остановиться, но и попятиться назад.
— Кто ты такой, смертный? — гулким, словно из колодца, голосом вопросил монстр. — Кто такой и почему вошел в мою долину?
— Этого не может быть, — затряс головой ведун. — Этого не бывает. Каменных людей не существует… И такого роста… Они… Они своего веса выдержать не могут.
— Ты почему молчишь, смертный, когда тебя спрашивает Тойбой?! — Монстр присел и с такой силой треснул кулаком по земле, что во все стороны полетели брызги воды, ледяная крошка и осколки камня.
— Мы… — почему-то осипнув, ответил Олег. — Мы просто хотим проехать дальше…
— Ты хочешь оскорбить меня, смертный?! Как смеешь ты ездить по моим ущельям без моего согласия?!
— Это морок? — с надеждой спросил купец.
— Мороки не разговаривают, — так же тихо отозвался ведун.
— Мне скучно, смертный! — в два шага приблизился Тойбой. — Пожалуй, я не убью тебя сразу. Сперва я поиграю с тобой в загадки.
— А зачем мне играть с тобой, если ты все равно меня убьешь?
— Потому, что я так хочу! — Монстр захохотал, и с него посыпались камни, каждый размером с человеческую голову.
— Ты видел тут проезжающего человека, Тойбой? — тонким голосом спросил Любовод.
— Нет. Но ты сыграй со мной, и я тебе отвечу.
— Нет уж! — решительно ответил ведун, мучительно пытаясь сообразить, как можно убить такое чудовище, — и не находил ответа.
— Я задам три загадки! — сотрясая долину, потоптался на месте Тойбой. — Если ты ответишь на них, я тебя пропущу. Если не ответишь на одну, то я съем твоих коней. Если не ответишь на две, я съем тебя. Если не ответишь на три, я съем все вместе!
— Загадки? — не поверил своим ушам ведун. — Ущипните меня, я брежу. Какие загадки? Мы же не в сказке!
— Меня в лесу оставили, в земле торчать заставили, под шапкой снежною зимой и с мокрой лысиной весной!
— Не может быть… — Середин никак не мог отделаться от ирреальности происходящего.
— Гвоздь? — предположил купец.
— Семечко, — тут же ввернула Урсула.
— Неверно! — Монстр захохотал: — Слезай с коней, я стану их есть! Нет, не слезай. Может, съем вместе с тобой.
— С мокрой головой… Валежник! — крикнул Любовод.
— Пень! — уточнила Урсула.
— Поздно! — Тойбой затоптался на месте. — Вторая загадка! Два брюха, четыре уха!
— Лошадь?
— Какая лошадь, купец? — возмутилась Урсула. — Откуда у нее четыре уха?
— Тогда поросенок? Нет, муха? Два поросенка! Два брюха, четыре уха. Два поросенка!
— Неверно!
— Подушка, — не выдержал Середин.
— Поздно! Последняя загадка…
Нет, тут точно было что-то не так. Каменный монстр, идиотские загадки, сторожит долину, ест людей и лошадей… Ведун тронул пятками коня и осторожно двинулся вбок, за чудовище.
— Последняя загадка! Очень важная! Очень нужная! Очень уместная! Что за ужином самое нужное?
— Не объедаться!
— Ложка!
— Стол!
— Мед!
— Миска!
— Рот всего важнее, — пробормотал ведун. — Без остального можно и обойтись.
— Неверно! — радостно завыл, захохотал монстр, и теперь Олег уже с полной ясностью услышал, что звук идет не от Тойбоя, а из другого места.
Он пришпорил коня, подлетел к высокому камню, заглянул за него. Там лежал открытый кувшин, рядом в снегу валялась и затычка.
— Последняя загадка! — вылетело из горлышка. — Кто отгадает, тому все прочие прощу. Сколько тебе жить осталось?!
Увидев, как Тойбой замахнулся и прихлопнул его спутников, Олег спрыгнул с коня, подхватил кувшин и шваркнул о камень. Полетели глиняные осколки, монстр мгновенно онемел, хотя и продолжал делать какие-то движения, что-то объяснять. Хлопнул по людям второй раз.
Ведун подъехал к друзьям, взял их лошадей за поводья, вывел из-под ударов. Следом потянулись остальные скакуны. Они особо не беспокоились: на их мозги это изощренное колдовство не действовало, они не видели ничего.
— Все-таки Тойбой был мороком, — признал Олег. — Проклятый Раджаф спрятал разговор в кувшин. Заколдовал и убрал с глаз. Когда мы приехали, вылетела пробка, появился каменный призрак и одновременно с ним — разговор. То-то он все время к нам в единственном лице обращался. Беглый правитель услышал Любовода и подумал, что тот гонится один.
Ведун оглянулся. Монстр еще стоял и стучал ладонью по земле, но отсюда было видно, что снежный покров вокруг него остался нетронутым. И там, где он ступал, и там, куда треснул кулаком.
— Господин… — стащила с себя шапку невольница. — Господин, посмотри на мои волосы.
— Смотрю. И что?
— Они не побелели?
— Нет.
— Я думала, все… — Рабыня медленно нахлобучила на себя шапку.
— Я тоже чуть про медвежью болезнь не вспомнил, — отер лоб купец.
— Я понимаю, — кивнул Олег. — Вам бы сейчас отдохнуть. Посидеть у костерка, попить настоя горячего, перекусить. Но ведь уходит паразит. Раджаф уходит.
Он пустил коня рысью, спутники тоже подстроились под его темп.
Долина, подпертая с двух сторон горами с пологими склонами, превратилась в просторное ущелье. Между горами справа и слева раскинулась каменистая лента шириной добрых триста метров. Камушки проглядывали из-под снега, звенели под подковами, стучали, откатываясь в стороны. Возможно, это было русло какой-то реки — но настолько мелкой, что даже в половодье вода не поднималась выше нескольких сантиметров. Что, при ее ширине, было совсем не удивительно.
Минут через двадцать скачки Олег наконец заметил следы: цепочка овальных отпечатков от копыт уходила с левого края долины куда-то вправо, а потом и вовсе свернула под деревья. Ведун, разумеется, направился туда, вслед за Раджафом перевалил какой-то хребет — пологий с обеих сторон, как подтаявшее мороженое, но все же возвышающийся над речушкой метров на триста-четыреста. За хребтом обнаружилось уже настоящее ущелье — с высокими отвесными стенами, всего в полсотни метров от края до края, но при этом поросшее липой и орешником. Проскакав по следам пару верст, Олег увидел впереди, под высокой, усыпанной мерзлыми ягодами, рябиной сидящих на камне мохнатых чудищ, которые походили на обвалянных в дегте и перьях воришек. Правда, когда путники приблизились и те встали, выяснилось, что росту в очередных монстрах метра под два с половиной, а в руках они держат, одну на всех, увесистую дубину, похожую на вырванное из земли вместе с корнями молодое деревце. Мохнатые гиганты принялись раскачиваться, скалить зубы, размахивать руками и дубиной — но не произносили при этом ни единого звука.
— Опять великий Раджаф морок нам для развлечения оставил, — скривился Олег, проезжая мимо.
Но тут дубина промелькнула в воздухе, впечаталась ему в грудь, и…

* * *

— Где я?
— Рази ты не помнишь, друже? Мы гонимся за хитрым Раджафом… Ты совсем ничего не помнишь? Нас послал мудрый Аркаим. Он обещал нам изрядно самоцветов отсыпать, коли за двадцать дней обернемся. Но ныне уже девятый, а мы его так и не нагнали.
— А меня, меня ты помнишь, господин?
— Где мы, девочка?
— В лесу, в ущелье каком-то… Тут большие люди волосатые стояли. Они стукнули тебя, господин. Теперь ты лежишь. Мы костер развели.
— Значит, это был не сон?
— Какой сон! Эта двуногая тварь мне лошадь изувечила! Убила! Как даст в лоб дубиной — у той аж череп треснул сразу. Но я еще меч успел достать, заколол ее враз. А потом и вторую. Самкой оказалась.
— Они стонали? Когда ты их убивал, они стонали, кричали, рычали? — открыл глаза ведун. — Звук был?
— Вроде как нет, друже… — растерялся купец. — Не помню.
— Сволочь… Какая хитрая сволочь! — простонал Олег. — Ладно, морок сделать похожим… Но замаскировать под морок живое чудовище… Нет, друже, я убью его сам… Сам… Я давно лежу?
— Да с полдня будет, господин. Мы уж костер успели сделать, я рыбы в глине запекла. Тут ее много, прямо под ногами. Глины. Поешь, господин.
— Уйдет ведь! — Олег попытался встать, но от резкой боли в груди тут же откинулся назад. — Не могу… Любовод, может, в седло меня подымешь?
— Лежи, друже, лежи, — замахал руками купец. — Не уйдет от нас беглец аркаимовский. Нельзя тебе сегодня в поход, не увечься. Спасибо скажи, жив остался. Повезло, доспех надет, не дал ребра переломать. Отлежись, ночь поспи. А завтра, коли легче будет, придумаем, как нагнать хитреца нашего. А рыбу тебе полонянка почистит, руками не маши. Оклематься тебе надобно, хотя бы день отлежаться.
— Добился, стало быть, своего Раджаф. Ушел сегодня от погони, задержал нас на день, который еще нагонять придется. Не один переход нагонять!
— Ты пока не беспокойся, друже, — вскинул ладони новгородец. — Все едино теперича ничего не поменять. Забудь покуда. А ты отварчику ему дай. Горячее — оно завсегда на пользу. Особливо зимой.

Новгородец оказался прав: хотя, как казалось Олегу, грудь его болела по-прежнему, хотя каждый вдох давался с трудом, а движения рук тут же отдавались резью в плечах и грудине — но он все же смог встать, пусть и с посторонней помощью. Друг и рабыня осторожно сняли с него доспех, избавив от добрых двух пудов лишнего веса, потом придержали стремя и подтолкнули, когда он садился в седло. Рывок, короткая резкая боль — и он наверху.
— Только, чур, сегодня я больше не слезаю, — предупредил он, подбирая поводья. — И рысью не скакать! Только шагом или галопом.
И все же боги оставались на стороне преследователей. Раджаф смог задержать их почти на полный день, к тому же из-за состояния ведуна они двигались куда медленнее, чем раньше — но погода была неизменно солнечной и безветренной, а потому оставленные хоть час, хоть день, хоть два дня назад следы оставались четкими, будто свежие отпечатки.
По ущелью беглец двигался до тех пор, пока горы не разошлись, открыв перед ним долину, там опять повернул, перемахнул один перевал за другим, выбрал узкий петляющий ручеек и помчался по нему во весь опор — на льду не нужно бояться, что копыто провалится в трещину между корнями или валунами, что вывернувшийся камушек заставит скакуна охрометь. Лед ровный всегда — гони себе и гони.
Путники могли бы выигрывать в этой гонке у Раджафа по два-три часа в день — ведь у них были заводные кони. Но боль, которую испытывал Олег при каждом спешивании и подъеме в седло, не дала воспользоваться этим преимуществом. Хуже того, они даже потихоньку отставали. Двигаясь попеременно то галопом, то широким шагом, никак нельзя сравниться с банальной походной рысью.
— Ничего, это не навсегда, — пообещал Середин. — Еще пару дней, и мы свое возьмем.
Ручей же с каждым пройденным километром все больше проявлял амбиции реки. Уже к концу первого дня пути по нему можно было скакать бок о бок двум всадникам. К концу второго — всадникам и идущим с ними пяти лошадям тесниться не приходилось вовсе. Местность вокруг тоже изменилась. Горы как таковые — скалы, пики, ущелья — остались далеко позади. Земля сгладилась, возвышенности стали длинными, широкими и пологими, по берегам реки тянулась натуральная равнина — назвать долиной такой простор, когда пригорки различимы лишь где-то далеко у горизонта, язык не поворачивался.
Река, правда, капризничала, петляла, выискивая места, где можно просочиться еще ровнее, а на третий день вдруг повернула свое течение с северо-восточного на почти южное направление. Впрочем, решимости этой хватило всего на полтора дня, после чего река устремилась на восток, а потом все больше стала отклоняться обратно к северу. За два дня направление русла окончательно взяло на север — и река прекратила свое существование, влившись в более широкую, но текущую на восток. Впрочем, через день и эта река слилась с еще более крупной.
— Однако, — покачал головой Любовод, когда они, держась вдоль берега новой речки, вместе с ней повернули на север. — А ведь она с Итиль шириною будет. С Волгу то есть. У Итиля она все же просторнее.
— Лиха беда начало, — пробормотал Олег, пытаясь сообразить, куда они попали после всех петляний. Уральский хребет явно остался где-то позади. За Уралом из крупных рек он помнил Обь, Иртыш, Тобол. Причем к низовьям любой из этих рек они еще явно не добрались. — Лиха беда начало, Любовод. Это ведь еще малые протоки. Сами реки впереди будут.
И ведун решительно пустил коня рысью. Седло стало резко поддавать его снизу при каждом шаге, ноющая боль в груди возобновилась — но ее уже вполне можно было терпеть. Значит, с этой минуты расстояние между ними и беглецом снова начало быстро сокращаться.
Стоянки Раджафа попадались им на пути со вполне понятной регулярностью — каждый день, вскоре после полудня. И выглядели они тоже совершенно одинаково: кострище на широкой прибрежной поляне, разрытый снег, следы от тела в глубоком сугробе. Заметили еще один признак скорого успеха погони: свергнутый правитель кормил скакуна травой из-под снега. Не самое лучшее питание, на таком конь долго и быстро не проходит. Разумеется, путники тоже подкармливали лошадей травой, но не для сытости, а для улучшения пищеварения — на одном зерне у коней боли желудочные случаются, околеть даже могут скакуны. Но в сумках еще хватало и овса, и ячменя, так что сил у их четвероногих имелось куда больше.
Переход на широкую походную рысь да переседлывание три раза в день на заводных тут же дали результат. На следующий день путники нашли стоянку Раджафа на два часа раньше, потом — уже через четыре часа после выхода с лагеря. Ближе к вечеру река, столь восхитившая Любовода своей полноводностью, слилась с другой, втрое более могучей, заставив бывалого путешественника нахмуриться от неожиданности. Наверное, купец полагал, что земли и реки, где он родился и вырос, — самые богатые, полноводные и красивые в мире. Теперь становилось понятно, что красивые — может быть, но вот насчет самых богатых и полноводных…
Поутру стоянка Раджафа встретилась уже спустя полтора часа после выхода в путь. Кострище успело остыть, а поднявшаяся поземка — частично замести следы лагеря, но все равно сложилось впечатление, что, поднимись они раньше — и беглец был бы у них в руках.
— Вечером нужно пройти подальше, — предложил Середин. — Может, возьмем его у костра, тепленьким. Тебе повезло, друг, вязать Раджафа станешь ты. Я пока еще не боец.
Однако уже перед полуднем их ждал новый, совершенно неожиданный сюрприз: санный след. Две ровные полоски со следами узких и острых, не лошадиных копыт между ними. Они вынырнули из густого леса, стоящего неодолимой стеной у самой воды, больше километра тянулись по реке вдоль берега, а потом отвернули в узкую, шириной с Клязьму, протоку.
— Похоже, здесь есть люди, — негромко отметил Любовод. — Что делать станем, колдун?
— Ты так говоришь, будто вошь заметил и теперь спешишь избавиться, — усмехнулся Олег. — Ну люди и люди. Пусть живут.
Увы, скоро ведуну стало не до смеха. В главную реку, по которой они скакали, чуть не через каждый километр справа и слева вливались реки, речушки, протоки и ручьи. И на многих из этих ледяных дорог имелись следы копыт и саней, причем на крупных реках — довольно накатанные. Неведомые путники выезжали на главную реку, сворачивали с нее, пересекали, останавливались возле каких-то лунок, скрывались в лесу, выезжали оттуда. Солнечная погода, безветрие, приятный морозец — и снег сохранил следы каждого прохожего едва ли не за последний месяц.
— У Раджафа лошадь, копыто круглое, с подковами, — напомнил Олег. — Не перепутаем…
Как назло, река вдруг начала отчаянно петлять. Причем, в соответствии с полноводностью, делала это с размахом: километров пятнадцать путники скакали на север, потом вдруг поворачивали на восток, через два часа опять на север, потом до самого глубокого вечера — на юг, чтобы в темноте по широкой дуге вновь устремиться на север. Стало ясно, что значительная часть местных жителей, зная все зигзаги русла, значительно срезали путь, проезжая через лес. Вопрос: был ли настолько же умен великий Раджаф или он тоже все время скакал по реке?
В свете полной луны путники трусили почти до полуночи, но ни единого костра ни впереди, ни по берегам не заметили. Пришлось останавливаться и разбивать лагерь в мертвенно-сером лунном тумане, то ли освещающем лес, то ли наоборот — пытающемся запутать забредшего путника.
Поздно остановились, поздно и выехали. Только часа за четыре до полудня путники покинули стоянку, но ехали все равно не спеша, мелкой тряской рысью, глядя по берегам.
Санные следы, опять санные, три строчки волков, несколько тропок, пробитых от берега к берегу зверем с круглыми, как у лошади, копытами — скорее всего, лосем. Опять волки и, конечно же, сани, сани… Следов костра они так и не нашли, а вот два притока, исчерченные полозьями и растоптанные сотнями копыт, миновали.
Новая ночевка. В этот раз путники встали еще до рассвета, чтобы подняться в седла с первыми лучами, и сразу пустили лошадей в галоп, стремясь как можно быстрее преодолеть первые километры. Где-то через полчаса они перешли на широкую рысь, а еще через час, спасая взмыленных коней, — на шаг. Никаких стоянок, никаких путников заметить на реке не удалось. Теперь стало окончательно ясно, что великого Раджафа они потеряли.
— Двадцать второй день ныне, — с тоской вздохнул купец. — Давно вернуться должны были, а еще и догнать не успели. Интересно, это сколько же мы отмахали?
— Если в верстах, то тысячи полторы, — ответил Олег.
— Полторы?! — охнул Любовод. — Полторы тысячи верст, а конца и края еще и не видно! А коли от Новгорода считать, то, верно, тысячи четыре будет?
— Если по прямой, то немного меньше… Наверное, — пожал плечами ведун. — Если же проезжими путями, то раза в три больше получится.
— Четыре, четыре, четыре, — сложил пальцы купец и отмахнулся: — А, все едино никто не поверит. Чего делать-то станем, колдун? Как архаровца этого искать?
— По следам.
— Дык, уж который день следов этих не видывали! Затоптаны вконец.
— Значит, пойдем по тем следам, что видны, — невозмутимо ответил ведун. — А там спросим. Глядишь, и услышим чего интересного. Выбирай.
— Чего?
— След выбирай.
— А какой?
— Какая разница? — хмыкнул Олег. — Любой. Наудачу.
— Ну, — сбив на лоб шапку, зачесал в затылке купец. — Ну коли наудачу… Тогда вот этот, — ткнул он пальцем вниз. — Этот вроде пошире иных будет.
— Этот так этот, — согласился ведун, и всадники снова перешли на рысь.
Санный след тянулся вниз по реке примерно с версту, после чего вдруг повернул на узкую протоку, по которой всадники едва протиснулись втроем. После ледяного простора, по которому они мчались несколько дней, здесь, между осинами и когтистыми кустами шиповника показалось тесно, как в сундуке. Километра через три они, правда, привыкли, вытянулись в цепочку — и тут след повернул на ручей всего в сажень шириной.
— Еще чуток, и у него сани застрянут, — недовольно буркнул купец.
След, словно услышав предупреждение, выскочил на пологий бережок, поструился между соснами, свернул к ивовым кустам, пробил через них проход — именно пробил, по сторонам валялись сломанные ветки, — и выскочил на длинную прогалину, вытянутую в северном направлении, похожую на вырубку под линию электропередач. Ширины в ней было метров сто, может, чуть больше, а вот длина уходила куда-то за горизонт. На краю прогалины стояли несколько чумов. Два из них были крыты шкурами и имели наверху, сбоку от острой макушки, продых, из которого вился серый дымок, а три — крыты берестой и лыком, и никаких дымоходов у них не предусматривалось. Еще перед юртами стояла небольшая жердяная постройка с двускатной крышей, тремя стенами — но без окон и дверей. В центре виднелся очаг с черным котлом над ним, а также полочка, на которой аккуратными кучками лежали мелкие птичьи кости, пучки перьев и малопонятные овальные предметы: деревянная окантовка, внутри несимметрично натянуты нити в форме редкой паутины, а на паутине тут и там болтались одиночные перья. В общем, то ли святилище, то ли кухня, то ли свалка для ненужного барахла. На шум из обоих крытых чумов выглянули плосколицые женщины с большими глазами. Черные волосы были заплетены в длинные косы, в которые для красоты добавлялись разноцветные атласные ленточки и птичьи перья. Одеты они были в длинные суконные халаты, расшитые красными и зелеными крестиками, увешанные бисерными кисточками, меховой бахромой и меховыми же вставками на плечах, груди, на поясе. Третьим наружу высунулся мужчина, гортанно рыкнул. Женщины тут же синхронно вздернули платки, закрывая лица, юркнули обратно за пологи жилищ.
— Урсула, — тихо предупредил Олег, — забери лошадей да отъедь в сторонку. Какие-то обычаи тут с женщинами непонятные. Как бы на скандал не напороться. Любовод, у нас в сумках подарки какие-нибудь найдутся?
— Не знаю… Ремень есть, с медными накладками. Среди раджафовского добра валялся.
— Прихвати. Может, и пригодится.
Они спешились, отпустили подпруги, перебросили поводья девушке. Невольница поворотила коня, поехала обратно к ивовым зарослям.
— Мир вам, добрые люди, — вышел из чума хозяин, с достоинством поклонился.
Он был удивительно похож на своих женщин. Почти такая же суконная одежда — правда, у мужчины на халате имелся меховой капюшон, а животик его поддерживался широким ремнем с двумя ножами разного размера и тремя кожаными мешочками. Такое же плоское лицо, узкий нос с вогнутой переносицей, черные глаза, черные же прямые волосы. Хотя, разумеется, никаких косичек хозяин стойбища не носил.
— Мир этому дому, — поклонились в ответ путники. — Да будет в нем всегда достаток, да поселятся здесь покой и здоровье, да наполнят его детские голоса…
— Благодарю вас, добрые люди, — посторонился мужчина. — И да пребудут в ваших стойбищах те же радости, что вы желаете моему порогу. Проходите, согрейтесь с дороги. Я велю женам сварить для вас горячего чая.
— Чая? — навострил уши Олег. — Благодарю от всей души, не откажусь.
Вслед за хозяином они прошли в чум, расселись вокруг весело приплясывающего в центре огонька. Здесь было тесновато — все помещение метров пять в диаметре, не больше, — зато тепло. Пол устилали шкуры, брошенные мехом вверх, на стенах висела старая, засаленная кошма. Женщина куда-то пропала. Видимо, успела уйти, пока они спешивались.
— Ныне хороша зима встала, — усевшись на пол напротив входа, начал разговор хозяин. — Снег первый выпал, мороз ударил — и спокойно. Снег греет, земле не холодно, трава не померзнет, по весне расти хорошо станет. Наст тонкий — олени до земли легко дорываются, не голодны. Слабых нет совсем. Волкам еды хватает — стада не тревожат, стороной обходят. Коли так и дальше будет, хорошая зима получится. Не тяжелая.
— Да, — поддакнул Олег. — Хорошая зима. Вьюга не метет, пути не засыпает, путников не морозит. Не страшно в дальнюю дорогу пускаться. Я вижу, много ныне путников. По следам вижу. Всякие ездят, из разных мест.
— Всякие, всякие, да, — согласился мужчина. — Приятно побеседовать с умным человеком. Не каждый заметит. Много следов, много.
— Да, да… — закивал Середин, понимая, что хозяин просто говорит ему комплименты, хочет сделать гостю приятное. Надо было ответить ему тем же, но в голову ничего не лезло. Дом, что ли, похвалить?.. — Как тут посидеть приятно. Тепло, хорошо. Крепко сделано, умело, без щелей. Хорошие были руки у мастера.
— Да, этот чум мне больше нравится. Шкуры новые настелить — совсем удачный чум будет.
Тут колыхнулся полог. Прикрывая уголком платка лицо, в дом зашла женщина, поставила на краю очага котел, поклонилась, ушла прочь.
— Чай! — обрадовался хозяин, сунул руку в шкуры у самой стены, вытащил два деревянных ковша и глиняную кружку. Прямо голыми ладонями взялся за край котла, разлил угощение. Корцы придвинул гостям, себе взял кружку: — Вот, отпробуйте с дороги.
Чаем оказался мутно-коричневый напиток с янтарными пятнами жира, плавающими по поверхности. На дне просматривались мясные волокна и какие-то кубики. Корнеплоды порезанные, наверное.
— Чай, — разочарованно ухмыльнулся Олег, но угощение, разумеется, отпил. На вкус «чай» оказался чуть солоноватым, с легким кислым привкусом и необычайно густым. Казалось, что пьешь желе, а не жидкость. В общем, что-то вроде разогретого русского студня. Середин почмокал губами, после чего решительно допил до конца. — Спасибо, хозяин, вкусно необычайно. Давно ничего подобного не пробовал.
— Сосьми умеет варить чай. Меня всегда радовало это ее мастерство.
— Очень большое мастерство. Редкое, — тут же согласился ведун. — Приятно встретить человека, у которого умелая жена и острый глаз. Ныне много людей ездят по реке. Не видел ли ты среди них незнакомых чужеземцев?
— Ты же видишь, добрый человек, — развел руками хозяин. — Река от меня далеко, отсюда не разглядишь. Сам я отъезжаю редко, а ко мне и вовсе никто не заглядывает. Вы первые.
— Этой зимой первые? — на всякий случай уточнил Олег.
— Совсем первые, — покачал головой хозяин. Они помолчали, разочарованные друг другом.
Олег — тем, что не услышал ничего важного. Хозяин — тем, что гости задают вопросы, на которые он не в силах ответить.
— Скажи, добрый человек, — задумчиво поинтересовался Середин. — А нет ли здесь поблизости крупных кладбищ? Могильников, иных захоронений?
— Тебе зачем? — изменился одновременно и в лице, и в голосе хозяин, осторожно отодвинулся назад, рука его скользнула под шкуры.
Олег понял, что дело плавно покатилось к тем самым неприятностям, которых он так хотел избежать, демонстративно положил руки перед собой ладонями вверх.
— Друже, выйди наружу, принеси мне снега чуток.
— Зачем? — не понял Любовод.
— Очень тебя прошу, сделай, пожалуйста, — не отрывая глаз от хозяина, повторил Олег.
— Ну ладно… — Купец поднялся, шагнул к выходу, зачерпнул немного снега, протянул сотоварищу: — Вот, бери.
Ведун медленно поднял левую руку, принял в нее снег, крепко сжал над правой. Вниз полилась тонкая струйка.
— Клянусь водой, — торжественно произнес Олег и провел ладонью над самыми углями: — Клянусь огнем, клянусь землей. — Он приподнял одну из шкур, прикоснулся к мокрой глине и вскинул руку наверх: — Клянусь ветром! Мы с другом охотимся на демона, похищающего души мертвых. Мы потеряли его следы вчера на реке. Но мы знаем, что он шел в эту сторону. Демону нужны души мертвых. Значит, он станет искать могильники. Возле них мы поймаем его и уничтожим. Так скажи же, добрый человек, здесь где-нибудь есть большие кладбища или захоронения?
— Вы охотитесь на нгылека? — У хозяина отвисла челюсть, а глаза округлились до невероятного размера. — Сюда идет нгылек? Вы хотите его найти?
— Да, хозяин, — тут же ухватился за подсказку Олег. — Мы ищем нгылека. Где он? Ты его видел?
— Не-не-не-не… — испуганно замахал руками мужчина. — Но как же вы с ним управитесь? Ведь он может вас убить!
— Он может убить нас, мы можем убить его, — безразлично пожал плечами Середин. — Ты только скажи, где его найти. А уж там мы сами…
— Я… Я основал это стойбище сам, добрый человек, — торопливо заговорил хозяин. — Тут… Тут еще никто не умирал. Тут нет кладбища. Но много могил у большого города. Возле Юрган-Ваграя! Там живут многие брахушаманы. Они мудры, они знают, как найти нгылека.
— Здорово, — согласно кивнул ведун. — Где город? Как в него попасть?
— Назад, — махнул обеими руками мужчина. — На реку надобно. Вверх по реке до Юргана идти. Он… — Хозяин склонил голову влево и туда же стал тыкать руками. — Он слева впадает… У Кривого вяза. По нему наверх. На оленях три дня выходит. Там… Там он, на сопке. Город. Он большой, видать сразу.
— Спасибо, хозяин, — тут же поднялся Олег. — Сам понимаешь, нам спешить надобно. Пока нгылек жив, души мертвых в опасности. Прощай.
На улице выяснилось, что невольница Середина уже сплетничает о чем-то под навесом с очагом с местными тетками, попивая из корца густой бульон и закусывая его копченым мясом. Однако при появлении гостей местные красотки закрыли лица и кинулись бежать, оставив Урсулу одну.
— По коням, девочка, — махнул ей Олег. — Мы нашли подсказку. Допивай скорее, а поешь в седле.
Спустя час они уже выехали на лед, широкой рысью помчавшись обратно по реке. Только тут Любовод, нагнав ведуна и поехав рядом, смог поинтересоваться:
— А отчего ты взял, друже, что великий Раджаф ищет кладбище?
— Догадался. Помнишь, о чем нам мудрый Аркаим толковал, когда медного стража остановил? Оба братца используют силу мертвых. Силу что остается в мертвецах по окончании жизни… Один оживляет трупы, другой вкачивает их дух в бронзовое чудище, один колет камни и строит дворцы, другой дарует свет и шастает меж зеркалами. Но источник могущества у обоих общий: мерт-ве-цы. За время войны мы вчистую разорили Каим, там больше нет ни одного захоронения. Неведомое племя иши своих умерших научилось защищать от излишне мудрых соседей. Вот великий Раджаф и помчался туда, где есть много покойников. Доступных покойников. Что бы он ни задумал в своей борьбе против мудрого Аркаима, ему нужна сила. Понятно?
— И правда, — кивнул купец. — Как просто. Я бы и сам догадался.

Ночевали они сразу за поворотом на Юрган-Ваграй. Найти его оказалось несложно: река довольно широкая, впадает слева, напротив устья возвышается древний-древний вяз, изогнувшийся посередине, словно огибая какое-то невидимое, но неодолимое препятствие. Утро встретило теплом. Относительным, конечно. До оттепели не дошло, но шубы и налатники все трое решили скинуть, чтобы потом зря не обливаться. А еще впервые за время их пути стало облачно, и с неба неторопливо посыпались белые хлопья. Впрочем, теперь это не имело никакого значения — следов беглеца они не видели так и так.
Три дня пути на оленях оказались равны одному верховому переходу на рысях — еще задолго до заката путники заметили множество срубов, что сгрудились неряшливой кучей на взгорке по правую руку.
— Дикари, — презрительно хмыкнул Любовод. — Даже тына поставить не могли.
— У тебя типично европейское мышление, — скривился Середин. — Раз нет защитной стены — значит, не воюют. Раз не воюют — значит дикари. А может, они просто переросли уровень тупых разбойников?
— Если они не воюют, то как определяют, кто главный в стране? А если они не знают главного — кто их судит, кто издает законы, кто требует их соблюдения? Как они узнают, кто из людей чего стоит, чего достоин?
— Быть может, они просто выбирают достойного?
— Достойного мало выбрать, колдун. Еще нужно, чтобы с ним примирился сильнейший. А если сильнейший согласен с достойным — зачем выборы? Сильный может назначить достойного сам.
— Любовод, ты кое-что забыл.
— И чего, друже?
— Ты забыл, что ты не строитель, а я не раздаю подряды. Поэтому перестань морочить мне голову. Если люди не боятся жить без стены, значит, она им не нужна.
— Вот придут волки, вырежут им за ночь всю скотину, тогда узнают, зачем главные нужны… Как считаешь, колдун, где у них находится кладбище?
— Не знаю, Любовод. Но я так думаю, нам не стоит туда заезжать, не побывав в деревне. Жители могут неверно понять такое любопытство. Зачем плодить врагов там, где можно найти друзей? Заедем, найдем старшего, поговорим. Узнаем, что к чему. Не бывало ли гостей, не случалось ли чего странного, где поблизости есть другие селения.
— Я не ослышался, друже? Ты сказал «старшего»? Значит, главные все-таки нужны?
— Да нужны, нужны… Но не все решается войной. Чтобы узнать, кто старший, кто младший, иногда достаточно поединка.
За этим разговором они и въехали в селение. Вопреки обещаниям, его трудно было назвать городом. Три десятка изб под двускатными крышами. Некоторые двухэтажные, длинные, словно рассчитанные на проживание целой дружины. Правда, Олег уже знал, что большая часть пространства под крышей отведена на хозяйственные помещения, загородки для скота, амбары, птичники. В условиях долгих зим, да еще с морозами под сорок градусов — предусмотрительность отнюдь не лишняя. Однако большая часть домов были обычными пятистенками, стоящими прямо на земле. А может, и нет — поди разбери, что там внизу, если снегу по колено насыпало. Опять же, на севере низ дома обшивают, даже если он на столбах — чтобы холодом не задувало. И кстати, курятники там, в подполе, делать удобно.
Подъехав ближе к деревне, путники увидели дальше, за холмом, добрых три десятка чумов и пасущееся оленье стадо на две сотни голов. Рогатая живность активно рылась в снегу и выглядела вполне довольной своей судьбой. Между чумами и деревней стояли бок о бок два колодца, рядом маячили несколько женщин. Стеснялись они своих лиц, не стеснялись — неведомо, но без воды все равно не обойдешься. Что интересно, на реке имелась обширная прорубь с черной водой, но туда с бадьями никто почему-то не шел.
Путники медленно въехали в деревню. Улиц тут не было, приходилось петлять между домами, выискивая людей. Как назло, среди бела дня все почему-то сидели по домам. Перевалив вершину холма, Олег спешился, поднялся на крыльцо одного из больших домов, вынул нож и громко постучал рукоятью в дверь — рукой так громко не получилось бы.
— Я здесь! — На другом краю дома скрипнули ворота, из-за створки выглянул плосколицый мужчина с подобием растительности на лице. То есть борода и усы у него вроде бы и росли, но отдельными черными курчавыми волосинами такой длины, что едва хватило бы намотать на палец. Одет он был в грубую накидку из оленьих шкур — скорее всего, в теплую одежу для грязной работы. — А вы кто?
— Мы охотимся на нгылека! Мы бы хотели узнать, не приезжал ли к вам человек, в образе которого он прячется, и взглянуть на ваше кладбище.
Мужчина сглотнул и исчез, прикрыв за собой ворота.
— Зря ты так, друже, — заметил с седла Любовод. — Больше он уже не покажется.
— Должен появиться. Неужели не захочет о такой напасти на деревню узнать?
— Ты бы лучше спросил, кто у них в поселке за старшего?
— Как будто непонятно. У кого избы самые большие, те и будут за старших. Мужик на стойбище сказывал, тут мудрые брахушаманы какие-то живут. Аж несколько. Готов поспорить, большие дома — как раз их.
— Многовато главных для такой маленькой деревни.
— Для деревни — да, — согласился ведун. — А если это столица? Вон, за холмом, приезжих сколько. Приезжают за советами, приказами.
— Нет, друже, — покачал головой купец. — За приказами так не приезжают. Приказы рассылаются с лихими отроками, чтобы броня сверкала, флажок на ерихонке вился, да на ладных конях, да с посвистом, дабы все знали: посыльный княжий мчится. А съезжаются так к знахарям да к волхвам мудрым. За советом, за помощью. С бедой, с лихоманкой тяжелой.
Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился хозяин: весь в меховой одежде, увешанной множеством нитяных кисточек и беличьих хвостиков, на голове болтались несколько косичек с вплетенными лентами, на лбу и щеках были нарисованы непонятные знаки, похожие на руны. В руках находился резной деревянный шест длиной в локоть с оголовьем кольцеобразной формы. В кольце белела паутина, а снаружи торчали разноцветные птичьи перья, болтались веревочные узелки, опять же хвостики и кисточки. Все это богатство мужчина решительно прижал Олегу ко лбу и замер, высоко вскинув подбородок.
Ведун тоже застыл. Подождал около минуты. Затем вежливо спросил:
— Что-нибудь не так, добрый человек?
Хозяин дернул бровями, отступил обратно в дом и захлопнул дверь.
Купец обидно засмеялся:
— Видать, друже, ты должен был либо пасть пред ним на колени, либо испариться, ако нежить, морок болотный.
Олег вздохнул, опять постучал:
— Хозяин, гости пришли! Хоть бы поздоровался, что ли?
Дверь опять распахнулась, мужчина появился снова, но только вместо меховой куртки с кисточками на нем оказался балахон из домотканой материи, с меховыми наплечниками и капюшоном, кисточки из волос пропали, но шест остался в руках.
— Идемте, чужеземцы. — В мягких тапочках из оленьих шкур он спустился с крыльца и двинулся через селение, указывая дорогу.
Олег никак не мог оторвать глаз от его обуви. Это была настоящая мозаика из крохотных кусочков меха — черных, белых, рыжих, коричневых. Ведун не раз видел животных разной масти, пятнистых, в разводах. Но чтобы из этого разноцветья рисунки сшивать! Такого, кажется, никому в голову пока не приходило.
— Здесь мы вас пока поселим, — остановился у одного из пятистенков мужчина. — Заходите, топите, устраивайтесь, вещи заносите. А скотину я потом заберу, у меня постоит.
Он развернулся и торопливо засеменил обратно.
— Странно… — удивился купец. — Чего это нас решили в отдельную избу пустить? И отчего она здесь пустая стоит? Может, там яма с кольями под полом?
Середин пожал плечами, толкнул воткнутую в деревянные подпятники дверь, поставил ногу внутрь, медленно перенес вес. Пол держал. Олег прикрыл дверь, огляделся. Окна затянуты выскобленной рыбьей кожей, пол земляной, печь глинобитная с вмазанным котлом, по диагонали от нее стоял стол. Судя по размерам печи, за ней имелось еще изрядно места. Ведун по краешку, при каждом шаге проверяя пол на прочность, прошел туда, заглянул и обнаружил расположенные в три ряда полати, застеленные какими-то засаленными тюфяками. Там же, на полу, были свалены дрова.
— Понятно… — кивнул головой Олег. — Пожалуй, дом все-таки предназначен для жизни, а не для смерти.
Уже более уверенно он пересек горницу по диагонали, притопнул ногой. Нет, пол был жестким, прочным. Никаких ям-ловушек снизу не имелось. А если и имелось — ими никогда не пользовались, и все механизмы наверняка засорились или сгнили.
— Урсула, давай-ка затопи, — распорядился Олег, выйдя наружу. — А то там все инеем покрыто в палец толщиной. А мы пока с лошадьми разберемся.
Они с купцом стали снимать тюки и сумки, расседлывать скакунов, заносить вещи в дом. Там, в очаге, уже заплясал огонь, и Олег тут же повел носом:
— А чего это дымом так завоняло? — И почти сразу сам же заметил и причину: у стены на дымоходе чернела широкая щель. — Вот, бездельники, совсем за хозяйством не следят!
На полу у основания печи он по быстрому наскреб немного глины, размочил ее инеем, запрыгнул на край печи, замазал щель. Сочащийся в избу дым был остановлен.
— Пусть греется… — Олег спустился, отер инеем руки: — Сходи за водой, девочка. А то ни умыться, ни попить, ни приготовить чего. Любовод, ты на какой полке спать будешь?
— На верхней. Там теплее.
— Тогда нам средняя… — Он вытащил тюфяк, отнес в дальний угол, вместо нее расстелил овчину. Подбросил еще дров. Печь нагревалась медленно — но вот от медного котла уже потянуло жаром. — Ничего, за несколько часов раскочегарится, а там и от печи тепло пойдет.
Вернулась невольница с двумя бадьями. Одну из них путники сразу выплеснули в котел, из другой в круг напились, умылись, крякая от студеной воды. Однако в самой избе можно было уже раздеваться — иней стек со стен и просочился сквозь пол, над плитой дрожал горячий воздух.
— Ну, — хлопнул в ладони купец. — Чегой-то брюхо мое вечерять просит. Что там у нас еще имеется?
Но готовить не пришлось: в дверь постучали, а затем три женщины внесли каждая по большому горшку, поставили на стол и тут же удалились.
— Чего это там? — Любовод сунул нос в один, другой, третий. — Да нас, никак, на убой откармливать собрались? Запах-то какой, я сейчас умру. С тмином, никак, и с перцем. Давайте, садимся, пока горячее.
Новгородец достал ложку и принялся азартно черпать розовый, с черными бусинками перца, плов. Олег тоже вытянул свой обеденный инструмент, заглянул в один горшок, обнаружил там сочно поблескивающую копченую рыбу с капустой и репой, в другом — что-то однотонно-серое, похожее на паштет. Попробовал, зацепив немного кончиком ложки. Вкус кушанья был слабояичным, экономно подсоленным, с легким оттенком ореха. Олег зачерпнул уже полную ложку, съел. Еще одну.
— Что это, господин?
— Не знаю, девочка. Паштет какой-то. Попробуй.
Невольница зачерпнула половину ложки, кивнула:
— Вкусно. — И вернулась к копченой рыбе, от которой шел дивный запах, едва не перебивающий пряный аромат перченого плова со свининой. Разумеется, паштет среди всего этого кухонного марева не ощущался совершенно.
— Все, больше не могу, — отвалился наконец Любовод. — Вы уж простите, други, но под потолком уже тепло. Пойду я…
— И я наелась.
— Так и мы пошли, — согласился Середин. — В кои веки можно без спешки улечься, без тревоги поспать. Да еще и с крышей над головой, без налатников и меховых штанов.
Увы, едва ведун провалился в настоящий, сладкий сон, как его довольно бесцеремонно задергали за ногу. Олег приоткрыл глаза, глянул вниз. И судорожно дернулся: наружной стены дома не было! А возле полатей, кланяясь, стоял уже знакомый туземец и манил его обеими ладонями за собой.
Ведун осторожно, чтобы не потревожить Урсулу, слез с полатей, натянул сапоги, двинулся за мужичком. Когда он миновал место, где должна была стоять стена, по ногам сразу потянуло холодом, ветер задул за воротник рубахи и под ее подол. Но странный знакомец, продолжая его манить, вошел в чум, стоявший посреди деревни, в пятне желтого света. Олег поспешил следом, сквозь стену — и тоже вошел!
«Значит, сон», — понял он.
Очага в центре чума не имелось, и ведун, повинуясь какому-то наитию, встал на его место. Тут же семеро замерших вокруг туземцев поклонились:
— Прости, саттва, мы не узнали тебя! — Все они были одеты в меховые костюмы вроде того, в котором встретил его хозяин первого дома, в волосах болтались косички с лентами, в руках покачивались шесты с перьями и узелками. — Прости, саттва, ты принес нам известие о беде, но глупый старый Ирин не узнал тебя. Сперва он принял тебя за бродячего духа ныгду, потом за тамаса, пытающегося выдать себя за шамана. Прости, мы проверили тебя. Мы знаем, что ты чужеземный саттва, но мы не вняли твоему упреждению. Прости нас и повтори его еще раз.
— Нет, — тряхнул головой Олег, — я ничего не понимаю и сперва хочу получить ответы. Что за ныгду, что за тамас и почему вы называете меня саттвой? Мое имя — Олег, хотя я, конечно, немного занимаюсь ведовством.
— Он не знает, — повернулся единственно обозначенный здесь именем Ирин к соседу. — Он не знает, — повернулся тот дальше. — Он не знает, он не знает…
Шепоток пробежал по кругу и вернулся к Ирину.
— По воле богов, чужеземец, — начал тот, — люди изначально поделены на три касты. На саттв, раджасов и тамасов. Саттва — это высшая каста, это люди духа. У них пять душ, хотя все прочие люди имеют лишь четыре. Они умеют общаться с богами, видеть сущее и творить чудеса. Раджасы — это люди порядка. Они созданы, чтобы сражаться, защищая порядок, чтобы повелевать тамасами и обеспечивать покой саттв. Они делают это, не ведая, что творят, ибо такие желания вложены в их души богами. Тамасы — это рабы, созданные, чтобы работать, обеспечивая пищей высшие касты, они способны только выполнять приказы. Они глупы, исполнительны и довольствуются малым, ибо такими их создали боги.
— Интересная история, — оглядел здешних мудрецов Олег. — Нельзя ли поподробнее, как вы нас различили?
— Это было легко, чужеземец, — поведал сосед Ирина. Ты первым вошел в дом, не страшась неведомого, закрыл за собой дверь. Это поведение саттвы. Ибо они всегда ищут новое, мыслят и рискуют. Раджасы часто поступают похоже, но они ищут славы, а потому никогда не закроют за собой двери, дабы все видели их мужество. Саттва самодостаточен, поэтому не ищет чужой похвалы, славы. Он кажется скромным, поскольку все делает по своему желанию и только для себя.
— Но не для других?
— Когда он делает что-то для других — то все равно по своему желанию, чужеземец, и не ищет от других одобрения своему поступку.
— А тамасы?
— Тамасы боятся неведомого и всегда рады, когда другие ищут что-то новое вместо них. Они рады толкнуть в опасное место другого, а высшие касты стремятся вперед сами. Саттвы чисты в душе и ищут чистоты во всем. Тебе не понравился дым — и ты его убрал. Люди тамаса безразличны к таким тяготам и либо не обращают на них внимания, либо топят печь с дымом, а перед сном проветривают дом.
— А раджасы?
— Они могут отказаться топить печь и заснут в холоде, чтобы не нюхать дыма. Саттвы ищут чистоты, поэтому предпочтут убрать грязную подстилку и спать на жестком, но чистом покрывале. Тамасы ищут мягкости и предпочтут много грязных подстилок одной чистой. Раджасы не любят жесткости, хотя предпочитают чистоту. Они накрывают грязную подстилку чистой.
— Надо же, экзамен на экзамене! — удивился Олег. — Наверное, было что-то еще?
— Людям саттвы нравится пища, что сытна, сочна, масляниста. От нее в тело приходит долголетие, сила, бодрость, здоровье, радость. Люди раджаса тянутся к пище острой и соленой, возбуждающей чувства, злость. Эта пища дает силу и радость, но сокращает время жизни. Люди тамаса предпочитают вонючую, подгнившую, но обильную еду.
— Так вот почему я никогда не мог обедать в столовой нашего автопарка, — хмыкнул ведун. — Оттуда такой вонизм всегда шел… натурально тамасической пищи. Но многие каждый день ели и нахваливали. Я все понял. Мне пришелся по нраву паштет, Любоводу — перченый плов, моей рабыне — копченая рыба с овощами. Кстати, на привале я бы от нее тоже не отказался.
— Когда нет выбора, саттва, многим приходится смирять свои вкусы. Но если выбор есть, каждый человек выбирает пищу, изначально отведенную для его касты волею богов, — назидательно сообщил Ирин. — Мы видим, ты желаешь спорить. Тогда ответь: неужели мы ошиблись и ты не ищешь в своей жизни новое? Не рискуешь собой ради любопытства? Не дорожишь честью, даже когда это опасно? Не предпочитаешь тонкие ощущения грубым, не ищешь игры для ума в ущерб баловству для тела и плоти? Разве у тебя не пять душ? Разве ты не умеешь творить чудеса?
— Совсем чуть-чуть, — признался Середин. — Когда нет другого выхода. Но это всего лишь знания. Ведь я ведун.
— Знания одной касты не приходят к члену чужой. Потому что раджас никогда не станет искать мудрости саттвы. Для него с рождения будет интересно мастерство воина. Равно как тамас не станет стремиться ни к тому, ни к другому. Он предпочтет грубые игры трудному мастерству и простые наркотики — тонкой игре ума.
— Я не уверен, что у меня есть пять душ, уважаемые.
— Они есть, саттва. Ибо ты человек духа. Теперь скажи, о чем ты так спешил нас предупредить?
— В вашу страну пришел нгылек. Я хочу найти его и уничтожить. Он крадет души мертвых и может разорить все кладбища вашей страны.
— Вы видите! — встрепенулся Ирин. — Он опять сказывает про нгылека! Но нгылек не опасен мертвым, он опасен живым. Он поселяется в живом теле, и человека с тех пор начинают считать мертвым!
— Значит, я ошибся, — спокойно кивнул Олег. — Когда я спрашивал про этого демона, ворующего души мертвых, люди сказали мне, что это нгылек. Я решил, что в вашей стране он носит это имя.
Здешние мудрецы быстро переглянулись, по очереди кивнули.
— Мы согласны, саттва. Ты ищешь опасного демона. Опасного и для нас. Мы согласны — найди и уничтожь его.
— Он ищет кладбища! Расскажите мне, где они у вас, самые крупные? Я объеду их и поймаю демона!
— У нас большая страна, — заметил один.
— В ней много кладбищ, — добавил другой.
— Тебе не объехать все.
— Демон успеет сотворить беды.
— Ты разминешься с ним.
— Он наберет силу и одолеет тебя.
— Ты должен найти его сейчас, — последним, седьмым мудрецом высказался Ирин.
— Но как? — развел руками Середин.
— Ты должен выпустить пятую душу, она взлетит высоко над землей и увидит демона! Ведь ты знаешь, как он выглядит?
— Знаю, — кивнул Олег. — Но я не знаю, как выпустить пятую душу и есть ли она у меня вообще.
— Она есть, — уверенно сообщил Ирин. — Мы поможем тебе ее выпустить и вернуть.
— Есть, говорите? — Ведун задумчиво потер себя ладонями за ушами, будто проверяя — а не там ли она, родимая, прячется? Потом провел по бокам и обратил внимание, что оружия нет — пояс остался лежать в доме. — Что же, коли есть шанс найти его сразу, то грех не попробовать. Давайте, затевайте свое дело. Я согласен.
— Конечно, согласен. Ты же саттва! — Ирин вышел из круга, открыл стоящий у стены мешок, достал кожаный бурдючок примерно полулитровой емкости. Протянул его Олегу: — Выпей все.
Отказываться было поздно. Олег выдернул из горлышка деревянную затычку, поднес бурдюк ко рту. На вкус его содержимое напоминало грибной суп, но было совершенно без гущи. Когда последняя капля упала на язык, зазвучали бубны. Их было три, натянутых на деревянную и костяную основу, расписанных человечками, зверьми, деревьями и птицами. Причем, как смог заметить ведун, во время игры мудрецы били не просто так, а норовили попадать билом именно по фигурками, причем в каком-то определенном правильном порядке. В каком — он разобраться не успел. Четверо мудрецов вышли к нему, начали приплясывать рядом, а Ирин торопливо пояснял:
— Слушай бубен! Не стой, пляши. Слушай бубен, не отставай. Отпусти свое тело. Расслабь его. Позволь ему двигаться самому. Слушай бубен. Разум должен уйти к бубену, а тело — к свободе. Пляши!
Олег послушался, принялся скакать, двигая руками и ногами, выделывая всяческие кульбиты, дергая плечами, крутя головой, и одновременно, как было указано, старательно слушал медленно нарастающий ритм ударов. Поначалу у него получалось плохо, поскольку все движения приходилось делать сознательно, но постепенно отпущенное на свободу тело вошло во вкус, начало дрыгаться самостоятельно. Это позволило разуму еще качественнее сосредоточиться на звуках ударов, потянуться к ним.
Во всей его сущности настала какая-то невероятная легкость — легкость во всех суставах и конечностях, легкость в движениях, легкость в душе. Вслед за ритмом ведун двигался все быстрее и быстрее, в какой-то миг с изумлением осознав, что способен на танец еще более быстрый и решительный. Он закружился, он взмыл, он отдался легкости и ритму, он… Он понял, что находится уже не в чуме.
Олег парил где-то в вышине, с удивительной для ночи ясностью видя под собой леса и реки, поля и холмы. А еще — тысячи, миллионы красных огоньков, похожих на язычки свечей. Ему стало любопытно, что это — он спикировал к одному из них и увидел отдыхающего, завернувшегося в оленьи шкуры мужика. А недалеко от него два огонька обозначали спящих в обнимку маму и ребеночка.
В восторге от новых способностей Середин взметнулся обратно в небо, закружился там, думая, что бы еще такое легкое и веселое сделать. И вспомнил, ради чего все это затеял: ему нужно найти Раджафа! Раджафа… Но как же отличить его огонек среди миллионов других?
Хотя… Эти огоньки — души живых людей. Великий Раджаф — не живой. Он не ест, не пьет, он не умирает. Разве могут быть такими живые существа? Он питается силой мертвых — а значит, еще мертвее самых умерших из людей. Он не может быть красным огоньком — он должен быть черной пробоиной на фоне серой однотонной земли. И к тому же Олег примерно знал, куда тот направляется.
Сперва по широкой реке… Раджаф мог свернуть на любую из проток… Нет, ничего странного не видно. Тогда дальше — взглянуть на речушки, до которых путники не успели доехать… Тоже обычный мир. А если еще дальше?..
Олег увидел впереди, за широченной рекой, по которой они скакали, еще более солидную. Справа, к востоку на ней, густая россыпь из тысяч огоньков выдавала очень крупное селение. Возле которого наверняка имелось достаточно большое кладбище…
Середин пригляделся к этой реке внимательнее, на полпути между местом слияния и городом заметил темное пятно, нырнул к нему… Одинокая лошадь, сумки и седло на земле. Черный, как смола, путник спит, завернувшись в овчину. Олег заглянул с одной стороны, с другой — ничего не разобрать. Он попытался коснуться путника, крикнуть — но тут вдруг дернулась лошадь. Путник шевельнулся, приподнял край овчины… Лица ведун так и не разглядел. Зато увидел приколотый к чалме большущий колдовской камень — ограненный хрусталь.
Раджаф!!!
Раджаф!
— Раджаф… — тяжело простонал он, открывая глаза и с удивлением увидел бревенчатый потолок. — Электрическая сила, где же это я? Я ведь вроде на полатях засыпал. В худшем случае это должен быть чум.
— Мы принесли тебя сюда, саттва, — услышал он знакомый голос.
Олег рывком сел, но начал заваливаться набок и чуть не упал со стола на пол.
— Что ты, господин?!
— Его тело еще помнит свободу, чужеземка. Он останется немощным еще несколько часов. Половину дня.
— Так это было на самом деле? — блуждающим взглядом ведун нашел Ирина.
— Ты о чем, саттва?
— Конечно, было, если меня называют «саттва»! — сообразил Середин. — Любовод, тащи меня на улицу. Я нашел Раджафа!
— А на улицу зачем? — не понял купец.
— Там снег…
— Странный он ныне… Ну ладно, посторонитесь. Дайте на руки возьму.
Новгородец легко вынес друга, посадил на нижнюю ступеньку.
— Дай нож… Смотрите. Вот река, по которой мы ехали. Она впадает в еще большую по размерам. А мы — вот здесь, на узкой протоке… — принялся чертить на свежевыпавшем снеге ведун. — Вот тут город какой-то. Большой. А Раджаф сидит во-от здесь. Я уверен, он хочет напасть на город. Захватить его кладбище. А нам до него… День вниз по реке, день по большой реке к совсем большой, потом вверх по течению еще дня три… Пять дней. А он за это время тоже на пять дней вперед уйдет.
— Не нужно пяти дней, — решительно отрезал Ирин. — Я понял, что за город выбрал демон. Туда от нас есть прямой путь. За день туда поспеем. Демон доберется до города за один день, саттва?
— Нет… Скакун у него устал давно, расстояние еще большое. Нет, за день не доберется. Коли сегодня успеем домчаться, то завтра утром встретим на подступах. Тогда ему точно не уйти.
— Я укажу запрягать оленей, — повернулся Ирин.
— У нас же кони есть! — крикнул ему вслед Любовод.
— Олени надежнее, — ответил через плечо мудрец.
— Им виднее, друже, — согласился ведун. — Они местные, свои дороги лучше знают. Давай тогда собираться. Нужно взять доспехи, оружие, веревку — и с запасом, всю забирай. Еды на всякий случай… — Олег попытался встать, но тут же опять потерял равновесие, завалился в сугроб и попросил: — И меня в какие-нибудь сани кинуть не забудьте.

Момент, когда тело снова начало подчиняться своему владельцу, ведун упустил. Просто утром его уложили в плетеные сани с низкой задней спинкой, а вечером он смог встать из них уже сам.
Переход к предместьям большого города занял часов десять. Все это время четыре упряжки, в каждую из которых были запряжены широким веером аж по семь оленей, мчались через болота, легко узнаваемые по торчащим из снега камышам, через озера и реже — по сделанным в сосновых чащобах просекам. В первых санях, управляемых какой-то глазастой девчонкой, ехал сам ведун, накрытый, что удивительно, не оленьей, а медвежьей шкурой, во вторых — Любовод, в третьих — Ирин, в четвертых — доспехи и припасы. Так что маленькую погонщицу, у которой из одежды наружу только глаза выглядывали, дали гостю явно не в насмешку, а для снижения веса. Иначе не стали бы лишние сани ради сотни килограммов груза снаряжать, раскидали бы по остальным.
Олени мчались ходко. Может, и не так быстро, как кони в галопе, но уж рысакам сильно не уступали, да и отдыха им никто не давал. К полудню Олег начал беспокоиться, что зверей загонят — живые все же, отдых нужен. Но вскоре аргиш, как называли местные жители караван, остановился возле небольшого стойбища, состоящего из пяти чумов и двух домов-пятистенков. Середина такое сочетание ввело в полный ступор. Если люди кочуют — какой им смысл рубить избы? А если есть нормальные дома — к чему ставить рядом чумы? Обитатели же стойбища споро перепрягли оленей — и через полчаса аргиш помчался дальше, «похудев» на одни сани — Ирин остался в стойбище.
Города они с Любоводом так и не увидели. Детишки, управлявшие санями, выскочив из леса на реку, повернули влево, навстречу обещанному Серединым демону. Но до темноты его так и не встретили, и в быстро сгущающихся сумерках аргиш остановился на ночлег. Олег вылез из саней, помахивая руками и притоптывая успевшими затечь ногами — а тем временем маленькие местные ямщики споро обустраивали стоянку. Оленей связали за рога — не вплотную, а полутораметровыми концами, — и отпустили пастись. После чего на снег, меж двух саней, было брошено полотнище из оленьих шкур. Его края задрались, образовав подобие лодочки. Эти края тут же были закреплены на санях ремешками, сверху на полотнище сбросили шкуры со всего аргиша, а сверху странное сооружение накрыли еще одним полотнищем.
— Еда… — Подозвав гостей, дети споро настрогали им на руки мороженого мяса с какого-то окорока. — Быстрее ешьте, растает.
— Строганина. — вспомнил Олег. — Давай жевать скорее. Доходили слухи, что если дать ей оттаять, то можно отравиться.
Вкуса ведун не почувствовал — просто возникло ощущение, что в живот положили качественно промороженный кирпич. Ребята же, заев еду снегом, полезли в «лодочку» из шкур, позвали с собой:
— Спать. Спать идите.
Середин, пожав плечами, последовал приглашению.
Внутри меховое сооружение больше всего напоминали антресоли в малогабаритной квартире: потолок низкий, тесно, со всех сторон что-то мешается. Однако уже через минуту ведун заметил и одно существенное отличие. Здесь было тепло. Всего за несколько минут, укладываясь на меха, люди успели надышать так, что пришлось снять шапку и расстегнуть налатник, перебросив его на ступни ног. А ведь ночь еще только начиналась! Учитывая, что снаружи морозец наверняка зашкаливал за минус двадцать, удовольствие спать не под грудой тяжелых покрывал, а почти налегке, чего-то да стоило.
Утром Олег проснулся от холода. Детишки, выбравшись из меховой норы, оставили край верхнего полотнища откинутым, и колючий морозец тут же пояснил путникам: пора подниматься!
Ведун вылез на снег, слегка размялся и, пока погонщики собирали вещи и запрягали оленей, занялся оружием. Надел поверх меховой куртки и тщательно затянул по телу броню, проверил, как держатся на шапке пластины. Если у Раджафа такие же коготки, как у брата — никакое железо на теле лишним не будет. Затем выбрал из припасов купца веревку в пять саженей длиной, продел в рукав, обвязал вокруг пояса и, подсовывая под пластины доспеха, принялся развешивать большими петлями на груди и боку. На конце сделал петлю и оставил болтаться возле запястья.
— Ты чего это, друже? — наблюдая за его манипуляциями, спросил Любовод.
— Да так, есть одна мыслишка… — Ведун застегнул налатник, опоясался поверх него, хотя обычно ремень надевался снизу на броню. Кинул щит на сани поверх мехового полога. — Вроде готовы. Поехали?
Он уселся к спинке саней. Девчонка, стрельнув глазками, устроилась на передке, подхватила с наста шест с блестящим ледяным шариком на кончике. Олени тут же сорвались с места.
Управлялись сани, с одной стороны, просто, с другой — довольно оригинально. Из семи пристегнутых постромками оленей узда, а точнее, тонкий ремешок тянулся только к морде самого левого. Каким-то непостижимым образом подаваемые ему команды становились доступны всем животным. Наверное, телепатически. В правой руке девочка удерживала шест. Когда она его клала на снег — упряжка останавливалась, когда поднимала — мчалась вперед. Наверное, это была зачаточная система автоблокировки, системы безопасности. Если сковырнешься с саней — вместе с шестом, конечно же, — упряжка автоматически останавливается.[66]
— Ты, главное, не гони, — предупредил девочку ведун. — Когда демона встретим, он наверняка бежать кинется. Нужно, чтобы олени свежими были, не устали. Тогда точно догоним.
Погонщица не ответила, однако упряжка не помчалась по снежной целине во весь опор, как это было накануне, а потрусила со скоростью, немногим большей, чем у пешехода. Так они двигались часа два, когда за очередной излучиной впереди показался одинокий всадник. Девочка быстро оглянулась, и Олег тут же понял ее мысль: в здешних землях лошади не в чести. А значит…
— Только осторожнее, раньше времени не спугни…
Легко сказать — не спугни! Речушка имела ширину под триста мегров, и если аргиш двигался по середине русла, то беглец таился у самого берега. Великий Раджаф скакал неспешной рысью и на три оленьи упряжки внимания не обратил. Видать, уже успел насмотреться на местный транспорт. Не обеспокоился он даже тогда, когда эти упряжки повернули к нему. Мало ли кому чего надо? Похоже, он был совершенно уверен, что никакой опасности в здешних местах для него нет. И лишь в полусотне метров, увидев на поясе поднимающегося Олега длинную изогнутую саблю, он вдруг изменился в лице и тут же дал шпоры коню:
— Кха-а!
Скакун сделал несколько прыжков, промчался между санями Олега и Любовода, прежде чем те успели что-то сделать, и стремительным галопом понесся к неведомому здешнему городу.
— За ним! За ним гони!
Девочка и без того поняла, что нужно бросаться в погоню, по широкой дуге развернула упряжку и грозно взмахнула шестом. Олени, закинув голову, припустили во всю прыть. Увы, время разворота подарило беглецу лишних метров триста форы, да и галоп лошади оказался заметно быстрее оленьего бега. Расстояние увеличилось до четырехсот метров, потом до полукилометра. Еще немного… И тут произошло то, что и предвидел ведун еще позавчера: уставший скакун начал сдавать. Всадник и три упряжки промчались по реке еще где-то две версты — и конь начал спотыкаться, с каждым срывом на рысь даруя преследователям по полсотне метров. Ребятишки же лишь понукали рогатых зверей, требуя бежать быстрее и быстрее. В азарте погони мальчишка на пустых грузовых санях вырвался заметно вперед, его от Раджафа отделяло уже меньше трехсот метров. Хотя непонятно, что бы он стал делать, догнав свергнутого с трона колдуна.
Раджаф оглянулся, сделал рукой непонятные пассы, метнул что-то себе за спину. Это что-то упало на лед, подпрыгнуло — и поперек пути разверзлась огненная пропасть бездонной глубины и с полыхающими желтым угольным пламенем стенами. Мальчишка, бросив шест и натянув единственную узду, с трудом остановился на самом ее краю.
Олег качнулся вперед, схватился за шест и держащую узду левую руку погонщицы, не давая ей бросить одно и натянуть другое, заорал девочке в ухо:
— Не останавливай! Я построю мост! Ледяной мост! Мы проедем! Закрой глаза!
Неизвестно, закрыла она глаза или нет, но остановить упряжку не смогла. Олени, разумеется, морока не заметили и промчались через пропасть как ни в чем не бывало. За стеной огня беглец оказался еще ближе, метрах в двухстах. Всадник оглянулся, что-то кинул вниз. По льду во все стороны побежали трещины, речной панцирь начал рассыпаться в крошки, мелкую шугу, и течением ее быстро унесло под лед. На этот раз даже у ведуна екнуло внутри, и в животе появился холодок, словно он облопался строганины. Уж больно натурально, правдоподобно все выглядело. И надо сказать, допустимо. Если мудрый Аркаим мог летом строить ледяные мосты — почему бы его братцу не ломать зимой лед?
И все же…
— Мост! Я построю мост! — Олег продолжал удерживать руки погонщицы, но в этот раз и сам зажмурился, отвернул голову, ожидая рывка, громкого плеска и объятий ледяной воды. — И-и…
Ничего не случилось… Спустя несколько секунд ведун рискнул глянуть вперед — никакой проруби там уже не было, но копыта усталой лошади продолжали мелькать на расстоянии четырех копейных бросков. Раджаф, не оглядываясь, опять что-то швырнул — и поперек реки внезапно вырос густой непролазный бор — с цветущей сиренью, шишками, прыгающими с ветки на ветку белками. Насчет сезона колдун явно чего-то не додумал.
— Не бойся, я построю мост! — сгоряча ляпнул Олег несуразицу. Не будь предыдущих мороков, погонщица наверняка бы извернулась, не дала разбить оленей о толстые стволы. Но она лишь пригнула голову, и…
Лес внезапно исчез. Олег увидел кувыркающегося по льду беглеца, раскиданные сумки и дрыгающего в воздухе ногами скакуна. Похоже, усталый конь все-таки споткнулся. Или свалился сам. Для Раджафа это уже ничего больше не меняло.
Свергнутый правитель вскочил на ноги, широким жестом отшвырнул в сторону меховую накидку и принялся неспешно отряхивать халат. Олег взял щит, спрыгнул с саней и направился к нему.
— Что ты тут делаешь, чужеземец? — вскинул руку в его направлении Раджаф. — Стой там, или мне придется убить тебя! Что ты тут делаешь? Неужели ты не понимаешь, что я пытаюсь спасти мир! И тебя, несчастный, в том числе!
— Помнится, я не обращался к тебе с такими поручениями, правитель. Так что нечего изображать из себя заботливого радетеля. У тебя свои игры, у нас свои.
— Какие игры, несчастный?! Это смерть! Смерть для всей обитаемой вселенной! И для твоих близких, чужеземец, тоже. Для твоего народа, твоей земли, твоих близких. Ты должен помогать мне, а не мешать!
— Пустое словоблудие. — Олег вытянул саблю. — Ты просто хочешь, чтобы я рисковал своей шкурой ради твоих интересов. Тебе — трон, мне — кровь, пот, похлопывание по плечу и громкое спасибо. Плавали, знаем. Отведи руки за спину, и мы обойдемся без лишнего мордобоя.
— Но Аркаим хочет покорить мир! Всех, всех сделать своими рабами!
— А тебе разве не хочется того же самого, великий Раджаф? — засмеялся Середин. — Посмотри мне в глаза и скажи, что это не так.
— Но мой брат — кровавый упырь! Я же хочу подарить людям свободу и счастье!
— Где-то я все это уже слышал… — нахмурился ведун. — А, вспомнил! От Аркаима. Он тоже говорил о свободе и счастье для всех. Правда, кровавым упырем при этом называли кого-то другого. Угадай, кого?
— Проклятие! Но неужели вы не видите, что он служит богу мертвых?! Он хочет скормить ему всех, всех вас. Ваших детей, ваших жен! Почему же вы мешаете мне, а не ему? Что вы получите от моей смерти?
— Сорок сундуков, наполненных самоцветами, великий Раджаф… — наконец подъехал Любовод. — Друже, ты обещал, что убивать его буду я.
— Да, я помню. — Олег протянул новгородцу свой щит.
— Тупые, ненормальные чужеземцы! — затряс головой бывший правитель. — Что вам от меня нужно? Почему вы охотитесь именно на меня?! Почему гонитесь через половину мира, почему тратите силы и дни своей и без того крохотной жизни? Ведь я хочу спасти вас, ваш мир, вашу землю. Спасти! А мой брат желает ее уничтожить! Ведь он подлец, негодяй, лжец!
— Все правители подлецы, — безразлично пожал плечами Любовод. — Невозможно занять трон, не запятнав своих рук и своей совести.
— Тогда почему вы преследуете именно меня?!
— Потому, великий Раджаф, что другие подлецы не убивали моих родственников.
Эти слова заставили беглеца удивленно замолчать.
— Ах да, я же вас не представил, — спохватился Олег. — Ты хоть помнишь речных обитателей, Раджаф, которых на всякий случай истребил? Так вот, знакомься. Любовод, сын русалки. А я — тот, кто еще не рождался. Совсем. Кстати, ты не напомнишь, что ты хотел с нами сделать?
— А-а-а! — Раджаф резко, с места, закрутился и ринулся вперед. Купец еле успел выхватить меч.
Недавний правитель крутился так, что и полы его халата, и широкие рукава, и светлые кисти рук слились в единое смазанное марево, и новгородец замешкался, не зная, куда наносить удар. Заминка едва не стала роковой — Раджаф ринулся вперед, от сильного удара щит вылетел из рук купца легко, словно осенний лист, порхнул через полреки. Следующий шаг привел к тому, что налатник Любовода разлетелся спереди в клочья, брызнули в стороны пластинки брони. Купец выбросил вперед меч — и правитель отскочил, пошел вокруг него по кругу.
Олег ненадолго отвлекся, сбегал за щитом, а когда вернулся, то увидел, как его друг пятится, пытаясь попасть клинком врагу по пальцам. Но меч попадал то по рукаву, то по подолу и каждый раз со страшной силой дергался в сторону — это ощущение Олег уже испытывал. И уязвимого места на колдовском халате так и не нашел.
Ш-ш-ш-ших-х-х… — клинок серебряной искрой мелькнул в воздухе и задрожал, пробив шкуру саней у глазастой девчонки за спиной и войдя в лед почти на рукоять.
Раджаф высоко завыл, быстро надвигаясь на новгородца, и ведун тут же кинулся на помощь:
— По-оберегись! — Коричневый волчок на миг замедлил движение — и Середин оказался рядом, отвлекая беглеца на себя. — Голова не кружится, чуня?
Он чуть попятился, подпер плечом щит, подставляя его под касательные удары. Стук, стук, стук, стук! — полетели в стороны щепки. Олег отскочил, отошел чуть в сторону, рубанул саблей воздух, опять выставил вперед щит. Стук, стук, стук — крайняя доска с хрустом отлетела, изжеванная так, словно ею лет десять играли на оживленной псарне. Середин попытался повернуть щит так, чтобы удары приходились на другую часть диска. Сильный удар чуть не вырвал щит совсем — и у него в руках осталась только средняя доска из трех.
— Всегда мечтал повоевать с мельницами… — Он опять рубанул саблей кружащегося врага, метясь по кистям рук, но никуда, естественно, не попал и выставил остатки щита, в мгновение ока разлетевшиеся в крупную белую щепу. — И почти победить…
Ведун взмахнул рукой с рукоятью щита, на которой сиротливо болтались две палочки, бывшие поперечины, и попал сантиметров на десять ниже режущих воздух когтей, точно по рукаву. Палка, естественно, сразу вырвалась из рук. И не только она…
— Электри… — Сильнейший рывок веревки, едва не разрезавший его пополам, сорвал ведуна с места, крутанул. Он увидел перед собой изумленное вытянутое лицо, резко наклонился вперед, нанося удар лбом в переносицу, сбил правой рукой с Раджафа тюрбан с колдовским камнем и снова ударил, на этот раз оголовьем сабли в лоб, еще раз — и после этого они оба рухнули наземь. — Любовод, вяжи! Вяжи скорее, пока не оклемался!
Олег откинулся, перерезал саблей веревку, тянущуюся из левого, разорванного вдоль рукава, отполз чуть в сторонку и откинулся на спину, глядя на проплывающие по небу низкие облака. Рядом пыхтел купец, тщательно заматывая пленника веревкой.
— Ты как, друже? Ты цел? Ты как это сделал, а? Я и понять ничего не успел!
— А веревку, что я еще утром из рукава висеть оставил, помнишь? — простонал ведун. — Раджаф ее не видел. Из-за щита. А как щит расколотился, то рукавом, что даже мечи из рук вырывает, веревку и захватило. Сам вмиг замотался и меня к себе притянул. Пока соображал, как его угораздило — я, значит, дело и закончил. Рукоятью в лоб, и в дамки.
— Куда? — не понял купец.
— К нам в руки, друг мой, в руки тепленьким! — Олег рывком поднялся, похлопал себя по поясу. — Хорошая вещь броня. Второй раз жизнь спасает. Куда шапка моя улетела, никто не видел?
— Есть! Нашел!!!
— Шапку? — повернулся к нему ведун и увидел в руках радостно приплясывающего сотоварища вытянутый, с острым кончиком, кусочек зеленого камня, похожего на малахит, размером в половину ладони. Седьмой осколок наконец-то вернулся к своему владельцу.

Вторая жертва

После захвата великого Раджафа больше никто из обитателей земель, что лежали за серединой мира, ближе пяти шагов к Олегу не подходил. Ни в стойбище, ни в деревне мудрецов, ни позднее, на реке. Однако многие при сем, завидев его, подбегали и пялились так, словно Середин имел слоновьи уши и поросячий нос. Похоже, наговорили дети о схватке чужаков с иноземным демоном изрядно. Впрочем, впечатлений у них действительно должно было хватить с избытком. И на себя, и на соседей хватит, и на детей с внуками останется. А если к этому еще чего-нибудь и приврать — у-у-у, что получится. Страсть!
Во всяком случае, отнеслись к победителям со всем уважением, а двое мудрецов проводили гостей аж до самого истока реки, по которой прибыли путники. Мудрецы ехали на своих санях, а глазастая девчонка везла тщательно завязанного, с заткнутым ртом и замотанного в оленьи шкуры пленника на отдельной упряжке, у которой на санях была не одна спинка сзади, а три — одна сзади и две по бокам.
В верховьях речки, пока Олег искал выход к знакомым местам, Раджафа мудрецы тихо выложили на лед и, не прощаясь, исчезли.

Исток Большого Каима они искали почти пять дней. И Середин, и Любовод были бывалыми путешественниками, а потому прекрасно понимали: ошибешься здесь с ручьем на две версты — а в итоге за тысячи верст от нужного места окажешься. Поэтому, даже находя знакомые места, приметы, тропки — все равно проверяли и перепроверяли.
Но потом они миновали ручей, далее знакомую протоку и реку и спустя восемь дней увидели на заснеженном льду долгожданные следы повозки, что уходила вниз от торчащих из сугроба вешек.
— Вот и все, добрались, почитай, — скинув шапку, облегченно отер лоб новгородец. — Вот не обговорили мы, от какого дня возвращение считать. Как на земли каимовские въедем али когда до столицы доберемся? Али, может статься, он уж в горный свой дворец вернулся? Туда ведь, почитай, лишних три дня пути получится. Ведь так? Что же, туда его доставлять? Отчего же мы терять добро свое должны, коли мудрый Аркаим с места на место перекатывается? Мы сколько дней в пути, друже? Ты не считал?
— Дней сорок, я думаю, — пожал плечами Середин.
— Ну одна сороковая — это тоже неплохо, — заперебирал пальцами в воздухе Любовод. — Но ведь уходят дни-то! Уходят! Скачем скорее, друже. Скорее!
Ресеву они миновали тем же днем, еще до темноты. Она стояла целая, жечь ее мудрый Аркаим не стал. Но кол с головой несчастного мальчишки перед городом пропал.
Останавливаться не стали: припасов у путников еще хватало, так что и тратить в городе драгоценное время купец не дал. Олег пытался его уговорить, что лесные тропы занесены и надо бы поехать кругом по реке, но новгородец упрямо рвался напрямую, и ведун уступил.
Результат оказался примиряющим. Снега в лесах действительно намело человеку чуть не по пояс — но лошади, хоть и медленно, но заносы такие грудью пробивали, а по полям и лугам, открывающимся между чащами, двигались довольно ходко. Получилось серединка на половинку. До столицы они пробивались не три дня, как осенью, а все пять — но это в любом случае было быстрее, нежели круговым путем.
Каим за минувшие два месяца слегка облагородился. Проломы в стенах были очищены от гари, к ним приставили для удобства хождения приметы. Караульные стали пешими, стояли только перед проходами и заметно обленились — сил на понукание простых горожан они больше не тратили, а на подъехавших путников и вовсе внимания не обратили.
— Не спи, замерзнешь, — спешившись, кинул поводья одному из стражников ведун. — Давай, Любовод, снимай наш товар. Таковую ценность никому более доверить нельзя. Урсула, не отставай.
Купец, естественно, спорить не стал. Взявшись с двух сторон за меховой тюк, путники поднялись по примету, не спеша направились к центру города. Однако перед дворцом богов на их пути неожиданно встали незнакомые воины:
— А вы кто такие, бродяги?
Их было всего шестеро, но Середин и без того слишком устал, да и про обещание мудрому Аркаиму не забыл. Зачем пускать кровь тем, кто всего лишь старается честно исполнять свое дело?
— Сардара Ахтой Бао зови. — Олег первым опустил груз и облегченно отер лоб. — Скажи, друг давний вернулся. Пусть комнату мою готовит и вход парадный отдраит хорошенько. Родовитый гость по нему пройдет.
— Ты, что ли, родовитый гость, бродяга? Гляди, плетей на свою задницу выпросишь!
— А ты кто таков, смертный? — улыбнулся Олег.
— Тебе зачем, бродяга? — почуяв неладное, понизил воин тон.
— Назови свое имя, смертный. И все.
— Много чести — каждому горожанину имя свое называть.
— Я хочу знать, что за хам проник во дворец великого Аркаима.
— Да я!.. — Воин опять было повысил тон, но вдруг вспомнил, что у человека перед ним тоже есть оружие.
— Нет, ты продолжай, продолжай, — пригласил ведун. — Поскольку я намерен пройти, будет проще, если ты захочешь со мной сразиться.
— Я позову подмогу, — сказал один из воинов и побежал к входу для простых людей.
На некоторое время повисла тишина, а минут через пять, осторожно ступая по мерзлой земле остроносыми войлочными тапками с красно-синим шитьем, из люка появился толстый сановник в лисьей горлатной накидке с капюшоном. Увидев путников, он немедленно склонил голову:
— Рад тебя видеть, господин.
— И я ужасно рад видеть тебя, Ахтой Бао, — засмеялся Середин. — Ты даже не представляешь как.
— Вас не было здесь пятьдесят дней, господин, и вы провели это время явно не под крышей, — с тонкой улыбкой ответил щекастый сановник. — Поэтому я представляю. Идемте со мной.
— Два момента, мой дорогой великий сардар, — остановил его Олег. — Во-первых, мы достойны того, чтобы пройти через главный ход. Тот, что предназначен лишь для правителей. А второе: когда эта стража закончит сегодня службу, пришли, пожалуйста, этого бойца ко мне.
— Этого? — удивился сановник. — Зачем он тебе? У меня есть много более умелых слуг, а это всего лишь десятник!
— Мы просто сразимся в поединке, Ахтой Бао. Он оскорбил меня, но мне не хочется вносить беспорядок в дворцовую службу. Будет разумнее, если мы решим разногласия позднее.
— Кемил, Кемил, — покачал головой сановник. — Разве я не просил тебя быть вежливым? Скажи, разве не просил?
— Просил, уважаемый Ахтой Бао. А что такое вежливость, Кемил? Встречать без криков… Говорить с приятными словами… Не угрожать, если тебе… Если нет опасного…
— Ты ничего не понял, Кемил, — разочарованно поцокал языком толстяк. — Вежливость — это когда ты разговариваешь с людьми так, чтобы никому из них не захотелось тебя убить. Ты так и не понял. Теперь тебя все-таки убьют. Жаль, у правителя после войны и без того мало десятников. Прощай, Кемил. Прости, господин, я распоряжусь приготовить главный вход для твоих ног.
Верховный сардар ушел, а путники, давая ему время приготовиться к встрече, постояли еще немного.
— Ну, пора? — спустя несколько минут поинтересовался Любовод.
— Торопишься? — оглянутся на него Олег. — Чуть раньше, чуть позже — какая теперь разница? Мудрый Аркаим все равно обещал считать время по закатам, а до вечера еще далеко.
— Все едино, друже, лучше закончить поскорей.
— Хорошо, понесли.
— Позволь помочь тебе, господин, — внезапно поинтересовался десятник.
— С чего бы это вдруг?
— Я… Я хочу помочь… Ну я хочу попросить у тебя прощения, господин.
— Если ты сразишься со мной, Кемил, то тебе не придется этого делать. Вдруг ты уцелеешь? Я устал, моя сабля иступилась о сотни глупых голов. У тебя есть шанс.
— Я… Я не знал, что вы знакомый великого сардара.
— Какая разница? Как только что мудро помянул Ахтой Бао, вежливость состоит не в том, чтобы отличать господ от слуг, а в том, чтобы никому не хотелось тебя убить. Совсем никому.
— Я прошу прощения, господин. Я сделал глупость, Я никогда в жизни больше не произнесу таких слов.
— Даже не знаю. Хотя… Если тебя убить, ты уже никогда не сможешь воспользоваться этим уроком. Неси.
Как и обещал верховный сардар, люк над парадным входом во дворец был распахнут. Отпустив десятника, путники начали спускаться, но едва они преодолели первый пролет, как снизу появился мудрый Аркаим — в легком зеленом парчовом халате с рубинами на плечах и в небольшой шапочке, которую украшал кристалл. Он стремительно поднялся по лестнице, и семенящий сзади великий сардар отстал на три пролета.
— Опустите, — ткнул пальцем в ступеньки правитель, присел рядом с тюком, откинул край оленьего полога. Довольно рассмеялся: — Я знал, я знал… Я сразу понял, чужеземец, отчего ты потребовал впустить тебя через вход, предназначенный только для правителей. Сразу понял! Ну что, братец. Рад тебя видеть. Честно говорю, очень рад. — Он опять захохотал. — Сардар! Я дозволяю этим людям, моим друзьям, до самой смерти пользоваться главным входом дворца богов!
— Слушаю, господин, — склонил лысину толстяк, успевший избавиться от накидки.
— А ты доносчик, Ахтой Бао, — тихо сообщил ему ведун.
— Ну что ты, господин. Просто правитель должен знать все.
— Снимите с него веревки, сардар, — выпрямился мудрый Аркаим. — Ведь это мой брат. Наденьте на него кандалы. Золотые. Ведь это мой брат. Заприте не в порубе, а в укромной комнате дворца. Ведь это мой брат. И уберите из его комнаты все зеркала. Ведь это мой брат… А вы отдыхайте, отдыхайте. Вы честно заслужили свой отдых.
Правитель ушел вниз по лестнице, на втором этаже свернул и исчез за одним из пологов.
— Слуги уже готовят ваши комнаты, господин, — развел руками верховный сардар. — Простите, что не смогу проводить вас до них, но мне нужно исполнить приказы великомудрого Аркаима.
— Надо же, — удивился купец. — Аркаим так и не вспомнил про седьмой осколок. Может быть, он ему и не нужен? Может, он обхитрил нас и на деле хотел, чтобы мы догнали и пленили его брата? Насчет платы за Раджафа уговора не было. Значит, за него мы не получим ничего…

* * *

Верховный сардар Ахтой Бао умел быть вежливым. Войдя в свои комнаты, путники тут же увидели выставленные на подносах яства. На любой вкус, в любых количествах, которые мог вместить желудок. Уже была приготовлена и чистая одежда, и постель. Слуги заливали воду в котел умывальни, а одна из служанок любезно сообщила, что если господа желают навестить своих выздоравливающих друзей, то те проживают у них над головами.
И Ксандр, и раздобревший Будута, поселенные в соседних комнатах, чувствовали себя вполне хорошо. Раны затянулись, боли отступили — хоть сейчас в новые походы и новые битвы. Но пока собравшимся вместе давним спутникам удалось победить лишь четыре больших кувшина с медом и столько же — с пивом.

Так и прошли первые после возвращения три дня. Гости отмылись, два дня подряд спали от раннего вечера до позднего утра, наедались всякими разносолами, пили пиво и квас из репы. Однако на четвертое утро служанки передали им приглашение верховного сардара выйти к трону правителя.
Трон они узнали сразу — слегка пахнущего сладковатой мятой кресла из драгоценного сандала было невозможно не узнать. Наверное, на всей земле такая роскошь была только у одного человека. И если он решил перевезти ее из горного дворца в Каим, значит, он окончательно вознамерился обосноваться именно здесь.
— Наимудрейший из правителей передал мне важное поручение, господа, — наконец появился в тронном зале щекастый Ахтой Бао. — Он настоятельно просил вас посетить его брата в его узилище.
Сановник приторно улыбнулся и склонил голову, давая понять, что сам он с гостями не пойдет.
— И где он пребывает? — недовольно уточнил купец.
— Там же, где когда-то ждали своей участи и вы, господа.
— Это там, у кухни, — вспомнил Олег. — Идем, посмотрим, что ему нужно.
— Чего нужно? — недовольно буркнул Любовод. — Посадить нас рядом с Раджафом ему нужно. Мы все, что могли, уже сделали. Так чего держать? Опять же, опасны мы ему. Много знаем, много можем. Таких или на кол завсегда умные правители сажают, или в поруб на веки вечные. Заодно и платы обещанной давать не надобно.
— Ой, нога чего-то болит… — вдруг захромал холоп. — Вы идите, я посижу пока.
— Ты кое о чем забыл, друг мой, — усмехнулся ведун. — У меня на поясе сабля, у тебя меч. Так в поруб не сажают. Да и комнаты эти для родовитых узников. А мы рылом не вышли, нас бы в поруб за стены поволокли. Идем, Будута, потом вылечишься.
— А все едино, — буркнул новгородец. — Показать узилище хочет поначалу. Дабы поняли, чего ждет нас, коли не смиримся.
Нужный люк они нашли легко и просто — возле него стояли двое стражников. Видимо, предупрежденные, они сразу посторонились перед гостями.
— Все не поместимся, — остановился Олег. — Чего толпиться? Давай мы с тобой, друже. А вы тут обождите.
Они по очереди спрыгнули в полутемную комнату, свет в которую проникал только через узкую щель в углу потолка. Пленник сидел на скамейке у стены, рядом с роскошной периной. Запястье его обхватывали плотные обручи, соединенные цепью с такими же обручами на коленях. Судя по отблескам, мудрый Аркаим сдержал слово — кандалы были золотые.
— Ты желал перемолвиться с нами, великий Раджаф? — поинтересовался Олег.
— Я? — поднял на него голову свергнутый правитель. — О чем говорить с глупцами, со щенячьей радостью ищущими для себя смерти, еще и дерущимися за нее? Что? Что я могу вам сказать? Вы убили этот мир. Вы порушили уговор с богами, благодаря которому сотни поколений жили в радости и сытости, в счастии и благополучии. Этого мира больше не будет, он погиб. Если мой брат победит, он отворит врата Итшахра, врата мира мертвых, и сделает эту землю такой же мертвой, как и все, что находится во власти Итшахра. Если мой брат проиграет и победят боги — они уничтожат мир в наказание за отступничество. Как ни поступай, конец один. Вы убили землю, чужеземцы. Всю обитаемую Вселенную. Она сгинет в хаосе, из которого и была сотворена. Или, может, вы пришли, чтобы освободить меня во имя жизни и света? — Раджаф горько рассмеялся. — Нет, конечно же, нет. Какой ужас, ведь вы, ваши родичи, ваши дети могут остаться жить! Жаль, я не увижу ваших глаз, когда вы будете корчиться в муках пред ногами того, за кого так страстно сражались. Уйдите. Уйдите, от вас воняет предательством.
Середин пожал плечами, отошел к лестнице, поднялся наверх. Подождал друга.
— Странно, Любовод. Такое ощущение, что он не ждал нашего прихода. Наговорил каких-то гадостей, да и прогнал.
— Скорее он звал нас именно для того, чтобы наговорить гадостей и прогнать, — хмыкнул купец. — Такие развлечения многие любят. Идем, лучше меда хмельного выпьем.
Они пошли по коридору к большому залу и… И вдруг увидели, что от самого коридора к подножию трона выстелены ковры, а вдоль ковров по обе стороны от прохода в шахматном порядке стоят среднего размера сундуки, за которыми, расправив плечи, замерли юноши в белых костюмах. Рядом с троном стояли верховный сардар, еще несколько незнакомых мужчин в богато украшенных одеяниях, а сам мудрый Аркаим восседал на троне, положив руки на подлокотники, и улыбался, довольный приготовленным сюрпризом.
Друзья двинулись вперед — и стоило им поравняться с какими-то сундуками, как юноши немедленно распахивали крышки. Оттуда ту же ударяли разноцветьем груды ограненных драгоценных камней. Счет им шел не на караты, даже не на килограммы — на пуды!
Миновав ковры с сундуками, люди остановились перед троном. Правитель опустил вопросительный взгляд на новгородца, и тот, зашарив по себе дрожащими руками, нашел наконец зеленый камень со следами рун и, внезапно упав на колени, вскинул его над собой. Мудрый Аркаим принял подношение тоже двумя руками, выпрямился во весь рост, вознес его над головой. По залу пронеслись приветственные выкрики.
— Ты сосчитал сундуки? — отступив к Олегу тихонько спросил Любовод.
— И в голову не пришло, — чуть дернул плечами ведун. — А ты?
— На двадцать втором сбился…
— Идемте все! — пригласил мудрый Аркаим и первым направился к главному выходу.
— Ксандр, — сквозь зубы прошипел купец. — Присмотри за сундуками.
— Не вздумай, — также тихо предупредил Олег. — Увидит, что не пошел, — обидится.
Вместе с толпой приближенных из трех десятков мужчин путники поднялись наверх, пересекли внутренние валы, спустились в святилище, которое сразу стало тесным и душным.
— Он больше не нужен! — взмахнул рукой правитель, и закрывающий всесильную книгу Махагри балдахин отлетел в сторону. Помещение густо наполнилось похожим на зеленый туман сиянием.
Мудрый Аркаим с нежностью погладил книгу, проверяя пальцами каждую ее трещинку, каждую впадинку, потом воздел над собой седьмой осколок и плавно опустил его в последний, оставшийся незаполненным, скол.
Все дружно ахнули. Правитель, взмахнув руками, точно фокусник, отступил, замер в ожидании кульминации. Повисла тишина.
Прошла минута. Другая. Ничего не происходило. Третья. Гости начали шевелиться, хотя до шепотков дело еще не дошло.
Четвертая.
— А-а-а!!! — взревел мудрый Аркаим. — Все во-он! Все вон! Вон отсюда, вон! Все, кроме чужеземцев!
Люди кинулись к лестнице, затопали по ступенькам. Послышался натужный треск… Но хоть одно чудо в святилище сегодня произошло: древняя трухлявая лестница устояла, не угробив никого из набившейся на нее толпы. Несколько минут — и в святилище наконец наступила блаженная тишина.
— Клянусь, мудрый Аркаим, — кашлянув, начал купец. — Это тот осколок. Это именно тот, что я получил. Я не…
— Я знаю, что это он! — рявкнул правитель. — Ты не мог привезти с другого края света поддельный осколок, который точно встал бы в последнюю из щелей! Но..
Мудрый Аркаим описал вокруг возвышения с книгой широкий полукруг, остановился перед ведуном и натужным голосом попросил:
— Продай мне свою невольницу, чужеземец.
— Нет, правитель, — отрицательно покачал головой Олег.
— Я дам тебе за нее пять сундуков с самоцветами.
— Нет.
— Десять.
— Нет.
— Двадцать.
— Нет.
— Сто!
— Нет.
— Друже, — сдавленно охнул новгородец.
— Нет.
— Я подарю тебе за нее весь правый берег Каима.
— Нет.
— Весь берег, чужеземец! С моим дворцом, с селениями, с кладбищами, с людьми, с девицами. Там сотни девок, чужеземец!!!
— Нет! Моя невольница не продается!
— Проклятия Итшахра, неужели ты не понял?! Неужели ты не понимаешь, ведун Олег, это его сила! Сила бога Итшахра — в знании. Запретное знание скрыто здесь, в этой книге. Значит, чтобы восстановить книгу, чтобы получить силу Итшахра, мы должны принести вторую жертву!
— Я понимаю.
— Так отдай мне рабыню!
— Нет.
— Я должен принести жертву крови, чужеземец. Мы должны! — Правитель вскинул к вискам сжатые кулаки. — Всего лишь жертву крови. Продай мне ее кровь, чужеземец.
— Нет.
— Хотя бы каплю!
— Нет.
Мудрый Аркаим шумно втянул носом воздух, после чего вдруг кротко улыбнулся и повернулся к Урсуле:
— Скажи, ты когда-нибудь резалась, милое дитя?
— Да, порезалась два раза. Но давно, еще пока в гареме жила.
— У тебя текла кровь?
— Да, это было.
— Много? — наклонил к ней голову правитель.
— По-разному.
— Теперь послушай меня, милое дитя. Мне нужно немного твоей крови. Совсем немного. Вот столечко, — поднес он к ней руку. — Меньше, чем помещается на ладошке. Ты знаешь, на что я готов ради этого? Ты получишь за эти капли два сундука самоцветов. Ты навсегда будешь объявлена почетным моим другом, для которого открыт мой дом, и всегда, в любой момент, если твой хозяин покинет или прогонит тебя, ты сможешь найти приют здесь и жить, сколько пожелаешь, в сытости, богатстве и уважении. Тебе будут приданы десять слуг, которые станут выполнять любое твое желание… Нет, почему будут? Ты получишь их немедленно! Они станут твоими на все время, пока ты здесь, а если ты захочешь уехать, то я готов купить тебе десять невольников, дабы избавить тебя от любых тягот. Немедленно, сегодня же я объявлю, что ты можешь забирать, требовать, шить себе любые наряды из любых тканей, каких пожелаешь. Это будет твоя привилегия навсегда. Любые наряды, в любых количествах. Ты получишь все это, клянусь гневом Итшахра! Единственное, чего я прошу у тебя взамен, — это несколько капелек крови… Ответь же, милая, ты сделаешь это для меня? Несколько капель… Несколько капель, которые обеспечат тебя на всю оставшуюся жизнь.
Урсула повернула лицо к Середину, и в глазах ее была такая мольба, словно ее собирались казнить десять раз подряд.
— Ты видишь, она согласна, чужеземец, — вкрадчиво прошептал мудрый Аркаим. — Она согласна. Тебе не нужно ничего делать. Ты просто не запрещай.
Глаза рабыни отчего-то наполнились слезами. Похоже, девочка поняла, что больше уже никогда, никогда в жизни удача не подойдет к ней так близко.
— Хорошо, — сдался он. — Пусть будет жертва крови.
— Да пойми, пойми, — продолжал настаивать Аркаим. — Это же знание, это мудрость прошлого и будущего. Это огромные знания, которые откроются людям! Неужели тебе не интересно, чужеземец? Ты же колдун! Как может человек мудрости устоять перед возможностью узнать новые тайны?
— Я же сказал: согласен, — повторил Олег и тряхнул руками: — Да-да, я покажу, где приносилась первая жертва! Я отведу тебя к этому алтарю!
— Где он?! — вскинулся, словно готовый к броску тигр, правитель Каима. — Он далеко? Мы успеем добраться туда сегодня?
— Ксандр, — вздохнул ведун. — Ты же у нас кормчий. Ты представляешь, как далеко отсюда то место, где мы собирали первый плот?
— Точно не скажу, нужно к реке выйти. Но, так мыслю, дня три путь займет.
— Алтарь там? — повернул голову к Олегу мудрый Аркаим.
— Он в лесу. Неподалеку от того места, откуда мы хотели отплыть.
— Да… — Правитель развернулся, ласково погладил ладонями всесильную книгу. — Эй, жрец! Где ты прячешься, я не собираюсь тебя убивать. Приготовь священную реликвию к путешествию на алтарь. Будь осторожен. Если с книгой что-то случится, ты не будешь бояться смерти. Ты станешь молить о ней.

* * *

Как и предсказывал кормчий, путь к алтарю занял ровно три дня. Разумеется, всадники двигаются намного быстрее ладей и с заводными могли бы домчаться до нужного места и за день. Но в центре воинского отряда из полутора сотен всадников на огромных, в рост человека, колесах, в отделанном серебром сундуке, под навесом из мореного дуба, влекомая четверкой могучих буйволов, медленно перемещалась всесильная книга Махагри. И как ни торопился мудрый Аркаим, он не рисковал лишний раз тряхнуть священную реликвию или сильно ее накренить.
Кормчий есть кормчий — несмотря на зиму, Ксандр после очередной излучины уверенно указал на берег:
— Мы строились здесь! — Спешился, прошелся вдоль кромки льда, похлопал ладонью по заиндевелому стволу сосны на самом берегу: — Да, точно здесь.
— Где алтарь, чужеземец? — повернул голову к Олегу правитель.
— Если наш лагерь был здесь, — ведун тоже спрыгнул с седла, — то алтарь — примерно в трех верстах, недалеко от берега. Тут несколько скал должны быть, и он как раз с краю.
— Сотник, — распорядился мудрый Аркаим, — пошли людей заготовить дрова. Для лагеря и для моих нужд. Выставь охрану возле повозки. А ты ищи, чужеземец, ищи!
В том, что алтарь получится найти достаточно быстро, Олег сомневался. Он помнил, что вокруг площадки, на которой они с рабыней однажды предавались утехам, стояли густые, густые заросли. Но зима внесла свои коррективы — и в прозрачном безлиственном лесу ведун увидел скалы, не успев отойти от реки и на версту. Скрытые летом за густыми кронами, сейчас они четко прорисовывались на фоне серого неба за плотно растущими перед излучиной липами и березами. Ведун, не уверенный в столь быстром и простом исходе, пошел к каменным уступам, продрался через кустарник на округлую ровную площадку, раскидал ногой снег.
— Да, действительно. Ежику понятно, что тут рука человеческая поработала, а не игра природы. Как сразу не догадался? Хотя… Хотя тогда я думал совсем о другом. — Он пересек площадку, стер изморозь с камня, открыв свету участок зеленого полированного камня. — Однако как все просто и легко получается, когда идет на твою пользу, великий бог Итшахр. Уж не сделал ли ты меня своей игрушкой?
Скала молчала.
— А что будет, если я сейчас вернусь к реке и скажу, что не нашел твоего алтаря?
— Эй, чужеземец! Чужеземец! — Кусты затряслись, на площадку в сопровождении четырех стражников выбрался мудрый Аркаим, прижимающий к себе укутанную в соболью накидку невольницу. — Не подумай чего, чужеземец, но как ты ушел, твоя рабыня вдруг расплакалась, попыталась убежать и кричала, что желает быть рядом с тобой. Вот пришлось брать ее и по твоим следам поспешать. Прими ее, пусть успокоится. Прям и не знаю, как уговорить, что вреда ей не желаю… Какое странное место. Что ты тут делал?
— Я разговаривал с богом Итшахром, правитель. Задал ему вопрос. Думал, промолчит. Но он ответил.
— Итшахр? — Мудрый Аркаим наконец заметил на вертикальной стене зеленый след, подошел ближе, разметал иней вокруг. — Итшахр… Сотника сюда!!! Выставить оцепление! Прорубить дорогу, доставить припасы! Здесь разбить лагерь, поставить шатры, развести огонь, расчистить святилище!
— Стой! — вскинул руки Олег.
— Что тебе, чужеземец? — нервно дернулся правитель. — Ты передумал?
— Оглянись вокруг, мудрый Аркаим. Неужели ты не видишь? Вокруг святилища стоит стена. Не каменная, живая. Здесь царит покой, тишина, святость. Ты что — хочешь все разрушить и устроить тут базарный день? Ты уверен, что богу хочется именно этого?
— Да, — кивнул тот. — Да, чужеземец, ты прав, ты опять прав. Здесь все появилось по воле бога, и не нам все это нарушать. Эй, воин! Никаких дорог. Выставить оцепление, сюда перенести только шатер и жаровни. Пусть сотник выделит людей, очистит святилище от снега… Книгу доставим на носилках. Но это я сам… Воин, передай сотнику, чтобы поберег живую стену вокруг святилища! Она сотворена волей нашего бога.
Урсула, нервно всхлипывая, прижалась к груди ведуна, сведя локти вместе и засунув нос между кулаков.
— Да что с тобой, девочка? — обнял ее Середин. — Все было хорошо, и вдруг…
— Мне страшно, господин. Не знаю отчего. Вдруг так страшно стало…
— Не бойся. Все будет хорошо. Наверное.
— Ты не веришь, господин?
— Во что?
— Мне страшно. Мне никогда не было так страшно.
Тем временем вокруг закипела работа. Воины, взятые с собой слуги, жрецы храма спешно разгребли снег, очистили стену над площадкой, натянули над святилищем парусиновый полог, с которого по сторонам упали матерчатые же стены. Вдоль них слуги выставили два десятка низких треножников с широкими медными чашами, выложили на каждом небольшую поленницу, подожгли.
Рабыня повернула голову к скале, внезапно напряглась:
— Ты видел, господин?
— Что?
— Идол на скале, господин. Он зеленый, зеленый! Я говорила тебе про предсказание, что дал мне еще в гареме заезжий мудрец?
— Да, говорила. А теперь ответь, ты веришь мне?
— Я принадлежу тебе, господин.
— Так вот, девочка, сегодня тебе ничего страшного не грозит. Ты веришь? Твоя жизнь в полной безопасности. Правда, ты потеряешь несколько капель крови. Но ведь ты сама этого хотела? Всего несколько капель — и ты станешь в несколько раз богаче меня, сильнее меня, знаменитее, властнее…
— Я всегда хотела остаться рядом с тобой, господин. Лучше быть голодной с тобой, чем сытой в богатом гареме. Не обманывай меня. Все равно, пока ты меня не продашь, я остаюсь твоей рабой. Пусть даже самой богатой рабой во Вселенной.[67]
Костры на жаровнях тем временем разгорались, под пологом становилось более-менее тепло. Во всяком случае, пар изо рта больше не вырывался, а снег под ногами, не выметенный дочиста, превратился в мелкие капельки.
Колыхнулась матерчатая стена, внутрь заскочил жрец храма книги, упал на колени, поцеловал землю и, торопливо вскочив, отодвинул полог. В святилище, мерно покачиваясь, вошли восемь молодых служителей. На их плечах покоились носилки с сундуком, вместилищем книги Махагри. Следом появился мудрый Аркаим, кивнул:
— Опускайте.
Служители медленно поставили носилки на землю, отступили.
— Давай, давай, не тяни!
Пожилой жрец снова опустился на колени, склонил голову, вознося неведомую молитву, затем открыл сундук, извлек завернутый в парчу предмет, поцеловал, поднялся во весь рост и выложил его на крышу дубового навеса над сундуком, ставшего с этого момента возвышением под книгу. Края парчи расползлись, опадая вниз, и святилище наполнилось зеленоватым сиянием.
— Да! — Мудрый Аркаим развернулся к идолу: — Мы здесь, великий Итшахр! Мы пришли, дабы выполнить твою волю, запечатленную в тысячелетиях, чтобы выпустить твою силу, отнятую у людей, чтобы объединить наши миры и отдать их под руку единого, самого могучего бога!
Правитель опустился перед каменным изображением на колени, склонил голову и замер так на несколько минут. Все ждали. Наконец он поднялся, подошел к Олегу, положил руку Урсуле на плечо:
— Идем, милая. Пришел час второго жертвоприношения, жертвы крови.
Девушка двинулась за ним. но при этом мертвой хваткой вцепилась в руку ведуна, и тот, волей-неволей пошел следом.
— Сними это… — Мудрый Аркаим снял с ее плеч соболиную накидку, кунью шубу с бобровой оторочкой. Окинул взглядом плотную шелковую курточку и штаны. — Разденься.
— Нет, — замотала головой невольница.
— Послушай, милая, посмотри на себя. Ты вся в шелках! Не хочешь же ты, чтобы я резал тебе горло из-за нескольких капель крови.
— Нет! Никогда! — отпрянула к Олегу Урсула. — Не хочу!
— Что? Чужеземец! — У мудрого Аркаима заиграли крылья носа. — Что теперь?
— Она же женщина, — укоризненно покачал головой Середин. — Она стесняется.
— Все вон! — взмахнул руками правитель. — Оставьте нас одних.
Огни на жаровнях заплясали от ворвавшегося ветра и снова замерли после того, как матерчатые стены опустились за ушедшими людьми. Мудрый Аркаим проводил их взглядом, после чего неожиданно опустился перед рабыней на колено:
— Я никогда не говорил тебе, как ты красива, смертная. Ты удивительна, как проснувшийся подо льдом шафран, пробивающийся сквозь снег к солнцу, ты прекрасна, как небо, на которое невозможно налюбоваться. И меня не удивляет, что в тебе, словно в сияющем солнце, скрыта величайшая сила, недоступная никому из бессмертных колдунов и великих богов. Я потрясен твоею красотой, чудесное создание, порождение наступающей на мир весны. И я никогда не разрушу этой красоты, не нанесу ей урона. Отдай мне каплю твоей силы, великая богиня. И давай сделаем это так, чтобы у тебя не осталось после этого никаких шрамов. Помоги мне, милая. Помоги…
Урсула застыла, словно очарованная дудочкой крысолова, и уже не воспротивилась, когда мудрый Аркаим не торопясь расстегнул деревянные пуговицы у нее на плече, снял шелковую куртку, спустил левую лямку, обнажал все еще маленькую грудь, похожую на перевернутую фарфоровую пиалу с красной точечкой посередине, поднял ее руку вверх. Легонько тряхнул рукавом — и в его ладони оказался небольшой, размером с два сложенных вместе пальца, обсидиановый нож. Черный клинок сверкнул алыми отблесками множества жаровен, скользнул по внутренней стороне руки невольницы и исчез так же быстро, как появился. Урсула вроде даже и заметить ничего не успела. Во всяком случае, от боли не вскрикнула.
Мудрый Аркаим, как и обещал, прижал к женской руке ладонь, собирая в нее медленно струящуюся кровь. Капли, что поначалу легко выступали из кожи, собираясь в тонкий ручеек, проступали все реже и реже — рана закрывалась коричневой корочкой. Наконец правитель отступил, вскинул ладонь с драгоценной жертвой, повернулся к идолу, опустился перед ним на колени:
— К твоим ногам приношу жертву крови, великий Итшахр. Вторую жертву, жертву силы. Открой нам мудрость предков, Итшахр, возлюбленный бог наш. Сделай нас снова равными богам и раздели с нами общую радость!
Правитель торжественно вылил жертвенную жидкость, стараясь сделать это так, чтобы хотя бы немного ее протекло по зеленому полированному малахиту. Олег же подобрал соболью накидку, подошел к рабыне, обернул, шепнул на ухо:
— Руку пока не опускай. Пусть корочка засохнет. А то поломается потом, обдерется.
Мудрый Аркаим постоял на коленях пару минут, прислушиваясь к своим ощущениям. Кинул вороватый взгляд в сторону книги — та продолжала лежать ровной плитой из плотно подогнанных осколков. Правитель поднялся, странной покачивающейся походкой обогнул ведуна и девушку, вглядываясь ей в глаза. Наверное, хотел еще раз убедиться, что их цвет совпадает с цветом глаз зеленого бога. Остановился возле Махагри. Облизнул пересохшие губы. Опять глянул на идола, на невольницу, на кровавый потек на скале. Опять на книгу.
Нет, она продолжала оставаться в осколках. На щеках чародея заиграли желваки. Он вскинул к вискам плотно сжатые кулаки, поморщился, раскрыл правый кулак, недоуменно уставился на кровавую жижу на ладони. Его брови дернулись, правитель медленно опустил руку на нижний угол книги.
Внезапно край плиты дрогнул, и словно волна прокатилась по сияющей поверхности свяшенного сокровища. Кровь второй жертвы превратила книгу в странную густую жидкость, в некий гель, в котором утопали под собственным весом древние руны. Мудрый Аркаим испуганно отскочил — и лишь рука его оторвалась от книги, как та снова мгновенно окаменела. Но теперь, покрытая неведомыми надписями, плита была целой.
— А-а-а-а!!! — воздев руки к небу, торжествующе завопил правитель.
Тут же дернулись пологи, со всех сторон в святилище ринулись воины, слуги, жрецы.
— Воо-о-он! — не менее яростно зарычал Аркаим, заставив людей опять прыснуть наружу. — Вон! Я хочу побыть с ней один.
Ведун, укутав рабыню поплотнее, опустил ее руку на мех, отошел к чародею, остановился рядом.
— И все же она так и не стала книгой, — вздохнул Олег. — Это по-прежнему каменная плита.
— Ты ничего не понял, чужеземец, никогда не рождавшийся в нашем мире. И не можешь понять. Тебе не дано. Эти знания слишком велики, чтобы их записывать буквами. Они внесены в книгу иным способом. Принять, впитать в себя запретные знания способен только потомок рода первых каимцев, великих борцов и ученых, ставших равными богам в своей силе. Эти знания в готовом виде могу получить только я. Тебе же придется собирать их, отпущенные на волю, по малой крупинке.
— Ты хочешь сказать, что это что-то вроде обучающего устройства с генетическим замком?
— И генотип женщин с разноцветными глазами для него является ключом. Их кровь запускает устройство, устройство сравнивает мои гены с теми, что занесены в память в качестве эталона, и если я оказываюсь достаточно близким потомком расы каимцев, то получаю их знания. Их слишком много, чтобы познать обычным путем. Даже моей жизни будет мало для столь длинной зубрежки. Ты не понимаешь? Хорошо, чужеземец, ты помнишь, о чем мы говорили там, наверху? Возле моего дворца, во время бурана? Так вот, теперь я знаю, что такое телевизор. Что такое порох, бумага. Что такое электричество, которое ты так часто поминаешь, когда тебе плохо. Наверное, в том мире, где ты родился, тебя пытали электричеством? Да, кстати, а ты сам-то знаешь, что такое «расовый генотип»? Может, я зря тебе все это говорю? В твоем мире уже успели добраться до этих мудростей?
— Должен тебя огорчить, мудрый Аркаим, — пожал плечами Середин, — но твои знания абсолютно бесполезны. Ты можешь знать, как устроен телевизор — но какой в нем смысл без передающих станций, без электричества, без тысяч людей, что станут готовить передачи? Ты можешь знать, как устроена самая простенькая электролампочка — но чтобы сделать ее, тебе придется научиться плавить стекло и делать из него колбы. А это не пустяк, ибо в печи, растопленной дровами, такой температуры не достичь. Тебе придется сделать вольфрамовую нить, а этот металл плавится при столь дикой температуре, что вообще неизвестно, откуда ее можно получить. Значит, чтобы добыть его, понадобятся ученые. Много ученых, что придумают специальные печи. Но специальные печи должны строить не менее ученые мастера. И они будут большие. Такие большие, что делать их придется из искусственного камня. Составляющие для камня надо будет добывать и обрабатывать на заводах. Это тоже много рабочих, много строительных материалов, и потом, все эти материалы понадобится перевозить. И перевозить топливо, чтобы заводы работали. Но в мире не найдется столько лошадей и столько людей, которые смогут перевезти такой груз. Придется делать механизмы для перевозки и железные дороги, по которым механизмы побегут. Для таких дорог нужно невероятное количество железа. Значит — и новые заводы, для которых придется добывать руду и где будут ее плавить, сжигая еще больше топлива. Да, чуть не забыл, в колбе находится инертный газ. Его тоже нужно отделить от воздуха, сохранить, закачать. А это — опять новые заводы. И это — всего лишь для того, чтобы изготовить лампочку. Но ведь ее еще нужно осветить! То есть построить заводы для получения электричества и провода для ее передачи. Генераторы, преобразователи, трансформаторы. Миллионы, миллиарды пудов меди, которую тоже придется добывать и выплавлять. И миллионы рабочих рук. Причем обладателей этих рук кто-то должен кормить. Сами они ведь будут заняты другим делом! Для них нужно будет построить дома, напоить, обучить, вырастить… Это уже не миллионы, а десятки миллионов рук. Это только кажется, что достаточно изобрести автомобиль — и ты станешь героем. Его еще нужно сделать. А это невозможно без слесарных мастерских с умелыми рабочими и совершенным инструментом, без развитой химии, что изготовит шины, прокладки, масла и топливо. И главное — автомобиль совершенно бесполезен без дорог, по которым он станет носиться. Как бесполезен автомат без огромных заводов, что обеспечат его миллионами абсолютно одинаковых патронов. Как бесполезен прибор ночного видения, если для него не изготавливают новые батарейки. Как бесполезна праща, метающая камни на сто верст, если стрелок не видит цель, в которую он метится. Одно цепляет другое, мудрый Аркаим, каждая приятная и очень простая на вид мелочь должна поддерживаться огромной инфраструктурой, что создается десятилетиями, а то и веками. Хорошо придумать электричество и лампочку. Но даже зная, что нужно для электрического освещения и задавшись целью осветить свою страну… Нужно так много строек, заводов, металла, а главное — так много достаточно образованных людей, а не обычных чеканщиков и пастухов… Пожалуй, у тебя уйдет на это лет семьсот-восемьсот. Если все будет хорошо, по плану и без форс-мажоров. Тебе ведь ничего готового не купить, все самому делать придется. Да, лет восемьсот, примерно двадцать поколений людей. Да вот незадача: где-то через восемьсот-девятьсот лет люди и сами изобретут первую электролампочку. Безо всякого твоего плана.
— Это была очень пламенная, разумная и взвешенная речь, чужеземец, — согласно кивнул правитель. — Но ты, похоже, так ничего и не понял. Если я получил знание, это вовсе не значит, что я кинусь менять рабам гены или отливать телевизоры в свечной мастерской. Мои знания дают мне всего лишь понимание. Того, что происходит вокруг и куда движется мир. Главное не в этом. Всесильная книга Махагри — это книга запретного знания. Книга мудрости, запрещенной для познания смертными. Раскрыв ее, мы выпустили эти знания на свободу. Сила Итшахра в том, что теперь они стали доступными для всех. Книга раскрыта, запреты сняты, знания разлетелись, отныне они рассыпаны везде. Людям осталось лишь собрать их и использовать.
— То есть как «рассыпаны»? — действительно не понял Олег.
— Очень просто. По уговору с богами эти мудрости были запрещены для познания смертными. А потому полных семьдесят веков, семь тысяч лет круг их жизни оставался неизменным, словно жизнь енота или жизнь ольхи. Точно так же, как сейчас, предки смертных вспахивали поля, засевали их хлебом, чтобы потом запастись урожаем на зиму. Точно так же охотятся или выращивают скот, выделывают шкуры. Вот уже семь тысяч лет они жгут в очагах дрова и строят избы, чтобы на месте срубленных деревьев вскоре выросли новые, которые станут дровами и стенами для их внуков. Сегодняшний мастер изготавливает колесо для повозки абсолютно в точности, как делали его невероятно далекие предки семьдесят веков назад. Сколько же это поколений получается? Сто? Ты только что пугал меня тем, нерожденный чужеземец, что первого телевизора и электрического завода здешним пахарям, не умеющим писать и считать больше двух десятков, придется ждать двадцать поколений. Так вот, подумай над тем, что вот уже сто поколений людей не сделали ничего нового. Вообще ничего. Все, чем они работают, где живут, что добывают — все это неизменно уже семь тысяч лет, как неизменны клыки у каждой новорожденной кошки. Ты никогда не задумывался почему?
— Раджаф говорил, со времен уговора между людьми и каимцами прошла тысяча лет. Значит, тысячу лет назад люди все же были равны мудростью и силой богам?
— Либо брат тебя обманул, либо ты плохо его слушал. Равными богам стали не люди, а наши предки. Люди из древнего рода Каим. Из того рода, от которого ныне уцелели только мы. Вдвоем. По уговору с богами знания были отняты у людей обратно. Они стали запретными, а книга Махагри, хранящая мудрость предков — разбита. По уговору с богами людям сохранили умение добывать металл — но отняли знание об изготовлении механизмов. Им разрешили управлять животными — но отобрали умение оживлять кровью земли мертвые машины. Им оставили навыки врачевания — но запретили помнить, из чего выросло это искусство. Им разрешили жечь дрова — но лишили умения добывать бесконечное тепло из светящихся камней. Это и есть запретное знание. То, без которого люди не смогут стать равными богам.
Конечно, кое-что из мудрости нашим предкам удалось утаить, украсть, замаскировать под ненужное баловство. Именно благодаря этим тайнам смертные признали нас, последних потомков рода Каим, наших родителей, а потом и нас своими правителями, но из этого знания не построить целого мира.
— Наверное, ты сочтешь меня глупым, правитель, но скажи, так что же все-таки дала эта книга? Мы ее восстановили — и что?
— Отныне уговор с богами разрушен, чужеземец. Запретного знания больше нет. Рано или поздно, но кто-то из людей придумает запретный порох. Придумает запретное электричество. Постоит запретные механизмы. И люди снова начнут подниматься до той силы, что ныне доступна только богам.
— Этот благородный момент понятен. Но признайся, мудрый Аркаим, что это даст именно тебе, правителю Каима?
— Я уже постиг все запретное знание, ведун Олег, — развел руками правитель. — Постиг. Мне не нужно что-то выдумывать, ведь я не ремесленник. Но я уже сейчас знаю, какие из открытий нужно прятать от богов до тех пор, пока не откроются врата Итшахра. Прятать, чтобы не привлечь их внимание слишком рано. Пока я не стал властителем Вселенной, я раньше всех буду понимать, какие открытия у врагов Каима опасны и кого из чужих мудрецов нужно уничтожать прежде, чем их правители догадаются, к чему могут привести изыскания. А также, к кому из мудрецов Каима благоволить мне. После того, как врата Итшахра откроются, после того, как он станет единственным богом всех миров, а я — первым властителем после него, это же знание позволит мне развивать науки в самом приятном для меня направлении. Разве это не прекрасно, чужеземец? Эта мудрость не сделала меня равным богам — но своими неизменно сверхправильными решениями я стану казаться простым смертным полубогом… Ты молчишь так, словно пытаешься что-то вспомнить. Может быть, в твоем будущем были такие государи?
— Нет, мудрый Аркаим. Я могу вспомнить некоторых великих правителей, что своими деяниями и мудростью поразительно опередили время. Могу вспомнить отдельных ученых, отличавшихся тем же. Но все они оказались слишком знамениты, а потому одна из деталей их судеб известна совершенно точно. Они все умерли, мудрый Аркаим. А ты не поддался этой слабости даже после того, как тебя пронзили двадцать настоящих стальных клинков.
— Значит, это был не я…
— Я тоже так подумал, мудрый Аркаим. Скажи, я могу коснуться камня?
— Можешь. Но тебе это ничего не даст.
— Все равно. Очень хочется.
— Хорошо, чужеземец, — посторонился чародей. — Дотронься до нее.
Ведун повел плечами, вытянул правую руку и положил ее на малахитовую по виду, слабо светящуюся плиту.
— Теплая… Нет, ничего не чувствую. Совсем ничего. — Олег вздохнул и отступил. — Забавно. Книга запретных знаний. Теперь неделю руку мыть не стану.
Правитель засмеялся и хлопнул в ладоши:
— Идите все сюда! Вторая жертва свершилась, смертные! В наш мир вернулась радость. Всесильная книга Махагри цела!

* * *

Назад возвращались быстро. Великая и священная книга, правда, двигалась так же медленно, как и раньше, и ее охраняли все те же полтораста стражников, что ушли к святилищу вместе с правителем — но сам Аркаим интерес к древнему сокровищу явно утерял и вместе со спутниками умчался в столицу на рассвете следующего после обряда дня. Как и догадывался ведун, на рысях весь путь оказался пройден менее чем за световой день. Путники даже обошлись без обеда, решив, что удобнее будет поесть уже во дворце.
У северного пролома правитель бросил поводья караульным, легко взбежал на город, по прямой двинулся ко дворцу богов.
— Ты бы не торопился так, мудрый Аркаим, — нагнал его Олег. — А то твои верные друзья за тобой не поспевают.
— Ну и что? Вы же ко мне в свиту никогда не набивались.
— Но мы привыкли к тебе, правитель. Будет жалко, если тебя убьют.
— Убьют? — Хозяин Каима замедлил шаг. — Откуда у тебя такие мысли, чужеземец?
— Стража, что стояла на валу дворца… Видишь? Заметив тебя, они потянулись на дальнюю сторону вместо того, чтобы рвануть навстречу, встретить и доложиться о том, что все в порядке. Авось и милость какая перепадет. Один из караульных побежал ко входу для смертных. То есть кого-то предупредить о нашем появлении. А значит, тебе готовят некую неожиданность, о которой стража знает, но не хочет оказаться замешанной. Что бы это могло быть, как считаешь?
— Пока не подойдем, не узнаем.
Теперь мудрый Аркаим уже сам обернулся, дожидаясь остальных путников, и пошел только вместе с ними.
Впереди между тем на стену дворца один за другим начали выходить мужчины в рваных одеяниях и вставать на колени.
— Да это же верховный сардар! Неужели была попытка переворота?
— Милости просим, всемогущий. Милости и прощения. Милости… — еще издалека стали кланяться мужчины. Стражи рядом видно не было. Значит, каялись добровольно.
— Что случилось, несчастные? Ахтой Бао, говори!
— Твой брат сбежал, мудрейший из мудрых, и сильнее…
— Как сбежал?! Когда?! Куда делся?!
— Он потребовал, чтобы его обмыли, мудрый Аркаим, — уткнулся лбом в землю верховный сардар. — Он и вправду был грязен и пах недостойно твоего брата, господин. Поскольку в его светелке с водой обращаться сложно, стража повела его в умывальню, в которой его стали омывать самые доверенные из служанок.
— Дальше!
— Стража перед омыванием перевернула все зеркала, как ты и велел завсегда поступать при своем брате.
— Дальше!
— Но во время омовения великий Раджаф вдруг сказал, что ему плохо видно, встал и повернул к себе одно из зеркал. Служанки не посмели перечить ему… Они знали его еще со времени, как он был их господином. Он повернул зеркало к себе. И исчез.
От такой вести правитель болезненно застонал.
— Я повелел немедленно отсечь головы всем служанкам. За глупость и предательство.
— Идиот. Теперь мне даже некого допросить. — Мудрый Аркаим скрипнул зубами, повернулся к Олегу: — Чужеземец, нам нужно опять рассылать гонцов и поднимать орлов в небо. Надеюсь, его не поддержит ни один из городов.
— Бесполезно, — вздохнул Середин. — Нам его больше не поймать.
— Почему?
— Твой брат умен, мудрый Аркаим. Надеюсь, тебя не оскорбят эти слова. Вряд ли он допустит, чтобы его дважды поймали в одну ловушку. Я совершенно уверен, что после ухода из Ресевы первое, что он сделал — это оставил где-то в уютном и спокойном месте зеркало. Причем так, чтобы им можно было уверенно воспользоваться в любой момент. Наверняка там на всякий случай и одежда приготовлена, и колдовской камень про запас, и оружие. Во всяком случае, я поступил бы так. Вряд ли Раджаф, с его жизненным опытом и умом, не догадался сделать то же самое.
— Ты полагаешь, он прячется возле Ресевы?
— А теперь о плохом, мудрый Аркаим, — вздохнул Олег. — Я думаю, свой тайный схрон он сделал далеко, очень далеко. Дней за двадцать пути. Это самый безопасный вариант.

Конец пути

Когда у человека случаются неприятности, он может говорить о них много и долго. Когда у него все хорошо — говорить вроде и не о чем. Почти полный месяц все было хорошо и у Олега. Он отдыхал в обширных покоях бывшего гарема, пил и ел вдосталь и шутил над невольницей, над ее страстью шить какие-то невероятные, замысловатые наряды. Через день он гулял с нею вокруг города, дабы она могла опробовать и продемонстрировать свои фантазии. Если после этого она не разочаровывалась в них — устраивал потом верховую поездку. С кувырканием в сугробах, игрой в снежки и неожиданными ласками. Такого издевательства дорогие ткани почти всегда не выдерживали, и Урсула, упрямо поджав губы, принималась за новое одеяние.
Любовод в соседних покоях сторожил сундуки с самоцветами и время от времени их пересчитывал. Все боялся, что кто-нибудь из обитателей дворца богов попытается незаметно утащить кусочек сокровищ, благо пропажу одного сундука из добрых семи десятков так сразу не заметишь. Карауля их общее добро, новгородец пил мед и тискал пышногрудых красавиц — то ли служанок, то ли невольниц. Ведуну Ахтой Бао таких почему-то не присылал. А может, и присылал, но Урсула успевала встретить их первой…
Ксандр и холоп на жизнь тоже не жаловались, когда заходили повечерять к Любоводу. До их комнат Олег так и не дошел. Как-то не получилось.
Так и тянулась размеренная гостевая жизнь, пока однажды поутру к Олегу в спальню не постучал купец:
— Ты как, друже, не утомился за ночь?
— Так утомился, что бока уже болят. Ты чего хотел, Любовод?
— Да вот, собрались с Ксандром за кораблем ехать. Не желаешь размяться? Али сундуки сторожить останешься?
— Корабль хотите купить? Зачем, зима же на дворе!
— Кому зима, а кому первая капель, колдун. Зачем кота в мешке выбирать, коли можно на берегу и днище, и киль осмотреть, и по пустому трюму внутри полазить. Коли не так что, до ледохода и просмолить еще успеем, и доски, какие не понравятся, перешить, и пристроить что на судне, коли понадобится. Дык, едешь с нами али остаешься?
— Еду, конечно, — поднялся ведун. — Еду, пока пролежни не выросли.
— Чегой-то невольницы твоей не слыхать. Никак, зря я для нее мерина приготовил?
— Еду! — тут же отозвалась Урсула. — Не пущу одних, не надейтесь.
Через час путники уже покачивались в седлах, направляясь в сторону пустовавшего в каимские зимы торга.
— Будуты не вижу, — заметил Олег. — Совсем обленился холоп. Неужели отказался?
— Кто же холопов спрашивает? — хмыкнул купец. — Да, кстати, о нем тебя спросить и хотел. Как станем князю Муромскому его отдавать? Заворачивать ведь надобно будет к стольному городу. А у нас груз такой… Неровен час, выболтает кто раньше времени. Так чего скажешь, колдун.
Олег помолчал. По уму, по совести, по закону беглого холопа хозяину требовалось воротить. На ворованном добре, известное дело, прибытка не наживешь, а имя честное потеряешь. Да вот беда. Одно дело, когда добро это в сидоре болтается, а другое — когда оно смеется, разговаривает, в бою дерется рядом с тобой. И когда ведомо тебе, что при возврате его в лучшем случае запорют вусмерть, в худшем — в яме какой-нибудь сгноят.
— Есть у меня мысль такая, колдун. Что, если нам его у излучины высадить да в Муром пешком послать? Нешто мы его за свой кошт катать туды-сюды обязаны! Накажем строго, дабы шел к князю своему в ноги кланяться, а сами далее поплывем?
— Нехорошо, Любовод. Сбежать ведь может. Опять же видел я, рана у него на бедре от копья страшная. А ну откроется в пути? — с совершенно серьезным выражением лица забеспокоился Олег. — Помрет холоп — кто казне хозяйской убыток станет возмещать? Нет, друже, я на себя риска такого не возьму.
— Что же делать тогда? — усмехнулся новгородец. — И вести его, болящего, тоже ведь несподручно!
— Вот и я беспокоюсь, — согласился ведун. — Вот как я мыслю. Отписать князю Муромскому, что видели мы его холопа в здешних местах пораненного. По немощи его взять не смогли, дабы не зачах в пути трудном. Но князь завсегда ладью послать может и себе его забрать. Мудрый Аркаим ведь добро чужое укрывать не станет?
— Вестимо, не станет, — согласился купец. — Враз отдаст, едва сыск сюда доберется. Да и вправду, князя-то чего тревожить? Зачем писать? Как сыск будет, все людям его служилым и обскажем. Дескать, видели, знаем и сообщить можем. Ни нам, ни правителю здешнему чужого не надобно. Пусть забирают…
— Разве ж он пошлет ладью в даль такую ради холопа увечного? — не выдержала невольница. — Это же хлопоты какие!
— Наше дело пред богами и Русской Правдой чистыми остаться, — ответил ей кормчий. — Не врать, не вилять, дабы суд любой выдержать. И людской, и божий. А пошлет князь Муромский ладьи за холопом увечным, не пошлет — то дело не наше. Видели мы его? Видели! Стало быть, поведать о сем обязаны. Ранен был он? Был. Со мной рядом, бедный, валялся. Исцелился? Не знаю… Я кормчий, не лекарь. Греха на себя не возьму больного за тыщу верст везти. Коли помрет — кто перед князем отвечать за убыток станет?
— И я не возьму, — кивнул купец. — Рази я лекарь?
— И я не возьму, — добавил Олег. — Не я исцелял. Подозреваю, без меня его ладно вылечить не могли… Пусть, от греха, у Аркаима в палатах остается… Заслужил.
— А-а-а… — наконец сообразила невольница. — А вы здесь остаться не хотите? Хорошо все же. Дом большой, теплый. Правитель чтит и уважает. Слуги…
— Эк твоей невольнице жизнь-то со слугами понравилась! — засмеялся купец. — Однако же зря ты беспокоишься, Урсула. С теми двумя сундуками самоцветов отборных, что мудрый Аркаим тебе отсыпал, тебе в любом конце земли до последнего часа жизнь сладкой будет, в тепле, сытости и со слугами любыми. Так отчего же здесь, средь чужаков странных торчать? Куда как лучше в родной сторонке палаты поставить в три жилья, да с подклетью каменной, окнами слюдяными, с амбарами обильными, да чтобы двор с теремом! Тут и делом заняться можно, и слуг расселить, и детишкам где расти будет. А уж коли друг верный рядом живет — так и вовсе красота! Чего скажешь, колдун?
— Разве ты не с Урсулой разговаривал?
— Перестань, друг мой Олег, все ты верно понял.
— Ты же знаешь меня, друже. Ну какой мне дом да амбары с детишками?
— Я так тоже завсегда думал, колдун. Полный трюм, попутный ветер. Да токмо… Токмо того добра, что мы ныне от мудрого Аркаима заполучили, никаким торгом удачным не перекрыть и дорогами новыми не оправдать. С таким прибытком мы уже не дом, княжество прикупить можем. Так куда скакать, за что рубиться? Ну же, друг мой! У всякого пути конец должен быть. Так уж заведено, что любая дорога хоть рано, хоть поздно, а кончается. Чего еще нам с тобою искать? Хватит, Олег, пора останавливаться. Вот он, пришел. Конец пути.
— А мне здесь понравилось, господин, — грустно сообщила невольница.
— Меня в Угличе невеста ждет, красавица. Зорислава любая. Губы таковые, раз коснутся — до века не забудешь. А глаза, что море, бездонные. На чужбине, Урсула, и мед горький, а на Родине и уксус сладок. Друг мой соврать не даст. Так, Олег? Чего молчишь? Ужель обманываю.
Ведун вздрогнул. Под разговорами сотоварища мысли его уползли в историю, и он вспомнил, что за все существование новгородских земель с древнейших времен и до Смутного времени никому не удавалось Новгород ни победить, ни оккупировать. Так что если и искать конец пути, то, наверное, там. За детей будущих на много поколений вперед можно быть спокойным. В лапы дикарей окрестных не попадут, под пятой чужой не окажутся.
Так, значит, что… Конец пути?
— Друже!
— Что сказываешь?
— Как насчет меда чужого?
— Да верно все, верно сказываешь. За морем телушка — полушка, да рубль перевоз.
Любовод выразительно сплюнул, рабыня захихикала.
— Ты, никак, торговать затеял, колдун?
— Зачем мне, с такими-то богатствами? Лучше уж школу построить. Ныне, сказывают, науки можно любые учить. А я, помимо лекарств и колдовства, еще немало из учебников помню.
— Это вроде тех, что волхвы… — купец запнулся. — Так ты что, друже… остановиться вознамерился?!
— Ты же сам молвил, Любовод, — вздохнул ведун. — Все, конец пути.
— Да! — радостно засмеялся купец. — Стало быть, вместе отныне будем? Стало быть, соседи, рядышком… Ой, а это кто с охраной такой? — Купец привстал на стременах. — Ты глянь, легок на помине. Мудрый Аркаим!
Полусотня смолевников обтекла путников со всех сторон, правитель придержал коня напротив Олега. Кивнул:
— Стало быть, отправляетесь?
— Пока токмо судно выбирать поехали, мудрый Аркаим, — весело ответил купец и тут же напомнил: — Ты ведь нас одним кораблем с командой одарить обещался.
— Обещался — стало быть, одарю… — Он махнул рукой, и полусотня, повинуясь бесшумному приказу, тут же умчалась вперед. — Стало быть, собрался в дальние края, чужеземец? Не по нраву тебе мой кров, мои подарки?
— Все по нраву, благодарю тебя, мудрый Аркаим, — склонил голову ведун. — Но ведь и честь знать надобно. Сколько же можно гостеприимством чужим злоупотреблять.
— Так ведь не гонит никто.
— Ну ты догоняй, друже… — Почуяв, что между Олегом и правителем назревает серьезный разговор, кивнул купец и, прихватив за повод лошадь невольницы, поехал дальше.
— Судьба моя такая — дальний путь. Мой дом — дорога. Не привык я сидеть на одном месте, мудрый Аркаим.
— Что же, — пожал плечами правитель. — Прощай, чужеземец.
— Ты меня отпускаешь?
— Да, конечно, — удивился мудрый Аркаим. — Ведь ты же хочешь уехать? Или нет?
— Хочу.
— Тогда о чем ты беспокоишься?
— Ты делаешь это слишком легко. Я думал, ты попытаешься уговорить меня принести третью жертву.
— Ты ведь все равно не согласишься. Хотя давай попробуем. Чужеземец, продай мне свою невольницу за любую цену.
— Нет.
— Тогда позволь мне провести обряд третьей жертвы, и после того как врата мира мертвых откроются, а бог Итшахр войдет в наш мир, ты получишь в свою власть любую страну, какую только пожелаешь.
— Нет.
— Вот видишь, — развел руками правитель. — Ты не согласен. Как хочешь. Прощай.
— И все?
Мудрый Аркаим засмеялся:
— Ты недоволен, что я не угрожаю, не пытаюсь тебя убить или отнять рабыню силой? Я не стану этого делать, чужеземец. Потому что ты сильно помог в моем деле, а я умею быть благодарным. Потому что ты опасный противник, и я не стану искать с тобой ссоры. Потому… Вот скажи, ведун Олег, тебе доводилось побеждать?
— Раз я все еще жив, правитель, — значит, да.
— И что ты испытываешь после победы?
— Радость. Гордость. Ну… удовлетворение.
— Да, пожалуй. Но вот скажи, разве это не восторженное чувство, когда ты осознаешь, что победа уже здесь, рядом? Что она неизбежна и осталось сделать лишь один очень маленький шажок? Так зачем же спешить? Чем дольше ты задержишься на этом последнем шаге, тем дольше продлится это ощущение восторга. А сделаешь его — и все. Радость, гордость. Это длится долго? Нет. Все, победа осталась позади. Стремиться больше не к чему.
— Да, — согласился ведун. — В этом что-то есть.
— Я больше не изгнанник, чужеземец. Я не прячусь в горах, а сижу во дворце, правлю страной. Я знаю, что мне остался только маленький шаг. Так почему бы мне и не подождать? Рано или поздно, но в землях Каима снова родится девочка с разноцветными глазами. И тогда я открою врата Итшахра. Что мне эти сто или двести лет? Я могу и подождать.
— Спасибо тебе, мудрый Аркаим.
— Тебе спасибо, ведун Олег. Хотел бы поговорить, но до меня дошли тревожные вести. Нужно спешить в столицу.
— А что случилось?
— Пока не знаю. Кумаи только-только взлетели со дворца. Когда они увидят землю, тогда… Тогда будет понятно.
Правитель развернул коня и помчался вслед полусотни. Олег кивнул и повернул в другую сторону. Нагнать своих спутников он успел, но почти сразу позади послышался крик:
— Чужеземец! Чужеземец, мудрый Аркаим призывает тебя к себе!
— Я так и знал, — опять сплюнул Любовод. — Очень уж долго все было слишком хорошо!
Путники поворотили коней и помчались вслед за правителем.
Нагнать его удалось только у стен столицы. Вслед за полусотней дворцовой стражи они поднялись наверх, и здесь Олег, расталкивая воинов, наконец добрался до правителя:
— Что случилось, мудрый Аркаим?
— Раджаф вернулся.
— Где он.
— Он… — Правитель остановился, прикусил губу. Потом еле слышно выдавил: — Он вернулся не один.
— С кем?
— Идем вниз!
До дворца богов они хранили молчание, и только спустившись в зал, куда охрана вслед за правителем и гостями не пошла, мудрый Аркаим, расхаживая от стены к стене, продолжил:
— Поутру прибыл посыльный из Бхена. Он сказывал, один из жителей их селения ездил в Ресеву к родичам и застал город мертвым. Пустым. Везде кровь, ничего не тронуто, людей нет. Он вернулся, и староста Бхена решил отослать мне посыльного с известием. — У хозяина дворца тряслись руки. — Это было десять дней назад. Десять дней!
— А кумаи? — напомнил Олег. — Что увидели орлы?
— Они увидели смерть! Птух горит! Аналараф пуст! Тойха, Ламь, Тарахана, Гдох — все пусты! Тарта, Румь горят! Десять дней! Он разорил половину Каима! Чужеземец, у него тысячи, много тысяч воинов! Мертвых воинов! Весь Большой Каим в следах. Он привел с собой не меньше трех тысяч мертвецов. Может, и больше. Даже не знаю, где он мог их взять. Наверно, у югров. Он идет, он берет или выжигает города, убивает жителей, потом оживляет и идет дальше! Проклятие Итшахра! У него, наверное, уже десять тысяч мертвецов! И всех он ведет сюда!
— Ну да, он и мне так советовал поступать, — вспомнил ведун. — Убивать жителей и вливать в армию. Значит, Раджаф решил бороться до конца. Говорила мне мама, что добро всегда побеждает зло. А я не верил.
— Что мне делать, что мне делать, чужеземец?! Ты же, ты мой воевода. Я доверил все это тебе. Ты еще здесь, чужеземец. Так останови его! Ты можешь, ты должен мочь! Десять тысяч… Я обречен. Все обречены.
— А добро? Добро надо прятать, — просипел Любовод. — Разорят ведь захватчики. Спрятать все надобно, правитель. Схоронить.
— Подожди, — облизнул пересохшие губы Олег. — Ты говорил, что руководишь мертвыми лучше брата. Так, может, ты сможешь перехватить… Направить мертвых против него.
— Мертвецы подчиняются тому, кто их оживил! Я могу… Я могу перебить население столицы, оживить и кинуть мертвых против Раджафа. Но его слишком мало! Ну же, ведун Олег, придумай что-нибудь! Или не убивать их? Хотя какая разница, брат все равно перебьет всех. Бежать… Чужеземец, мой дворец удержится против них? Великие боги, Раджаф никогда раньше не воевал мертвыми!!! Десять тысяч! — Аркаим опять заметался от стены к стене, остановился перед ним: — Скажи, мой дворец устоит? Он устоит? Правду, скажи мне правду! Ну почему ты молчишь?!
— Дай подумать!
— Подумать? — Мудрый Аркаим опять заметался по залу. — Знание, у нас есть знание. Раджаф не касался книги, он его не получил. Проклятие Итшахpa, теперь книга опять достанется ему! Но теперь это будет целая книга! О чем ты думаешь, чужеземец? Ты сам говорил, что от нашего знания раньше чем через пятьсот лет пользы не будет! А Раджаф выжжет этот город дотла уже завтра. Да ответь же мне! Ты мой воевода! Нам бежать? Нам бежать — или ты справишься с ним?
— Куда бежать? — взвыл Любовод. — Куда? Зима вокруг, реки подо льдом.
— Не знаю, — мотнул головой Аркаим. — Не знаю. Некуда. — Он вдруг стал спокоен, хотя и угрюм. — Будем ждать здесь. Бесполезно, все бесполезно. И все же… Все же я почти победил. Мне оставалось лишь открыть врата… Врата! Чужеземец, если открыть врата, Раджаф ничего не сможет сделать! Итшахр — бог мира мертвых. Против него воины брата сражаться не станут, не смогут. Мертвые подчиняются ему! Прошу тебя, ведун Олег. Мы должны открыть врата.
— Нет, — покачал головой Олег. — Третья жертва — это жизнь девушки. Я не дам убить Урсулу.
— Но ее все равно убьют, колдун! Нас всех убьют!
— Нет, не убьют! — вскинул руку мудрый Аркаим. — Она не умрет.
Он подошел к Середину, встал перед ним, отер лицо ладонями, тихо заговорил:
— Пойми, чужеземец. Когда откроются врата Итшахра, наши миры соединятся. Они станут единым целым. Мир мертвых и мир живых. Это будет одно. Врата откроются, и через них твоя девушка вернется к тебе. Вы останетесь вместе. И я сделаю все, чтобы вы были счастливы, богаты, могучи, чтобы вы правили достойными странами. Смерти больше не будет. Твой друг встретится со своими умершими родичами, ваш кормчий — с погибшими товарищами. Если ты кого-то безвозвратно потерял в этом мире, то обретешь их снова. Врата соединят наши миры. Навсегда. Мы не станем убивать твоей невольницы. Мы убьем саму смерть.
— Олег, я умоляю тебя, соглашайся! — взмолился новгородец. — Ксандр, скажи ему! Урсула! Завтра нас перебьют всех! Мы лишимся всего, чего добились! Неужели вы хотите умереть? Урсула, мы вернем тебя! Мы вернем тебя назад. Великие боги, да вразумите же их!
— Как ты думаешь, ведун Олег, — так же тихо произнес Аркаим. — Что сделает мой брат, если твоя невольница попадет к нему в руки живой? Догадываешься? Забавно то, что тебя в таком случае никто и ни о чем спрашивать не станет. Не хочешь приносить в жертву — хотя бы убей ее, чужеземец. Тебя не обрадует, когда после открытия врат и соединения миров ты вернешься к жизни только для того, чтобы подвергнуться мести за свою борьбу против тирана. И эта месть будет длиться вечно. Ведь новое устройство мира установится навсегда.
— Ты угрожаешь мне, правитель?
— Угадай, кто станет второй жертвой вечной мести моего брата, чужеземец? Мне придется терпеть муку рядом с тобой. Вечно. Вечно! Ты думаешь, я этого хочу? Да решай же ты наконец! Не то вместо нас все сомнения разрешит Раджаф.
— Можно попробовать…
— Я верну тебе твою невольницу, ведун Олег, — расплывчатый ответ правителю почему-то не понравился. — Верну сразу же после обряда. Клянусь тебе, я отдам ее в тот же час, как откроются врата Итшахpa. Смерти не будет. Так ты согласен на обряд? Да или нет?
— Да, согласен.
— Коней! — Мудрый Аркаим отошел от него и закрутился, громко призывая: — Меня слышит хоть кто?! Седлайте коней!
Знакомый путь занял меньше дня — но к святилищу путники прибыли все же в темноте. Ночевать пришлось прямо у ног зеленого бога — лучшего места в потемках не нашли. Но Итшахр, судя по всему, не обиделся. Никаких бед на головы путников не обрушил.
На рассвете к святилищу прибыл караван из двух десятков вьючных лошадей, которых сопровождали около полусотни слуг. Они споро начали разворачивать уже знакомое Олегу действо: жаровни по краю площадки, полог, полотняные стены. Работали спокойно и уверенно. Где-то через час подъехали еще путники — жрец, трое молодых служителей. Они принесли и поставили возле алтарной стены странное сиденье — похожее на кресло с подлокотниками, но со спинкой, сильно откинутой назад, и с желобком от верхней части влево. Оставалось удивляться, когда только Аркаим успел все так тщательно приготовить.
Полыхнули жаровни, пространство под пологом начало быстро прогреваться. Еще бы — двадцать треножников на столь малый объем. На кресле служители разложили принесенные из воинского лагеря бурдюки с горячей водой — похоже, мудрый Аркаим подумал и об этом.
Наконец приготовления были закончены. Двое молодых служителей замерли у стены, справа и слева от ног Итшахра, — пожилой жрец встал за спинкой кресла.
— Ступайте все! — взмахнул руками мудрый Аркаим. — На священном обряде открытия врат не должно быть посторонних!
Смолевники из охраны, слуги, Любовод и Ксандр вышли. Олег упрямо остался. Но правитель, видимо, и не ожидал от него столь большой скромности, а потому промолчал.
— Всесильный Итшахр! — медленно подошел к алтарной стене чародей. — Мы, возлюбленные дети твои, склоняемся пред проснувшимся богом мира, обретшим силу и подошедшим к вратам. Мы, возлюбленные дети твои, ждем тебя здесь, молим о радости свидания и готовимся открыть врата мудростью, волею и ключом своим.
Все это было торжественно, величественно, исполнено радости — но в поведении присутствующих ведун совершенно не ощутил беспокойства, и это неприятно кольнуло его в душу.
— Возлюбленная наша сестра, — повернулся к невольнице мудрый Аркаим. — Спрашиваю тебя: добровольно ли и с радостью ты становишься ключом к вратам бога Итшахра?
Урсула повернула голову к Олегу. Он кивнул.
— Да, — тихо ответила рабыня.
— Сними с себя эти одежды, сестра. Для праздника открытия врат Итшахра нужны праздничные одежды.
Девушка послушно обнажилась, старенький жрец поднес ей груду золотых колец, потянул за крупные рубины сверху — и одеяние вдруг развернулось в длинную кольчугу, сплетенную из золотых колец, украшенную множеством самоцветов, золотых накладок и дисков.
«Да, с такого платья кровь отмоется без труда, — отметил Олег. — На тряпье, что ли, экономят?»
Урсула неуклюже одевалась, и Середин опять удивился спокойствию и торжественности Аркаима и служителей. Время уходило, но никого это не беспокоило. Так ли должны вести себя люди, к столице которых именно сейчас подступает безжалостный враг? А что, если Раджаф окажется более быстрым и решительным? Что, если Итшахр не успеет остановить его до момента падения города?
Олег вспомнил, что ни Раджафа, ни его войска он, вообще-то, не видел. Не видел горящих мертвых городов, посланников из селений, узнавших о беде, не видел ровным счетом ничего! Даже дымов на горизонте! Дымов от полыхающих городов…
— Неужели обманул? — одними губами прошептал ведун.
— Возлюбленная сестра! Второй раз спрашиваю тебя, добровольно ли и с радостью ты становишься ключом к вратам бога Итшахра?
Девушка опять повернула голову к Олегу. Он кивнул.
— Да, — еще тише, чем в прошлый раз, ответила она.
«А ведь как удобно! — понял Середин. — Несколько слов, пара громких панических выкриков — и я сам, своими собственными руками привел Урсулу на алтарь бога мертвых. И даже уговариваю ее соглашаться и вести себя спокойно и красиво».
— Всесильный Итшахр! — воздел руки перед идолом мудрый Аркаим. — Мы, возлюбленные дети твои, склоняемся пред проснувшимся богом мира, обретшим силу и подошедшим к вратам. Мы, возлюбленные дети твои, ждем тебя здесь, молим о радости свидания и готовимся открыть врата мудростью, волею и ключом своим.
«А что, если война все-таки идет? Если это правда, и сейчас мертвые сотни штурмуют стены, врываются в дома, режут детей и женщин, младенцев и стариков? И проведенный правильно, с точностью до последней мелочи, обряд единственно и сможет остановить их гибель, оборвать кровавую бойню, прервать войну?»
— Возлюбленная сестра наша! Третий раз спрашиваю тебя, добровольно ли и с радостью становишься ты ключом к вратам бога Итшахра?
Невольница опять скосила глаза на Середина.
«Так обманывает он или нет? Война кипит — или выдумана? Гибнет кто-то, кроме Урсулы, или это все блеф?!»
Ведун кивнул.
— Да, — еле слышно выдохнула девушка.
— Садись на это ложе, сестра. Да, и откинься назад.
Рабыня откинулась, и ее горло оказалось как раз над тем местом, откуда начинался желобок. Олег поймал ее затравленный взгляд.
— Всесильный Итшахр! Во имя единения миров наших! Во имя исполнения предначертания нашего! Во имя открытия врат!
Мудрый Аркаим высоко занес обсидиановый жертвенный нож. Олег тоже рванул саблю, кинулся вперед — и нож звонко клацнул о подставленный под него клинок.
— Ты что творишь, чужеземец? — как-то даже растерялся правитель.
— Верить можно лишь тому, что удается пощупать, мудрый Аркаим, сражаться за то, что понимаешь, и любить то, что не любить невозможно. Из всего, творящегося вокруг, я понимаю только одно, мудрый Аркаим. Я не хочу, чтобы она умирала.
— А-а-а-а!!! — Чародей с места сорвался в свою стремительную «мельницу», напирая на врага, и Олег еле успевал отмахиваться, два раза подряд едва не потеряв клинок, зацепленный рукавом.
Стоявший слева у стены служитель, увидев нападение на хозяина, вытянул спрятанный в поясе нож, ринулся на помощь. Но ведун атаку заметил, отпрыгнул на шаг назад, саблей подсек руку с ножом и толкнул противника вперед, прямо на правителя. Несколько мгновений — и человек превратился в разлетающиеся клочки мяса. Но мгновения — это жизнь. Олег успел отскочить к жаровне, метнуть ее в Аркаима, потом вторую, третью. Чародей, отмахиваясь, наступал, но после десятого треножника все ж таки металла, огня и углей стало для него слишком много. Он остановился, тяжело дыша — Середин, используя момент, перемахнул святилище, схватил Урсулу, сдернул с жертвенного кресла и прижал к себе, выставив вперед саблю.
— Проклятие Итшахра! Почему же ты мне все время мешаешь, чужеземец? Почему ты все время попадаешься у меня на пути? Откуда ты вообще взялся на мою голову?!
— Я, мудрый Аркаим, может быть, специально родился, чтобы оказаться на твоем пути. Специально учился колдовству и умению драться, чтобы в последний миг остановить тебя… Тебя… Те…
Сабля в его внезапно ослабшей руке опустилась. Урсула, больше не сжимаемая в объятиях, отступила в сторону.
Ведун минуты три стоял молча и смотрел перед собой, прежде чем в достаточной мере осознал, что находится на лестничной площадке панельного пятиэтажного дома. Яркий лунный свет падал на гексаграмму, вычерченную из двух треугольников. В нижнем, «магическом», еще горели три свечи. Верхний, естественно, был «чистым».
Медленным движением он заученно опрокинул свечи, отчаянно роясь в памяти. Когда же это было? Кажется, пять лет назад. Пять лет! Нет, какие пять лет? Вот же, свечи еще не догорели! Значит, всего мгновение?
С чего же все начиналось? Он приготовил магические мелки, формулу, фигуру. Он вроде бы хотел узнать, ради чего корячится, посещая военно-исторический клуб старика Ворона. Помнится, Ворон же его на это дело и подбил. Он все приготовил для заклятия мертвого змея — оно же заклинание Велесовой книги, прозванное «ум на халяву», — произнес заклинание с вопросом…
«Ты, птица алая, достань из сундука книгу Велесову, — пробормотал он тогда последние слова, — спроси книгу… Спроси, зачем нам знание колдовское да умение ратное?»
А что он ответил минуту назад мудрому Аркаиму?
«Специально учился колдовству и умению драться, чтобы в последний миг остановить тебя перед открытием врат…»
Вот, значит, и все. Он задал вопрос, он получил ответ — заклинание закрылось, он оказался дома.
— Ква, — подвел итог размышлениям Олег.
— Мы попали в мир мертвых, господин?
— Вот это ква… — Середин отчаянно попытался сообразить, невольница действительно перескочила сюда вместе с ним или это всего лишь небольшой глюк, который скоро пройдет? Потом опустил взгляд на себя. Он был в бобровом налаткике, меховых штанах и войлочных сапогах с кожаной подошвой. Похоже, заклинание вернуло его в одежде, а также со всем добром, что было при нем. Как с вещами закинуло туда, так же вернуло и обратно. Если это верно, то Урсула никуда не денется. Держал он ее крепко, никаким колдовством не оторвать.
— Только камень… — Она провела пальцами по крашеной стене, по ступенькам. С интересом потрогала перила. — Тут будет жестко спать, господин. И холодно. А почему ты умер? Тебя тоже убил мудрый Аркаим?
— Так, ключа у меня, конечно, нет… Не помню, запирал я замок или нет? Идем… — Он растер ногой колдовской рисунок, подобрал свечи, сбежал на площадку, толкнул дверь. Она открылась. Значит, обошлось. Он завел за собой рабыню, защелкнул замок.
— Это ты, Олежка? — спросили из большой комнаты.
— Да, мама. Чего не спишь?
— Фильм интересный.
— Угу… — Ведун открыл дверь в свою комнату, толкнул туда Урсулу, вошел следом. Указал ей на стул: — Садись. И помолчи, очень прошу…
Он скинул налаткик прямо на пол, расстегнул пояс, ногой задвинул саблю под кровать. Вытянул верхний ящик стола, нашел атлас автомобильных дорог.
— Так, Каим тут есть? Фигушки. Ну это понятно. Тогда посмотрим по рекам, они-то никуда не делись. Ага, вот и он, пуп земли, перекресток миров, середина мира.
Место, из которого реки текли в разные стороны: Урал — в Каспий, Кама — в Волгу, Тобол — в Северный Ледовитый океан, — находилось примерно посередине между городами Миассом и Белорецком и закрывалось на карте подушечкой мизинца. Что интересно, селений так не появилось до сих пор. По реке Урал Олег скользнул пальцем вниз.
— Так, это, получается, Большой Каим, а граница между землей отверженных и Каимом это… Сакмара. Зело выше Оренбурга. Башкирия, кажется…
Он закрыл атлас, вышел из своей комнаты, постучал в мамину:
— Раз ты все равно не спишь, дай мне энциклопедию взглянуть, на букву «Б».
— Заходи, бери.
Середин толкнул дверь, шагнул к книжной полке.
— Боже мой, на кого ты похож! Ты со своим клубом скоро совсем одичаешь! Как тебя милиция не арестовала? Прямо снежный человек. И пахнешь, как горилла. В душ бы лучше сходил.
— Сейчас, — вытянув нужный том, Олег вернулся к себе, принялся листать страницы. — Башкими, Башкин, Башкирия… Ла-ла-ла… Вот, исторический экскурс. Первые упоминания о башкирах относятся к девятому-десятому векам. В тринадцатом веке территория Башкирии захвачена монголо-татарами. В середине шестнадцатого башкиры приняли русское подданство на основе соглашения с Иваном Грозным. В результате вхождения Башкирии в состав Русского государства в крае прекратились феодальные междоусобицы, начали устанавливаться хозяйственные и культурные связи между башкирами и русскими переселенцами. Русское правительство гарантировало сохранение за башкирами занимаемых ими земель… Дальше неинтересно. Вот так, девочка. Похоже, ничего у нашего мудрого Аркаима не выгорело, ничего про каимцев в истории не упомянуто. Скажу больше. Кажись, два братика в своей сваре так разорили родные земли, что там вовсе никого из каимцев не осталось. Пришли новые люди и принесли новые имена.
Он захлопнул томик, понес его обратно.
— Олег, не обижай меня. Стыдно, право слово. Я же просила тебя принять душ!
— Я туда и иду, мама. — Он вернул том на полку. — Просто хотел взять чистое белье и одолжить твой халат.
— Халат-то зачем?
— Холодно…
У себя в комнате он стянул штаны и сапоги, потом снял с невольницы золотую кольчугу, накинул ей на плечи халат, повел за собой.
— Забирайся туда, — указал он на ванну, задернул занавеску, пустил из крана воду, настроил, переключил рычаг и полез вслед за Урсулой.
— Она теплая, господин! Сверху теплая вода течет!
— Я знаю…
Олег снял с крючка мочалку, сунул под воду. Он не испытывал иллюзий по поводу того, что рабыня быстро разберется среди мыл, шампуней и гелей, а потому решил для начала помыть ее сам.
— Какая странная стена, — погладила она кафель ладошкой. — Как же ее так отполировали? Красиво. Тепло. Хорошо быть мертвым, правда, господин?
— Должен тебя огорчить, — выдавил на мочалку гель Середин. — Ты совершенно жива. И пребудешь таковой еще очень долго.
— Откуда тогда вот это все… странное и невероятное?
— Тебе ли удивляться, девочка? После всего, чего ты насмотрелась за последний год.
— Если я жива — значит ворота Итшахра не открылись? Мир мертвых не соединился с нашим, бог не пришел, мертвые остались мертвыми, война не остановилась…
— Успокойся. Я думаю, Аркаим нас просто обманул. Никакой войны не было. Он придумал это, чтобы убедить нас добровольно принести тебя в жертву. Так что радуйся. Мы смогли спастись в самый последний момент.
— Да? Но у него во дворце все равно было хорошо. И самоцветы. Жалко, они так и остались там.
— Не жалей. Мы бы все равно не получили ни одного камушка.
— Почему, господин?
— Если про нападение Раджафа нам сказали правду, в чем я сильно сомневаюсь, все сокровища достались бы ему. Если нет — то, принеся третью жертву, Аркаим убил бы нас и оставил сокровища себе. Зачем ему отдавать такое богатство каким-то бродягам? Он поражал нас своей щедростью, чтобы мы доверились ему, чтобы трудились на него. Он ведь понимал, что зимой мы все равно никуда из Каима не денемся. Сказал, что сундуки самоцветов наши — но на деле собирался выполнить все жертвоприношения еще до ледохода. И все, мы ему больше не нужны. Можно топить в проруби. Бесплатно и без хлопот. Зачем делать из нас врагов, если можно посадить на такой поводок, чтобы мы сами себя и сторожили, и защищали, и на алтарь легли? Да еще и брата его за просто так разгромили! Подними руки, я тебя намылю.
— Все равно жалко, — послушно вскинула локти Урсула. — Ведь мы могли бы открыть врата Итшахра, соединить мир мертвых и живых, сделать его общим. И тогда все мертвые стали бы живыми.
— И в этом я тоже сомневаюсь.
— Почему?
— Пока я был там, в вашем мире, я воспринимал слова пророчества точно так же. Но у разных времен разные оценки. Вернувшись сюда, я сразу вспомнил очень о многом, что вам, к счастью, неведомо. Понимаешь, наши мудрецы придумали такие бомбы, что, если бросить на город всего одну, он превратится в обгорелую яму. А несколькими такими бомбами можно уничтожить целую страну. Начав войну такими бомбами, можно за один час сделать землю еще более мертвой, нежели мир мертвых бога Итшахра. Еще у нас придуманы такие хитрые… запахи — чесночный, ореховый. Если распылить его в чужой стране, там умрет все живое. А если начать запахами воевать, умрет все живое на земле. Еще мудрецы приучили лихоманок нападать на чужие города. Если начать воевать ими, то все живое умрет от болезней. Поэтому не нужно говорить об открытии врат Итшахра и соединении миров. Это будет означать не то, что мертвые станут живыми, а то, что живых не останется нигде. И будет единый мир под властью единого бога. Но этот единый мир станет самым мертвым миром из всех возможных.
— Неужели вы воюете таким оружием, господин?
— Нет, что ты, Урсула. В нашем мире есть одна-единственная страна, которая применила все эти виды оружия против людей. Но даже она не смогла истребить жизнь на планете. И теперь я знаю почему. Чтобы открыть врата Итшахра и соединить миры живых и мертвых в единое целое, нужно принести третью жертву. А я этого никогда и ни за что не позволю. — Олег чуть наклонился и поцеловал девушку в лоб. — Теперь давай немного помолчим, Мне нужно подумать кое о чем, куда более важном, нежели спасение жизни на нашей планете.
— О чем же ты мыслишь, господин?
— О том, что я скажу про тебя своей маме, когда мы вместе выйдем из ванной.

Александр Прозоров
Возвращение

Согдианский змеевик

Тонко пискнул будильник, готовясь заорать во всю свою электронную глотку, но Середин повернулся на бок и привычным движением прихлопнул кнопку, не дав ему начать пронзительно-занудную арию. Олег откинулся обратно, сладко зевнул, потянулся и открыл глаза. Над ним, совсем рядом, белел гладкий и чистый, с мелкими черными крапинками, ровный бетонный потолок. Ведун снова зевнул, закрыл глаза, передернул плечами. За минувшие пять лет уже много, много раз перед рассветом ему мерещилось, что он просыпается дома, в мягкой, уютной, безопасной постельке, у окна с двойными прозрачными стеклами, недалеко от ванны с холодной и — хочешь верь, хочешь нет — горячей водой. Рядом с кухней, где есть газовая плита, микроволновка и холодильник; рядом с теплым и совсем не пахучим туалетом, имеющим водяной смыв и не поросшим «китайским снегом». Но наваждение проходило так же, как появлялось, и он опять оказывался то на шкуре рядом с догорающим костром, то на топчане в детинце или на полатях в гостеприимной крестьянской избе. Ничего не поделаешь — судьба.
Олег Середин тихонько фыркнул, почесал кончик носа и снова открыл глаза. Над ним, совсем рядом, белел гладкий и чистый, с мелкими черными крапинками, ровный бетонный потолок. Знакомый, хорошо различимый, почти осязаемый. Ведун недоуменно скосил глаза в сторону. Там стояли шкаф, стул с рубашкой и джинсами. Слева — стол с лампой и несколькими справочниками, черный тубус с насаженным на него мотоциклетным шлемом. Дальше, у самой двери, валялся пояс с вытершейся за время странствий поясной сумкой, саблей и двумя ножами.
Олег рывком сел на постели, еще раз огляделся.
Да, это была его комната! Его стол, его шкаф, его будильник. Даже его тапочки.
— Значит… — медленно приходя в себя, пробормотал он, — мне все это приснилось? Упыри и богатыри, Аркаим с Раджафом, князь Владимир и рабыня с разноцветными глазами? Приснилось! Ну, надо же, как натурально все пропечаталось! Драки, ладьи, дороги девятого века, золото и кольчуги… Приснилось, значит? Всего лишь приснилось…
Он облегченно перевел дух, поднялся, повернулся лицом к постели, собираясь застелить ее покрывалом… И вздрогнул от неожиданности: вытянувшись вдоль стенки и сдвинув одеяло к ногам, там тихо посапывала юная женщина. На стуле под окном лежал мамин халат, из-под него янтарно поблескивала золотом тонкая вязь церемониальной кольчуги.
— Это тогда кто? — облизнул мгновенно пересохшие губы молодой человек.
Память тут же услужливо подсказала: Урсула, его рабыня, торкская невольница, подаренная ему муромскими дружинниками в благодарность за надежно заговоренную броню. Пленница с разноцветными глазами, синим и зеленым. Ритуальная жертва, что едва не раскрыла врата Итшахра, могучего зеленого бога, повелителя царства мертвых, когда-то очень давно поссорившегося с прочими богами Каима. Вчера вечером — а точнее, десять веков назад — послушание этой девчонки едва не уничтожило весь земной мир.
— Вот проклятье! Значит, это был все-таки не сон… — В голове Олега вихрем пронеслись воспоминания о заклятии Белеса, о купце Любоводе и кормчем Ксандре, о войнах в приволжских степях, о Таврии и берегах Урала, о Верее, о князьях и боярах, о навках и берегинях. — Значит, не приснилось… Ладно, потом разберемся. Если уж мы все равно спасли мир, то теперь главное не опоздать на работу.
— Ты что-то сказал, мой господин? — вяло, одними губами, переспросила Урсула.
— Сейчас… — почесал в затылке ведун. — Как туалетом пользоваться, я тебе вчера показал, воду тоже открывать и закрывать умеешь… В общем, за один день не пропадешь. Из квартиры не выходи! Хотя у тебя все равно никакой одежды нет. С мамой моей поссориться не вздумай! А то будет нам обоим полнейший сектым… Все, я побежал.
Наскоро одевшись, Середин снял с пояса саблю, опустил в тубус, сунул под мышку шлем, вышел из комнаты, плотно притворил дверь и, мысленно вознеся молитву Сварогу, постучал в соседнюю, большую комнату:
— Мама, ты уже встала?
— Поспишь тут с тобой. Бродишь полночи как лунатик, — сварливо отозвались из-за двери.
Олег вошел, сдвинул простыню, присел на край дивана, наклонился к матери, поцеловал:
— С добрым утром, мам.
— Чего это ты такой ласковый? — с подозрением прищурилась женщина. — Опять до получки не рассчитал?
— Не знаю, не помню уже, — отмахнулся Середин. — Ты понимаешь… Ну, в общем… В общем, у меня там девушка в комнате спит. Не пугайся…
— Какая девушка? — С матери мгновенно слетела сонливость, она попыталась встать.
— Урсула ее зовут. Ну, мне на работу пора. Вечером объясню. — Олег поднялся, деловито натягивая шлем, и выскочил наружу.
По крайней мере, с одной проблемой он частично разобрался. А вечер… До вечера всякое может произойти. Теперь нужно вспоминать, как в этом мире жить полагается.
Мотоцикл стоял там, где был оставлен пять лет назад — возле стены дома, у водопроводной трубы…
— Тьфу, не пять лет, — опять спохватился ведун. — Всего лишь со вчерашнего дня. Так что, надеюсь, аккумулятор не сдох.
Двигатель завелся с первого толчка. Олег оседлал своего железного друга, проверил, как ходят рычаги, ткнул педаль тормоза, включил передачу. Руки и ноги навыка не растеряли, знали, как управляться с двухколесной техникой — нужные рычаги и педали находили сразу. Середин легко выкатился на пешеходную дорожку, с нее — на дворовый проезд и вскоре дал полный газ по широкой улице.
Гладкий асфальт, камни бордюра, ровно стриженые кусты по краю газона, дома вдоль проспекта; прохладный сильный ветер, бьющий в лицо, горьковатый запах резины, шумы большого города — все было таким знакомым, реалистичным… и в то же время неправдоподобным. Олег никак не мог отделаться от ощущения, что находится в затянувшемся сне, готовом оборваться в любой момент. Достаточно открыть глаза — и он снова окажется верхом на верном скакуне, на утоптанной до каменной твердости узкой лесной дороге, с саблей на боку и щитом на луке седла.
Ощущение неправдоподобности не покидало его весь день: и когда Олег здоровался с мастером смены, удивленно хмыкнувшим при взгляде на его узкие усы, что волшебным образом выросли за выходные дни, с пятницы до понедельника; и когда включал электрический наддув горна — надо же, никаких мехов! И когда кидал в самый жар каменный уголь — это вам не береза, пережженная под слоем дерна, этот горит так горит, сырое железо и расплавить может! Понимание реальности начало возвращаться лишь после того, как он тщательно проковал несколько рессорных полос для директорской «Волги», сделал одному из водителей лопатку из арматурного прута, а главное — после того, как в обеденный перерыв сунул в пламя горна свой верный клинок и аккуратно прошелся по режущей кромке, выправляя зазубрины и сколы. Выщербилась за минувшие пять лет каленая легированная сталь, поизносилась в схватках и сражениях. И хотя берег он саблю как мог, по доспехам старался не рубить, парировал удары плоской стороной, с мечами пытался не скрещивать — разве в ратном деле убережешь оружие от столкновения с вражеской сталью? Там по кромке ударили — скол, здесь — зазубрина. Окантовку под клинок подставили — режущая кромка на длину ладони выкрошилась. Так что очень кстати он в свою кузню попал, самое время подлечить верное оружие. Где проковать, где наварить, где подровнять.
«А ведь Аркаим у меня еще и кистень стырил, — опустив нагретый добела клинок в воду, вспомнил ведун. — Или это был Раджаф? Не помню. Но все равно новый делать придется. Что за русский человек без кистеня? Крест тоже сгинул бесследно, другой покупать и святить нужно. И зелья знахарские полным комплектом надо восстановить. Мало ли, пригодятся? Пожалуй, вместо мха и порошка из цветков календулы можно просто стрептоцида в туесок насыпать, а вот змеиную шкурку, куриную слепоту и перо дикой птицы придется поискать — без них ни морок организовать, ни глаз отвести не получится. И еще цветок незабудки, мышиный хвост, конскую или крысиную шерсть, скорлупу, иглу с тремя нитками… Да, изрядно меня каимцы обобрали».
Как ни смешно, но несмотря на многократные попадания в плен к воинам то одного, то другого брата, деньги в поясной сумке не единожды обысканного ведуна остались: серебряные и золотые монетки разных земель, через которые довелось пройти или проплыть Середину за последний год. В землях Каима люди расплачивались за товары стекляшками, похожими на бисер, а потому металлические кругляшки никого из туземцев не заинтересовали. Только их и нашел у себя Олег, когда клал в сумку права и техпаспорт. Все прочие припасы, даже огниво, остались там — в далеком прошлом.
Разум пытался напомнить, что здесь, в двадцать первом веке, на улицах нет ставших уже привычными опасностей: всевозможной нежити, лесных татей; что теперь не нужно бояться холода, голода или жажды. На каждом углу ларьки с питьем всех сортов, от лимонада до джин-тоника, магазины забиты едой, только плати, дома есть газ и электроподжиг, порядок охраняется милицией, а нечистая сила осталась только в сказках и кино… Но въевшиеся в кровь инстинкты одинокого бродяги брали свое. Пустая поясная сумка вызывала в душе легкую перманентную панику.
— Зажигалку надо бы купить, — отметил для себя Середин. — Даже три. Мало ли огонь вдруг понадобится? И бензина. Мотоцикл не лошадь, траву вечерком щипать не станет.
Остаток дня, до пяти часов, Олег гнул кронштейны для новых сливов на крытой стоянке. Где-то после пятидесятого крюка к нему закралась мысль, что жить в двадцать первом веке — не самое большое счастье, могущее достаться человеку. После двухсотого ведун с некоторой ностальгией начал вспоминать напавших как-то ночью пятерых волкодлаков. Страшновато было — да. Но хоть не так нудно.
— Правда, за них мне так никто и не заплатил, — вспомнил он неприятный нюанс, когда часовая стрелка наконец уткнулась в заветную цифру. — А здесь зарплата два раза в месяц, и никакого риска. Мягкая постель, телевизор, постоянная крыша над головой. Что еще нужно человеку для нормальной жизни?
Теперь, когда настал момент бросить тяжелый молот и выключить нагнетатель кузнечного горна, мир показался куда более дружелюбным.
— Сейчас бы картошечки жареной! Целую вечность во рту не бывало. И самую большую шоколадину купить. Забыл уже, каков он на вкус. Урсула и вовсе никогда в жизни не пробовала. Ни шоколада, ни картошки, ни газировки, ни чипсов… Скажешь кому — ведь и не поверят! Только сначала крестик куплю. Береженого и Мара стороной обходит. Интересно, где она сейчас? Отзовется, коли позвать?
Ведун тряхнул головой, изгоняя воспоминание о прекрасной, но недоступной Ледяной богине, прихватил из шкафчика полотенце и быстрым шагом отправился в душевую.
Полчаса спустя его мотоцикл затормозил на Зверинской улице, на углу сквера, за которым сияли золотом высокие купола Князь-Владимирского собора.
— Да простит меня Сварог, прародитель рода русского, и братья его, — пробормотал себе под нос Середин, закидывая шлем на плечо и затягивая ремень под мышкой. — Не отрину богов радуницких до часа своего смертного, не предпочту им веры чужеземной. Не ради измены, ради нужды ратной, ради обороны от зла чернобогова и нежити земной в чуждый мир вступаю…
Олег знал, чем станет для него, колдуна и убежденного последователя древних богов, поход в храм распятого Господа — но не ведал иного способа получить самый важный для охотника за нечистыми силами амулет.
— Не оставь меня помощью своей, прекраснейшая из богинь, — волей-неволей призвал он на помощь хозяйку мира за Калиновым мостом. — Ты ведь Ледяная. Выручай…
Мара не откликнулась, никак не показала своего присутствия — но отступать было нельзя, и Середин медленно двинулся к собору. Он перешел улицу, по песчаной дорожке миновал кленовую алею и уже отсюда, почти за три сотни шагов, ощутил струящееся от церкви тепло. Неведомый христианам и просто неверующим экскурсантам жар христианской магии стремился уничтожить его — чужака, чародея, представителя силы, с которой иноземная вера боролась не одну тысячу лет. Испепелить, как испепеляет на искренне верующих все заговоры и порчи, как изгоняет из них бесов и оседликов. На миг ветер от близкой реки принес благодатную прохладную влажность, медовый аромат липы — и тут же исчез.
За сто шагов от церковной паперти жар казался уже совершенно непереносимым, словно ведун наклонился над пылающими в горне углями. Олег застегнул молнию куртки, надеясь хоть чем-то заслонить тело от обжигающего сопротивления вместилища чужого бога, наклонил голову и решительно пересек отделявшую его от ступеней асфальтовую площадку. Самый воздух казался здесь раскаленным, испепеляющим. Легкие не желали впускать его внутрь, дергались в рефлекторных судорогах, вызывающих сухой чахоточный кашель. В этот миг больше всего ему хотелось развернуться и убежать, упасть на траву в тени ухоженных деревьев, раскинуть руки и дышать, дышать, дышать. Намоленный за два полных столетия храм успел скопить огромную силу. Каждый из попадавших сюда прихожан оставлял здесь частицу своей веры и энергетики — а сколько их было за многие и многие поколения смертных? Не счесть! Куда там управиться одинокому колдуну — спалит, как щепку…
И все же ведун собрал свою волю в кулак, чуть прищурился, спасая глаза, сделал несколько быстрых шагов по ступеням, пробежал между дверями, повернул к церковной лавке:
— Кресты нательные есть? Серебряные?
— А как же, брат мой, — кивнула за стеклом совсем молодая женщина в темно-синей кофте, такого же цвета юбке и с туго завязанным на волосах платком. — Вот, по эту сторону лежат…
— Они освящены? — перебил ее ведун, чувствуя себя брошенным в кипящий котел раком.
— Конечно. Как же иначе? Потому и здесь, и…
— Этот сколько стоит? — ткнул пальцем в первый попавшийся Олег.
— Который плоский, с гравировкой? Этот триста восемьдесят. Есть еще похожие, но немного меньше размером. Те триста двадцать будут.
Деньги! Середин совсем забыл, что здесь понадобятся другие деньги… Он торопливо расстегнул сумку, открыл права, техпаспорт. Есть! Три сотенных, полтинники, еще какие-то бумажки. Олег быстро выгреб все, сунул женщине и коротко, из последних сил удерживая себя в руках, выдавил:
— Дайте!
— За триста восемьдесят?
— Да…
— Вы много дали.
— На храм… — простонал ведун. Ему казалось, что глазные яблоки вот-вот закипят и лопнут, как передержанные в печи яйца, а кожа уже вспучивается бесчисленными пузырями.
— Да благословит тебя Господь, — ничуть не удивилась продавщица. — Вот тебе…
Олег сдернул с ее ладони заветный крест и кинулся бежать, уже не думая о том, как выглядит со стороны. Остановился он только у мотоцикла, присел рядом на тротуар и долго пытался отдышаться, опустив голову к самым коленям. Боль медленно отпускала, превращаясь в слабое покалывание, глаза наконец обрели способность различать окружающий мир в резкости, во всех его цветах, из груди ушло жжение будто от налитого туда кипятка.
— Кажется, опять обошлось, — сделал вывод Середин и разжал кулак, чтобы полюбоваться добычей.
Крестик был самый простой: слабо очерченный силуэт распятого человека, уронившего голову с широким венцом, тонкая линия по краю, концы перекладин украшены тремя полукругами. Так себе украшение. Однако таинство освящения наделяло его уникальнейшей способностью, что уже не раз спасала ведуну жизнь.
Олег сдвинул рукав на левой руке, сдунул уличную пыль и аккуратно приложил крестик к запястью. Кожа тут же ощутила слабое тепло. Действует! Освященный крест распознает в нем колдуна и нагревается, пытаясь уничтожить — как несколько минут назад то же самое делал Князь-Владимирский собор. Чем больше нечисти вокруг — тем сильнее нагревается крест. Все очень просто. Никакая нежить, никакая магия не сможет теперь подобраться к Середину незамеченной — маленькое распятье тут же предупредит его об опасности.
— Спасибо Ворону, он придумал, — вспомнил своего учителя ведун. — Интересно, как он там? Злится все еще, наверное. Для него ведь всего три дня после нашей размолвки прошло. Так что, пожалуй, к клубу даже близко не подпустит, старик ясновидящий…
Олег подбросил крестик, спрятал его в сумку, решительно толкнул рычаг кикстартера и снял мотоцикл с подножки. Чтобы там ни думал про него Ливон Ратмирович, а Середин не видел ни его, ни друзей уже целых пять лет.

* * *

Первомайская улица, протиснувшаяся между заводским корпусом «Спутника» и бетонным забором мясокомбината, была тихой и пустынной. Оно и немудрено — единственным зданием в конце полукилометрового переулка являлся ветхий корпус спорткомплекса, уже лет десять лишенного финансирования. Вдобавок, те же десять лет дорогу никто ни разу не латал, и она была покрыта множеством ям, иные из которых выросли до локтя в глубину — посему даже из праздного любопытства случайные легковушки сюда предпочитали не сворачивать.
Затормозив перед дверью, по которой криво ползла выжженная надпись «Остров Буян», Середин перекинул тубус из-за спины в руку, достал крестик, покрутил между пальцами, прислушиваясь к ощущениям.
Тепленький. Странно: на старого Ворона заговоренный крест всегда реагировал, словно на тысячелетнего вампира — разве что не краснел от накала. Может, нет сегодня Ратмировича в клубе? Тогда и беспокоиться незачем, злится он после прошлой ссоры или уже остыл. А с другой стороны — что здесь делать, коли со старым чародеем не перемолвиться?
Дверь внезапно растворилась, на улицу вывалилась веселая компания из двух десятков парней и пяти девушек. Некоторые шли с зачехленными щитами, двое — с длинными мечами, старательно замотанными в тряпки. Видать, какая-то группа закончила занятия. Ведун пожал плечами, спрятал крест и вошел в призывно распахнутую дверь.
— Олежка? Привет! Ну, ты как? Сделал?
— Привет… — После залитой солнцем улицы лица мужчин в коридоре было не различить. Разве что голова показались знакомыми. У того, что пониже ростом, желтовато поблескивала лысина.
Забыл, он всех забыл.
— Так получился заговор-то?
— Не то слово, — криво усмехнулся Середин.
— Слушай, а усы у тебя откуда? В пятницу же, вроде, не было! И вообще, какой-то ты… Другой как будто стал. Матерый какой-то. Обветрился, загорел.
— Это после заговора.
— Чего? — Ребята рассмеялись. — Так смысл нашего учения в усах, что ли, заключается?
— Костя? Стас? — наконец узнал старых друзей Олег. — Сколько лет, сколько зим… Ворон у себя?
— Там он, журналы листает. Вроде, в настроении. Загляни, авось обойдется.
Похожий на румяный колобок — низкорослый, пухленький и круглолицый, — руководитель клуба сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, прихлебывал пиво и с интересом изучал журнал «Техника — Молодежи», успевший изрядно обветшать от возраста. Цифры на обложке свидетельствовали, что отпечатан он был аж в семьдесят пятом году.
— Что, Ливон Ратмирович, веком раньше, веком позже особого значения не имеет? — вместо приветствия усмехнулся Олег.
— Никак, бродяга вернулся? — опустив журнал, склонил голову набок учитель. — Ты ли это, али не ты?
— Да я уж и сам не знаю, — двумя пальцами пригладил тонкие усики Середин. — Может, ты подскажешь?
— Подсказать не подскажу, — Ворон кинул журнал на стол, поставил рядом бутылку, стряхнул соринку с широкого рукава рубахи, — но могу проверить…
С невероятной для старика легкостью он прямо с кресла взметнулся к потолку, перемахнул через стол. Ведун увидел сверкнувший в руке меч, вскинул над головой тубус, закрываясь от первого удара, а когда колдун, приземлившись, на мгновенье замер, удерживая равновесие, — рванул в стороны половинки тубуса, поймал за рукоять вывалившуюся саблю и тут же рубанул учителя по голове. Ножны слетели сами, обнаженный клинок оттяпал уголок от спинки стула — Ратмирович уже перекатился влево, его клинок мелькнул в направлении серединского горла. Ведун шарахнулся назад, зацепил ногой и метнул в старика стул, под его прикрытием кинулся в угол, подхватил с линолеума влажную половую тряпку, одним круговым движением намотал на левое предплечье, а стоявшее рядом ведро опять же ногой швырнул в Ворона. Костя со Стасом, столкнувшись в дверях, шарахнулись в коридор, старик пригнулся, а Олег подхватил с пола половинку тубуса и насадил его на руку поверх тряпки.
Учитель кольнул его снизу. Ведун успел отвести чужой клинок вбок и рубанул сверху — однако верткий старик уже скользнул влево, к столу, изобразил глубокий выпад с уколом в грудь. Середин отмахнул меч в сторону и тут же ударил Ворона поперек живота. Тот откинулся на спину — да так резко, что перекувырнулся через стол и, пригнувшись, побежал вокруг, на ходу бормоча заговор.
— Крест, крест привязывай! — закричал кто-то из друзей.
Старик прямо на глазах растворился в воздухе, стал невидимкой — однако времени привязывать заветный амулет у Олега не было. Он просто сцапал бутылку с пивом, широким жестом махнул ею вдоль комнаты и ударил клинком туда, где темная жидкость не плеснула на стену, а растворилась в воздухе. Невидимый Ратмирович громко ругнулся, зашелестели быстрые шаги. Середин метнул на звук бутылку, потом кольнул следом саблей — но только бесполезно рассек воздух. Зашуршали бумажки на столе, стукнули об пол ноги — ведун выбросил вперед оружие, пытаясь пригвоздить учителя к стене, но попал лишь в листок с правилами техники безопасности. Одновременно к его горлу прикоснулось холодное лезвие, а ласковый голос в самое ухо прошептал:
— Молодец, бродяга, молодец. Два раза чуть не зарезал своего любящего пе-да-го-га. — Ворон хорошо слышно перевел дух. — Молодец. Можно подумать, лет десять каждый день тренировался.
— Не десять, а пять, — поправил Олег. — И не каждый день, а от силы раз в десять суток. Но зато в моей школе никто не ставил троек. Середнячкам просто отрезали головы.
— Результативная методика.
Клинок перестал давить Середину на горло и медленно уполз в сторону. Из воздуха появилась рука Ворона, потом плечо. Проступая из ничего, как изображение на упавшей в проявитель фотобумаге, учитель прошел по комнате, остановился у стола, выдвинул ящик, бросил в него меч, не глядя махнул рукой над столом, потом, с некоторым недоумением, еще раз, сплюнул, дотянулся до холодильника, открыл и снял с дверцы непочатую бутылку «Оболони».
— Очень эффективная. Вот только отсев слишком большой получается. Будешь, бродяга?
— Я за рулем… — Олег подобрал ножны, спрятал саблю и пнул ногой крышку картонного цилиндра. — Хана тубусу.
— Бывает, — довольно улыбнулся старик. — И что ты теперь сделаешь?
— Морок наводить придется. Чтобы прохожие ее не видели. И гаишники. А то ведь на каждом углу стопорить будут.
— Вот и правильно, — похвалил Ворон, открывая бутылку о край стола. — Коли знанием владеешь, пользоваться им надобно, а не за картонки прятаться. Так что, бродяга? Мыслю я, ведомо тебе ныне, зачем чародейство и дело ратное изучать надобно?
— Получается, чтобы ворота Итшахра запертыми оставить?
— Это уж каждому свое… — задумчиво прихлебнул пиво старик. — Стало быть, на последних каимовцев ты в скитаниях набрел? Убил?
— Нет. Жертву увел, без которой бога мертвых не выпустить.
— Какого бога? — недовольно сморщился Ворон. — На Руси боги! А то — бесы злобные. Ишь, землю нашу отчую мертвецам своим отдать порешили!
— Подожди, Олежка, — встрял в разговор худосочный Костя. — Это вы про заклинание? С ним что-то случилось? Ты куда-то пропадал? Это оттуда усы выросли?
— Не рассказывай им, — покачал головой Ливон Ратмирович. — Пусть сами попробуют.
— Жалко мужиков.
— Ничего, не пропадут. Семь лет учатся. Пора экзамен сдавать. Ты ведь не пропал?
— А что там было? — подал голос Стас.
— Много было, — развел руками Середин. — За вечер всего и не рассказать.
— Ну, хоть в общих чертах! — взмолились оба.
— В общих чертах я вам так скажу, — вальяжно раскинулся в кресле старик. — Много у меня учеников через руки прошло. В иные года хорошо учились, в иные не очень, а порой и вовсе никто не интересовался, да еще и карами за уроки грозили. Однако же в сии годы дело развернулось неплохо. Мыслю, тысячи три-четыре людишек к нам в клуб заглянули. Из всех токмо вы трое удачливы и в ратном деле, и в чародействе оказались, и леностью не страдали, каковая любой талант сгубить способна. Токмо вы трое черту последнюю перейти способны, силу полную обрести, над миром подняться. А покуда шага последнего не сделаете, так школярами и останетесь.
— И что там, за чертой? — поинтересовался Костя.
— Вам понравится, — пообещал Ворон. — Там хорошо… Правда, бродяга?
Ведун тактично промолчал.
— Но ведь ты там ничего не потерял? Только приобрел!
— Почему не потерял? — пожал плечами Середин. — Кистень мой пропал. Серебряный. Прибрал кто-то… Чтоб на них Медный страж обозлился.
— О! Кистень! — вскинул палец Ливон Ратмирович. Он наклонился к столу, дернул к себе ящик: — Вы гляньте, чего я тут на дикой свалке за мясокомбинатом нашел. Видать, музей какой-то или театр ремонт делал и люстру выбросил…
Руководитель клуба высыпал на столешницу, поверх журнала, с десяток сверкающих гранями то ли стеклянных, то ли хрустальных капелек. Причем довольно увесистых — граммов по двести-триста. Как раз вес обычного боевого кистеня. Возле острых кончиков в украшениях были проделаны сквозные отверстия для крепежа.
— Вот. Шнурок шелковый продеваешь — и хоть завтра в сечу, — довольно предложил Ворон. — Красиво и удобно.
— Так хрупкие же… — неуверенно пригладил лысину Стас. — Стекло.
— Это оно, когда в окне, хрупкое, или в бутылке, — прихлебнул пиво старик. — А коли шаром сделано, так иной камень стеклом разбить можно. Особливо, если закалить. Так ведь, бродяга?
— В горне размягчить можно, да в воду. Но помнется, когда расплавится. Оно ведь мягким будет. Форму нужно делать специальную. Ладно, попробую.
Он забрал со стола сразу три «капельки» и сунул в поясную сумку. Костя привстал у дверей на цыпочки и попытался заглянуть внутрь:
— А чего ты от этого заклинания приобрел, Олежка? Только усы?
— Не только, — улыбнулся Середин. — Еще кое-что приобрел. Разноцветное. С синим и зеленым глазами.
— Что-о-о?! — Ворон поперхнулся пивом и закашлялся, роняя на стол коричневатую пену: — Что?! Ты притащил ее с собой?
— Я не хотел… — прикусил губу Олег. — Так получилось.
— Ты с ума сошел?!
— Зато я смог забрать ее у Аркаима.
— Ты чего, совсем ума лишился?! — Старик, качнувшись вперед, звучно постучал себя бутылкой по лбу. — Ты понимаешь, что она способна уничтожить весь наш мир?! Стереть всю землю в порошок?!
— Она тут вообще ни при чем, Ливон Ратмирович! Она всего лишь жертва. Открыть врата Итшахра хотел Аркаим.
— Пока она жива, это всегда может сделать кто-то другой!
— Не может, — покачал головой ведун. — Для этого нужно знать, на каком алтаре приносились первые жертвы, владеть книгой Махагри, быть каимцем и заполучить Урсулу.
— Мужики, — кашлянул Стас. — А по-русски вы говорить не пробовали?
— Ты играешь с огнем, бродяга, — покачал головой старик. — Ох, каким огнем… Ладно бы собой одним рисковал. А то весь мир разом спалить можешь.
— Подожди, Ливон Ратмирович, — заметил странность Олег. — Так ты чего — знал? И про каимцев знал, и про книгу, и про Урсулу? Почему же не предупредил?
— Да чего я знал? — Ворон откинулся на спинку кресла и вылил себе в рот последние капли «Оболони». — Слышал от персидских магов про эту легенду. Что живут два брата-каима, которые мечтают отдать нашу землю мертвецам, и что для этого им нужна девственница с разноцветными глазами. И что случится это в год шеститысячный с чем-то от сотворения мира. Срок миновал, земля уцелела. Все облегченно вздохнули и стали жить дальше. Пророчества там были хитрые, вполне могли и не совпасть.
— Совпали, Ливон Ратмирович, совпали… — Середин полувытащил саблю, вогнал ее обратно и присел на край стола. — Ты же знаешь, пророчества всегда исполняются. Просто их смысл становится понятен только после исполнения… Ты вот что… Скажи, Ливон Ратмирович, а как там братья? Что с ними после моего исчезновения случилось?
— А я откуда знаю?
— Я думал, ты знаешь все… учитель.
— Я выгляжу таким многомудрым? — довольно ухмыльнулся старик, потянулся к холодильнику и достал еще бутылку. — Увы, бродяга, я много чего не знаю. Не знаю, сколько зубов у нильского крокодила, сколько букв «Л» пишется в слове «Тал-л-л-лин», сколько игроков в команде «Зенита». Никто не знает всего, бродяга. И уж тем более не знает того, чем никогда не интересовался. Сам подумай, Олежка, зачем мне эти каимовцы сдались? Ну, жили два брата… И леший с ними!
— Хорошее, похоже, заклинание Олег испробовал, — оглянулся на Костю Стас. — Вон сколько впечатлений. Может, и нам попробовать?
— Пулемет с собой возьмите, — не удержался от совета Середин.
— А ты брал?
— Нет. И горько потом раскаивался.
— Перестань их пугать, бродяга! Не то так по эту сторону и останутся.
— И правильно сделают. Поеду-ка я домой, Ливон Ратмирович. У меня там новоявленное сокровище на пару с мамочкой целый день взаперти сидят. Боюсь, всю посуду уже перебили. Сам знаешь, каково двум женщинам в одной берлоге. Я ведь поздороваться просто хотел, на тебя посмотреть. Ты это или не ты?
— Ну, и что решил, бродяга?
— Как ты мог узнать меня, Ратмирович? Не сейчас. Там, у Мурома… Ведь ты тогда увидел меня в первый раз!
— Тебе сказать правду, бродяга? — прищурился Ворон. — Быть посему, скажу. Все дело в том, что ты все еще ученик, а я учитель. Вскоре ты узнаешь немало нового и сам сможешь на все ответить. К тому же, мы ведь еще увидимся. И не раз. А покамест деньков пять тебе можно отдохнуть. Заслужил.

* * *

Что больше всего удивило Олега, когда он открыл дверь — так это тишина в доме. Тихонько мурмулил на кухне холодильник, приглушенно бормотал телевизор, прерываемый редкими смешками. Стараясь двигаться бесшумно, Середин снял ботинки, скользнул к себе в комнату. Положил шлем на стол, расстегнул ремень, спрятал саблю под постель, потом прокрался к большой комнате, осторожно толкнул дверь.
Ну да, само собой! Мамочка перелистывала альбом, отпуская слышные только Урсуле замечания, невольница сидела рядом, поджав ноги, все еще одетая только в легкий халатик.
— Господин! — первой заметила его рабыня, спрыгнула с дивана и кинулась на шею. — Тебя так долго не было, господин!
— Я и не заметила, как ты вернулся, сынок. — Мама захлопнула альбом, поднялась: — Постой, Олег, да что с тобой такое? Ты чего, устал? Усы откуда-то взялись… Утром же еще не было! Приклеил, что ли?
— Как же не было? Я уже две недели их ношу! — не моргнув глазом, соврал Середин. Что еще оставалось делать?
— Перестань паясничать! Я же твердо помню, что еще утром их у тебя не было!
— Сама подумай, мама. Не могли же они у меня за один день вырасти?
— И вообще вид у тебя какой-то усталый. Славно на пять лет разом старше стал. Небось, опять в клубе три часа со своими игрушками прыгал? И это после целого дня в кузне! Отдыхать тебе надо больше, а то сгоришь у меня, как свеча. Знаешь, во сколько лет балерины на пенсию выходят? А они куда меньше твоего трудятся.
— Ерунда. Высплюсь — утром буду, как огурчик.
— Знаю я, как ты выспишься, — стрельнула глазами в сторону Урсулы женщина. — Девочка, ты посиди пока, «Убойный отдел» посмотри. Мне с сыном нужно поговорить.
— Слушаю, госпожа, — склонила голову невольница и юркнула обратно на диван.
— Я же просила, Урсула. Не надо никакой госпожи. Просто мама.
— Мама?! — передернуло Олега. — Почему «мама»?
— У нее с именем-отчеством никак не получается. — Женщина увлекла сына в коридор. — И про себя ничего не говорит. А что говорит, того я не понимаю. Ханство, дворец, купцы, война. Ерунда какая-то. Но на тебя чуть не молится! — Матушка понизила голос. — Тебе повезло, обормот, ох, повезло. Держи ее крепко. Любит, видно, до безумия. Как о тебе речь заходит, так у нее аж голос меняется. Не сварлива, не упряма, не белоручка. И посуду помыла, и пол весь вытерла, и пыль убрала. Только и спрашивает, чем еще помочь. Правда, картошку чистить, сразу видно, не умеет. Но старательна. И ведет себя уважительно, не то что твои предыдущие, не корчится… Умница девка! Хозяйка из нее выйдет — загляденье. И собой хороша. Бери ее, и не думай! Сбежит — локти себе кусать будешь…
— Эк она тебя проняла-то за день! — изумился Середин. — Однако, умели раньше баб в гаремах воспитывать. Не характер — чистый шелк. Первый раз слышу, чтобы ты кого-то из моих знакомых хвалила.
— А ты тоже гусь лапчатый, так и норовишь на шею девочке усесться! Зачем заставляешь себя господином называть? Почто над ней издеваешься? Тоже мне, султан-паша нашелся… Погоди, какой гарем? Она мне тоже про гарем что-то рассказывала.
— Поселок такой. В Астраханской области. Она там все детство провела, до совершеннолетия, — почти чистую правду сказал ведун. Не стал уточнять только, в каком веке Урсулу воспитывали в таком исключительном послушании и уважении к старшим.
— А-а. Тогда понятно, почему она многим вещам удивляется, словно первый раз видит. Ты поверишь — спичку сама не смогла зажечь! И микроволновки боится. Я ей чай там согрела, так она пить поначалу отказывалась. И все кланялась… Постой, Олег, а почему она у тебя голая совсем в комнате оказалась? Где ее одежда?
— Разорвал в мелкие клочки в порыве страсти, — потупил взор Олег.
— Нет, ты у меня все-таки обормот, — всплеснула руками женщина и постучала костяшками ему по лбу: — А ты подумал, как ей потом из дому выходить? Как она теперь выбираться будет? Твое счастье, горе луковое, что она, видать, души в тебе не чает и про все на свете забыла. Ведь дела у нее какие-то, наверное, есть, учится она где-то. Ох, везунчик ты незаслуженный. Держи девку крепче! С такой женой будешь как сыр в масле кататься.
— Ж-жено-ой? — У Середина от такого предположения даже губы пересохли.
Нет, Урсула отличная девица — и послушная, и ласковая, и пережила вместе с ним немало. Но тем не менее… Щедрость ратников, сделавших удачный подарок, — еще не повод превращать невольницу в хозяйку. И даже то, что на улице двадцать первый век, а рабство давно отменили — все равно не повод.
— А ты что хотел — поматросить и бросить? — тут же возмутилась матушка. — И в кого ты такой уродился, дурной и бессовестный? Хоть бы с Урсулы пример брал. И умная, и воспитанная, и работящая. Толковая, сообразительная девочка — не тебе чета. И чего она в тебе нашла, тупом молотобойце?
— Мама, ты ничего не перепутала? — поднял брови Олег. — Это я, между прочим, твой сын, а не она. Чего ты ее так защищаешь?
— Вот потому и защищаю, что о тебе забочусь. Смотри, найдет она у себя в институте симпатичного паренька, да и махнет тебе хвостом — будешь знать.
— Где найдет? — не понял Середин.
— У себя в институте. Чего, думаешь, она сюда из Астрахани приехала? Толковая ведь девочка, не могла не поступить. На первом курсе, наверное.
— Само собой. — Ведун даже спорить не стал. Институт так институт. Женщинам, которые не из гаремов, возражать бесполезно.
— Да ты, наверное, голодный? Иди руки мыть. Урсула! — повернула мама голову к двери. — Помоги накрыть на стол.
— Бегу, госпожа!
Уже через минуту Середин понял, что попал. Попал жестоко и бесповоротно. Невольница молниеносно и беспрекословно исполняла все мамины поручения и старалась угадать намеки. Сказано поставить тарелки — тут же расставляла. Сказано разложить салфетки — раскладывала. Если хозяйка что-то поправляла — она извинялась и старалась все остальное сделать так же. Просили принести — несла. Просили подождать — стояла и ждала. Ни в чем не сомневалась, ничего по-своему сделать не пыталась, ни в единой мелочи не перечила. Найти в двадцать первом веке на всей планете еще хоть одну такую «умную и воспитанную» девицу было просто нереально.
Но самое страшное: если с обычной подругой он всегда мог «поссориться» и расстаться, то выставить за дверь Урсулу для Олега было весьма проблематично. Куда он ее денет? Жить же постоянно с девушкой в одной комнате, спать в одной постели… Тут мама вопрос о бракосочетании поднимет обязательно. Никаких шансов.
— А ведь у нее еще и паспорта нет… — пробормотал Олег и схватился за голову.
«Ну, Ворон, удружил! Экзамен, видите ли, нужно пройти. Уж лучше с десятком упырей или сотней анчуток сразиться, чем такой приз по результатам зачета получить… Квартиру, что ли, снять? Так на какие шиши? На зарплату слесаря особо не разгуляешься. Да еще одежду покупать. Ой, мама, роди меня обратно!»
Совершенно неожиданно для Середина его матушка, решив превратить ужин в маленький праздник, выставила на стол из морозильника бутылку водки. Урсула такого напитка, естественно, не знала и уже после двух рюмок заметно опьянела. Язык у нее развязался, и невольница разразилась длинным монологом: о том, сколь великим счастьем было оказаться пленницей такого прекрасного господина, как Олег, великого душой и деяниями, как она ему предана и как его обожает, а также о том, насколько мудра, великодушна и достойна хозяйка этого богатого дома, какой преданностью и любовью Урсула успела проникнуться к госпоже, и какое для нее счастье созерцать, служить, повиноваться… И так далее.
У ведуна от услышанного быстро завяли уши, однако его матушка речью осталась довольна и даже пару раз подмигнула сыну. Дескать, глянь, как девица на тебя запала. Сама не своя. И не изменит никогда, и скупостью в трудный день не попрекнет, и уют обеспечит, и характером сошлась. Чего еще от будущей жены нужно?
Не дожидаясь, когда рабыня перейдет к воспоминаниям о детстве, а также их общих приключениях, ведун снова налил ей рюмочку, потом еще. Девушка вместо тостов восхитилась текущей из кранов водой, «ящиком с зимой», «самомоющимся» туалетом, после чего резко сомлела и заснула, привалившись к плечу господина.
— Алкоголичка! — недовольно фыркнул Олег.
— Сам ты алкоголик! — вскинулась женщина. — Она весь день на ногах. То готовит, то убирает. Твой свинарник наконец-то вычистила. Устала за день. Ты бы хоть небольшое уважение к ее чувствам проявил, чурбан стоеросовый! Я, может, сегодня впервые в жизни отдохнуть за день смогла. На диване посидеть, а не крутиться с утра до вечера, как белка в колесе.
— Ну, если она тебе так нравится, тогда я ее к себе поселяю.
— То есть как это «поселяю»? — насторожилась матушка.
— Как свою пленницу. Будет здесь жить, ночью у меня спать, днем за тобой ухаживать.
— Подожди, Олег! Я вовсе не это имела в виду… Я же ее не знаю совсем! А вдруг… И потом… У нее же свой дом есть, родители…
— Не бери в голову. — Середин поднял Урсулу на руки и понес в соседнюю комнату.
— Подожди, Олег! — поспешила следом мама. — Ты ведь шутишь, да?
— Разве такими вещами шутят? — оглянулся ведун через плечо. — Она тебе понравилась? Значит, берем.
Отнеся невольницу на постель, Середин вернулся и положил на стол перед матерью лист бумаги и ручку:
— Вот, пиши. Что девушке нужно из одежды и обуви, какие размеры, чтобы на Урсулу подошло, сколько, как выбирать?
— Это какой-то бред, Олег, — мотнула она головой. — Ты можешь объяснить, что происходит?
— Почему бред? Издержки рабовладения. Пленницу нужно кормить, поить, одевать…
— Вы с ума посходили, малолетки?
— Почему «посходили»? Ты же сама видела, у нее из одежды даже носка нету!
— Но причем тут… Ты, что ли, ее одевать собираешься?
— Ты же сама сказала, что она тебя устраивает. Вот я ее и оставляю.
— Ничего не понимаю… — прикусила губу женщина. — Ты можешь мне внятно объяснить, что происходит?
— Она будет жить с нами.
— В качестве кого?
— Мама, не вдавайся ты в эти дебри, — небрежно отмахнувшись, предложил ведун. — Ты же знаешь нынешнюю молодежь. У нее свои странные игры, отношения, новые нравы.
— Это ты про кого?
— Про нас с Урсулой. Коли боги захотят, что-нибудь и получится. Главное, чтобы она тебе понравилась.
— Ладно, Бог с вами, — сломалась женщина. — Она и вправду хорошая девочка.
— Тогда пиши.
— Почему я? Ты у нее самой спроси, чего она предпочитает.
— Кого спросить? Забыла, как ты ее напоила? Она, дурочка, еще и завтра целый день похмельем маяться будет.
— Я-а напоила?! А кто ей тут подливал?
— Какая разница, кто? Главное, что спрашивать некого и незачем. Пиши, мама, пиши. И, если можешь, добавляй, сколько это стоить будет.
— Ладно.
Матушка приступила к работе, а ведун облегченно перевел дух: слава Сварогу, с пребыванием Урсулы у них дома проблем не будет. По крайней мере, первое время. Но радость его длилась недолго — до тех пор, пока женщина, пробежавшись пером по списку, не подвела снизу жирную черту:
— Вот, пожалуй, первое время этим можно обойтись. Если без верхней одежды, то тысяч в десять уложится.
— Сколько?! — выхватил у нее бумажку Олег. — Откуда столько? Ничего себе… Зачем ей столько трусов?
— Женщины, в отличие от тебя, охламона, каждый вечер моются и потом чистое белье надевают.
— Японский городовой! Фланелевый костюм, халат…
— Ей нужно в чем-то дома ходить?
— Джинсы, три юбки, столько же колготок…
— В джинсах делами заниматься, юбки — чтобы выходить. Не одну же ей все время таскать? А колготки вообще чуть не каждый день рвутся.
— Пять блузок…
— Какие-то в стирке будут, какие-то для смены. Красивые, повседневные. Разные.
— Спасибо, хоть туфли одни.
— И кроссовки.
— Японский городовой!
— А этого в списке не было.
— И без него неплохо… Даже если половину выкинуть — и то не меньше ста долларов получается.
— Чего ты так беспокоишься? Наверняка, у нее и из своей одежды что-то было.
— Было, да сплыло.
— Это как?
— Ну, утонуло.
— Где, когда?
— Нигде. Это я образно выразился. — Ведун спохватился, что сболтнул лишнее.
— Что, так серьезно? Ну, хочешь, я тебе тысячу рублей одолжу? Больше до пенсии не получится.
— Не нужно, мама, — отмахнулся Олег. — Я чего-нибудь придумаю. Не держать же ее взаперти, в самом деле? Что-нибудь соображу. Спокойной ночи, мама. Спасибо тебе за все.
— Ох, сынок… — Женщина жестом подозвала его к себе, обняла, прижала голову к груди. — Чудо ты мое… Ладно, беги к своей красавице. Как-нибудь разберемся.
Урсула, замотавшаяся во сне в покрывало — как сосиска в тесте, — вытянулась вдоль стены. Середин посмотрел на ее розовые пятки, на уткнувшиеся в стенку, неровно подрезанные ноготки, вздохнул, подобрал со стула ремень и открыл сумку. Денег в документах осталась какая-то мелочь. Плюс — доисторические монетки, что так и болтались на самом дне, под хрустальными подвесками от люстры.
Олег выложил стекляшки на стол, осмотрел, потом наклонился и вытащил из-под стола фанерный ящик со всяким хозяйственным мусором, который держал на всякий случай. Обрезок капроновой веревки для белья лежал сверху. Середин аккуратно разделил его на пять волокон толщиной миллиметра в два, протиснул одну из получившихся нитей в отверстие на «капельке», сложил вдвое, затянул узел у самого грузила, потом — на локоть выше, и еще один — выше примерно на полторы ладони. Отрезал лишнее, просунул руку в петлю, взмахнул получившимся оружием. Вид у кистеня вышел донельзя праздничный, но ощущение он оставлял точно такое же, как и потерянный серебряный. А тем, серебряным ведуну доводилось кирасы рыцарские до ребер проминать.
— Интересно, расколется, коли в железный лист ударить или выдержит?
Проверить было не на чем, а потому оружие Олег отправил в сумку, оставив снаружи только верхний узелок — чтобы выдернуть можно было одним движением. Опять поворошил пальцем старые потертые монеты.
«А ведь это все же деньги… — неожиданно пришло ему в голову. — В кассе ими не расплатиться, но вот нумизматы… Нумизматы могут и купить. Вот оно! А я мучаюсь. Продам — глядишь, Урсуле на тряпье хватит. Нафиг они мне в этом времени?»

* * *

Первую половину вторника Середин потратил на выгибание кронштейнов — к обеду от кучи заготовок осталось всего полсотни штук. Бросив кузню открытой, Олег переоделся, оседлал мотоцикл и помчался в центр, к любимым туристами проулкам с якобы старинной мостовой, украшенным фонтанами и новомодными памятниками, с домами восемнадцатого века и множеством магазинчиков, торгующих тем, что не нужно никому из нормальных горожан: сувенирами, картинами, буклетами и всякого рода старьем.
— Ах, простите, древностями, — поправился ведун, протискиваясь к тротуару между сверкающим аэрографией «Мерседесом» и допотопной «Победой», что стоила на сегодня примерно в три раза дороже «немца». — Извините, ребята, я ненадолго.
Пройдя метров триста вглубь пешеходной зоны, Середин толкнул украшенную четырьмя окошками, тяжелую железную дверь, плохо замаскированную под мореный дуб, спустился по ступеням в прохладный подвальчик небольшого, в три комнаты, антикварного магазина и медленно двинулся вдоль прилавков, разглядывая медальончики, янтарные четки, рубиновые кулоны, яхонтовые браслеты и прочие безделушки.
— Вам помочь? — моментально ринулась навстречу миловидная девушка в синей юбке и такой же жилетке, надетой поверх белоснежной мужской рубашки.
— Вы продаете старинные монеты?
— Разумеется. Какой именно век и какие страны вас интересуют?
— Русь и Средняя Азия, примерно девятый век.
— Да, это здесь, в большом зале, — обрадовалась продавщица и заторопилась в соседнюю комнатку.
— И я хочу не купить, а продать, — добавил Олег.
— А-а… — тут же обмякла девушка, словно из нее воздух выпустили. — Это к Вячеславу Григорьевичу надо, он у нас ассортимент отслеживает.
— И где его найти?
— В конце оружейного зала крашеная дверь, за ней коридор и первая дверь направо.
— Спасибо на добром слове, юная леди…
Оружейный зал оказался комнаткой метра четыре на четыре. В углу за прилавками имелась низкая, метра в полтора, дверца, покрашенная под цвет стены, внешне более похожая на дверцу стенного шкафа или пожарного крана. Однако за ней обнаружились еще четыре ступени, ведущие в узкий коридорчик — чуть больше полуметра шириной. В двух шагах далее и была дверь из кровельного железа, но с медной ручкой и замочной скважиной. Ведун постучал.
— Да, я здесь! — отозвались изнутри.
Олег толкнул створку и с облегчением оказался внутри конурки где-то метра два на два. Во времена Екатерины Великой здесь, наверное, держали ведра и метлы местные дворники. Теперь, учитывая стоимость площадей в «исторической застройке», подобный кабинет стоил очень много. Солидный, в общем, был «офис»: со столом, плоским стеллажом для бумаг, креслом для хозяина и маленьким окошком у него над головой, под самым потолком. За окошком то и дело мелькали ноги, но разглядеть что-либо выше колен было невозможно.
— Вячеслав Григорьевич? — на всякий случай уточнил ведун у сладко пахнущего мачо средних лет и средней же упитанности, но с тонкими усиками, тонкой бородкой и черными, как каменный уголь, волосами, гладко прилизанными к затылку.
— Чем могу быть полезен, уважаемый… уважаемый?..
— Можно называть меня просто Олегом, — разрешил Середин. — Я привык. А полезен… Я могу быть полезен вам тем, что готов расстаться со старыми монетами, что завалялись у меня дома.
— Копейки, полтинники, гроши? — презрительно дернулась верхняя губа мужчины.
— Не уверен. По-моему, в девятом веке их называли немного иначе… — Ведун раскрыл сумку, нащупал в ней несколько монет и выложил на стол.
— Чешуя? — встрепенулся мачо. — Ну, хоть что-то! А то тут иные даже пятаки брежневские впарить пытаются… Ну, могу взять по рублю за штуку. У вас их много?
— Електрическая сила! — не удержался от возгласа Середин. — Монеты девятого века?
— По рублю, молодой человек. А вы думали? — Вячеслав Григорьевич откинулся в кресле и довольно расхохотался: — А вы думали, что добыли сокровища капитана Флинта? Клад, наверное, попался, да? Бывает, бывает… — Он поелозил ухоженными пальчиками с ровными, чистенькими ногтями по столу вокруг монет. — Понимаете, молодой человек… Дело в том, что большая часть кладов наполнена именно этими новгородками. Самая ходовая, видать, была монета. Так что денег этих много, а собирателей на них, увы, мало. Это во-первых. А во-вторых, в чистоте металла в те времена разбирались слабо, серебром считали чуть ли не все, что блестит. Ныне же вся эта чеканка проходит под грифом «изделие металлическое с примесью серебра» и никакой иной, кроме музейной, ценности не представляет. Вы их даже в лом не отнесете — не примут. По современным меркам, это не серебро. Хотя, чего я убеждаю? Пойдите в зал, там ваши сокровища по двадцать два рубля в сувенирных пакетиках лежат. Причем уже начищенные, отборные и вместе с упаковкой.
— Все же двадцать, а не один.
— Повторяю, они уже начищенные и красиво упакованные. А ваши монеты — грязные и истертые. К тому же, новгородки продаются очень плохо, и брать их у вас вообще не имеет смысла. По рублю я еще готов вложиться. Года за три-четыре как-нибудь разойдутся. Дороже — смысла нет. Можете оставить себе на память. Детям будете показывать, что наши предки тысячу лет назад в руках держали, чем им зарплату выплачивали.
— Понятно… — Середин забрал «чешую», поворошил содержимое сумки, достал крупные монеты, начал выкладывать по достоинству: три дирхема, дукат, динар, змеевик.
— Какие истертые… — Вячеслав Григорьевич покрутил между пальцами дирхемы. — По достойной цене не выставить. Но по двадцатке за каждую могу дать. Не сувенирные это монеты, не наши. Спросом у туристов не пользуются. Дукатик венецианский! Странно, что он здесь у кого-то в кладе оказался, они чаще на юге попадаются. Три грамма золота. Жалко только, низкопробного. Но золото есть золото, да и падки на свои денежки итальянцы. Пожалуй, рублей в триста я такую монету оценю. Так, динар: золота в нем побольше, качеством похуже, туристы из Европы их почти не знают. Ну, пусть будет триста. А это что такое?
Ведун заметил, что руки антиквара дрогнули, как дрогнул и голос. Даже на висках как будто проступили капельки пота.
— Змеевик золотой. Похоже, согдианский, из Средней Азии… — Мачо пытался вести беседу так же непринужденно, как и раньше, но голос его звучал фальшиво. — Ну, я вам говорил, каково было качество драгметаллов в те дикие времена… Азиатские монеты, они не очень… Но вы знаете, такого у меня нет. Для ассортимента разве… Эх, была не была! Рискну. Тысяча. За одну эту монету — тысяча! — Цокнув золотом о столешницу, антиквар положил змеевик перед собой и полез во внутренний карман. — Итого за все вместе… Тысяча семьсот…
— Все равно не деньги, — одним движением сгреб со стола монеты Середин и развернулся к двери. — Извините за беспокойство.
— Подождите, куда вы? — метнулся из-за стола Вячеслав Григорьевич. — Я же… Я же говорю, у меня нет в ассортименте этой монеты. Подождите! Пусть будет две! Я дам за ваши монеты две тысячи рублей. Да не спешите так! Хорошо! Пусть будет две тысячи за один только змеевик. Сейчас я достану…
Однако Олег уже понял, что его собираются надуть и более торговаться не собирался. Он просто вышел в коридор, прикрыв за собой погрохатывающую жестью створку. Несколько мгновений спустя мачо нагнал его в «большом зале»:
— Я согласен на пять. Пять тысяч! Плачу сразу! Шесть… Семь…
— Давайте закончим, — попросил Олег. — Я раздумал расставаться с монетами. Они дороги мне как память.
— У меня больше денег все равно нет!
— Вот и хорошо, — кивнул ему Середин, поднялся по лестнице, вышел на улицу.
И почти сразу позади хлопнула дверь:
— Этот разговор все равно не имеет смысла! Она может оказаться поддельной… — Вячеслав Григорьевич вновь нагнал его и со странным припрыгиванием зашагал рядом. — Ее нужно проверить… Я могу это сделать… Я готов дать за нее залог. Тысячу. Не рублей, молодой человек, тысячу долларов. Вы мне не верите? Ну, две. Три… Она таких денег просто не стоит! Пять!
Мужчина наконец-то отстал. Но ненадолго.
— Подождите! — Антиквар опять оказался рядом. — Подождите… Оставьте хотя бы свой телефон. Я уточню все и перезвоню. Возможно, получится решить вопрос еще более интересным для вас образом.
— Ладно, записывайте, — решил пойти на компромисс Олег. В конце концов, торговец вполне может созреть на более честные предложения. Почему бы и не оставить себе выбор? Лишний покупатель — лишняя возможность поторговаться. Но цены на змеевики нужно обязательно проверить в разных источниках!
— Я обязательно перезвоню, — золотым «паркером» записал себе на ладонь семь циферок мачо и вдруг решительно сжал кулак: — Эх, была не была! Десять! Десять тысяч долларов! Имейте в виду, больше вам никто и никогда не даст! Это совершенно точно!
— Такую хорошую монетку есть смысл сохранить детям в наследство, — покачал головой Середин. — Дешевле она ведь теперь уже не станет.
— Это мое последнее слово! Десять! Вы понимаете, что это такое? Я даю вам новую импортную машину за старую монету. Десять. Ну, самое большее — одиннадцать… Ну, как знаете, упрямец! — Антиквар наконец развернулся и отправился в свой магазин.
Олег облегченно перевел дух, немного выждал, перешел на другую сторону улицы, сделал круг возле вороненого трубочиста, подмигнул бронзовому городовому, постоял у часов, похожих на старинный столб для театральных афиш, после чего побрел в обратном направлении и вскоре наткнулся еще на одну антикварную лавку. Эта находилась не в подвальчике, а наоборот, на уровне первого этажа — видимо, переделали из бывшей квартиры. В остальном же она мало чем отличалась от предыдущего магазина. Ну, пожалуй, еще продавщицами — обе были примерно сорокалетнего возраста и одеты в обычные светло-коричневые халаты.
— Вам что-нибудь показать? — отделилась от подоконника дама с рыжей кичкой на голове.
— Я клад нашел, — похвастался Олег и разжал кулак, демонстрируя несколько новгородских чешуек.
— Сочувствую, — усмехнулась дама.
— Как по-вашему, сколько могут стоить старинные монеты?
— Эти? Ничего.
— А какие стоят?
— Хотите разбогатеть на кладоискательстве, сударь? Тогда советую найти десяток долларов времен наполеоновского нашествия. Все эти государства-новоделы, не имеющие истории, испытывают комплекс неполноценности и готовы выкладывать «дохлых президентов» стопками. За доллар, коему всего два века, вы выручите раз в десять больше, чем за сикл, который в пятнадцать раз старше.
— Это сколько?
— За доллар? Ну, если повезет, тысяч за десять зеленых фантиков продать сможете. А сильно повезет — так и за двадцать. Тут очень много от чистого везения зависит. Реклама, антураж, легенда, состояние находки… Хотя, пожалуй, антураж важнее. В позапрошлом году, помнится, в Англии при работах на дне реки Уз нашли золотой манкус девятого века. Монета, отчеканенная королем Кенвульфом. Какой-то бедолага обронил ее тысячу с лишним лет назад на речном берегу в Бедфордшире. Так вот, ее удалось продать за четыреста тысяч долларов. Четыреста тысяч! Застрелиться можно! Три грамма не такого уж хорошего золота, плюс неплохо сохранившийся профиль мелкого феодала… К чему это я о нем заговорила? Ах, да! Хороший антураж, красивая легенда: работы на дне, тысяча лет среди ила и рыб, статьи, передачи. Я думаю, если бы эта же самая монета была выставлена из какой-нибудь тихой коллекции на оценку знатоков, счастливчик не получил бы и десятой части этой суммы. Собственно, даже тридцать-сорок тысяч долларов — уже запредельные суммы для нумизматики. Большинство раритетов переходят из рук в руки тысячи за две, три, четыре…
— Это тоже девятый век, — подбросил новгородки в руке ведун.
Женщина многозначительно улыбнулась.
— Понял, не дурак. — Середин высыпал монеты обратно в сумку. — Значит, получить за самую хорошую монету больше десяти тысяч долларов проблематично?
— Я бы не была так категорична. Если очень, очень сильно повезет — то легко. В Англии еще много нечищеных рек.
— У меня нет загранпаспорта. Может, покопаться поближе? В Средней Азии, например. Там тепло, там цивилизация чуть не со дня сотворения мира.
— Цивилизации-то там древние, но не европейские. Западники вообще стараются делать вид, что до Древнего Рима нигде ничего не существовало. А они — основные покупатели на антикварном рынке. Так что не тратьте времени зря. Я ни разу не слышала, чтобы среднеазиатские монеты уходили дороже, чем за полторы тысячи рублей. На них не разбогатеешь.
— Даже те, на которых изображены головы со змеиными ногами?
— Змеевики? Так это не монеты, сударь мой, это амулеты, медальоны. Самый знаменитый — это змеевик Ярослава Мудрого, якобы утерянный им в Муроме и найденный уже в наше время археологами. Но это музейный экспонат. Его никто, разумеется, не продаст. Однако, и других змеевиков по рукам много ходит, штучки красивые и недорогие. Они на Руси очень популярны были после принятия христианства. На одной стороне обычно собственно змееногое существо чеканилось. Вроде как символ мудрости и здоровья, от болезней и обмана помогал. А на обороте крест или распятие изображалось. Вот и получалось: вроде, и христианин владелец, крестик носит.
— Крест — это символ перекрестка, оберег, покровитель путников, — машинально поправил Середин. — А среднеазиатские змеевики встречаются? Ну, монеты с таким реверсом?
— Откуда? Это чисто русская символика. Не узбеки же змееногую женщину пять тысяч лет назад на берегу Онежского озера высекли!
— А согдианцы?
— А-а, и правда, — хлопнула себя по лбу продавщица. — Ходят иногда слухи о согдианских монетах. Как раз о змеевиках. Но знаете, сударь, по-моему, этих монет никто и никогда в глаза не видел. За них даже кто-то из шотландцев… Нет, швейцарцев… Кто-то из швейцарских коллекционеров награду назначал… Или шведов…
— Большую?
— Не знаю. Может, и большую. Почему бы и не пообещать тонну денег за то, чего в природе не существует? Да и давно все это было. Заглохла уже, наверное, та история.
— Давно — это сколько? Год, два?
— Не-ет, совсем давно. Я еще только работать начинала. В начале перестройки, как рынки западные открылись, ажиотаж страшный начался, все так и вынюхивали, что можно быстро и дорого лохам импортным впарить. Тогда и всплыла история с наградой… Пожалуй, что и тогда эта история уже старой была. Наверное, где-то после войны ее объявили, награду. А может, и вообще до войны. Никто и не знал, действительно еще это предложение или нет. Но ни одного согдианского змеевика найдено, естественно, не было, и про награду благополучно забыли. Хотя искали на совесть. Все развалины на юге страны просеяли, все колодцы вычистили.
— При чем тут колодцы?
— Так примета на Востоке есть: в колодец, как отроешь, серебряную монету нужно бросить, чтобы служил долго, не пересыхал, чтобы вода не портилась. А у нас в Узбекистанах-Таджикистанах иной колодец вдвое старше Римской империи будет…
— Ясно. Значит, искать там нечего. Все успели вырыть до меня.
— Пожалуй, что так, сударь. Уж лучше в Архангельскую область поезжайте. Там холодно, малолюдно. Кладоискателей почти нет. И виза, опять же, не нужна.
— Спасибо на добром слове, боярыня, — привычно поклонился ведун. — Да пребудет с тобою милость богов и любовь твоего достойного мужа.
— И вам… сударь… того же желаю… — несколько растерялась от столь витиеватого прощания продавщица.
Однако Олег пропустил ее слова мимо ушей, вышел из лавки, на ходу застегивая шлем, быстрым шагом пересек улицу, вытолкал мотоцикл на проезжую часть, завел и покатился по правой полосе, обдумывая услышанное.
Значит, среднеазиатские монеты дороже пятидесяти долларов не продаются… Откуда у него змеевик, Середин знал точно: из халифата привез, где его рабом почти полгода продержали. За точное место он поручиться не мог, но где-то возле Самарканда копал он оросительные канавы. Много таких монет он тогда после побега унес, однако большая часть разошлась на житейские нужды. Торки обобрали его изрядно, потом много необходимых для путника вещей в Муроме покупать пришлось. Да еще в поход ответный сбираться… Вот только одна и завалялась. Неужели именно она может сделать его богатым? Судя по истерике, случившейся с первым антикваром, стоить она должна гораздо больше десяти тысяч «зеленых». Следовало бы разведать о размерах обещанной награды, а то как бы не продешевить.
Оставив мотоцикл перед въездной ямой, Середин поднырнул под шлагбаум, прошагал к кузне и включил наддув горна. Скинул куртку и штаны, натянул рабочую спецовку, толкнул наружу дверь — чтобы не так жарко было, — и едва не сшиб остроносого мужичка в коричневом пиджаке поверх бадлона с высоким воротом. Тот отпрыгнул, извинился. Олег кивнул и вернулся к работе, вспоминая, где мог видеть это лицо. Ответ всплыл почти сразу — в антикварной лавке! Мужик зашел следом за ним и крутился рядом, когда он разговаривал с продавщицей.
«Неужели кто-то решил настучать, что я с работы на целый час свалил? Нет, вряд ли. Скорее, просто совпадение».
Он вернулся к горну и ухватил клещами очередную заготовку. Мысли вернулись к так удачно уцелевшему в поясной сумке змеевику. Если он стоит хотя бы двадцать тысяч — это значит, что хватит не только одеть невольницу с ног до головы, но и сделать ремонт в квартире с заменой полов и окон. А если тридцать — то купить мебель, и еще на новый мотоцикл останется.
«Вот только где про все это узнать? Стаса нужно растрясти. Он, вроде, по Интернету полазить любит. Может, там чего-нибудь найдет?»

* * *

Однако в этот день добраться до клуба Середину не удалось. Едва он отъехал от автопарка, как двигатель верного «ижака» начал чихать, кашлять, дергаться, отчаянно дымить. Олег проверил свечи, зажигание, регулировки карбюратора — мотоцикл категорически отказывался работать положенным образом. Причина обнаружилась, когда, протирая руки, он ощутил посторонний, но знакомый запах.
— Ну-ка… — Ведун открыл крышку бака, наклонился к горловине: — Неужели солярка? Вот японский городовой, кому же это делать было нечего?! Насолил, что ли, кому-то?
Если кузнец и не угодил кому из водителей, то не сильно. Могли ведь и сахара в бак кинуть — тогда вообще труба. Карбюратор — на промывку, двигатель, если не повезет, — в переборку. Солярка же всего лишь не горит. Слил, нормального бензина плеснул — и все в порядке. А то и просто в бак свежего топлива добавить — размешается, и все будет путем. На смеси с маслом двигатель ведь работает?
Вот только денег на бензин у ведуна пока не имелось. Пришлось, чихая, кашляя и дергаясь, кое-как шкандыбать к дому, отложив прочие дела на более удачный момент.
— Мой господин! — кинулась ему на шею Урсула, едва он переступил порог. — У меня будет шелковое платье! Настоящее шелковое! Как у старших жен кагана!
— Осторожно, не испачкайся, — вскинул руки вверх Середин. — Мам, откуда обновка?
— Я со старого своего решила перешить. Чего оно понапрасну в шкафу болтается? И кроссовки твои школьные нашла, в самый раз пришлись. Так что некоторое время можно без покупок обойтись. Только трусики и лифчик нужны. Мои не подойдут, а шить такие вещи я не умею.
— Спасибо, мам. За неделю я что-нибудь придумаю… — пообещал Олег и отправился в ванную.
Пока он отмылся, переоделся, поужинал, прошло часа два. Рукоделие к этому времени закончилось. Женщины вызвали его в комнату, и Урсула, привстав на цыпочки, совершила медленный оборот вокруг своей оси. Яркие красные тюльпаны с огромными зелеными листьями на небесно-голубом фоне в желтоватом электрическом свете переливались, меняли оттенки, двигались, словно под порывами ветра.
— Великолепно! Мама, у тебя золотые руки!
— Моя госпожа самая умная и умелая на свете! — с готовностью подтвердила Урсула. — Это такое счастье, что я встретила ее на…
Громкий звонок прервал словоизлияния рабыни.
— Это еще кто на ночь глядя? — поднялся Олег с дивана.
Женщины двинулись к двери следом. Середин наклонился к глазку:
— Кто там?
— Откройте, милиция! — На площадке и вправду переминались трое людей в форме.
— А что случилось?
— Вы знаете этого человека? — Перед глазком замаячил искаженный оптикой снимок.
Ведун огляделся на невольницу и родительницу — одеты, потом отпер замок:
— Кого вы ищете…?
— Кого, кого, — проходя в дверь, передразнил сержант и внезапно ударил его кулаком в челюсть: — Тебя!
Середин отлетел на женщин, шарахнулся в сторону своей комнаты. Менты один за другим ввалились внутрь, в руках замелькали пистолеты. Сержант прихватил Олега за ворот, ткнул пистолетом в кончик носа, сворачивая его набок:
— Где она?
— Кто?
— Прикидываешься, дебил?
На этот раз он ударил плашмя «Макаровым» по лицу, но Середин все равно откинулся назад, головой врезавшись в дверь и упав уже в комнату. Тут же торопливо поднялся, размазал по лицу кровь, попятился, испуганно распахнув глаза:
— Не надо! Не надо, пожалуйста! Я не знаю, о ком вы говорите! Сюда никто не заходил! Только не бейте!
Он видел, как Урсула прижала руки к груди и замерла. Второй милиционер толкнул ее вперед, в комнату, шагнул следом и, опустив ствол вниз, заскользил по полкам и стенам оценивающим взглядом. Третий, видимо, отправился в большую комнату.
— Монета! Где монета?! Ты ее с собой таскаешь или прячешь где?
— Какая монета? Кто вам сказа…
— Козел!
От нового удара Середин распластался возле кровати, с размаху сунув руки под изголовье.
— Здесь я спрашиваю! Понял, урод?
— Я понял, я все понял! — вставая на четвереньки, ответил ведун. — Не надо меня бить! Я все, все…
Ладонь нащупала рукоять сабли, крепко ее обняла, и Олег рывком распрямил согнутое тело. Клинок, коротко свистнув, скользнул из-под постели через запястье с пистолетом ко второму менту, чиркнул его по горлу — ведун качнулся назад, смещая вес и утягивая за собой оружие, и обратным движением легко срубил голову сержанту. Похоже, тот даже не уразумел, что его рука отрублена и падает на паркет. Второй что-то успел сообразить — вскинул руки, захрипел, упал на колени. Середин обогнул его и, ступая на носочках, быстро миновал коридор, зашел в мамину комнату.
Незваный гость по-хозяйски шарил по полкам мебели, вытряхивая содержимое многочисленных шкатулок хозяйки.
— Даже пистолет куда-то дел, — отметил Олег, остановившись в двух шагах за его спиной.
Тот вздрогнул, круто обернулся, выхватил из-за пояса оружие, передернул затвор и уже начал поднимать пистолет… Ведун тоже поддернул вверх кончик клинка и резко толкнул его вперед. Сталь легко пронзила китель и погрузилась в тело почти на локоть. Милиционер тихо икнул и обмяк, опадая на ковер.
— Ну вот, палас испортили. — Середин присел рядом и тщательно вытер клинок о штанину мертвеца. — Пятно теперь не отмоется. Придется выбрасывать.
— А-а-а-а! — запоздало заорала женщина. — А-а-а-а-а!!!
— Ты чего, мама? — удивился Олег. — Уже все. Все уже закончилось. Урсула! Взгляни, там дверь закрыта? А то еще заглянет кто на шум.
— Ты его убил! Убил!
— Конечно, убил, не беспокойся.
— Ты… Ты… Олег, ты убил человека!
— Где? — театрально огляделся Середин. — Где ты человека видишь? Или ты про это двуногое? Так это не человек. Это тать, душегуб. Тварь, вроде собаки бешеной. Чем раньше забьешь, тем меньше людей покусать успеет.
— Что… что теперь… — Матушка продолжала громко клацать зубами.
— Урсула, принеси воды! — крикнул невольнице Олег. — Ты посиди, мама, успокойся. Все хорошо. Все уже обошлось. Хотя ковер, конечно, жалко.
Он опять присел рядом с трупом и принялся не спеша, методично обшаривать карманы, выкладывая прямо на пол их содержимое: платки, расческу, ключи от квартиры, паспорт, портмоне, еще одни ключи.
— О, да ведь это опелевский брелок. Значит, они на машине. Будет на чем вывезти в последний путь. А вот ментовских документов нет. Похоже, косили гаврики под стражей порядка, не настоящие.
— Ты… Ты чего делаешь?
— Ищу… Все, что может быть интересного. Они ведь знали, куда шли. Сразу про монету спросили. Неужели антиквар навел? Хотя, непохоже. Мачо знал, что она у меня с собой. А эти были не уверены. Знали только в общих чертах… Выследили, что ли? Разговор слышали, а товар не видели… О, триста баксов. Тоже неплохо. И рубли… Тысячу — мне на бензин, остальное — вам на трусы и шпильки.
— Это мародерство! Я не прикоснусь к этим деньгам!
— Что же их теперь, выбрасывать? Коли руки жгут, так отдай завтра же продавцу в магазине.
— Ты… Как ты можешь, Олег? Ты… Ты только что человека убил, а ведешь себя… Ведешь себя…
— Я веду себя, мама, как человек, которого только что чуть не зарезали. Радуюсь тому, что остался жив.
Женщина вдруг плюхнулась на диван, прижала ладони к лицу и разрыдалась.
— Урсула, да где же ты?! — рявкнул ведун.
— Бегу, господин… — Невольница просеменила через порог, опустилась на колени возле ног хозяйки: — Выпей, мама. Это очень вкусно. Не бойся. Господин — хороший. Он всегда всех убивает, с ним можно никого не бояться.
Подавившись глотком воздуха, Середин пнул девушку, покрутил пальцем у виска. Она — даром что первый раз в жизни этот жест видела — сообразила, закивала:
— Выпей, мама, отдохни. Они больше не придут. Они все закончились. Я закрыла дверь. Теперь у нас спокойно и тихо.
Зубы громко застучали о край чашки, женщина шумно прихлебнула. Потом еще раз. Наконец, успокаиваясь, спросила:
— Ты как, Урсула?
— Не знаю. Я же не была тут никогда. Не знала, страшно это или ничего.
— Какие подонки! Какие сволочи! Что… Что мы им сделали, чтобы они так?.. Жили спокойно, и вдруг…
— Убивать их всех надо, — скромно продолжил ее мысль Олег.
Похоже, мама успокаивалась. Ведун отправился в свою комнату, быстро сдернул с покрывала кровати отрубленную голову. Но было поздно: вытекшей крови хватило, чтобы испортить и старый плед, и ватное одеяло под ним.
— Вот, уроды! — сплюнул он. — Даже когда дохнут, и то нагадить норовят! Жалко, мертвые уже. Я бы вас еще раз зарезал, робин гуды хреновы.
Середин обыскал тела, но больше ничего интересного не обнаружил — ни документов, ни записных книжек. Ничего, что могло бы подсказать, откуда у гостей появилась наводка на змеевик. Зато нашлись два сотовых телефона и еще пятнадцать с лишним тысяч рублей. Похоже, в финансах ворье проблем не испытывало.
— Жили красиво, но недолго, — переложив добычу в сумку, сделал вывод Олег. — Сами понимаете, жмурики, замена порченого барахла — за ваш счет.
Опустошенные бумажники он пихнул обратно в карманы, а с ключами от машины спустился во двор, прошел вдоль дома, свернул на улицу. Остановился возле довольно потрепанного «Опель-астра» с подгнившими понизу дверцами и плохо выправленной задней стенкой багажника, оглянулся, вставил ключ в замок дверцы, повернул. Открылась! Значит, машина именно та, что он искал. Ведун захлопнул салон, обошел сзади, открыл багажник.
— Отлично! — Никакого барахла тут не валялось и места хватало аккурат на пару тел. Еще одно можно сунуть в салон. — А это что?..
Он подтянул к себе бутылку из-под «Пепси» с маслянистыми пятнами на этикетке, понюхал.
— Электрическая сила, солярка! Значит, и правда выследили… Тяжело, видно, за мотоциклом по городу угнаться на этой лохматке, вот и подлили, чтобы не газовал. Хитрые ребята… были.
Он захлопнул багажник и отправился домой.
Сбора для крепкого и надежного отвода глаз ведун сделать еще не успел, а потому предпочел подстраховаться и дождаться темноты. Словесный морок хорош, когда волю и внимание у человека перебарывать не нужно — на подозрительного же смертного может и не подействовать. А так, в сумерках, Олег наговорил на длинные свертки с телами вид смотанных вместе пластиковых стеновых панелей. Свертки сгибаются — и панели сгибаются. Свертки длинные — и панели длинные. В темноте одно от другого и не отличить. Если Велесовым словом помочь, конечно.
Еще один заговор Середин приготовил, чтобы гаишников на выезде из города убедить, будто документы на машину верные. Но это не понадобилось: «Опель» с одиноким водителем стражей порядка не заинтересовал.
Ровно в полночь — как специально подгадал! — он остановился на пахнущем мокрой шерстью мосту через Оредеж, за деревенькой с гостеприимным названием Мины, открыл багажник и одно за другим скинул тела в реку: навкам на развлечение, ракам на угощение. После чего развернулся и в три часа ночи уже захлопнул дверцу автомобиля в квартале от своего дома. Лечь спать в итоге получилось только в четыре утра, а в шесть тридцать он уже поднялся на работу — нужно было успеть заправить еле ползающий мотоцикл. То есть съездить с канистрой к заправке, в стороне от оной смешать бензин с маслом, перелить в бак, смотаться домой, чтобы спрятать «банку» в кладовку… Как раз полчаса и пролетело. Осталось только заправиться самому — яичницей и бутербродом с колбасой, — и пришлось срываться на работу.
День прошел с одной-единственной мечтой: поспать. Олег стучал молотом по раскаленному железу и представлял, как всего через пять часов остановится возле дома, забежит на третий этаж, разденется, сразу нырнет в постель, под чистую сатиновую простынку, ляжет набок, подобьет подушку под плечо, уткнет голову в мягкое ее брюшко и закроет глаза. Через четыре часа… Через три…
Но когда Середин закатил мотоцикл на привычное место, оказалось, что его уже ждали.
— Олежка! — помахала рукой мама с лавки, что стояла напротив парадной, под старыми, чудом уцелевшими еще от колхозного сада, яблонями. — Ну, наконец-то! А мы тебя заждались.
— Ты почему не дома? Случилось что? — Ладонь рефлекторно потянулась к поясу, но привычной сабельной рукояти нащупать не смогла. Не полагалось Олегу сабли в родном двадцать первом веке.
— Случилось, случилось. Ковер мы с дочкой купили, в комнату, а самим не унести — тяжелый.
— С кем? — Середин перевел взгляд на поднявшуюся следом коротко постриженную девчушку с золотыми серьгами, в облегающем пятнистом платье, и не без удивления узнал в ней свою рабыню. Покачал головой: — Привет, сестренка. Эк тебя…
— Вот, смотри, господин! — счастливо улыбаясь, вытянула она руки перед собой. Ее аккуратно подпиленные ноготки переливались перламутром с серебристыми искорками. — Мы были в большом холодном доме, и там служанка госпожи…
— Все ты путаешь, Урсула! — возмущенно отмахнулась женщина. — В парикмахерской мы были. Пока мастера ждали, заглянули в косметический кабинет. И не служанка, Урсула, а слу-жа-ща-я! Она у тебя, Олежка, умница, но иногда кажется, что первый раз в город попала.
— А еще госпожа купила мне штаны и куртку парчовые и суконные, и штаны из паутины, и черевики цветные, и черевики белые на завязках, и…
— Мама, чем вы занимались? — перевел взгляд на родительницу Середин.
— Вещи порченые заменили, — пожала плечами женщина. — Одеяло, плед. Урсулу одели и в порядок привели. А то ты замучил ее совсем, домой не отпускаешь.
— Я?! — изумился ведун, но тут же спохватился: — Да, действительно. Я же дня без нее прожить не могу. Никуда не отпущу, со мной всегда рядом будет. Если ты не разбалуешь. Ладно, пошли за твоим ковром. Все деньги потратили, или осталось чего?
— Ты же сам сказал, нечего их в доме оставлять, — напомнила матушка. — Не выбрасывать же, в самом деле?
Единственным утешением для Середина стало новенькое, пухлое синтепоновое одеяло. Правда, забрался он под него только после полуночи. До той поры ему пришлось передвигать мебель, дабы расстелить новый ковер, принимать участие в торжественном ужине по поводу удачных покупок, а также созерцать новые наряды невольницы: джинсы с блузкой, джинсы с курткой, голубой деловой костюм, платье, сарафаны, домашний фланелевый костюм, рабочий джинсовый костюм, куртку с кепкой, куртку с шапкой; далее последовало дефиле в туфлях, в кроссовках, в тапках, в колготках и без оных… Урсула была счастлива, словно попала в земной рай. Матушка — тоже. Кажется, она нашла себе отличную игрушку, с которой можно позабавиться в пенсионной безмятежности: послушная, всегда радостная, не претендующая на свое мнение и вкус. Просто кукла Барби, а не человек.
— Перчатки нужно завтра купить, — наконец подвела итог женщина, — пальто на случай плохой погоды и зонтик. Мой, кстати, тоже на сгибах протерся. Да, доченька?
— Да, мама.
— Ну, не буду вам мешать, — выбрался из-за стола ведун.
— Можно я помою посуду, мама?
— Конечно, деточка. Убирай. Ой, я тут пролила…
— Не тревожься, мама. Я уберу.
Идиллия! Аж тошно.
Вернувшись в комнату, Середин с облегчением разделся и, закрыв в полете глаза, устремился на подушку лицом вниз. Зазвонил будильник. Олег ругнулся, протянул руку, чтобы его переключить — и понял, что наступило утро. Рядом раскинулась обнаженная невольница, за окном алыми отблесками на редких облаках набирал силу рассвет.
— В лес хочу, — пробормотал ведун. — К волкам, медведям и росомахам. К лешим, травникам и берегиням. Ко всем, у кого нет часов. И кто не мешает спать, пока бока не заболят.
Он поднялся, сходил на кухню, сунул в микроволновку тарелку с картошкой, мясом и грибами, ополоснулся в ванной, перекусил, оделся, опоясался ремнем, сладко зевнул, поправил свисающий с края поясной сумки хвостик кистеня. Остановился, прислушиваясь к сонной квартире. Никто из женщин, судя по всему, провожать его не собирался.
— Живут же люди. Мне бы так…
Он подхватил со стола шлем и вышел из квартиры, нарочито громко захлопнув дверь.

* * *

К полудню случилось чудо: груда кронштейнов, казавшаяся бесконечной, все же иссякла. За полчаса до обеда Олег согнул последнюю железяку и опустил ее в покрытую маслянистой пленкой воду остывать, после чего с чистой совестью вымыл руки, скинул спецовку с пропалинами на верстак и отправился в столовую. Ради такого случая полчаса рабочего времени он готов был себе простить. Поднявшись на второй этаж административного здания, ведун занял очередь к прилавку, но тут его тронул за плечо рыжий и вечно лохматый Семен из воздушного цеха:
— Олег? Ты здесь? А тебя, вроде, на проходной какой-то мужик спрашивал.
— Давно?
— Да только что! Я сюда шел, он как раз с вахтером ругался. Натуральный браток, кстати. Так что Титаныч наш сразу стойку сделал, не пускает. Тут у нас слух прошел, что московские какие-то нашу базу прибрать хотят. Документы якобы успели смастрячить. Так директор давно всех настро…
— Ладно, — не дослушал его Середин. — Если успею — я перед тобой занимал, понял?
Он быстрым шагом вышел за дверь, сбежал вниз по лестнице, свернул к вертушке проходной и наклонился к вахтеру:
— Саш, меня искал кто-то?
— А то! — Седовласый татарин Шафийхула Арипов, прозванный за упрямство Титанычем, кивнул и раздраженно поправил коричневый китель с бляхой. — Вон, в курилке сидит. Чуть вертушку не сломал. Я уж в милицию звонить начал — только тогда успокоился.
Мужик в курилке производил достойное впечатление: остриженный почти под ноль, с габаритами Добрыни Никитича — кожаная куртка, годная на попону для ломовой лошади, была натянута на спине, как кожа на барабане; предплечья имели толщину бедра борца сумо; на ногах красовались кирзачи такого размера, что нога Шварценеггера влезла бы в них прямо в ботинке.
— Кто тут меня искал? — громко поинтересовался ведун, выходя за дверь.
Богатырь оглянулся, прищурился. На вид — лет сорока, глаза без бровей и ресниц, по низу подбородка — полоса черной щетины. Добриться, что ли, не успел? Дело такое срочное?
— Олег Середин ты будешь? — Посетитель выпрямился, оказавшись на две головы выше ведуна. А Олег, между прочим, коротышкой никогда не считался.
— Я, я.
— Што же ты телефона нормального купить не можешь? На, дарю!
Богатырь схватил Середина за руку, повернул ее ладонью вверх и прихлопнул плоским мобильником.
— С чего такая щедрость?
— Узнаешь… — Незнакомец прошел мимо и забрался в дверцу припаркованного на газоне серебристого джипа. Тот бесшумно дернулся вперед, откатился, провернул колесами по траве, спрыгнул с поребрика и помчался в сторону центра.
— Спасибо… — запоздало пробормотал ведун, разглядывая подарок. — Интересно, кто это такой щедрый? Или… Или это поклад?
Покладом Ворон называл некую вещицу, снаряженную мощным проклятием, которая подбрасывалась жертве, если иначе до нее было не добраться. Например, монету можно заговорить и на дороге бросить. Глупый смертный поднимет, в карман сунет — вот тебе и порча. Или подарок хороший в дом хозяину прислать. Чтобы не отдал никому, не отложил, рядом оставил. Тут на него сглаз и перейдет.
— Саня, у тебя аптечка есть? — наклонился к окну Титаныча Середин. — Бинт не дашь? Поранился я маненько.
— Свой нужно иметь, раззява. На, бери…
Аптечка на проходной висела на самом видном месте, как и полагалось по инструкции еще советских времен.
В кузне ведун достал из сумки крестик, примотал на положенное место, к запястью, провел рукой над телефоном. Чуть тепленькое, распятье на подарок совсем не отреагировало. Тогда Олег полез в меню аппарата, надеясь найти там какую-нибудь подсказку. С непривычки не понял ничего, кроме того, что записная книжка и список эсэмэсок пусты. Из интереса попытался позвонить домой и с минуту слушал длинные гудки — видать, Урсула с мамой снова отправились за покупками.
— Мне бы их заботы, — отключил он мобильник. — Ладно, пойду все-таки перекушу.
Но едва Олег бросил трубку поверх спецовки, как экран загорелся, а сам приборчик завибрировал, издавая соловьиную трель.
— Алё? — нажав на синюю кнопку, прижал ведун к уху телефон.
— Середин Олег? — зычно уточнили у него. — Ты знаешь девицу с разноцветными глазами и старую полулысую бабу? Знаешь? Тогда слушай. Ну, давай, шлюха, скажи чего-нибудь. Деррик, объясни… — Послышался шлепок.
— Подонки, негодяи! — Олег сразу узнал мамин голос, и внутри у него похолодело.
— Теперь второй.
— Ой, больно! — воскликнула Урсула.
— Ну что, все понял, придурок? — грубый голос опять перекрыл все прочие звуки. — Хочешь получить баб назад — привози монету. Понял?
— Куда? — Середин обнаружил, что звуки речи иногда оказываются столь тяжелыми, что их приходится ворочать языком, точно огромные валуны. Короткое слово — а сил отняло, как целый рабочий день.
— Поедешь от Шушар на юг, до совхоза Тельмана. Там недалеко, километров двадцать. Повернешь на шоссе к совхозу, через пару километров слева будет мост. Переедешь его и покатишься по прямой через поле, по грунтовке. Там нас увидишь, далеко не уедем. Часа тебе хватит. Все, собирай манатки…
— Она не со мной, — не без труда выдохнул Олег. — Нужно… забрать…
— Время тянешь? — с той стороны ехидно хохотнули. — Так мы подождем. Хоть до утра. Но коли ты баб с нами на ночь оставишь, одна из них точно к утру изменится. И очень сильно. Понимаешь, о чем я говорю? Так что сам выбирай, торопиться или не надо. А то через пару часов мои мальчики и днем заскучают. Поразвлечься захотят.
— Я успею. До восьми успею.
— Самый умный? Ты дебил и терпила, урод. Никаких ментов ты привезти не сможешь, потому как за тобой приглядывают. Огрех тебя где нашел? Как думаешь, откуда он знал, где искать нужно? Так что бери ноги, втыкай в задницу и телепай, куда сказано!
— Она не со мной, — тихо повторил Середин.
— Сейчас час дня. Если в пять тебя не будет на месте, ребята начнут развлекаться с твоими бабами. Они нам целыми не нужны. На крайняк, тебя самого заловим и в углях будем жарить, пока не расколешься. В пять!
Телефон отключился.
— Проклятье! — Ведун сел на пол и откинулся спиной к холодной стене.
Он понимал, что нужно ехать. Но понимал и то, что живым никого из них уголовники не выпустят. Зачем? Место они назначили глухое. Режь, стреляй, живьем закапывай — никто не услышит и не увидит. Кто же на этот раз навел? Какая сволочь? Теперь, пожалуй, точно антиквар. Со случайными свидетелями их уличной беседы он пообщался позавчера.
— Убью подонка. Пусть меня там в поле хоть четвертуют — из могилы достану. Японский городовой, как же мне их вытащить? Одному не справиться, они наверняка с огнестрелами. В милицию нельзя, узнают. Тогда как? Проклятье!
Он с силой ударил кулаком по верстаку и стал переодеваться.
Первые две улицы Олег промчался, выжимая из «ижака» все его лошадиные силы и поглядывая в зеркало заднего вида, но за первым же светофором скорость сбросил. Заметит он слежку или нет — не важно. Все равно обращаться в милицию слишком рискованно — все же о судьбе самых близких ему людей речь идет. Если он от «хвоста» в самом деле оторвется — только хуже сделает. Не зная, куда он мотался, уголовники могут испугаться и убить заложников… Пусть лучше смотрят.
На Первомайской улице, петляя между ямами, Середин пару раз оглянулся — но следом за ведуном в тихий безлюдный тупик никто не повернул. Похоже, никто за ним не приглядывал, просто пугали. Или знали, что отделения милиции здесь нет, и не стали светиться?
— Гадание на кофейной гуще… — Он прислонил мотоцикл к стене рядом с дверью, вошел в клуб.
Внутри было тихо и темно. Время рабочее, никаких групп на эти часы Ворон обычно не назначал. Середин прошагал по коридору, ориентируясь на светлый прямоугольник приоткрытой двери, не стучась вошел внутрь, повернул стул спинкой вперед и уселся, глядя учителю прямо в глаза.
— Отдохнул? — поинтересовался старик, неторопливо раскладывая корешки от проданных абонементов в четыре неравные пачки.
— У меня похитили маму и девушку.
— Повтори, — замер Ворон, все еще не поднимая на него глаз.
— Сегодня у меня похитили маму и невольницу. Ту, из прошлого. Требуют выкуп.
— Как ты мог?! — неожиданно рявкнул старик, со всей силы хлопнув ладонью по столу. — Как ты мог такое допустить?! Ты что, не знал, что от твоей девки судьба всего нашего мира зависит?! Не знал, что судьбу всеобщую в руки свои принял?! Как ты мог это допустить, бродяга безумный!!
— Откуда же я знал? — растерялся от такого взрыва Середин. — У меня оказалась ценная монета…
— Должен был знать! Должен был думать! Коли чаровница твоя в лапы колдовские попадет, мы все прахом земным станем. Рази не ведал ты о сем, рази не думал? — сорвался на старославянскую речь руководитель клуба. — Чем прельстили тебя речи ее? Чем умаслили уста? Чем покорило тело? Нечто разума ты лишился из-за красоты ее, нечто жизни без нее не мыслишь, супругой венчанной на ложе брачное возвести желаешь?
— Да ничем она меня не прельщала! — фыркнул Олег. — Дружинники муромские подарили, вот и увязалась. Невольница это моя. Какая, к лешему, жена? Просто пленница.
— Тогда почему она не умерла? — зловеще прошипел Ворон.
— Умерла? С чего? Почему?
— Нечто не ведаешь ты, нерадивый послушник мой, что от жизни ее судьбы миллиардов смертных зависят? Нечто не ведаешь ты, что смерть ее лишит братьев ключа к вратам Итшахровым? Не ведаешь? Тогда почему она до сих пор не умерла?! — грозно взревел старик, хлопнул ладонями о стол и вскочил на ноги, нависнув над гостем.
— Она ни в чем не виновата, Ливон Ратмирович, — покачал головой ведун. — Ее не за что убивать.
— Миллиарды прочих смертных тоже невинны! Почему ты рискуешь ими ради пустой блажи? Это всего лишь рабыня! Убей! Убей — и мы сможем вздохнуть спокойно. И те, кто владеет знанием, и те, кто пребывает в счастливом неведении. В ее жилах течет не кровь. В ее жилах течет яд, способный спалить всю Ойкумену. Убей ее! Убей, пока она не попала на алтарь.
— Она не виновата, что родилась с разными глазами, учитель, — отрицательно покачал головой Середин. — В ней нет злобы, в ней нет зависти и коварства. Пусть я не пылаю к ней любовью, пусть она всего лишь рабыня, но она тоже имеет право на жизнь и на свой кусочек счастья. Я не позволю ее убить, Ворон. Ты учил меня сражаться с нежитью, а не резать горло безвинным. Поэтому она будет жить.
Олег поднялся со стула и повернулся к двери.
— Стой, бродяга! Остановись и ответь на простой вопрос… Сколько их было?
— Кого? — оглянулся ведун.
— Сколько людей ты убил после того, как сотворил заклятие мертвого змея?
— Не приходило в голову считать, — пожал плечами Середин. — Сотню, наверное. Или две, коли походы ратные приплюсовать.
— Тогда почему ты так беспокоишься из-за всего лишь одной жизни, из-за одной маленькой девчонки?
— Я обманул тебя, Ратмирович, — усмехнулся Олег. — Я не убивал людей. Я уничтожал татей и душегубов, черных колдунов и нелюдей, посягнувших на святую русскую землю. А Урсула — такой же человек, как и мы, Ворон. Разве не ты учил, что каждая человеческая жизнь бесценна?
— Не я, — мотнул головой старик. — Так зачем ты приходил, бродяга? Говори.
— Мама… и Урсула…
— Это я уже понял. Они в чужих руках.
— Нужно ехать, отдавать выкуп. Всего через три часа. Место тати выбрали глухое, я в колхоз Тельмана еще в школе на картошку наездился. Гиблое место. Не отпустят они нас. Какая может быть вера душегубам?
— Дальше, — кивнул Ворон.
— Одному мне не справиться. Что, если Славу и Костика вызвонить? Мороки поставим, глаза отведем. Подойдем к уродам этим, да на мечи всех примем. Сколько их там будет? Пять, десять бандитов? Всего по паре ударов. Они и понять ничего не успеют.
— Вестимо, запамятовал ты, бродяга, что о прошлом разе я тут сказывал. Не воины други твои, не воины. Не перешли они черты, не сдали экзамена последнего.
— Какого? Не хуже меня драться умеют!
— Они не познали вкуса крови, Олег. Ты совсем забыл, каково это — убивать в первый раз. Каково вгонять холодную сталь в тело живого человека, видеть его угасающие глаза, обрывать нить судьбы… Их бы в общий строй, плечо к плечу, да с опытными дружинниками рядом через сечу пропустить, тогда и вера в них появится. А ныне… Тяжко это — кровь проливать, бродяга. Не каждый решается. Что станет с нами со всеми, коли рука у одного из них дрогнет? Коли пожалеет он душегуба в последний миг, коли жизнь его забрать не отважится? Тати ведь, мыслю, не с цветами тебя встречать приедут. Пуля, она ведь зачастую любое мастерство одолеть способна. Нажмет наркоман пьяный на крючок у пистолета — и ты мертвый. Никакая сабля не поможет. Много у меня учеников было, бродяга. Однако же последний экзамен лишь ты за последние полвека сдал. Иных помощников сыскать не могу.
— Проклятье! — Середин прикусил губу.
— Что поделать, чадо. Кабы по-нашему все в жизни случалось…
— А ты? Ты мне поможешь, Ливон Ратмирович?
— Я? — вроде как удивился старый колдун.
— Урсула неведомо у кого в лапах, учитель. А от нее судьба всего мира нашего зависит. Ты ведь переступал черту, Ворон. Без этого твоих годов не достичь.
— Давно было, бродяга. Так давно, уж и не помню ныне.
— Мне многого не нужно, Ливон Ратмирович. Мне бы их только отвлечь ненадолго. Ненадолго, но всех, чтобы не смотрели на меня. А там… — Олег красноречиво положил ладонь на несуществующую сабельную рукоять.
— Мысль ладная, коли сам глаза отводить разучился, — согласился старик. — Чем отвлекать станем?
— Морок бы какой страшный поставить… Только звуков они издавать не умеют, это плохо. Даже не знаю…
— Я знаю, — широко улыбнулся Ворон. — Магнитолу мне тут принесли для занятий. Большая, на восемь батареек. Кричит — оглохнуть впору. Коли еще и ворожбы лечебной добавить, от глухоты которая… Я аккурат поутру кино забавное посмотрел. Ученик новый принес — ради спора о добре и зле возникшего. Вот с него звук и перепишу. Там немного, с четверть часа всего. Ты когда к татям ехать намерен?
— Звали к пяти. Приеду минут на десять раньше, от греха. Тебя забрать?
— Ни к чему. Сам как-нибудь. Да пораньше. Коли славный морок ставить, от реального зверя неотличимый, оно не меньше часа провозишься. Ты поезжай, сам готов будь. Твои заботы пострашнее моих.
— Тогда до вечера, учитель…
От клуба Олег помчался домой, забежал в квартиру, вытянул из-под постели оружие, встал перед ним на колени, прикидывая, каким образом лучше всего закрепить клинки.
На пояс саблю не повесить — болтаться будет сбоку, за рулем мешать. Значит… Значит, придется вешать через плечо. Клинок при этом окажется за спиной наискось. Оба ножа придется сдвинуть вниз, почти под мышку. Сумка станет мешаться… Сумку — долой, содержимое — по карманам. Кистень — в рукав, как положено. Рукав узкий…
— Ничего, другую рубашку подберем…
Он занимался реальным, конкретным делом и тревога постепенно уходила, сменяясь холодной твердой решимостью. Теперь он уже сам желал схватки. Настоящей мужской драки. И готов был разорвать душегубов в клочья, даже если Ворон обманет и не поможет ему в этом поединке.
— Кто они такие? Тли подзаборные. А я — воин. Разве может тля справиться с русским воином? Никогда!
Потрепанный «Опель-астра» стоял там же, где Олег его бросил позапрошлой ночью. Завелся двигатель с полуоборота. Середин дал ему немного согреться, после чего аккуратно влился в автомобильный поток. В его распоряжении оставалось всего пятьдесят минут, и он очень не хотел влипнуть в какую-нибудь глупую аварию. Десять минут он пробирался к пригородному шоссе, еще двадцать потратил на дорогу к повороту «на Тельмана».
За минувшие десять лет здесь почти ничего не изменилось. Узкая асфальтированная дорога послушно повторяла все изгибы неширокой речушки, поросшей у берегов кувшинками и кустистой осокой. Так же, как в школьные годы, справа тянулись к далекой лесополосе грядки с турнепсом, слева несло навозом с огороженных «электропастухом» пастбищ; впереди, над шиферной крышей тракторного двора, поднималась коричневым киклоподом увенчанная ржавой жестяной шляпой водонапорная башня.
Совхоз соединялся с пастбищем узким, метра на три, однопролетным бетонным мостом. Дважды в день перед ним оказывалось все совхозное рогатое поголовье, а потому именно здесь скапливалось наибольшее количество навоза. Глубиной, наверно, по колено, жижа тянулась от самого шоссе, и Середин так никогда и не узнал: был заасфальтирован съезд к переправе или грунтовка начиналась прямо на этом берегу.
Притормозив, молодой человек глянул на часы, что отсчитывали минуты на экранчике подаренного телефона, наклонился вперед, улегшись грудью на руль: сабля ужасно натирала спину. Он заговорил оружие «куриной слепотой», чтобы не удерживало на себе прямого взгляда, однако мягче от этого ножны не стали.
«Пять минут, пять минут… — закрутились в голове слова вечно молодой, словно Дункан Макклауд, Людмилы Гурченко. — Это много или мало?»
Взгляд ведуна бегал по противоположному берегу, выискивая признаки засады, ловушки или иной опасности. Однако все выглядело тихо и мирно: чуть колыхались на крутом склоне кусты бузины, оплетенной понизу ежевикой, стрекотали в траве кузнечики, на большущей бочке для воды и на поилке перед ней поблескивали крылышками отдыхающие стрекозы. Похоже, никто не схоронился даже в таком удобном для наблюдения за мостом месте. Неужели вымогатели совершенно ничего не боялись? А вдруг он и правда милицию бы с собой привел?
— Обнаглели твари нынешние, совсем обнаглели. — Олег погладил бинт на левом запястье. Крестик не нагревался, доказывая, что и колдовством здесь давно не пользовались.
Середин опять глянул на экран телефона, включил передачу, покатился вниз по благоухающей натуральными удобрениями дороге, плавно добавил газу и, разогнавшись по ровному мосту, по инерции взлетел наверх, оставив в коричневом озерце глубокую колею, которая тут же начала затягиваться.
Берег реки был немного выше пастбища, а потому крыши совхозного поселка почти сразу исчезли из зеркала заднего вида. Вокруг лежали только луга с низкой, подрастающей травой да частые ивовые островки — кустарник отмечал заболоченные низинки, в которых все лето скапливалась вода. Грунтовка с полкилометра тянулась по прямой, потом обогнула одну низинку, вильнула мимо другой, прошла всего в десятке метров от плотной ивовой стены, что прятала от скотины воду. Олег увидел впереди стоящие друг за другом «Ауди» с тонированными стеклами и знакомый серебристый джип «Хайлендер». Дверцы распахнулись, из «Ауди» выбрались наружу трое молодых ребят: двое наголо бритых, в одинаковых пиджаках поверх черных футболок, один черноволосый, с длинной челкой на лбу, с узким лицом и тонким горбатым носом. Все трое держали в руках оружие. Один из лысых — даже автомат, коротенький, с непропорционально длинным магазином. Джип выпустил из себя только Огреха — «калашников» в руках огромного бандита смотрелся безобидной игрушкой, не страшнее водяного пистолета.
Середин остановился метрах в пяти перед ними, заглушил машину, тоже вышел на серую притоптанную траву:
— Воняет-то тут как! Другого места выбрать не могли?
— Тебя не спросили, чмо с ушами, — тут же отозвался лысый с автоматом.
— Чего это ты на машине? — насторожился узколицый. — У тебя же «ижак» старый был?
— А как я женщин назад повезу? На багажнике? — сделал пару шагов вперед Середин.
— Баб он назад повезет, — скривился узколицый, будто услышал явную глупость, и оглянулся на остальных. Те гоготнули, только Огрех словно ничего не уловил, мрачно обозревая с высоты своего роста окрестности.
— И чего смешного? — Олег сделал еще два шага.
— Монету привез?
— Где женщины?
— Ты оглох, петух бесхвостый? — наставил на ведуна пистолет узколицый. — Где монета?
— У моста спрятана, — сделал еще шажок Середин. — Не принесу, пока женщин не покажете. Хочу видеть, что они живы и целы. До пяти время еще есть, успею за ней обернуться.
— Дашь монету — получишь баб!
— Вы же уголовники, твари, подонки без чести и совести. Почему я должен вам верить? Покажите заложниц. Покажите или сделки не будет!
Ведун сделал еще шаг. Чем ближе он окажется к бандитам к началу схватки, тем больше шансов будет у него и меньше у них.
— Ты чего, падла, права качать хочешь?! — вдруг рванулся вперед лысый с автоматом. — Я тебе сейчас хлебало порву и на задницу надену! Говори, где монета, пока зубами не захаркал!
— В вашей тачке их нет, — подойдя почти к капоту, вгляделся в лобовое стекло Олег. — Джип тоже просвечивает.
— Вот козел упрямый! — Узколицый с силой вжал ствол ему в висок, чуть ли не воткнул, а вот лысый, как назло, отошел немного назад. Одним взмахом его уже не достать. Разве только первого ножом незаметно кольнуть, а пока соображают — саблю выдернуть.
Тут неожиданно слева, совсем рядом, раздался громкий скрип, визг сервоприводов, и случилось такое, что даже ведун остолбенел от неожиданности. Из-за кустарника в ста метрах от грунтовки, по-утячьи переваливаясь с боку на бок, выбралась двуногая яйцеобразная громадина, как две капли воды похожая на боевую машину из фильма «Робот-полицейский». Она повернулась к людям, чуть присела, раскрыла боковые крышки и выдвинула два тяжелых шестиствольных пулемета.
— Едрит мой лысый череп, — растерянно пробормотал узколицый.
— Цель уничтожить! — прохрипела машина голосом Ворона, и пулеметы грохотнули непрерывными очередями.
— А-а-а! — Уголовники метнулись за машины, распластываясь по земле.
Ведун выхватил саблю, ударил поперек спины узколицего, проткнул ближнего лысого — но другой успел отреагировать, вскинул автомат. Середин поднырнул под очередь, как под смертоносный меч, в падении рубанул, вытянув все тело, словно гитарную струну, и достал-таки кончиком клинка до локтя бандита. Рука подломилась, автомат клюнул стволом вниз и последние патроны выпустил лысому же в низ живота. Краем уха Середин услышал щелчок передернутого затвора, подтянул ноги и, со всей силы толкнувшись, рыбкой перелетел «Ауди». Вслед оглушительно застучала очередь «калаша». Мелодично зазвенели, осыпаясь, стекла, хлопнули одно за другим два колеса. Олег торопливо переполз к капоту, выглянул. Тут же раздалась очередь, и он скрючился, пытаясь угадать, где именно находится двигатель. Жесть кузова пули прошивали насквозь, даже не замечая, и жадно чмокались в землю слева и справа от ведуна.
— Эй, Огрех! — крикнул Середин. — Огрех, хватит дурака валять! Слышишь? Чего патроны зря жгешь, они денег стоят. Давай по-мужски, один на один, на равных! Слышишь? Без железок, голыми руками! Слабо?
— Чего?
Выстрелы смолкли. Боевой робот тоже испарился, над пастбищем повисла полная тишина.
— Голыми руками слабо сразиться? Хочу почувствовать, как хрустнет твоя шея под моими пальцами.
— Чего?! — утробно гоготнул богатырь. — Ну, ладно, давай.
Олег опять выглянул. Огрех положил автомат на крышу джипа. Ведун облегченно выпрямился, показал ему саблю и опустил ее на капот. Двинулся к богатырю, губы которого расползлись в искренней улыбке:
— Шея, говоришь, хрустнет?
— Не веришь? — развел руки Середин и пошел к нему, обходя распластанные возле «Ауди» тела по широкой дуге. Если Огрех сделает навстречу хотя бы пару шагов, до автомата ему будет уже не дотянуться.
И тут в шею ведуна, чуть ниже затылка, уперся холодный округлый ствол.
— Так и знал, что ты чего-нибудь выкинешь, — прошептал сзади знакомый по телефону голос. — Все вы, терпилы, самыми умными себя считаете, фортели каждый раз выкидываете. Но ты самый лихой. Это была голограмма, да? Я сначала даже испугался. Но потом увидел, что пули от робота никуда не попадают.
— Где мои женщины?
Олег плавно согнул руки в локтях, приняв обычную позу пленного, и стал поворачиваться. Пистолет держал остроносый мужчина, похожий на убитого узколицего паренька. Он был в белом костюме, в кремовой рубашке и светло-коричневом галстуке.
— Не тебе вопросы задавать, гнида. — Ствол больно толкнул его под подбородок. — Где монета?
— Здесь, — показал глазами вниз ведун и почти сразу резко опустил влево правую руку, почти чиркнув пальцами бандиту по лицу. Кистень выскочил из рукава, скользнул вслед за ладонью и с захлестом ударил остроносого по затылку. Голова чуть дернулась в сторону, и мужчина, закручиваясь вокруг своей оси, осел на траву.
Олег быстро поддернул кистень вверх, развернулся и облегченно рассмеялся: Огрех осматривал мертвых подельников, значит, ничего не заметил, — и ведун поскорее толкнул грузик обратно в рукав. Правда, услышав смешок, богатырь поднял голову и замер, недоуменно вытаращившись на беспамятного хозяина.
— Ну что, слоняра, драться будем? — весело поинтересовался Середин и покрутил плечами, как бы разминаясь.
— Что с ним?
— Нокаут. Знаешь такое слово, жирдяй?
— Ага, — скривился Огрех, то ли улыбаясь, то ли морщась. — Ты это слово запомни. Жирдяй.
Богатырь вразвалочку начал приближаться, постукивая кулаком правой руки в открытую ладонь.
— Женщины мои где? — поинтересовался ведун.
— Тебе уже все равно, дурачок.
Кулак метнулся вперед, нацеливаясь в левый глаз. Олег качнулся вниз и вперед, провел два четких удара в солнечное сплетение и ушел влево. Бугай его тычков, пожалуй, вовсе не почувствовал. Он резко махнул правой кистью, пытаясь попасть ребром ладони в основание шеи. Ведун снова поднырнул и издалека широко рубанул рукой понизу. Сила инерции опять выбросила кистень из рукава. Петля обхватила запястье, грузик разогнался по дуге и врезался Огреху в ногу чуть ниже колена. Гигант взревел, заваливаясь набок, словно наехавший на грузовик «Абрамс», попытался переступить, но не устоял и шумно рухнул оземь.
— Подонок! Так нечестно!
— Ты дебил, Огрех, — спрятал оружие ведун. — Вы мою мать украли. И ты думал, я тут с тобой в Олимпийские игры стану играть? Где они? Или тебя и вправду покалечить?
Здоровяк вдруг извернулся и поймал его за ногу. Взмах — хрустальная капелька врезалась богатырю в темечко. Он ткнулся носом в грязь и обмяк.
— Проклятие… — в задумчивости замер над ним ведун. — И почему они все такие упрямые?
Он облизнулся, оглядываясь, вернулся к главному, пнул в плечо ногой, переворачивая на спину, пошлепал по щекам:
— Давай, уродец, давай. От таких ударов не умирают.
Остроносый застонал, открыл глаза:
— Ты?
— Где женщины, выродок? Куда ты их дел? Где заложницы? — встряхнул его за ворот Середин.
— Кто? А-а… — Остроносый хрипло засмеялся. — А их нет. Нет. Я сказал: коли ты еще чего сделаешь, кишки им сразу выпускать. Со мной так нельзя. Мне плохо, но и ты…
— Что-о?! — Рука описала короткий полукруг, и кистень врезался прямо в ухмылку, превратив ее в кровавый оскал. — Что ты сделал?! Что?! Что-о?!!
Середин бил, бил и бил, вкладывая в кистень весь свой ужас, весь страх и все отчаяние; бил и бил, пока голова уголовника не превратилась в глинистое месиво, из которого торчали куски костей и лохмотья слипшихся волос. Только после этого он поднялся, добрел, покачиваясь, до «Ауди», забрал саблю и вернул в ножны. Душа его ныла, точно больной зуб, но руки все равно совершали привычные действия.
— Откуда он мог прийти? — присев на капот изрешеченной машины, огляделся ведун. — Где была засада?
За кустарником, из-за которого вышел морок, остроносый прятаться не мог — Олег видел заросли от края и до края. А вот за спиной… За спиной оставалась еще одна низинка.
Середин поднялся. Если остроносый сидел там — там же могли быть и заложницы. А если так…
Он и боялся того, что предстоит увидеть, и не мог не посмотреть на то, что там скрывалось. Тридцать шагов до кустов, еще столько же вдоль ивняка… В сочной, изумрудно-зеленой осоке лежали два тела. Но не женских. Двое мужчин с одинаковыми треугольными дырочками чуть ниже левого уха.
— Ворон… — окатила тело горячая волна.
Молодой человек перешел на бег и почти сразу увидел впереди машину. Темно-синюю полноприводную «Акуру». С небритым мужиком, похожим на кавказца, за рулем. Судя по тому, как неподвижно он смотрел перед собой…
Олег домчался до машины, сразу рванул заднюю дверцу. Замотанные скотчем женщины задергались, замычали. Середин схватился за нож, вспорол путы на руках и на ногах, сдернул куски пленки со рта.
— Господи, сынок, — плача без слез, обняла его мама. — Олежка, милый… Мы тут, мы… На рынке… А нас… Олежка.
Ведун ощутил обжигающее прикосновение к запястью, вырвался из рук:
— Подожди, мама! Тихо сидите!
Он захлопнул дверцу, выхватил саблю, резко развернулся, вспарывая воздух.
— Тише ты, бродяга! Зашибешь… — Ворон вышел из невидимости, как из-за стены. Р-раз — и он уже рядом.
— Это ты… — облегченно опустил клинок Середин.
— Я. — Он повернул голову в сторону двух заколотых стилетом бандитов. — Кажется, ты вообразил себя непобедимым, бродяга? Непобедимым, неуязвимым, непогрешимым. А тебе просто повезло. Повезло, что в тебя не выстрелили, когда ты резал тех троих. Повезло, что я пришел сюда раньше, чем ты управился с прочими душегубами.
— Если бы они выстрелили, то не смогли бы узнать, где монета.
— А если бы я не успел прийти сюда?
Середин потупил взгляд и промолчал.
— Ты смертен, бродяга. Ты понимаешь это? Тот, кто держит в руках ключ от всего нашего мира, должен быть непогрешим, неуязвим, непобедим. Иначе мы все рискуем превратиться в тлен. В его жизни не место простому везению. Ты выбрал слишком тяжелую для смертного ношу, бродяга.
— Но ты не убил ее, учитель.
— Я знаю, чадо. Не убил. Умом понимаю, что надобно уничтожить столь страшную беду, но рука дрогнула. Стар, видно. Размяк. Да и речь твоя намедни получилась такой пламенной…
— Спасибо тебе, Ворон.
— Спасибо? Не-ет, бродяга, никакой радости ты от доброты моей не получил. Ибо ноша твоя велика будет, ценна и хрупка безмерно. Посмотри мне в глаза, Олег, прозванный в народе ведуном. Ты погрешим и смертен. И если ты проиграешь какое-то из своих сражений, если умрешь и отправишься за реку Смородину по раскаленному Калинову мосту — даже тогда твоя ноша должна остаться невредимой. Она слишком важна для мира, чтобы зависеть от твоей жизни. Ты понял меня, несчастный?
— Да, учитель.
— Тогда становись на колени, я тебя прокляну.
— Что, Ливон Ратмирович? — Олегу показалось, что он ослышался.
— Порчу наведу. — Старик забрал у него саблю, начертал на земле восьмиконечный знак Хорса, возле центра сделал два маленьких кружка, в один бросил несколько свежесорванных синих бутонов войлочного репейника. — Становись, сюда коленом и сюда. Да не бойся, не пропадешь ты от моей порчи. Сделаю такой заговор, чтобы у женщин, кои с тобой хоть немного пообщаются, цвет глаз менялся. На синий и зеленый. Может, среди ложных сокровищ главному проще затеряться будет. Становись!
Ворон наложил руки ему на голову:
— В саду чернобоговом сорву ветвь златую, обойду с нею небо синее, обойду землю сырую, обойду воды глубокие. Соберу росу рассветную, воду ключевую, туман ночной, дождь полуденный. Поклонюсь Триглаве, хозяйке всего живого, поклонюсь Маре, хозяйке мертвого, поклонюсь Срече, хозяйке ночи, поклонюсь Хорсу, хозяину света ясного. Не своим словом, не своим желанием, вашей волей, вашим наказом заклинаю взгляд внука Сварогова, от рождения Олегом прозванного, заклинаю на левый глаз зеленью ко всему липнуть, заклинаю на правый глаз голубизной ко всему приставать… — С этими словами колдун вылил Середину на веки какое-то зелье. — Отныне и до века. Слово мое замок, воля моя ключ. Быть по сему! — Старик перевел дух. — Все, вставай.
Ворон взял его за подбородок, придирчиво осмотрел:
— Кажется, получилось. Правда, раньше я ничего подобного не делал, пришлось голову поломать, но… Проверим — узнаем.
— Только не сейчас! — Середин вернулся к машине, распахнул дверцу. На этот раз женщины, вместо того чтобы кинуться обниматься, испуганно вскрикнули.
Ведун ругнулся, прошел вперед, присел у дверцы перед зеркалом заднего вида. От середины лба через глаза вниз, на щеки, тянулись две полосы шириной в полтора пальца, охряная и красная, делая Олега похожим на папуаса в боевой раскраске.
— Ну, спасибо, Ливон Ратмирович. Надеюсь, это не навсегда?
— Коли со щелоком, то под проточной водой сойдет.
— А с мылом?
— Хоть с шампунем от перхоти, — видимо, съязвил старик. — Ты с машинами сими управишься, али мне своим ходом возвертаться?
— Не бойся, подвезу. — Олег выпрямился и отправился к грунтовке.
— Ты куда, бродяга?
— За добычей. У меня денег в карманах ни копейки. А жизнь, судя по всему, начинается непростая.

В город возвращались на «Хайлендере». «Акура» заводиться не пожелала — видать, имелась какая-то секретка. Все вчетвером они высадились у клуба, вслед за Вороном прошли в его кабинет. Олег наконец-то отмылся, а старик с жадностью выпил одну за другой сразу три бутылки пива.
— Поехали скорее домой, — потребовала мама. — Я тоже хочу наконец-то отмыться от всей этой мерзости! Они нас лапали, завязали липкой дрянью, целый день держали в этой вонючей машине.
— Ты их всех убил, господин? — наконец подала голос и Урсула.
— Один дышать остался, — признал Середин. — Здоровый такой бугай. Не стал я его дорезать беспомощного. Наверное, зря. Но уж больно доверчивый оказался. Как ребенок.
— Поехали скорее!
— Извини, мама, не получится, — покачал головой Олег. — Как бы очередные гости к нам не заявились. Последние дни мы для всяких подонков как медом намазаны.
— И что теперь? По подворотням слоняться?
— Ты ведь к тете Ире на Украину хотела съездить? — Он выгреб из кармана деньги, отделил рубли от валюты. — Вот, тут тысяч пятьдесят. Надеюсь, на пару месяцев вам хватит, а там посмотрим.
— Но собраться же мне нужно?
— Купи самое необходимое, остальное на месте докупишь.
— Ты думаешь, Олежка, все так плохо? — посерьезнела женщина.
— Я думаю, двух банд за два дня вполне достаточно. Даже если продолжения не будет — зачем рисковать?
— Времени все равно почти восемь, темнеет за окном. Сегодня никуда не уедешь.
— Сегодня вы здесь останетесь, у Ливона Ратмировича. Сам он десяти витязей стоит, да бойцов тут почти сотня в разных залах наберется. Оружия навалом, осаду долго можно держать. Хотя искать вас здесь все равно никто не станет.
— А ты?
— Я быстренько в одно место смотаюсь. Есть у меня подозрение, кто на нас этих шакалов навел. Пора рассчитаться.

* * *

Вдоль пешеходной зоны машины стояли плотно, одна к одной, не втиснешься. Дабы далеко не бегать, Середин свернул к закрытой решетчатыми воротами дворовой арке, остановился у стены на тротуаре и побежал к давешнему подвальчику. Магазин был уже закрыт, но внутри работала уборщица в длинном синем халате и желтых резиновых перчатках. Олег хорошенько, чтобы дверь зазвенела, саданул ногой и прижал к стеклу раскрытый пропуск на автобазу — что она издалека разглядеть сможет? Женщина оставила швабру, подошла ближе, и ведун спрятал «корочки» в карман:
— Вячеслав Григорьевич здесь? Он обещал меня подождать.
— Сидит, — кивнула уборщица. — Третий день заполночь остается. Видать, с компьютером неладно. Стучит да стучит.
Звякнула щеколда двери. Середин сбежал вниз, решительно пересек залы, толкнул дверцу в коридор, а потом пинком выбил и без того приоткрытую дверь:
— Что, птенец антикварный, не ждал?! — Одним шагом ведун преодолел расстояние от коридора до стола, выдернул из-под куртки косарь и со всего замаха вогнал его в столешницу почти по рукоять, намертво пригвоздив к ней клавиатуру. — Сейчас я из тебя барабан вырезать буду.
— Ка-к-ко-ка, — захлопал губами, бледнея на глазах, мачо. — Ку…
— На том свете покуришь, — утешил его Олег, медленно вытягивая саблю. Положение клинка за спиной и без того не самое удобное, а тут еще и потолок низкий, чуть ли не головой цепляешься.
— Клаву зачем? — наконец выдохнул Вячеслав Григорьевич. — К-как я работать буду?
— Не будешь. — Оружие наконец легло в руку, и ведун подцепил лезвием подбородок антиквара. — Ты зачем ко мне бандитов подсылал, скотина?
— Неправда! — Мужчина откинулся назад и уперся затылком в стену. — Не… Никого я не… Не посылал!
— Откуда они узнали мой адрес? Откуда узнали про монету?
— Не… Я не зна-аю!!! — внезапно взвизгнул мачо. — Откуда я знаю?! Я никого не посылал! Я сижу здесь! Я занимаюсь вашей монетой!
— О которой уже узнали все бандиты города. Две банды за два дня — откуда они взялись, любезный?
— Пустите меня! — облизнул губы антиквар. — Вы у меня… у меня в офисе! Что вы себе позволяете?!
— Любишь свою конуру? — отвел клинок Середин. — Тут и сдохнешь. Отвечай, кому про монету рассказывал?
— Никому! Вон, все здесь! — Он указал на плоский экран монитора. Там, в уголке и правда красовался желтый кружок, в центре которого смотрела вперед маленькая безволосая голова, а по кругу от нее к краю тянулись толстые змеиные хвосты. Остальное пространство занимал текст на латинице. — Я ищу! Я определяю оптимального покупателя. Да уберите же, наконец, свою железяку!
— Ко мне два раза приходили серьезные люди, придурок. — Ведун переложил клинок ему на плечо. — Один раз чуть не пристрелили, а сегодня у меня похитили девушку и маму. И всех интересовала монета. Откуда у них информация? Как узнали мой адрес, и вообще то, что у меня есть согдианский змеевик?
— Вы посмотрите лучше сюда, — ткнул пальцем в монитор Вячеслав Григорьевич. — Вот он! Это ваш змеевик, узнаете? Так вот, семь лет назад его продавали за пятьсот тысяч долларов.
— А? — На какой-то миг Середин забыл про свои проблемы и повернулся к экрану.
— Это семь лет назад. Двадцать три года назад был желающий купить эту монету за триста пятьдесят тысяч. При условии, что будет названо ее наименование. Насколько я понял, продавца так и не нашлось. Точно не скажу, тогда Интернета еще не было. Это все из архивов всплыло. Вот… — Мачо опустил было пальцы на клавиатуру и застыл, тупо глядя на воткнутый косарь. Развел руками: — Ну, и что теперь?
— Полмиллиона долларов? — Олег взялся за рукоять ножа, раскачал его и выдернул. — За это и вправду сожрать с потрохами могут. Всегда найдутся желающие.
Вячеслав Григорьевич постучал по кнопкам и сплюнул:
— Ну все, не работает. И магазины давно закрыты. Зачем клаву было портить? Не могли дверь тесаком потыкать, раз приспичило? Ей все равно, она железная.
— Так триста пятьдесят тысяч, или все-таки пятьсот? — вернул косарь в ножны Середин.
— У-у-у… — задумчиво помычал Вячеслав Григорьевич, потер виски. — Так вот… Кабы все это было так просто! Я бы еще в первый вечер отзвонился. Но тут все запутано получается. В прошлом веке, как я раскопал, змеевиками всего четыре раза торговать пытались. И каждый раз очень странным образом и за большие суммы. То есть обычную редкую монету, если реализовать пытаются, выставляют на аукцион, верно? Со змеевиком нашим все не так.
— Моим, — поправил Олег, но мачо пропустил его слова мимо ушей.
— Монеты предлагались на продажу по запредельно высоким ценам, о фактах продажи никогда ничего не сообщалось. Но если полмиллиона долларов просят — значит, есть некоторая уверенность, что покупатель может найтись? Ведь никто же не просит за прочие азиатские монеты больше сотни баксов! Даже с расчетом на дилетанта. Ей полтинник — красная цена. И опять же, нашелся покупатель, что близкую сумму решился выложить. Кстати… — Вячеслав Григорьевич опять попытался постучать по клавиатуре. — Вот, черт! В общем, предложение могло оставаться действительным, и я отослал свои координаты. Ну, и еще на несколько форумов и аукционов отправил предложение купить подлинный, кладовый согдианский змеевик. Для начала поставил шестьсот тысяч долларов. Тенденцию отследить. Если появится интерес, встречные предложения, их можно будет систематизировать, оценить спрос, прикинуть оптимальную цену.
— А монету должны были забрать братки на двух джипах и «Ауди»?
— Да подождите вы со своими джипами! — отмахнулся антиквар. — Самое забавное предложение я проверил на немецком нумизматическом форуме. Оказывается, действительно существует старинный графский род, который очень желает заполучить такой, как у нас, змеевик, но не готов платить за него реальной цены. Скорее всего, у господ банальным образом не хватает для покупки денег. Поэтому они затеяли что-то вроде осады на нумизматическом рынке. В начале двадцатого века они предлагали коллекционерам продать им змеевик за двадцать тысяч швейцарских франков. К началу Второй мировой предложение выросло до тридцати. В шестидесятых они обещали за монету уже сорок тысяч франков. Среди нумизматов эта история навроде анекдота уже ходит. Типа, настырные графья уже сто лет несуществующую монету купить хотят. Я как раз недавно на эту историю случайно натолкнулся. Ну, посмеялся вместе со всеми. А тут — вы с тем самым змеевиком.
— Значит, ты с самого начала знал, сколько она стоит? — снова поднял саблю ведун.
— Нет, не знал! Но помнил, что много. Это же как анекдот рассказывали! Опять же, кто мог поручиться, что предложение все еще в силе? Я десятью штуками баксов конкретно рисковал!
— И это предложение все еще действительно? — постучал клинком по монитору Середин.
— Больше того, в конце века графья накинули к премии еще десятку! Я ведь даже имя узнал… — Он ткнул пальцем в экран, чуть помолчал. — Ну, неважно. Главное, теперь они готовы купить змеевик за пятьдесят тысяч франков. В долларах это получится… — Мачо потянулся к клавиатуре, замер, зло сплюнул. — Ну, зачем?.. В общем, что-то около семидесяти-восьмидесяти тысяч долларов. Это, конечно, не полмиллиона, но в качестве запасного варианта сгодится. Интересно, однако, то, что согдианский змеевик не единственный! Ведь всегда считалось, что таких монет не чеканили, и только на Руси делались обереги с этой символикой. Ну, и еще в Греции, на севере, где влияние Руси традиционно сильным было. В среднеазиатские никто не верил. И вот получается, что их по крайней мере два!
— Пять, — поправил ведун. — Одна у меня, и еще четыре по Европе бродят.
— Два. Все европейские сделки могли производиться с одной и той же монетой. Она ходила от одного владельца к другому. Вторая у нас.
— У меня…
— Технически — да, — вскинул указательный палец антиквар. — Но ведь я могу рассчитывать на нормальный комиссионный процент? Провести сделку не так-то просто. Нужно имя, связи, практика. Это дело такое: могут и обмануть, и на муляж монету подменить, и с экспертизой намухлевать. Опять же, имея вилку цен от семидесяти до шестиста тысяч, вычислить оптимальную стоимость, убедить в справедливости этой суммы контрагентов, обеспечить чистоту сделки… Опять же риск. Такие ценности на руках! Двадцать процентов за эту работу будет справедливо. Двадцать — это нормально. Двадцать… Ну, учитывая трудности нашей первой встречи, я готов согласиться на восемнадцать. Даже на семнадцать процентов… Пятнадцать?.. Что вы молчите?!
Середину было не до мачо. Он ощущал, как на запястье плавно нагревается освященный крест, предупреждая о приближении какого-то порождения чужой веры, чего-то колдовского или потустороннего. Ведун подтянул к себе саблю, настороженно оглядывая комнатку. Окно наверху, сводчатый потолок, прочные каменные стены, закрытый линолеумом пол.
— Пятнадцать — это совсем не высокий процент, если учесть еще и сопутствующие расходы. Понадобится юридическая экспертиза, независимые анализы предмета…
— У вас тут странного ничего никогда не случалось? — перебил его Олег.
— В каком смысле? — запнулся антиквар.
— Барабашки, призраки, домовые…
— Перестаньте! Мы же взрослые люди. Что за глупые суеверия?
— Пол здесь какой?
— В каком смысле?
— Пол земляной или залит бетоном? Просто застелен деревом?
— Понятия не имею! Какая разница? Главное, что тепло.
— Вроде, болотом пахнуло. Тебе не кажется?
— Пол, наверное, в коридоре мокрый. Вот и пахнет.
— Уверен?
Крестик пульсировал обжигающим жаром. Середин взялся за ручку двери, потянул к себе. Пол оказался сухим, но по коридорчику, рассекая воздух кожистыми крыльями, промчался коричневый мохнатый комок с детской головкой. Тут же послышался грохот: «птичка» куда-то врезалась. Не смогла развернуться в узком проходе.
— Крикса… Откуда она здесь? Это же…
— А-а-а!!!
Ведун развернулся на крик, качнулся в сторону, уходя от возможного удара, но увидел лишь серую змею с пятнами кирпичного цвета, ползущую по верхней полке стеллажа. Толщиной она была с голову взрослого человека, но ни одна бумажечка под могучим телом даже не колыхнулась. Вопил антиквар, который прижался спиной к стене и отчаянно пытался заползти по ней к окну, упираясь ногами в подлокотники кресла.
— Это рохля, Вячеслав Григорьевич. Всего лишь рохля, успокойтесь.
Однако мужчина его словно не слышал, а потому ведун прикрикнул на змею:
— Пошел вон!
Нежить почему-то не отреагировала, и Олег кольнул ее саблей:
— Пошла!
Рохля дрогнул, рассыпался в пепел, закружился смрадным облаком. Еле заметная среди хлопьев, вниз и под стеллаж шмыгнула невесомая тень.
— Что это было? — громко сглотнув, упал обратно в кресло мачо.
— Ерунда, рохля. Тварь домашняя и почти безобидная. Пока тепло, сухо и спокойно, обычно спит в подполе, в темных углах, и все. Коли потревожишь — в змею перекидывается, пугает. Ну, детям малым от него беспокойно бывает, да хозяевам нерадивым, у которых в подвале сырость. Вывести можно, но муторно… — Ведун попятился, уступая место открывшейся двери. — А если честно, то просто лениво.
По полу, приволакивая крылья, прошла крикса: телом похожая на упитанного младенца, но темно-коричневая и мохнатая, с зубастой пастью и кошачьими глазами. И, конечно, с растущими от хребтины крыльями. Антиквар привстал, его глаза вмиг округлились. Сказать он ничего не успел. Тварь подпрыгнула, взмахнула крыльями — Середин подступил сзади, взмахом клинка распорол перепонку и тут же, пока нежить не шлепнулась на пол, отсек голову:
— Значит, Вячеслав Григорьевич, ничего странного у вас тут никогда не случалось?
— Чт-то эт-то? — Мачо мелко трясло.
— Обычное суеверие, Вячеслав Григорьевич, — пнул голову болотного порождения ведун, откатывая за стол. — Давайте смываться, а то оно имеет привычку оживать. Срастается и нападает снова. Извести можно только при дневном свете. Да и то с трудом.
— А… А… А он-но…
— К утру пропадет. Оно настоящего света не любит. Вообще непонятно, откуда оно тут…
За дверью грохотнуло, послышался звон стекла. Что-то металлически звякнуло, покатилось. Антиквар мгновенно забыл про страх, откинул кресло и устремился спасать магазин. Олег, не убирая сабли, пошел следом, невольно морщась при каждом новом взрыве грохота и стеклянном перезвоне.
Увидев в залах двух мечущихся под потолком крикс и двухметрового голема, ведун почему-то совсем не удивился. Отметил только, что уборщица лежит поверх ведра, и следов крови возле нее нет. Видимо, тетеньке повезло.
Разворошив руками и ногами груду обломков, что остались от очередного прилавка, голем продвинулся чуть дальше и обрушился обоими предплечьями на следующую витрину. Звон, треск, рассыпающиеся медальоны и монеты… Антиквар застонал, воздев руки к потолку. К нему метнулась одна из крикс — ведун прыгнул вперед, срубил ей половину головы и низ грудины. Куски врезались в мужчину, но мачо, похоже, даже не заметил ни толчка, ни того, что на дорогом костюме остались ошметки похожей на тину жижи.
— Кажется, тебя кто-то не любит, Вячеслав Григорьевич, — шепнул ему на ухо Середин. — Спички есть? Или зажигалка? Ищи, пока он все не разгромил.
Словно очнувшись, мужчина заметался, кинулся назад в коридор. Ведун же, вздохнув, начал подкрадываться к нежити со спины.
Големы немы, медлительны и глуповаты. Зато неутомимы, бесчувственны и бессмертны. Довольно квелый Медный страж два раза чуть не убил весьма шустрого Олега, а тот не мог причинить монстру ни малейшего вреда. Однако эту тварь некий чародей слепил из глины. Даже из суглинка — серого, с красными вкраплениями и торчащими тут и там корешками и стеблями травы. И это существенно меняло дело.
Ведун ударил голема в спину — туда, где у человека находилась бы правая лопатка, крутанул клинок, вырезая глиняный конус, и тут же отскочил. Кусок плоти монстра отделился от тела и шлепнулся вниз. Земляной человек резко развернулся, уставился на Середина сделанными из двух черных стеклянных пуговиц глазами, потом наклонился, подобрал кусок и с силой вогнал его в прежнее место. Подождал, покачиваясь. Похоже, он усиленно соображал, как следует поступить: затоптать неожиданного врага — или выполнять приказ хозяина. Разумеется, второе для него оказалось важнее — иначе для чего бы его создавали? Голем повернулся к витрине. Ведун ухмыльнулся и снова ударил его в спину, на этот раз чуть левее.
Монстр крутанулся, широко взмахнул руками — Середин предусмотрительно отпрянул, — подхватил отрезанный шмат, прилепил обратно к телу и зашагал на противника. Ведун, как всегда при встрече со слишком сильным врагом, присел и рубанул понизу. Сабля легко прорезала ногу, причем в тот самый момент, когда голем на нее ступал. Чудище, не найдя опоры, рухнуло набок. Олег тут же подскочил, нанес удар в грудь, снова вырвав кусок глины, мигом отпрыгнул. Голем заворочался, подгреб к себе один шматок, воткнул в грудь, подтащил другой, наступил на него обрубком ноги.
— Нашел! — выскочил из коридора мачо, размахивая зажигалкой.
Середин увидел, как радостное выражение лица у него стремительно меняется на испуганное, тут же пригнулся. Лапы третьей криксы чиркнули по спине, и ведун сразу выпрямился, одновременно разрубая воздух перед собой. Болотная тварь сухо хрустнула и закувыркалась дальше двумя ошметками. Перед лицом промелькнуло что-то серое, в голове словно взорвалась граната — в себя ведун пришел только на ступенях под дверью. Неподалеку отдыхала уборщица. Судя по мерному дыханию, ее обморок перешел в здоровый сон.
Олег приподнялся, ощупал подбородок и нос. Вроде, целы. Хорошо, глина мягкая. Медный страж таким ударом сплюснул бы голову в мокрый блин.
С усталым хрустом превратился в обломки очередной прилавок. Середин тряхнул головой, поднялся на ноги и решительно направился к неживой твари. Голем, поумнев, развернулся навстречу, взмахнул одной рукой, другой, норовя засадить пудовым кулачищем ведуну в ухо. Олег привычно поднырнул, молниеносно ударил его в грудь, провернул клинок, скользнул дальше, за спину, снова ударил, на этот раз в середину спины. Монстр крутанулся. Ведун же остался на месте и, прежде чем чудище успело его смахнуть, нанес очередной удар с проворотом, теперь в живот, пригнулся, уколол под шею.
Голем упал на колени — но не умирая, а торопливо сгребая к телу раскиданную глину, прилепил кое-как ее обратно, скакнул вперед. Середин легко ушел в сторону, усмехнулся:
— Тебе гимнастикой заниматься нужно, увалень. Черепаху не догонишь!
На деле все было не так радужно. Ведь глиняное существо не знало усталости, а у ведуна выдался тяжелый день, после пропущенного удара болела голова, к тому же начало сбиваться дыхание. Еще четверть часа беготни, и они сравняются в резвости.
— Может, пора удирать?
Монстр опять попытался прыгнуть, руками сгреб воздух перед собой. Ведун снова ускользнул от смертельной западни, подрубил голему ногу, а когда тот завалился, не мешкая нанес в спину сразу три удара.
— Есть! — вскричал Олег.
В последней дырке белел сложенный вчетверо лист бумаги. Середин прыгнул нежити на спину, выдернул записку, скакнул дальше и сунул ее антиквару:
— Жги! Скорее!
Он развернулся, готовясь дать отпор суглинистому врагу. За спиной мачо нервно защелкал зажигалкой. Голем прилепил ногу на место, расправил плечи, сделал шаг, другой — и вдруг осел на пол большой бесформенной земляной кучей. Заклинание, даровавшее ему существование, обратилось в пепел.
— Мамочки мои, — облегченно отер лоб Середин и спрятал саблю. — Почему все свалилось на меня в один день? Надо было завтра сюда ехать. Куда я торопился?
Антиквар ходил по магазину и жалобно скулил, как мышка с больным животиком. Руки его замерли в полувскинутом, полуразведенном положении. Оно и понятно: средний зал был разгромлен целиком, просто в дребезги — превращен в куски дерева и стеклянную крошку. Комната перед коридором осталась разорена примерно наполовину. Олег обратил внимание на белое пятно у входной двери. Это оказался обычный лист бумаги, на котором синим фломастером были начертаны три слова:
«Отдай согдианскую монету».
— Поздравляю, Вячеслав Григорьевич, — протянул ведун записку антиквару. — Если бандиты думают, что змеевик у меня, то какой-то колдун уверен, что она твоя.
— Колдунов не существует, — жалобно произнес мачо.
— Ты уверен? — горько засмеялся Олег. И, не дождавшись ответа, посоветовал: — Закрывай эту богадельню, приятель, и поезжай домой. Ночь длинна. Как бы еще кто-нибудь не заявился.
— А если они уже там? — схватил Олега за руку мужчина. — Если они уже у меня дома? Эти змеи, летучие мыши, ходячие истуканы?
— Заночуй в другом месте, — пожал плечами Середин. — И вообще, мой тебе совет: смывайся. Сгинь, уедь, спрячься. Пропади хотя бы на пару месяцев. Пусть о монете успеют подзабыть. Поезжай куда-нибудь в глухомань, в дикое непролазное место, чтобы ни одна собака не нашла и отдохни от работы. Тебе тут все равно ремонт делать пора.
— Я не могу… — Мачо опять начало трясти. — Эти… Эти… У меня дома документы, диски, деньги. Я не могу… Мне нужно забрать.
— Далеко живешь?
— На… На Шкипера…
— Если там, тогда ладно, — почесал подбородок Олег. — А то еще загребут тебя в таком состоянии, как обколотого алкаша. Сам, вон, на нежить похож. Бери быстро ключи, вещи, и пошли.
Середин вытащил из кармана подаренный бандитами телефон, посмотрел, сколько времени, потом набрал номер родного клуба, за годы занятий намертво впечатавшийся в память:
— Ливон Ратмирович? Передай маме, что со мной все хорошо. Цел, здоров. Я чуть-чуть задержусь, знакомого до дома подброшу. Уже спят? Тогда еще проще…
— Я готов. — Антиквар вернулся из кабинета с тонкой кожаной папочкой под мышкой и с внушительной барсеткой на запястье.
— Кошелек? — усмехнулся Середин.
— Ежедневник, — парировал мачо. — Хотя… какая теперь разница?
— Это точно, — подтвердил ведун, пряча телефон. — Поехали.
Дорогим джипом, пусть и поставленным в нарушение всех правил, ни прохожие, ни гаишники предпочли не заинтересоваться, а потому мужчины без всяких приключений покинули центр и уже через десять минут вышли на набережную на углу Шкиперской улицы. Мачо жил в новенькой высотке, выстроенной по монолитной технологии. В «двушке», как и Олег. Вот только каждая из его комнат по площади превышала «хрущевскую» двухкомнатную квартиру целиком, холл прихожей был, как большая комната Серединых, а кухня — в полтора раза просторнее. Стоило это, видимо, тоже нехило. Из мебели антиквар разжился лишь кроватью, телевизором и тумбой под оный. Груда книг по пояс высотой была сложена в углу пустой комнаты, компьютер стоял на кухне на стиральной машине. Где хозяин стирает, Олег спрашивать не стал.
— Всего год, как переехал, — виновато развел руки Вячеслав Григорьевич. — Книги даже не успел разложить. Одна понадобилась, другая, все стопки и рассыпались.
— Это неплохо, — утешил его Середин. — Дом новый, энергетика не устоялась, остаточных явлений никаких, нежить обосноваться не успела. В общем, чисто у тебя тут все, не бойся. Всего хорошего!
— Постойте! — перехватил его у двери хозяин квартиры. — А вдруг…
— Сегодня, я думаю, ничего уже не случится. А завтра… Смывался бы ты завтра куда-нибудь от греха подальше. Авось, не выследит колдун. Маги, они ведь далеко не так всесильны, как кажутся.
— Подождите! Может… Может, посидим, выпьем по рюмочке? У меня есть отличный шотландский скотч.
— Я за рулем.
— А мы немного… — Антиквару явно не хотелось оставаться одному. Впрочем, после пережитого это было не удивительно.
— Вы лучше звоните, если что, — разрешил Олег и тут же спохватился: — Совсем забыл! Меня же дома нет и не будет. Я тоже, видите ли, решил сгинуть. Хлопотное это, однако, занятие — нумизматика. За три дня успело надоесть до зеленых чертиков.
— А этот? — ткнул пальцем в его карман мачо. — Сотовый?
— Я его номера не знаю.
— Так я сейчас свой продиктую, — схватился за барсетку Вячеслав Григорьевич. — Вы позвоните, я ваш номер сохраню.
— А мне скажете?
— Конечно!
Уже через минуту в руках у ведуна оказалась не просто дорогая безделушка, а качественный телефонный аппарат, способный связать его со всеми уголками мира, с любыми людьми — кроме, разве что, тех, мысли о которых часто бередили его душу. Как там Любовод и Ксандр? Что с ними сталось после его исчезновения прямо с обряда ритуального жертвоприношения? Настроение у правителя Каима в тот миг наверняка сделалось не радужным…
— Ладно, звони, если что. — Середин пожал антиквару руку и вышел за дверь.

Повелитель призраков

В клубе было тихо и темно. По времени — метро как раз закрылось, самые поздние группы разошлись еще час назад. Дверь оказалась не заперта, что ведуна несколько обеспокоило. А когда протянутая вперед левая рука ощутила возникшее в кресте тепло, Олег взялся за саблю и затаил дыхание, прислушиваясь к происходящему внутри.
— Побаловался бы я с тобой, бродяга, — прозвучал сверху знакомый голос. — Да боюсь, нашумим. А твои все спят. Чего так долго?
— Домой заскочил. Мотоцикл с улицы убрал, документы прихватил. Свои, да мамины. Подсумок, еще кое-чего по мелочи. Кистень запасной взял. Один иметь боязно. Стеклянный ведь. Вдруг разобьется? А ты зачем туда забрался?
— Все для тебя, бестолковщина. — Ворон, прижавшийся спиной к стене у самого потолка, а ногами упиравшийся в косяк, спрыгнул вниз. — Заметил я за тобой один грешок. Ты, когда чего-то опасаешься, внимателен обычно — да не совсем. Наверх никогда не поглядываешь. Напугать бы тебя хорошенько, ты бы этот урок точно навсегда запомнил. Ну да ничего, в другой раз шугану. Ты дверь-то прикрой, ждать нам больше некого. Голодный? Пойдем, пиццей угощу.
— Это которая с доставкой? — поморщился Середин. — Она же фанерная! Десять лет назад раз попробовал — до сих пор помню, как язык исцарапал.
— Настоящая, настоящая. Твоя мама в микроволновке сделала из всего, что у меня в холодильнике имелось. Даже пива полбутылки извела.
— Как они уснули после сегодняшнего?
— Щепоть пустырника в чай и натуральный запах лаванды творят чудеса, — подмигнул ему старик. — Ну, и пошептал я над ними немного, пока кушали.
Они вошли в кабинет. Ворон хлопнул в ладоши. Вспыхнул свет, и учитель указал на микроволновку:
— Там твоя доля стоит, на пару минут запусти.
Свет в кабинете не имел отношения к колдовству. Еще год назад кто-то из новичков поставил банальный звуковой датчик: был уверен, что старик показывает фокусы, и решил блеснуть. Ворону такая «магия» понравилась и паренек всю зиму занимался бесплатно. Потом куда-то пропал. Жалко, веселый был мальчуган, отзывчивый…
Олег, дождавшись сигнала печи, вытянул тарелку. Там лежала банальная ватрушка с толстыми бортиками, пухлой нижней частью. В качестве начинки использовались порубленные соленые и маринованные огурцы, колбаса, крабовые палочки, сосиски, лук, вареное яйцо, ветчина — в общем, вся та мелочь, что постепенно накапливается, оставаясь от недоеденных завтраков, обедов и ужинов. Сверху все было щедро залито кетчупом, майонезом и расплавленным сыром.
— Это я люблю, — признался ведун. — Целую вечность не пробовал! Еще бы картошечки жареной и помидор — большой, красный, мясистый, брызжущий соком…
— Тебе бы только пожрать, бродяга, — достал пиво учитель. — А я вот маюсь с бедою твоей. Ношу твою вместо тебя носить не могу, но бросить все и отвернуться тоже страшно. Коли врата Итшахра откроются, не только весь мир, но и я сгину.
— Хорошо сказано, — кивнул Середин, пережевывая мягкое теплое тесто.
— Тебе лишь бы похохмить, — отмахнулся Ворон.
— Бандиты и душегубы ладно, — покачал головой Олег. — Семья не без урода, они завсегда средь людей встречаются. Но вот я сегодня у нумизмата своего на рохлю, голема и трех крикс напоролся — вот что интересно. И вся эта нежить тоже хотела монету. Правда, не от меня, от нумизмата.
— С чего ты так решил?
— Записку нашел. Ну, и побуянил там голем немного, прилавки побил с монетками. Как мыслишь, Ливон Ратмирович, крикс приручить можно?
— А-а… — прихлебнул пива Ворон. — Опасаешься, сильный маг среди твоих врагов оказался? Не уверен. Чтобы поймать хорька и выпустить в дом соседа, не нужно быть дрессировщиком. Так и здесь. Криксу наверняка не посылали. Эти твари вообще ничему, кроме желания пожрать, не подчиняются. Скорее их просто выпустили. Для страха. Рохли, сам помнишь, тоже с простого перепугу ползать начинают. Что до голема, так его сотворить просто. Немного глины и бумажка с вавилонским заклинанием в груди. Тут большого мастерства нет. Хотя, конечно, неприятно, никто не спорит.
— А вдруг он все же имеет власть над болотными тварями?
— Записка, бродяга. Он подбросил записку. Значит, никому из всей компании не смог приказать передать ее адресату. С чародейством этот деятель, вестимо, знаком. Но не мастер. Так, осколками знания пробавляется.
— Будем надеяться. — Середин расправился с угощением, принял от Ворона бутылку пива, немного отпил.
— Давай-давай, не экономь, — погрозил пальцем учитель. — Крепче спать будешь.
— И все же этот маг знает, где найти нежить, как поймать, удержать, перевезти. Он ее не боится.
— А кто ее сейчас боится? — Ворон вздохнул.
— Те, кто с ней встречается. Сегодня имел удовольствие понаблюдать. В мое время смертные реагировали на это куда как спокойнее.
— Вот как это теперь называется? Твое время… — Учитель вздохнул снова, еще более тяжко, наклонился и потянул нижний ящик стола. — Коготок увяз — всей птичке пропасть. Придется делиться.
— Что там? — вытянул шею Олег.
— Стар я стал, похоже. Страхи появились. Не так в себе уверен, как в блаженные времена открытых храмов. — Он достал и положил на стол обычную медицинскую ампулу с залитой воском горловиной. — Земля предков… Я назвал это так. А впрочем, так оно и есть.
— Новое зелье?
— Старое, бродяга. Очень старое и известное. Просто никто и никогда им не пользовался.
— И что оно дает?
— Спасение, бродяга. Спасение в любой, самой безнадежной ситуации.
— Так уж и в любой?
— Конечно, — поставил Ворон ампулу на стол. — Чародейство всесильно. Жаль только, оказавшись между драконом и василиском, кудесник обычно не имеет времени, чтобы сварить зелье, наговорить нужные инструменты, приготовить алтарь и прочитать заклинание. Тут уж только на щит и клинок надежда остается. Сила этого зелья в том, что его нужно немного, оно не теряет силы и оно уже готово. Достаточно встать на границу двух миров, воззвать к своему богу-покровителю или радуницам и высыпать его себе под ноги. Зелье не столько влияет само, сколько пробуждает, вызывает богов, их внимание и силу. Они простирают свою длань и переносят тебя в безопасное место. Важно только не ошибиться. Коли ты неинтересен тому, к кому воззвал, он может и не обеспокоиться. Радуницы, конечно, отзывчивее. Но знаешь ли ты своих радуниц?
— Я знаю богиню. Одну. Но она приходит на зов без всяких снадобий.
— Тогда бери, — отвел взгляд в сторону старик. — Бери. Одно дело — молить богов, и совсем другое — призывать их. В твоем положении нельзя рисковать. Бери. Может статься, когда-нибудь это снадобье спасет мир.
— Спасибо, Ливон Ратмирович, — не стал отказываться от дорогого подарка ведун. — А ты как же?
— Я ныне налоговой инспекции куда больше, чем погибели страшусь. Весной новый амулет сотворю, лучше этого. Ступай, ложись. Твои на матах в третьем зале спят. Тебе тоже отдохнуть не мешает. Иди, спи, я посторожу.
Учитывая обстоятельства, раздеваться ведун не стал, а потому ночной звонок раздался у него в кармане.
— Что за леший, кому тут… — Олег кое-как вытащил телефон, взглянул на экран: — Кому в пять утра не спится? — Он нажал кнопку с трубкой. — Вячеслав Григорьевич, ты чего, с ума сошел? Ночь на дворе.
— Приезжай! Приезжай скорее! Приезжай!
— Я пива выпил.
— Да приезжай же, Олег! — взмолился антиквар. — У меня дома труп телевизор смотрит. Челове-е-еческий…
— Вот, зар-раза! — Середин взглянул на женщин. Мама и невольница во сне прижались друг к другу и ничего вокруг не замечали. — Ладно, жди. С одной бутылки ничего не будет.
Солнце еще только-только собиралось подняться над городом, но небо уже светлело, пустынные улицы было отлично видно и без фар. Светофоры моргали, весь транспорт еще спал, а потому с окраины до Шкиперской улицы джип домчался всего минут за десять. Олег остановился прямо у парадной, забрал из багажника саблю, опоясался, кистень из поясной сумки сунул в рукав и направился к двери, пытаясь вспомнить номер квартиры. Но пользоваться домофоном не понадобилось. Створка отворилась и мачо в трусах и футболке впустил Середина в дом.
— Ты чего здесь? — не понял ведун.
— Там же труп! — почти нормальным голосом напомнил антиквар.
— Откуда взялся?
— Не знаю. Я выпил вчера немного и заснул. Телек не выключил. Потом проснулся по нужде — а он сидит. Бизнес-канал смотрит.
— А дверь? — Олег нажал на кнопку лифта.
— Не помню.
Кабинка стояла внизу, так что ждать не пришлось. На площадке перед квартирой было тихо. Олег первым вошел в приоткрытую дверь, бесшумно подкрался к спальне, заглянул туда. На краю постели и вправду сидел труп со следами гниения, в почти полностью сгнившем костюме. Перед ним на синем экране телевизора двое лысых мужчин обсуждали цены на нефть.
— Интересно? — полюбопытствовал Середин, входя в комнату.
Гость повернул голову к нему. У него отсутствовала верхняя губа, глаз, провалился нос, кто-то погрыз левое ухо, сквозь прорехи на одежде проглядывали трупные пятна. В остальном это был вполне приличный мертвец. На груди имелась четко различимая дыра: похоже, какой-то добрый человек выдернул оттуда осиновый кол. Рядом красовался значок с надписью: «Отдай мне согдианскую монету».
Вообще, любителям, восхищающимся таинствами вуду и увлекающимся зомбированием, не мешает лучше разобраться с повадками тихих российских упырей. Эти существа тоже вылезают из могил вскоре после смерти, тоже медлительны и тупы, хотя простейшие приказы способны понимать и даже исполнять. Вот только, в отличие от зомби, еще никому не удавалось приспособить их к хозяйственным работам. А может — просто не пытались. Обычно упыри приходят из могилы к себе домой, на последнее место жительства, и торчат там, смущая знакомых и родственников. Иногда пытаются пить кровь. Учитывая их ловкость — нападают только на спящих. Благодаря покладистому характеру в некоторых деревнях упырей терпят по несколько месяцев, но рано или поздно терпение все же кончается, и бедолаг хоронят снова, но теперь уже с осиновым колом в груди.
— Кто тебя послал? — спросил Середин.
Мертвец пошевелил нижней челюстью, повел плечами.
— Кто тебя послал?
Опять никакого ответа.
— Ну, как хочешь.
Ведун извлек саблю, одним ударом снес голову и спрятал клинок обратно. Туловище еще с минуту посидело на постели, но потом все же потеряло равновесие и рухнуло на ламинат.
— Вот и все, Вячеслав Григорьевич. Могли бы и сами управиться, чем в пять утра людей подымать.
Антиквар громко сглотнул. Середин, подумав, все же присел рядом с телом, коснулся значка. Обычная рекламная штамповка, поверх которой кто-то приклеил бумажку.
— Да… Непохоже, чтобы он в могиле это изготавливал. Развернуто к тебе подступают, Вячеслав Григорьевич, масштабно. Покрывало старое, пленка, накидка какая-нибудь есть?
— Зачем?
— А ты хочешь его на память оставить? Или все же вынесем?
— Так это… Давай в простыню закатаем. Все равно я на ней спать уже не смогу.
— В простыню так в простыню…
Жидкости из давнишнего мертвеца почти не вытекло, посему пачкаться не пришлось. Олег расстелил простыню рядом с телом, закатил его на ткань, пристроил рядом отсеченную голову. Потом они уже вдвоем закрутили труп в сверток.
— И куда теперь?
— К Первому медицинскому подбросим, пока город не проснулся. Чтобы и от тебя подальше и на студентов мысли следователей навести. Медики — народ без комплексов, шуток дурацких у них хватает. Ну, и экспертиза подтвердит, что трупу уже не меньше года. То есть, уже не убийство, а хулиганство получится.
— Верно… — согласился мачо.
— Тогда одевайся и понесли. А то мужик в трусах на улице куда больше внимания, нежели труп, привлекает.
— Ага…
Антиквар наскоро собрался, они спустились на грузовом лифте, вынесли останки упыря к машине. Краем глаза Олег заметил возле стены две фигуры и пожалел, что не выглянул, прежде чем выходить. Кто же знал, что в шесть утра на улице гуляки появятся! Но теперь отступать было поздно. Одна надежда — в тряпичном свертке человеческое тело никто не угадает.
Закинув куль в багажник, Середин положил туда же саблю — неудобно с ней за рулем, — захлопнул дверцу, отряхнулся, пошел было за руль, однако перед водительской дверцей стоял смуглый большеносый парень с короткими черными волосами. Он довольно улыбался:
— Карошая машина, дарагой.
«Двое было!» — щелкнуло в голове ведуна. Он развернулся и увидел второго незнакомца, тоже черноволосого и смуглого, прямо перед собой. Ствол пистолета в вытянутой руке почти упирался Олегу в переносицу.
— Электрическая сила! — Середин сделал шаг вправо от машины, чтобы не мешала. Парень повторил его движение, а сзади в поясницу больно укололо острие ножа.
— Нэ прыгай! Ключи давай, дэнги давай. Докумэнты давай.
— Вячеслав Григорьевич, документы где? — поинтересовался Середин у замершего за джипом антиквара.
Ствол пистолета дернулся в направлении мачо, ведун тут же повернулся всем корпусом, одновременно взмахивая рукой в противоположную сторону. Вжатый в тело нож оказался за спиной в положении плашмя, а кистень влажно чмокнулся в челюсть грабителя с пистолетом, уходя куда-то к нёбу.
— Свинья! — Первый чуть отступил, отдернул руку с ножом, намереваясь воткнуть его в Олега, но тот тоже отступил, освобождая место для замаха и подтягивая кистень к себе.
Тать успел заметить опасность, что-то сообразить, даже попытался пригнуться — но с непривычки получилось это у него слишком медленно и граненая стеклянная капелька с силой, достаточной для сминания настоящих рыцарских доспехов, врезалась ему в висок.
— Нет у меня документов! — отозвался мачо. Все произошло слишком быстро для тихого антиквара.
— Пустяки! — Олег наклонился над грабителем и тщательно вытер окровавленную стекляшку рубашкой неудачника.
— Ты их… Обоих? Уже? — обошел «Хайлендер» Вячеслав Григорьевич. — Как ты…
— Тебя бы на пять лет в мою шкуру, ты бы тоже железом работать научился…
Второй грабитель громко хрипел и мотал головой. Олег забрал его пистолет и свершил «удар милосердия». Однако вместо четкого выстрела оружие лишь слегка хлопнуло, оставив на лбу татя небольшую кровавую царапину.
— Вот японский городовой, пневматичка!
— Ты хотел его застрелить? — изумился антиквар.
— Чем раньше убьешь, тем меньше людей искусает, — повторил известную мудрость ведун, покрутил «пневматику» в руках и закинул подальше в сторону. — Ладно, поехали. Пусть мучается.
У медицинского института, к счастью, было тихо. Середин заехал через ворота прямо в сквер, благо колеса «Хайлендера» позволяли, вдвоем они пристроили спеленутого упыря на скамеечке и тут же дали ходу.
— Тебя где высадить? — поинтересовался Середин.
— Нигде, — закрутил головой мачо. — Я с тобой.
— Куда? Мне сегодня весь день мотаться. Маму отправить нужно, на работе отпроситься. Да и вообще… Сматываюсь я и тебе советую.
— Мне магазин нужно заинвентаризировать, договор о ремонте заключить, смету составить, заведующего назначить. Потом я тоже, наверное…
— Так давай к магазину подброшу.
— Не-ет! Я туда без тебя не поеду. Вдруг там опять… Это самое…
— Может быть, — согласился Середин. — Избавляться нужно от этой проклятой монеты. Да боюсь, коли выбросить, не поможет. Не отвяжутся. Нужно официально продать, чтобы все знали: нет ее больше у меня!
— Так мы договорились, Олег? Про комиссионные услуги?
— Комиссионные? — удивленно повернул к нему голову Середин. — Тебе еще не надоело это приключение, Вячеслав Григорьевич?
— Пятнадцать процентов — это по минимуму десять тысяч долларов, а по максимуму почти сто. Мне весь магазин разнесли, на какие средства я его теперь восстанавливать стану?
— Положим, не весь. Хотя, конечно… — Олег почесал в затылке и наддал газу. — В принципе, я бы согласился. Но некие обстоятельства, — он многозначительно хмыкнул, — требуют моего отъезда из города.
— В принципе — или согласен? — уточнил антиквар.
— Согласен, — кивнул ведун.
— По рукам?
Мачо протянул свою ухоженную ладошку, на этот раз не пахнущую духами и дрянным американским виски. Середин усмехнулся. Он как-то привык думать, что рукопожатие означало вступление договора в силу только там, в Древней Руси. Ан обычай-то вот он, сохранился.
— По рукам.
— Отлично! — Вячеслав Григорьевич развернул плечи, поправил усики, провел ладонями по волосам, приглаживая их к голове. — Тогда нам нужно согласовать свои действия.
— Давай, — улыбнулся Середин.
— Сейчас, подумаю, — потер пальцами виски мачо. — Сейчас. Обычно сделки организуются немного проще…

Олег успел забрать матушку и невольницу, отвезти их на вокзал, взять билет, посадить родительницу на поезд и вернуться с Урсулой в машину — когда антиквар наконец выдал первые свои соображения:
— Монету, я думаю, ты мне не передашь? Нет? Ничего, я понимаю. Полмиллиона долларов. Гарантий на такую сумму я предоставить не способен. Предлагаю поступить следующим образом. Сейчас мы едем к вам, дабы вы могли сделать свои дела и собрать вещи. Затем отправляемся ко мне в магазин. Там я даю соответствующие распоряжения по ремонту, перекачиваю данные с компьютера на ноутбук, заодно подберу в Интернете самое глухое место отдыха, куда только может зарыться цивилизованный человек. Заканчиваем с делами и тайно уезжаем от всех долой, чтобы никто не нашел. Я надеюсь, что через Интернет подготовить сделку к заключению мне удастся. Найти покупателя, утрясти противоречия, обговорить сумму, порядок оплаты, гарантии. Останется только назначить дату, приехать, тут же подписать документы, обменяться активами — и все. Разделяться нам не следует. Могут возникнуть вопросы касательно чистоты монеты, обстоятельств ее получения. На них способен ответить только ты. Да и вообще… Когда вокруг творится такое, безопаснее держаться вместе.
— Мы будем тебе только мешать, — отмахнулся Олег. — Мы с Урсулой пока отправимся куда-нибудь в лес с палаткой и рюкзаком, а через месяц просто созвонимся. Надеюсь, за этот срок что-то успеет проясниться?
— А если… — Мачо прикусил губу, погладил указательным пальцем бородку. — Но выйти в Интернет из леса просто невозможно!
— Мы как-нибудь переживем. — Ведун отъехал от поребрика. — Сейчас, в автопарк смотаемся, заявление оставлю на отпуск за свой счет.
— На месяц? Никто такого не подпишет! — покачал головой Вячеслав Григорьевич. — Кому нужны работники, которые по месяцу в отсутствии?
— Значит, пусть увольняют.
— Подожди! — сообразил мачо. — У тебя, наверное, просто нет денег на элитную путевку? Так давай я одолжу. После сделки вернешь.
— Хорошо, заметано. — Середин затормозил и подрулил к тротуару. — Как купишь путевку, звони. Встретимся перед отъездом.
— Ну, зачем так сразу? — посторонился от дверцы Вячеслав Григорьевич. — Всегда можно договориться.
— А разве мы не договорились?
— Ну… Ну… Ну, хорошо, я все понял. Расходы на мне, а безопасность на тебе. Так подойдет?
Середин ухмыльнулся и включил левый поворотник, намереваясь снова влиться в поток машин.

* * *

Сборы заняли два дня. У ведуна и невольницы все необходимое с самого начала было с собой, а вот Вячеслав Григорьевич никак не мог разрешить проблемы с магазином. Полная инвентаризация, оценка ущерба, страховые инспектора, милицейские протоколы… Антиквар мудро не захотел выглядеть сумасшедшим и сказал, что все происходило в его отсутствие. Олег таким образом оказался вовсе в стороне, уборщица же несла полнейшую ахинею, так что про нее следователи предпочли забыть.
По всем делам Середин возил мачо на джипе, а в остальное время крутился в магазине на случай появления новых странных визитеров. И таковые были. Два раза крест на запястье Олега нагревался, дважды ведун выскакивал из подвальчика, пытаясь прояснить, откуда исходит опасность — но каждый раз оказывался среди разноликой толпы, снующей сразу во всех направлениях и разговаривающей на непонятных языках. Лавку он прикрыл простым и надежным способом: просыпал перед порогом и окнами наговоренную заклятием на булатный забор смесь из мелко молотого перца и табака — надежное средство и от животных и от нежити. Перешагнуть подобную линию криксе или кикиморе так же трудно, как тигру — прыгнуть в горящий обруч. То есть можно — но если проявить недюжинную волю и желание. Одолеть даже такое препятствие неведомый колдун не смог — значит, действительно был слаб.
Утром вторника Вячеслав Григорьевич неожиданно для всех совершил решительный поступок: объявил одну из продавщиц заведующей на время своего отсутствия, торжественно вручил ей ключи, доверенность, заставил подписать накладную, акт инвентаризации, пару еще каких-то бумажек, с чувством обнял, поцеловал и решительно рубанул рукой:
— Все, Олег, поехали!
Обгоняя Урсулу и ведуна, он первым добежал до джипа, торопливо забрался на переднее сиденье.
— У тебя все в порядке, Вячеслав Григорьевич? — заводя машину, поинтересовался Середин.
— Нет, у меня не все в порядке! — рявкнул в ответ антиквар. — Меня всю ночь жарили над костром трое грязных и вонючих бомжей! Они распяли меня в подвале, сняли штаны и факелом прижигали… там…
— Мы с Урсулой спали в соседней комнате, Вячеслав Григорьевич, — ухмыльнулся Середин. — Я бы обязательно почуял запах паленой шерсти.
— Да, это было во сне! — нервно дернулся мачо. — Во сне. Но эти твари требовали от меня монету! Все тот же согдианский змеевик!
— Ты просто перетрудился, дружище. Тебе нужно отдохнуть.
— Но они хотели, чтобы я положил ее в пятнадцатую камеру на Финляндском вокзале, с кодом двадцать пять. Двадцать пять! Откуда во сне берутся такие точные цифры? Откуда во сне можно узнать расположение камер?
— На вокзал едем?
— В Петрозаводск.
— Это который на Онежском озере?
— Да.
— Тогда нам нужно развернуться… Что, там есть покупатель?
— Какой покупатель? Я этой ночью такого наслушался, такого навиделся… Они же не только надо мной… Ладно, проехали.
— В следующий раз, когда явится сон дурной, немедленно вверх все силы обращай. Пытайся увидеть свет в вышине, старайся взлететь туда, коснуться этого света, утонуть в нем, погрузиться целиком. Наверху, в душах — царство Хорса. Его сила, его живительный свет все злое и гнетущее выжигает. Наведенные сны — они нестойкие. Сгинут, как туман.
— Наведенные?
— Конечно. Наш неведомый приятель не смог добраться до тебя наяву и теперь пытается достать через небытие. Но это ничуть не опаснее самого обычного кошмара. Так что мы забыли в Петрозаводске?
— Там нас никто не найдет, — пристегнувшись, откинулся на спинку кресла мачо. — Я в первый же день пошарил по «инету», нашел оптимальные варианты. Самый простой — это Волга. Там для рыбаков и туристов туры продают. Где-то в дельте, на протоках, стоят дебаркадеры. От ближайшего населенного пункта — двести верст, и все через камыши, протоки и болота. Отдельные каюты, все удобства — но дорого. Самолет до Волгограда, услуги егерей, которые нам не нужны, каюты дорогие, связь не гарантируется. Другой вариант — это Алтай. Там тоже глушь редкостная, но добираться нужно сперва на самолете, потом на лошадях, связи нет никакой. Но это, я думаю, только для киллеров хорошо, на «дно» ложиться. И, наконец, еще предложение. Дом на острове, сто километров от жилья, все удобства, телефон, Интернет, номера люкс размером с мой магазин, и все это — по цене вдвое ниже убогой каюты на дебаркадере. Плюс скидка за приобретение «горящей» путевки. Там нас никто не найдет, зато мы решим любые проблемы. Условие одно: в девять вечера быть на третьем причале в речном порту.
— Понял, — сильнее вдавил Олег педаль газа. — А что с монетой?
— С монетой пока средне, — пригладил спрятанный в сумку ноутбук антиквар. — Откликнулось человек пять — не верят в существование змеевика. Хотят купить для исследований. Предлагают от трех до пяти тысяч евро. Двое проболтались, что не верят в предложение графа Левентинского о покупке монеты. Но я еще раз проверил, оно действительно. Шестьсот тысяч пока не предложил никто, хотя двое спросили об имени. Наверное, хотят узнать название монеты. Но я не уверен, поэтому пока не ответил. Предложил лишь подтвердить гарантии платежеспособности. Скорее всего, ответы придут дня через два, плюс нужно оставить время для появления других заинтересованных лиц. В общем, раньше, чем через неделю, сайты можно не проверять. Уедем на остров, забудем про кошмары и бандитов, просто отдохнем, подышим воздухом, половим рыбу, постреляем зайцев. А когда вопрос решится — выглянем на свет, заберем деньги и… И останемся добрыми друзьями. Я так надеюсь.
— И я надеюсь. — Середин постарался, чтобы в его голосе не прозвучало намека на угрозу. — Сколько нам до Петрозаводска?
— Меньше четырехсот километров.
— Тогда успеем.
Несмотря на изрядно забитую Мурманскую трассу и две остановки — одну на обед, другую просто на прогулку по лесу, — до Петрозаводска они домчались к пяти часам вечера. Не торопясь и обстоятельно пообедав, дотянули время до семи. Еще час путешественники побродили по городу: осмотрели с почтительного расстояния трехкупольный Свято-Троицкий Александро-Невский кафедральный собор, прошлись по набережной, загадали по сокровенной тайне Дереву желаний. В ответ на приглушенные слова невольницы колокольчик зазвенел, на шепот же антиквара никак не отозвался. Олег понял, что столь желанных денег они, похоже, не получат, но вслух ничего не сказал. Вдруг мачо загадал что-то другое?
В восемь Середин пристроил джип на парковку возле здания районного ГАИ, после чего они втроем не торопясь спустились к порту и в половину девятого ступили на третий причал. Катер уже их ожидал: похожее на маленький крейсер судно с гордо задранным острым носом, с деревянной капитанской кабинкой, сильно смахивающей на будку строительного крана, и двумя мачтами, между которыми была натянута гирлянда с лампочками.
— Вы нас ждете? — обратился Вячеслав Григорьевич к матросу у трапа. — Заказ номер триста двадцать восемь через Интернет. Три места: один двухместный номер и один «люкс».
— Ваши две каюты по правому борту, — посторонился моряк. — Располагайтесь. Сейчас еще двоих дождемся и отчалим.
Олег не поверил, что на таком крохотном суденышке — всего метров семь в длину и метр над водой — могут быть какие-то каюты, но оказалось, что под капитанскую рубку ведет лесенка в узкий, как в магазине антиквара, коридор, выстеленный опрятной дорожкой. Справа и слева имелось по дверце. За створкой обнаружилась комнатушка с двухъярусными, уже застеленными койками и даже отдельным санузлом с холодной и горячей водой. Правда, свободного места там не оставалось. Только войти и сразу сесть — либо на горшок, либо на койку. Иначе второму пассажиру ступить будет уже некуда.
Из дополнительных удобств был наглухо заделанный иллюминатор размером с человеческую голову. За стеклом влажно поблескивала свая причала. Видать, до воды оставалось совсем ничего, и при любой непогоде волны запросто захлестывали окошко.
— Ты наверху хочешь или внизу? — поинтересовался у невольницы Середин.
— С тобой, господин.
— Сама посмотри, какие они узкие. На них только… В общем, я наверх, — решил Олег и бросил в изголовье замотанные в куртку саблю и ремень с прочим поясным набором. Внезапно корпус катера мелко завибрировал, послышалось утробное рычание — и свая за иллюминатором поползла назад. — Странно. Вроде, больше никто не спускался.
Он выглянул в коридор, потом поднялся на палубу. Там, на кормовой скамейке, вальяжно развалился загорелый мужик, похожий на выцветшего тюленя: весь такой пухлый, глянцевый, лоснящийся, с короткими, расставленными в стороны руками, с рыхлой верхней губой, из которой торчали жесткие рыжие усы. Рубашка на его груди расползлась почти до пупа, обнажая не только соски, но и внушительного вида золотой крест на толстой цепи, рукава были засучены выше локтей. Справа и слева к Тюленю прильнули две поджарые и совсем молоденькие на вид, но грудастые девицы, рыжая и блондинка.
— О-о, привет, — не поднимая руки, одной кистью помахал Середину мужик. — Ты тоже в скит едешь?
— Наверное, — пожал плечами ведун, прикрывая от солнца глаза.
На причале осторожно разворачивался красный микроавтобус с оттопыренным, далеко выступающим над задними колесами багажником.
— Тогда знакомы будем. Сергей Дивин. А это — Зина и Лина. Ты один?
— С подругой. И с товарищем. Олег. Олег Середин.
— Чего же это вы? Мужиков двое, а девка одна? Видать, придется делиться. Как, девочки, спасем молодцев?
Зина и Лина послушно засмеялись.
— Значит, мы вшестером едем?
— Нет, еще молодожены с нами. Вон, впереди воркуют. Витя и Гарита. Где только мама с папой для нее такое имя выкопали?
Парочка стояла на носу. Женщина изображала распятие, мужчина удерживал ее за талию и наклонялся к уху, глубоко зарываясь лицом в густые каштановые кудри. Катер рычал и набирал скорость, рассекая пенистые буруны, встречный ветер развевал молодой жене волосы.
— Ну что, Олег, тяпнем за знакомство? — предложил Сергей, а блондинка подняла с палубы открытую бутылку шампанского, протянула ведуну. — Извини, фужеров нет. На катере вообще никакой посуды. Тут не кормят. Вечером сажают, утром высаживают.
— Куда же мы плывем? За ночь Онегу, мне кажется, от берега до берега два раза пересечь можно. — Середин прихлебнул, вернул бутылку девушке и та поднесла ее к губам Тюленя.
Новый знакомый сделал пару глотков, тряхнул головой:
— Это смотря куда добираться. У нас между Кондопогой и Заонежским заливом земля с водой — как полосы на зебре. Пять километров суши, пять километров воды, потом еще столько же суши, опять столько же воды. Причем все это не острова и протоки, а мысы, бухты, косы и заводи. Если вертолетом по прямой лететь, верст шестьдесят всего получится. А ежели на катере петлять или пешком пробираться, то уже не меньше двухсот набежит. Коли не заблудишься, конечно. Да и вообще… Пешему оттуда не выйти. Леса-то дикие, жилья на сто километров округ нет.
— А на лодке?
Тюлень откинул голову и расхохотался:
— На лодке? Полтораста верст по заливам и еще полсотни через Онегу по открытой воде? Тут, знаешь, какие шторма случаются? Шквал налетит — так Тихий океан мелкой лужей покажется. Только на катере! Или на вертушке, коли уж случится что неладное. За полчаса в Кондопогу вывезут. А можно и прямо в Петрозаводск.
— Понятно…
Понятно Олегу было то, что в таком месте никакие бандиты его с Урсулой точно навестить не смогут. Разве только вычислят схрон телепатическими медитациями, доберутся вертолетом по наитию или на корабле с помощью чуда. Но даже в этом случае появиться неожиданно у них никак не получится. Это не в квартиру, переодевшись ментами, позвонить.
Откуда-то пришла высокая волна. Катер три раза подпрыгнул, выровнялся и уверенно затарахтел дальше, в сгущающиеся сумерки. У Середина появилось желание тоже пойти на нос, подставить лицо прохладному ветру, услышать, как форштевень с шипением режет черную ночную воду — но он пожалел молодоженов.
— Что же, рад знакомству, Сергей, — кивнул ведун. — Пойду ночь в положенном месте встречать. На подушке под одеялом.
— Хорошая идея, — весело согласился Тюлень. — Коли удочек с собой не взяли, так хоть хомяка придавить. А, девочки, пойдем?
Что ему ответили девицы, Середин не расслышал — уж очень гулко загрохотали ступени под его ногами. Он шагнул в свою каюту, чуть не воткнувшись лицом в спину невольницы, захлопнул дверь.
— Это ты, господин? — развернувшись, плюхнулась на попу девушка. — А там вода заливает. Уж несколько раз ударило. Страшно.
— Ерунда. Стекло толстое, выдержит. А страшно — так наверх полезай, оттуда не видно.
— Да, господин…
Невольница сняла футболку, шорты, распустила шнурки на кедах, аккуратно придвинула обувь к спасательным жилетам и ловко вскарабкалась на верхнюю полку. Олег тоже разделся, выключил свет и заполз под одеяло. Иллюминатор светился над ним на расстоянии вытянутой руки. Молодой человек понял, что фактически находится под водой, на несколько ладоней ниже уровня озера, и ему ненадолго стало не по себе. Но подушка оказалась мягкой, одеяло теплым — и даже оставаясь под водой, он вполне благополучно заснул.
Солнце наполнило каюту около восьми утра, заставив Олега прикрыть глаза рукой. Несколько минут — и ослепительный свет ушел куда-то в сторону, однако сон уже пропал. Середин поднялся, умылся теплой водой, сунул в рукав кистень — не столько чего-то опасаясь, сколько по привычке, — и поднялся наверх.
Их маленький крейсер пробирался по протоке шириной с улицу в старом городе, причем по обоим берегам лежали крупные серые валуны. Заденешь такой — и все, вызывай спасателей. Однако катер чапал вперед довольно уверенно, хотя и не на всех парах, а со скоростью бегущего трусцой человека. На камнях, что поднимались сильно выше уровня воды, росли могучие неохватные сосны. Да и кому их тут хватать? Летом-то к ним с трудом залезешь, а зимой по обледенелым камням и вовсе кости переломаешь.
Правый берег неожиданно оборвался, словно отпрыгнул, оказавшись где-то у самого горизонта. Катер радостно взревел, набирая ход, завалился на левый борт. Олег перешел на нос, благо влюбленные голубки еще предавались неге, и замер, прищурившись от удовольствия, ловя лицом мелкие брызги, нежные утренние лучи. Но минут через двадцать корабль снова сбросил скорость, повернул вправо прямо на камни и лишь в последний миг Середин различил среди бликов и отражений небольшой проливчик. За узостью обнаружилось еще одно озеро, шириной не меньше пяти километров, а в длину — уходящее за горизонт.
Катер принял влево, приподнялся на волну. Час хода — и впереди показался мысок с пологим холмиком. Судно повернуло прямо на него. Вскоре ведун увидел, что это не мыс, а остров около полукилометра в ширину; еще через несколько минут разглядел выступающий в воду причал, возле которого качались две моторки и один гидроцикл.
— Кажется, прибыли, — понял он и пошел поднимать Урсулу.
Катер пришвартовался, пока Олег и невольница были внизу. Зато на причал они сошли одними из первых, вместе с антикваром. Впрочем, они были единственными, кто приехал на отдых без вещей. Сумка с парой сменного белья на каждого — не в счет. Вслед за молодоженами, например, матросы вынесли по трапу четыре весьма объемных чемодана на колесиках. За Тюленем, на груди которого теряла пуговицы уже другая рубашка, — три баула типа «мечта челнока» и ящик шампанского. А может, шампанское выгружали уже для нужд базы отдыха. Потом на причал начали перекочевывать алюминиевые бочки с разливным пивом, ящики — с баночным, коробки с водкой, еще какие-то упаковки, канистры, пахнущие соляркой и бензином зеленые пластиковые бадьи. С берега за всем этим уже спешили крепкие ребята с двухколесными тележками.
Приют для любителей уединенного отдыха был отстроен со вкусом: белые оструганные бревна двухэтажного особняка сверкали лаком, зеленая новенькая кровля почти сливалась с листвой двух близко растущих дубов. Чуть поодаль от главного здания имелись два строения без окон — видно, хозяйственное что-то. На обширном мшистом валуне, нависающем над водой, стояла беседка; в стороне от нее, под отдельным навесом, чернел железный мангал. В конце причала, в начале засыпанной мелкой галькой дорожки, красовались ворота с полупудовым колоколом на перекладине и витиеватой резной надписью: «Гагатий скит».
— Здравствуйте, гости дорогие, — с поклоном встретила их на крыльце румяная женщина лет тридцати, в скромном платочке и сатиновом сарафане с набивным рисунком. — Прошу к столу, отведайте, чем Бог послал. Как откушаете, так светелки свои увидите. А то персонал сейчас занят, помочь не может, — уже совсем буднично добавила она.
Столовой оказалась комната примерно восемь на восемь метров, со столами, сколоченными из распиленных вдоль бревен. По углам висели рушники, стояли ухваты и грабли, вдоль стен тянулись полки с горшками, матрешками, деревянными тарелками и блюдами; между окнами на пузатой дубовой бочке зеленел высокий фикус. Видимо, именно так, по мнению здешнего дизайнера, должна была выглядеть старинная русская трапезная. Для полноты комфорта на одной из стен в деревянном резном наличнике висела панель плоского телевизора. Рядом с ней, на отдельной полочке, стоял лазерный проигрыватель. По телевизору шла программа новостей. Вещали что-то об ураганах в Европе.
— Доброе утро, — чуть привстав, кивнули вошедшим двое спортивного вида мужчин в одинаковых черных футболках с красными осадными башнями на груди. — Как добрались?
— Славно, — ответил за всех Тюлень. — Вы отчаливаете или остаетесь?
— Порыбачим еще недельку. Нам тут обещали место осетровое показать.
— Тогда будем знакомы. Меня Сергеем зовут, это вот Олег, это Зина и Лина, это супруги, Виктор и Гарита. Свадебное путешествие наконец затеять решили. Да?
Виктор оказался скуластым и худощавым, средних лет мужчиной, гладко выбритым, с глубоко посаженными глазами. Гарита — куда более округлой дамой ближе к сорока. Не толстой, но с достаточно вразумительной фигурой — не то что подружки Тюленя.
— А это… — Сергей замялся.
— Вячеслав, — кивнул антиквар.
— Да, Вячеслав, — постучал себе по лбу Сергей, словно ухитрился узнать это имя еще накануне, да не вспомнил.
— Алексей, Борис, — по очереди представились мужчины. — Вы садитесь, тот стол для вас накрыт, для прибывших.
В комнате было три длинных стола. Один занимали уже освоившиеся постояльцы, на другом стояли прикрытые салфетками блюда и коричневые глиняные плошки.
— Сюда, сюда, пожалуйста, — заторопилась вперед женщина, стала сдергивать салфетки, открывая взору гостей копченую рыбу: тушки форели, судака, куски чего-то более крупного, салаты, украшенные укропом и сельдереем, огурцы, помидоры, бутерброды с красной рыбой, плошки с мелкой розовой икрой. — В кувшинах квас и морс. Если кто хочет горячего, я могу принести чайник.
— Ну что, за знакомство? — предложил Тюлень, усаживаясь во главе стола.
— Если будете пить, я могу принести пиво, вино, водку. Но тогда с тиром будете знакомиться завтра, — предупредила женщина.
— Вот оно как? Тоды до вечера обождем. Да, мужики? Оно от нас никуда не денется!
— Баня — на той стороне острова. Чтобы протопить, нужен заказ за три часа. Она у нас круглосуточная. В номера горячая вода подается только вечером, извините. Она от дровяного водогрея.
— А со светом как? — поинтересовался Вячеслав Григорьевич. — И со связью?
— У нас тарелка на кондопожский ретранслятор смотрит. Телефон, Интернет, спутниковое телевиденье, обычные каналы без ограничений. У нас свой дизельный генератор. Раз в две недели на профилактику останавливаем, в остальное время — никаких проблем. Что-нибудь еще?
— Название какое странное, «Гагатий скит», — прижав к себе жену, поинтересовался Виктор. — Что это означает? У вас тут гагары водятся?
— Нет, это означает «Черный скит» на старославянском, — бодро сообщила женщина. — Говорят, тут раньше капище колдовское стояло. Столько нечисти вокруг собиралось, что даже камни почернели от ужаса. Потом сюда пришли монахи, подвижники, Евлампий и Феофан. Поставили церковь и начали землю отмаливать. Много раз на них силы колдовские кидались, но монахи не дрогнули. Прошло семьдесят семь лет и очистился остров от колдовства, белым стал, словно снег. А как умер последний из колдунов, так и святые подвижники преставились. Тут потом пятьсот лет еще скит стоял, монахи место от темных сил оберегали. Но после революции его разрушили, место забросили. Ну, а десять лет назад остров наша фирма в аренду взяла, базу отдыха построила. Места тут замечательные. Рыбалка, охота. Всем нравится. Вы пока покушайте с дороги, а я чуть позже подойду.
Катер отвалил лишь через час, когда новые отдыхающие успели не только освободить все блюда и плошки, но и изрядно заскучать. Борис с Алексеем, как люди более опытные, собрались и умчались с удочками куда-то на катере, остальные были вынуждены довольствоваться телевизором, пульт от которого, вдобавок, куда-то задевался. Только после одиннадцати в столовой наконец появились трое русых чубатых молодцев возрастом около двадцати-двадцати пяти лет в сверкающих черных полусапожках, в черных шароварах, в свободных косоворотках с красной оторочкой, опоясанные красными же кушаками. Они походили друг на друга, как близнецы — однако Середин сразу заподозрил, что тут постарались химия и бигуди. Видать, ради «старорусского колорита» бедолаг заставили привести себя в соответствие со стандартами из фильма «Морозко».
— Добрый день, дорогие гости, — поклонился один из молодцев. — Просим прощения за ожидание, но катер приходит сюда только раз в неделю и нам пришлось перевезти в лабаз припасы для всей базы на пятнадцать дней. Зато теперь мы в полном вашем распоряжении на все время до вашего отъезда, с утра и до последнего уснувшего гостя. Смею вас заверить, что у нас в погребе консервов хватит на всех. Но… — Он хитровато улыбнулся. — Но мы знаем, что к нам в скит приезжают только большие любители рыбалки и охоты, а потому, если вам не нравятся консервы, вы сможете добыть себе ужин собственными руками. У нас такие места, что без добычи не останется никто. Желающие могут забрать весь свой улов или мясо с собой, но обычно всего этого каждый ловит так много, что… Что консервы стоят нетронутыми с прошлого года. Безусловно, каждый из вас сможет взять себе на охоту или рыбалку проводника, либо искать уловные места самостоятельно — все на ваш выбор. Сейчас предлагаю всем пройти в свои номера, расположиться, а после обеда мы отправимся в тир, чтобы вы выбрали оружие и подогнали его по себе на случай необходимости. Прошу следовать за нами… — Он глянул на листок. — Олег Середин с супругой и Вячеслав Ерохин… Вас проводит Иван. Сергей Дивин с племянницами — прошу за Сашей, а вы, пожалуйста, со мной…
На первом этаже скита был обширный холл, где перед камином стояли кресла, рядом располагалась стойка бара; комнаты для отдыхающих находились на втором этаже, там же имелись телевизор, музыкальный центр и электрический самовар. Чашки, блюдца, сахарница и прозрачная шкатулка с чайными пакетиками помещались здесь же, на прижатом к каминной трубе столике.
Номер ведуну и его невольнице достался прекрасный. Одна комната — но зато метров тридцать, с отдельным туалетом и ванной комнатой, с телевизором, двуспальной кроватью и двумя войлочными коврами по обе стороны от нее. Вячеслав Григорьевич обустроился рядом, за стенкой. Помещение и кровать у него были точно такие же, только располагался он в них в гордом одиночестве. Две комнаты дальше остались заперты, напротив вселились молодые супруги, а наискось, в самом дальнем углу — Сергей со своими девицами.
Убрав сумку в шкаф и оставив там саблю, Середин опоясался ремнем, переложил кистень в сумку, накинул на плечи ветровку, вместе с Урсулой спустился вниз и вышел на улицу. Запястье неожиданно ощутило тепло — крест заметил что-то магическое. Ведун закрутил головой — все тихо. Вода под причалом плеснула, пара мелких пичуг спорхнули с корявой сосны и унеслись через озеро. В остальном — все спокойно, никаких движений.
— Впрочем, если тут и вправду находилось древнее капище, — пожал плечами Олег, — было бы удивительно, если бы крест вообще ничего не ощутил.
— О чем молвишь, господин? — не расслышала невольница.
— Пойдем вдоль берега, говорю. Посмотрим, куда попали.
Сказать это было куда проще, чем сделать. Если ближе к середине острова сосновые иглы за тысячи лет слежались в нормальную жирную землю, из которой лишь местами выпирали макушки утонувших валунов, то вдоль воды суша напоминала окаменевший взрыв: скалы торчали как попало, между ними оседали чуть не до самой воды отдельные проплешины, за которыми вздымались новые гранитные надолбы. Уже через сотню метров ведун сдался, отступил и пошел под деревьями, обозревая водный простор издалека. Но чем дальше он заворачивал к поднимающемуся солнцу, тем ниже становился остров и мельче камни. С восточной, обращенной к проливу, стороны камушки уже представляли окатыши размером с голову ребенка. На противоположном берегу, всего в сотне метров, вообще темнела глина, а перед далекими соснами колыхалась плотная березовая стена. Здесь, похоже, было неглубоко. Во всяком случае, росшие повсюду кубышки дно доставали. Плавающие по воде листья и желтые цветы исчезали только перед баней, от которой к воде вела лестница. За баней вдоль озерного берега тянулась длинная, заливаемая водой коса. Камушки на ней мельчали и мельчали, и вдалеке, похоже, превращались в песок. За косой снова начинались крупные, в два человеческих роста валуны. Еще сотня метров — и Олег с Урсулой оказались перед беседкой.
— Гуляете? — Сергей, разумеется с голой грудью, развалился над самым озером и прихлебывал пепси-колу из горлышка пластиковой бутылки. — Однако лихие ножики у тебя на поясе, Олег. С такими хорошо в темном дворе на пиво зарабатывать.
— Говорили, тут дикие места, непуганые звери. Вдруг медведь из кустов выскочит? Что тогда?
— Здесь же остров! Скит специально так поставили, чтобы ни змеи, ни зверье непрошенное попасть к нему не могли.
— Я в кино видел, как они плавают. Что медведю сто метров воды?
— Ну, если в кино… — хмыкнул Тюлень и полуобернулся к озеру. — Я вот думаю: что лучше? С ружей побабахать или спиннинг отсюда бросить? Глянь, как красиво! Так бы и прыгнул… — он передернул плечами, — да обедать пора. Как думаешь, Олег?
— Я за ружья, — усмехнулся Середин. — Рыбу мы сегодня уже ели. Теперь нужно добывать мясо.
— Мудро! — вскинул палец Сергей. — Коли шашлычок тут забацать, да пивка прикатить — вот тогда спиннингом кидаться куда как приятнее будет. А раз так — сперва требуется добыть филея. — Он допил газировку и бросил пустую бутылку в мангал. — Ну что, пошли обедать? Щас ушицы тройной наваристой с белужкой навернем, а потом по тарелочкам настреляемся, пока уток бить не дают.
Тюлень дружески толкнул Олега плечом в плечо и направился к дому.

Тир в Гагатьем скиту был устроен как раз перед каменистой косой, уходящей на добрые полтораста метров в озеро. Молодцы из персонала базы отдыха поставили на мысу, метрах в пятидесяти, длинную скамью, на нее — пластиковые бутылки, примерно на треть наполненные песком, чтобы не сдувало. Первым за ружье схватился Тюлень, двумя выстрелами из дробовика снес шесть бутылок и гордо поставил сто долларов на то, что никому не удастся побить его рекорд. Виктор сразу загорелся, высадил десяток зарядов — но каждый дуплет сносил лишь от трех до четырех бутылок. Антиквар тоже не утерпел, спалил четыре патрона, сбил две бутылки и сразу охладел к соревнованию. Его сменила Гарита. Женщина пригладила волосы, собрала их в пучок на затылке, приложилась щекой к ложу двустволки. Бац! Две бутылки слетели. Бац! Еще две.
— Так без руки можно остаться, — пожаловалась она, потирая плечо.
— Может, ты попробуешь, красавица? — пристально глядя на невольницу Олега, протянул ей ружье Тюлень. — Как тебя зовут, очаровашка?
— Урсула, — взяла оружие та. — Можно, господин?
— Да пожалуйста, — пожал плечами Середин. — Такого ты еще никогда не пробовала.
Паренек в косоворотке, расставив бутылки, отбежал в сторону. Урсула взяла скамью на прицел. Нажала на спусковой крючок. Б-бах!!! — ружье выплюнуло столб дыма, ствол прыгнул вверх, невольница полетела назад.
— Ёпрсэ-тэ! — Ведун резко упал на землю, молодцы из обслуги тоже распластались на животах, Сергей покатился куда-то вниз по склону, Виктор шмыгнул за ближнюю сосну.
— Б-бах!!! — сверху посыпались иголки и обломки сосновых веток.
— Господин, эта палка дерется! — возмущенно пожаловалась девушка.
— Ква! — сплюнул Олег и поднялся, отряхивая джинсы и футболку. — Не быть тебе Дерсу Узалой. Дай сюда.
— Она правда дерется! — повторила невольница. — Я теперь руки совсем не чувствую.
— Да, эта палка с характером, — хохотнул Тюлень, вылезая из-за камней. — М-масса впечатлений. И выпить очень хочется. Как мыслите, удальцы?
— Мы не приносим спиртного в тир, сударь, — покачал головой один из служащих, не торопившихся вставать.
— Зря! — с чувством ответил Сергей, ощипывая прилипшие к груди иголки. — Иногда тут такие впечатления случаются… А ты что скажешь, Олега? Слабо шесть бутылок двумя выстрелами?
— Не знаю, не пробовал.
Середин отвел флажок запора, переломил ружье, выдернул еще горячие, дымящиеся патроны. Чубатый парень подал ему новые. Ведун зарядил, присел на одно колено, ловя скамью поверх мушки.
Как же снести по три штуки одним выстрелом? Дробь разлетается конусом. Напрашивается вывод, что стрелять нужно по одной цели посередине с надеждой на то, что какие-то картечины заденут бутылки, стоящие рядом. Но это — слишком просто, Виктор наверняка догадался. Однако из десяти попыток больше двух мишеней не сбил ни разу. Значит…
Ведун прикусил губу и чуток опустил прицел, метясь не в бутылку, а в скамью под ней.
Б-бах! — бутылка над прицелом улетела, на камни кувырком, еще три упали медленно и величаво. Урсула и Гарита за спиной радостно закричали. Середин усмехнулся, выстрелил по средней из оставшихся бутылок. На этот раз упали две.
— О черт, ничья! — возмутился Тюлень. — Та-ак не пойдет. Еще по заходу?
Он протянул руку к двустволке.
— Попробуем, — кивнул Середин, уверенный в том, что разгадал главный секрет.
Служка сбегал и расставил упавшие бутылки. Отошел. Тюлень припал на колено, вскинул оружие. Два выстрела слились в один — и снова шесть бутылок раскатились по камням.
— Твоя очередь, Олега… — передал он оружие и отступил.
— Моя так моя, — перезарядил ружье Середин, мысленно оценивая действия соперника.
Если один выстрел скамейку только встряхивает, то два подряд должны уже хорошенько качнуть. Хороший ход, нужно попробовать. Дождавшись, пока отбежит чубатый парнишка, он выдохнул, прицелился и один за другим нажал оба курка. Мелькнули разлетающиеся бутылки, дым из ствола заволок обзор. Олег резко поднялся и увидел, что со скамьи свалилось лишь две мишени.
— Э-э, — махнул он рукой и отвернулся.
— А-а-а!!! — запрыгав, радостно взвизгнула Урсула.
Он резко оглянулся и увидел, как переломленная посередине скамья складывается буквой «V», а все бутылки раскатываются в разные стороны.
— Кажется, Сергей, наш юный друг разгромил вас наголову, — заметил Виктор.
— Предлагаю ничью, — засмеялся Середин. — Все же это получилось… не совсем по правилам.
— Мне снисхождения не нужно, — широким жестом отмахнулся Тюлень. — Предлагаю матч-реванш. Тут на стойке я «Сайгу» видел. Два карабина. Бутылки ставятся на камнях в ряд, вы начинаете слева, я справа. Выигрывает тот, кто успевает сбить больше мишеней. Согласен?
— Можно попробовать…
— Маэстро, оружие! — дирижерским жестом потребовал от чубатых молодцев Сергей.
Один из пареньков отправился расставлять цели, двое других зарядили карабины, подозрительно смахивающие на общеизвестный «АКМ».
— Давай, Олега, по твоей команде, — вскинул самозарядную игрушку Тюлень.
— Начали! — рявкнул Середин, взяв на мушку крайнюю из бутылок.
Загрохотали выстрелы. Сергей палил втрое чаще ведуна, но зато вдвое чаще мазал. Однако скорость оказалась важнее точности: из пятнадцати сваленных целей девять сразил Тюлень и только шесть — Олег.
— Вот теперь я согласен на ничью, — махнул рукой мужчина. — Ну что, пойдем отметим?
— Я бы хотел напомнить, судари, — вмешался один из парней, — что мы собрались не ради соревнований, а чтобы выбрать и пристрелять оружие. Вы согласны закрепить за собой эти карабины, или предпочтете что-нибудь другое?
— Согласен, — вскинул оружие Олег и первым же выстрелом сбил с места одну из поваленных бутылок.
— Подожди, приятель, — замотал головой Тюлень. — Ты еще помповики не опробовал. Замечательная штука, могу уверить. Ребята, покажите, чего у вас там еще заныкано…
Мужчины жгли порох почти до первых сумерек. Женщины с «дерущимися палками» больше предпочли не связываться. Стреляли из двустволок, трехстволок, «Вепрей», помповых ружей и даже из пистолетов. Обещанных «тарелочек», правда, не было, но бутылки в конце концов оказались разметелены в клочья. В итоге Олег закрепил-таки за собой «Сайгу», а Сергей с Виктором остановились на «помпушках».
— Ваши ружья будут установлены в оружейном шкафу нижнего этажа, — сообщил один из пареньков. — На охоту отплываем завтра сразу после завтрака, если вы не возражаете. Проводниками будем я и Иван.
Олег подумал, что, наверное, никогда не сможет различить этих ребят. Уж очень старательно они подделывались под общий типаж. Оставив добрых молодцев разбираться с оружием, гости отправились домой, но на полдороги Тюлень аккуратно взял Олега за локоток и тихо предложил:
— Отлучимся?
— Есть проблемы? — не понял ведун.
— Тихие мужские переговоры, — подмигнул Сергей и повысил голос: — Не бойтесь, леди, я его не украду.
— Ступай, Урсула. Я догоню.
— Ну, ты ее надрессировал, — шепотом изумился Тюлень. — Ни пикнет, ни поперечит, ни без спросу не отойдет. Уважаю. Научишь?
— Это у нее в крови, — покачал головой Середин. — Такую с самого начала нужно выбирать.
— Везет людям, — тяжело вздохнул тот и вытянул шею, глядя Урсуле вслед. — Но бабы все одинаковы. Чуть власть почуют, обязательно ни за что запилят… Не видит. Ну что, брат, давай тяпнем по чуть-чуть за ничью? — Он достал из кармана отделанную кожей плоскую флягу, отвернул крышку. — Давай. Настоящий арманьяк! А в скиту мы его пивком заполируем.
— Тогда пиво за мой счет, — кивнул Середин, сделал большой глоток и вернул флягу. — А что же твои подруги остались?
— Спят, дуры, — зло сплюнул мужчина. — Перебрали. Но, должен сказать, даже они меня господином не называют. А уж чтобы жена… Где ты брал, открой тайну? Может, там еще парочка осталась?
— Больше нет, последнюю схватил, — улыбнулся Олег. — Увы.
— И чего мне так не везет? Ну его, это пиво. Давай водочки по стошке тяпнем?
— Давай, — согласился ведун и они бодро направились к дому.
— А имя у нее необычное — Урсула, — вспомнил Тюлень. — Это настоящее или сокращенное от другого?
— Настоящее, — признался Олег.
— Не христианское. Она чего, иностранка? Не русская? То есть, я имел в виду, не православная?
— Да уж можешь поверить, самая что ни на есть коренная россиянка, — усмехнулся Олег. — А вот насчет православия не поручусь. Сильно не поручусь.
— Охотиться она любит? Или только рыбачит? Или за компанию взял?
— Вообще-то, за компанию. Но кто знает, может и пристраститься.
— Ты канал помнишь, по которому катер в озеро заходит? Туда отвези. На первый раз егеря возьми, чтобы не заблудиться. Там форель бере-е-ет… — Тюлень мечтательно причмокнул. — Я раз для стеба вместо блесны ключ от квартиры привязал, и тройник. Ты не поверишь, три штуки на эту хренотень вытащил! Одну килограмма на три, и две чуть меньше двух килограмм. Тут таким добром никого не удивить, на кухне постоянно из форели что-то стряпают. Белужки еще плавают — но этих красавиц найти и поймать нужно, эти сами в моторку не запрыгивают. Я, помню, одну на семь кило вытащил! Но это немного, они на самом деле до полутора тонн вырастают. А может, и более… Но больше никому не попадались.
— Лох-Несское чудовище, — присвистнул ведун.
— А то! — согласно закивал Сергей. — В общем, к каналу вези, место проверенное. Сама пару штук поймает — заболеет этим делом, не остановить будет. Это только моим соскам лишь бы выпить да намарафетиться. Племянницы хреновы. Нормальной бабы в наше время не найти. Или, блин, дура безмозглая, или на шею сесть норовит. Куда все остальные подевались?
— Так ты тут не в первый раз?
— В третий, Олега, в третий. Тут классно, тебе понравится. И охоту завтра не пропусти! Зверь тут тоже прикормленный. Чужих охотников нет, не распугивают.
— А доллары тут принимают? — Они уже поднимались по ступеням крыльца.
— Какие деньги? — ухмыльнулся Тюлень. — Все запишут на счет, потом по квитку оптом заплатишь. Пошли, водочки кардинальской хряпнем. С витаминами, на клюкве настоянная, с медом. Уважаю.

* * *

«Кардинальская» и вправду оказалась хороша. Хотя за разговорами о достоинствах вяленой, копченой и еще только идущей на крючок рыбы мужчины «приговорили» не по сто, а минимум по триста граммов… до ужина и что-то еще потом — тем не менее, голова у Олега не болела совершенно. На завтрак он выбрал заливное из судака, запил все это квасом и ощутил себя вполне бодрым и готовым на подвиги. Что до Сергея — то к столу тот вышел один. Видимо, обладал куда более крепким здоровьем, нежели малопьющие «племянницы». Он предпочел большой кусок запеченной форели со скромным гарниром из зеленого горошка, подкрепив его рюмочкой ликера. Что же, некоторым такое средство помогает лучше всего.
Оружейные шкафы никто и не думал запирать. Возле каждого «ствола» лежал или снаряженный магазин, или коробка с патронами, на крючке висела куртка с зеленой маскировочной раскраской, множеством тряпочных хвостиков спереди и большущим оранжевым пятном с надписью «Гагатий скит» на спине. Наверное, чтобы ушедшего вперед охотника было хорошо видно отставшим. А то как бы случайно не пальнули.
В девять утра отдыхающие загрузились на катера и два чубатых молодца, тоже одетые в маскировочно-оранжевые куртки, повезли их вдоль берега куда-то на север.
Спустя час моторки, вспоров зыбкий ковер какой-то плетущейся по поверхности травки, выскочили на короткий галечный мыс. Проводники придержали лодки, дав возможность гостям спокойно высадиться, после чего повели их по тропе: один шел первым, другой — замыкающим. Еще полчаса пути под кронами ив, берез и осин — и охотники оказались на небольшой, вытянутой овалом поляне.
— Прошу всех быть готовыми, — предупредил один из проводников. — Впереди, примерно в полукилометре, есть дубовая роща. Туда очень часто приходят на кормежку кабаны. Просьба не стрелять больше одного зверя и бить наверняка, не оставлять подранков. Будьте осторожны, там малинник. Не стреляйте на шум, чтобы не зацепить друг друга. Только наверняка! Олег Середин с супругой и Сергей идут со мной, Виктор и ваша супруга — с Иваном. Желаю удачной охоты.
Он прижал палец к губам и жестом послал всех вперед. Двумя группами охотники растворились в зарослях по сторонам от поляны.
— Иди за служкой, — шепнул Урсуле Олег, а сам пошел вправо, отделившись от своего проводника метров на сто и внимательно вглядываясь в заросли перед собой.
В лесу было прохладно. Солнечные лучи, пробиваясь через листву, покрывали все вокруг ослепительными пятнами, рядом с которыми обычная тень казалась непроницаемо черной. Пахло свежезаваренным цейлонским чаем и чем-то сладким, как жасмин. Деловито жужжали шмели и мухи, весело чирикала какая-то птаха над головой. А вот комаров почему-то не было. Наверное, боялись святых молитв основателей скита.
Деревья раздались, и среди зарослей иван-чая ведун явственно увидел два рыжих уха, колышущихся над травой и медленно сдвигающихся от него вправо. Он осторожно поднял «Сайгу», опустил флажок предохранителя. Послышалось жадное хрюканье — Олег тут же нажал спусковой крючок и сам чуть не присел от оглушительного выстрела. Трава задрожала, заметалась, по ней прокатилась широкая волна — и оба уха, кружась, взмыли ввысь.
— Бабочки… — Ведун покачал головой и сплюнул.
— Есть? Попал?! — спустя несколько мгновений примчались на шум проводник и Тюлень.
— Промазал… — махнул рукой Олег.
— Гляньте, совсем рядом прошли, — раздвинув траву, ткнул пальцем вниз их чубатый проводник. — Теперь сегодня не вернутся…
— Да разве их среди этих зарослей разглядишь? — уже не так виновато развел руки Середин. — Как стена!
— Как же ты их разглядел, Олега?
— Нутром почувствовал.
— Да-а, нутром не прицелишься, — кивнул Тюлень. — Ладно, давайте расходиться. Может, еще на кого набредем.
На этот раз невольница пошла с ведуном. Он не препятствовал — понял, что с охотой ему, похоже, не повезет. Навык нужен. Стрелять по бутылкам куда как проще. Словно почувствовав его слабину, на ветку дуба впереди опустилась птичка, похожая на куропатку, потопталась немного в одну сторону, в другую. Олег и карабина поднимать не стал. Даже если попадешь — пуля семь шестьдесят две от пичуги только перья оставит. Он отвернулся и стал забирать еще правее.
Примерно через полчаса вдалеке хлопнул выстрел, затем — один за другим — еще два.
— Похоже, Виктор кого-то свалил и добивает, — сделал вывод Середин. — Его жена без ружья отправилась, за компанию.
Слева зашуршала трава. Инстинкт охотника сработал помимо воли: карабин прыгнул в руки, пальцы толкнули флажок предохранителя и опустились к спусковому крючку. Трава зашуршала сильнее — из-под кочки осоки выбрался крупный, в черных с проседью иголках ежик, невозмутимо прошел чуть ли не по ногам людей и скрылся в зарослях малинника.
— Сегодня мне явно не везет, — поднял «Сайгу» стволом вверх Олег.
— Сюда-а! Скорее все сюда-а-а!
— Что-то случилось! — Ведун перехватил оружие в опущенную руку и кинулся на голос, с хрустом проламываясь через кустарник.
— Помогите же мне кто-нибудь!
Олег и Урсула выбежали к Тюленю почти одновременно с проводником. Бросив помповое ружье в траву, Дивин торопливо очищал от мха камень размером с человека, шириной около полуметра и равномерно выпуклый по всей длине.
— Что случилось, Серега?
— Да я присел на него — дух перевести, лес послушать. Рукой мох нечаянно смазал. А под ним — смотри! Петроглиф. А вот тут еще один.
Где-то на треть отступая от краев, на камне и вправду белел бледный рисунок: перед неким зверем, очень похожим на оленя, стоял стилизованный человечек, а сзади над животным нависал большой ромб.
— Что это может значить? Символы какие-то…
— Откуда я знаю? — пожал плечами Тюлень. — Кто это читать умел, еще тысячу лет назад в могилу лег. А то и две. Тысячи.
— Что случилось? — Виктор и Гарита прибежали вместе.
— А проводник ваш где? — спросил Олег.
— Кабана я… свалил… — Мужчина никак не мог справиться с одышкой. — В заплечный мешок пихает. На катер отнести. А у вас чего?
— Я как петроглифы заметил, внимательнее его осматривать начал, — продолжил Тюлень. — Смотрю — а внизу-то он по всему краю обработан! Ровный снизу. Перевернуть надо, посмотреть. Вдруг там еще что-то нарисовано?
— Так давайте перевернем, — предложил ведун. — Возьмемся за край с одной стороны. Вчетвером потянем, коли поднатужимся. Тут центнера три, не больше.
— Ну, так помогите! — Тюлень встал сбоку от камня, подсунул пальцы под его край. Олег разрядил карабин, отдал его Урсуле, взялся посередине, Виктор и проводник ухватились по краям. — Вместе… Взя-али!
Камень неожиданно легко отделился от земли и перевернулся на выпуклую часть. Гарита взвизгнула: под каменной крышкой оказался чистый, побелевший от времени скелет, очень похожий на человеческий, но со звериным черепом. Вытянутые вперед челюсти, массивная, но приплюснутая и наклоненная назад лобовая кость — трудно перепутать. Камень же снизу был ровный и покрыт неглубоко вырезанными рунами, образующими красивый, но совершенно непонятный рисунок.
— Это же могила! — Гарита прижалась к мужу, положила ему ладони на плечи. — Какого-то урода похоронили.
— С волчьей головой, — добавил Виктор. — Оборотень, что ли? Вампир?
— Скорее, медвежья голова, а не волчья, — поправил проводник. — Может, это колдун? Какое-то древнее существо из капища? Вон, под заколдованным камнем спрятали, заклинаниями древними исписанным. Может, чтобы выбраться не мог?
Ведун провел над могилой и камнем левой рукой. Крест никак не отреагировал. Если здесь и была какая-то магия, то давно выдохлась.
— Закроем обратно? — предложил он.
— Может, позовем археологов? — высказал свое мнение чубатый паренек. — Тут явно что-то исторически ценное. То есть, очень древнее.
— Это я нашел! — решительно рубанул Тюлень и поднял череп, давший какой-то странный желтоватый отблеск. — Так что археологи могут идти лесом. Я нашел, это все мое. В офисе своем поставлю, за центральным входом. Вот пусть там и изучают.
Он покрутил череп, зачем-то примерил его на свое плечо и махнул молодцу:
— В общем, забирайте его! Блин горелый, ни у кого в мире такого украшения в фирме не будет. Пацаны сдохнут от зависти.
— Как мы ее заберем, сударь? Это же… Вы посмотрите, какая махина! Нам ее просто не поднять, не то что унести.
— Штуку баксов даю, если до причала доставите.
Проводник на миг задумался, потом кивнул:
— Нужно в скит за тележкой обернуться. На нее как-нибудь затянем, а уж дальше и в одиночку можно провезти.
— Вот и молодцы. Давайте, шевелитесь. Хочу, чтобы до вечера он уже возле дома был. А то еще сопрет кто-нибудь. С такими вещами только отвернись, враз ноги вырастают. — Он снял черепушку с плеча, покрутил перед собой: — А этого поверх камня на штырь насажу. Он же не человеческий, никто слова не скажет. А? Блин, какую классную я сегодня штуку нашел! Ну, я к моторке. Там и этот, Иван, наверное, вернулся. Он ведь кабана тащит, правильно? А вы потом на другом катере вернетесь, как наохотитесь.
— Я уже, — махнул рукой Середин. — Сегодня не мой день.
— А я еще поброжу, — забрал у жены «помпушку» Виктор. — Да, Гариточка?
Вчетвером — если считать любовно обнимаемый Тюленем череп — они довольно быстро вышли к овальной полянке, а от нее, по тропе — к мысу с моторками. Иван — если, конечно, ради антуража это имя не прилепили работнику базы по жребию — как раз укладывал на корму, в рундук перед двигателем, крупный прорезиненный мешок.
— Большой попался? — поинтересовался у него Середин.
— Пудов пять, не меньше, — отер лоб паренек. — А вы уже все, наохотились?
— Да, чего-то не проняло.
— Тогда, может, поехали назад?
— Само собой. — Тюлень, раскачивая лодку, забрался на заднюю сидушку и уселся, разместив череп рядом с собой.
Ведун только головой покачал. Вместе с пареньком они столкнули катер с отмели, посадили Урсулу, забрались сами. Катер взревел мотором, развернулся и помчался назад, слегка подпрыгивая на низких волнах. Через час, оставив паренька возиться с кабаньей тушей, несостоявшиеся охотники поднялись в дом — и угодили как раз к обеду.
Урсулу, плотно набившую животик, после еды потянуло спать, а Олег отправился за антикваром — наблюдать, как тот бросает блесну. После того, как мачо вытянул одного за другим двух крупных окуней, ведун заспешил в скит за спиннингом и вскоре тоже пристроился побросать блесну с камней на южной оконечности острова. Увы, за час старательного «обстрела» воды во всех направлениях ни единой рыбешки даже не клюнуло, и Середин утратил интерес к бесполезному развлечению. Прислонив удилище к камням, он разделся, нырнул с камня в прозрачную глубину, поплавал несколько минут, после чего вернулся на берег и вытянулся на плоском валуне у самой кромки. Под ласковыми лучами он даже слегка закемарил, когда освященный крестик вдруг начал стремительно нагреваться. Еще не успев открыть глаза, Олег перекатился к вещам, выдернул из ножен косарь. Приподнялся на колени.
Вода плеснулась, волны побежали по сторонам, выдавая, что под самой поверхностью что-то движется. Ведун подступил ближе, наклонился. Из-под воды на него глянули бесцветные глаза, метнулись навстречу. Он резко отпрянул, заслонившись ножом, и навка булькнулась обратно.
— Не балуй, — предупредил Середин. — Серебро в воду суну.
— С ума сошел? — высунула лицо из воды нежить. — Больно же!
— Чего тебе больно?
— Хо-о-о-олодно, — протяжно пожаловалась навка. — Согрей, молодец. Согрей, а я тебя приласкаю.
— Знаю, как вы ласкаете, — спрятал косарь на место Олег. — Потом сам синюшным неделю ходить будешь.
— А чего не походить? — показалась меж камней еще одна голова с тонкими зелеными волосами. — Зато тебе хорошо-о с нами будет. Хорошо-о-о…
— Хорошо навеки, — усмехнулся ведун. — Нечто я не знаю, что вы со своими гостями делаете?
— Согрей нас, молодец, — тихо попросила девушка, выглянувшая из-за камней со стороны берега. И улыбнулась: их гостю оказались отрезаны пути к отступлению.
— Я бы с удовольствием, девочки. — Небрежным привычным движением Олег начертал в воздухе вытянутый полуовал, знак воды, и пробил его пальцем, давая понять здешним обитателем, что он свой — их, водяной крови. — Да как-нибудь в другой раз.
— Откуда ты знаешь? — по грудь высунулась из воды навка, что плавала в озере. — Где ты его видел? Ты ведь не наш! Или наш?
— Свояк я водяному, — развел руками Середин. — Считай, что близкий родственник. Серебром вас не травлю, но и вы меня щекотать не думайте. Хозяин озерный вам быстро ласты пообрывает.
— Врет он все… — Девушка выступила из-за камня: ладная, хоть и худоватая, с большими глазами, прямым носом и маленьким ротиком. Мавка? Русалка? Скорее первое. Русалки от живых девушек почти не отличаются. А на мавок смерть красоту дивную наводит, чтобы парней заманивать. И злые они, за жизнь неудачную мстят. — Врет. Держите его!
— Самая хитрая? — Ведун провел на камне линию, снял рукой свое живое дыхание и кинул его на кончики черты, закрепляя границу. — Смотри, словом цепным заворожу, в круг поставлю и сохнуть на солнце брошу. Что делать станешь?
— Еще один колдун? — удивилась девушка. — Коли так — гребешок давай. И платье новое хочу. И сапожки.
— И мне туфли, и мне сарафан! — забеспокоились навки.
— Ух ты! Как вам тут вольготно живется, — удивился Середин. — Кто это вас к подаркам приучил?
— Хозяин здешний. Он плохой, — пожаловалась навка из озера. — То подарком приманит, то серебром шугнет. И не знаешь, когда чем приветит. Плохой.
— Но не уходите ж…
— А куда? В одних местах людей нет совсем, в иных сетями все заставлено, вода вонючая и шума много. Здесь лучше.
— И подарки дарят…
Краем глаза Олег заметил, что мавка пытается прокрасться вокруг черты и, не поворачивая головы, расстегнул сумку, нащупал банку с освященной солью. Против нежити она была даже действеннее, нежели перец с табаком — но не давала никакой защиты от животных. Зато супротив пресноводных тварей…
— Знаешь, как я утопла? — радостно завопила девушка у него за спиной.
— Знаю.
Ведун сыпанул соль из горлышка банки на ладонь, метнул через плечо. Тут же шумно плеснула вода. Олег обернулся — берег был тих и пуст.
— Знаю, — повторил он. — Навки тонут просто по несчастью, русалки топятся от любви искренней, что способна даже назад к жизни их возвратить. И только мавки тонут от злобы или из мстительности. Наказать своею смертью кого-то хотят. Русалкам в таких тихих местах взяться неоткуда, несчастные влюбленные в курорты не катаются. А вот мавки найдутся в любом месте. Приятно познакомиться, родственницы.
Он натянул штаны, опоясался, перекинул майку через плечо, забрал спиннинг и отправился в скит.
— Интересно, почему из утонувших мужиков выходят только утопленники, а из теток — такое разнообразие водяных тварей? Где справедливость, где равноправие? Куда смотрят правозащитные организации?

К ужину антиквар вернулся с десятком окуней и двумя судаками в полтора локтя каждый. Однако гордился он недолго. Моторка смоталась за рыбаками, и вскоре Алексей с Борисом разложили на травке у крыльца двух полуторапудовых сомов длиною в рост человека. Прочий улов оставался в садке серебристой грудой. Все равно на фоне этих рыбин уже ничто не могло произвести впечатление. Сперва друзья сфотографировались у добычи вдвоем, потом — с проводниками и, наконец, позвали для общего снимка всех гостей скита. Наверное, не столько для фото, столько ради хвастовства.
— Ну, поздравляю мужики, — кратко и искренне выразил общее мнение Тюлень. — С вас причитается. Проставляетесь!
Так что ужин начался с шампанского для дам и холодной, как горный снег, водки для мужчин. Зина с Линой в этот раз тоже выбрались к столу и вяло ковыряли запеченную в лотках буженину, закусывая ее хрустящими салатными листьями. Вниманием прочих завладели рыбаки: они увлеченно рассказывали, как выводили из глубины этих монстров; показывали окровавленные руки — каждый по паре раз за шнур ухватился; припоминали еще одного, третьего сома, что порвал немецкий добротный шнур, словно гнилую нитку. Выглянул из воды, доплыв до самого берега, потом развернулся — и ушел. А голова была — не обхватить. А длина — как полторы моторки. А пасть — человек занырнуть может…
Прерывал увлеченную парочку только Сергей. Но по вполне уважительной причине: за каждый подвиг рыбаков следовало хлопнуть хотя бы по рюмашке.
К тому времени, когда к причалу, сыто урча мотором, привалила другая моторная лодка, уже начало смеркаться. Служащие, оставив гостей, ушли на причал. Тюлень предложил выпить за них, чтобы и дальше так же на совесть старались для гостей. Не успел он опрокинуть рюмочку, как в столовую заглянул один из молодцев:
— Сударь, куда ваш камень ставить?
— Уже привезли? — встрепенулся Тюлень. — Иду, иду…
Он выскочил из комнаты, но минут через десять вернулся, сияющий, как тульский самовар, с фотоаппаратом в одной руке и сверкающим черепом в другой:
— Теперь на мой улов пошли любоваться! Такого вы ни на какую блесну не заловите. — Он замахал рукой: — Пошли, пошли, общее фото на память. Теперь моя очередь.
Камень стоял аккурат в воротах скита, поверхностью с рунами обращенный к дому. Его придерживал паренек из персонала. Точнее, приглядывал, чтобы, подпертая двумя палками, находка не опрокинулась.
На улице было влажно, стояла приятная прохлада. Природа отдыхала после дневного зноя. Отдыхала с таким наслаждением, что вокруг не раздавалось ни единого звука: ни шелеста ветвей, ни плеска волн, ни крикливого пения лягушек, ни стрекота кузнечиков и цикад.
— Сюда, сюда вставайте, — суетился Тюлень. — Справа и слева. Я в центре сяду, с черепком. Ваня, иди сюда. Как я в кадр попаду, коли сам же снимать стану? Щелкни нас, сделай милость.
Запечатлевшись на фоне находки, все вернулись обратно в столовую. Сергей потребовал себе еще одну рюмку, поставил ее перед водруженным на стол черепом и торжественно провозгласил:
— Ну, тварь древняя, неведомая, пора тебе к жизни возвращаться. Папой клянусь, теперь мы с тобой ни за что не расстанемся.
На улице что-то оглушительно грохотнуло, свет в комнате мигнул, загорелся ярче и снова погас — на этот раз окончательно.
— Что за черт? — послышался в непроглядной после яркого света темноте голос Тюленя. — Кто-то мою клятву так захотел подтвердить?
Зина и Лина рядом с ним с готовностью захихикали. На другом конце комнаты что-то загрохотало, кто-то из женщин наивно предложил включить телевизор — чтобы хоть что-то видно было.
Глаза мало-помалу привыкали к темноте. Постепенно из черноты вокруг проступили серые прямоугольники окон, коричневые линии столов, жутковатый скелетообразный фикус.
— Простите, судари и сударыни, — прибежала женщина, что встречала гостей в первый день. — Там что-то с генератором случилось, ребята уже разбираются. Электричество будет с минуты на минуту, а пока я принесу свечи.
Одна из девиц Тюленя взвизгнула, потом кокетливо захихикала. Сергей довольно гоготнул:
— Темноты боишься? Сейчас бубука из угла полезет! Давай, рыбки попробуй. Не потолстеешь ты с нее, только фосфора в мозгах прибавится.
В холле разгорелся алый трепещущий свет, приблизился к двери — в столовую вошла женщина с подносом, светящимся, как торт на дне рождения, и принялась расставлять вдоль столов на деревянных подставочках свечи.
— И сюда, сюда еще одну, — потребовал Тюлень, приподняв черепушку. Служащая послушно вставила одну из коротких свечек под основание, и костяшка тут же ожила, глянув на мир кроваво-алыми яркими глазницами. — Классно получилось! Ну что, мужики? Давайте еще по одной, за романтику!
Зина и Лина завизжали одновременно, указывая пальцами на стену, секундой позже к их крику присоединилась Гарита. Рыбаки вскочили, попятились и прижались спиной к окну. Урсула ойкнула и схватила Олега за руку, антиквар же просто застыл с открытым ртом и недонесенной до него вилкой с ломтем форели. Крест у левого запястья ведуна начал стремительно наливаться жаром.
Три слабо светящиеся фигуры обнаженных женщин отделились от стены во внутреннем углу, медленно пересекли столовую, проходя прямо сквозь столы, и исчезли в бревнах за фикусом. С исчезновением потусторонних тварей оборвались и женские вопли.
— Что это? — еле слышно прошептал Вячеслав Григорьевич.
— Похоже на призраков, — в наступившей тишине сообщил Середин.
— Это розыгрыш, — хрипло кашлянул один из рыбаков. — Скажите, это ведь розыгрыш, правда?
— Это… Это… — Служащая опустила поднос. — Этого… не может быть…
В тот же миг от могучего удара содрогнулось окно, снаружи по нему противно проскрипели когти двух широких косматых лап, черный треугольный нос прижался к стеклу. Слабый огонь свечей с трудом позволял разглядеть крупную голову, выступающие из пасти кривые клыки и большие черные глаза, тонущие среди меха.
Гарита, оказавшаяся к чудищу ближе всех, взвизгнула от ужаса, подпрыгнула, забежала за мужа:
— Мне тут не нравится, Витя. Витя, я хочу отсюда уехать!
— Вы… Вы… — от такой угрозы встрепенулась служащая. — Вы не беспокойтесь, все разъяснится. Все наверняка разъяснится. Это… Это мелкая накладка. Такого никогда не было.
— Я хочу немедленно уехать! — Голос Гариты обрел твердость. — Витя, пойдем.
— Вы не можете этого сделать, сударыня, — не менее уверенно ответила служащая. — На улице ночь. Куда вы отправитесь в такую темень? К тому же, у нас нет транспорта. Катер с припасами и новыми отдыхающими прибудет только через полторы недели.
— Так пошлите ему вызов на завтра!
— У нас нет связи, сударыня, — развела руками женщина. — Генератор стоит. Но как только…
С улицы раздался протяжный истошный вопль, переходящий в низкий болезненный вой, затем громкая ругань.
— Что за черт? — Тюлень поднялся из-за стола, перешел в гостиную. Почти все гости скита двинулись следом. — Это на улице кричали? Вроде, теперь тихо. Да, кстати, милая, а ваш бар без света работать может? Сейчас бы пивком холодным переживания замыть.
Входная дверь распахнулась от сильного удара, в гостиную упал один из чубатых молодцев, но тут же вскочил и поспешно запер дом на засов. Рубаха на нем была разодрана до пояса, правая часть головы казалась липкой от крови, еще несколько потеков темнели на теле.
— Там… — жалобно всхлипнул паренек. — Там… Петьку порвали. Брюхо… Ребра наружу…
Дверь содрогнулась от мощного удара снаружи, еще раз. Паренек отчаянно взвизгнул, метнулся к оружейному шкафу, схватил «Сайгу», вогнал магазин, передернул затвор и принялся часто-часто стрелять в дверь. В стороны полетели щепы, на створках стали появляться аккуратные дырочки. Когда магазин опустел, парень бросил карабин, выдернул из шкафа помповое ружье, дернул затвор, выстрелил, проделав в створке громадную брешь, снова выстрелил — залп картечи начисто вынес кусок двери вместе с засовом. Дверь жалобно скрипнула и медленно качнулась наружу, открывая выход в ночь.
Оттуда, из черноты, в слабо освещенную несколькими свечами гостиную ступила мохнатая тварь громадного, за два метра, роста. Нижние лапы ее заканчивались широко расставленными когтями, все тело покрывал густой, черный курчавый мех, безухая голова по форме напоминала медвежью, но с более широкой челюстью, покатые плечи плавно переходили в короткие толстые конечности — тоже с когтями, но куда более короткими. Парень завопил, начал стрелять в чудище практически в упор. Из меха вырывались черные клочья, но иного заметного воздействия существо явно не испытывало, оглядывая людей в непонятном раздумье.
Хлопнул последний выстрел. Парень раз за разом продолжал передергивать затвор, но боек только сухо щелкал по ударнику. Молодец завыл, понимая свое бессилие, кинул в чудовище ружьем. Оно рыкнуло, шагнуло к нему. И тут женщина неожиданно закричала, прыгнула на тварь, с размаху ударила ее подносом в морду. Чудище взмахнуло лапой — несчастная отлетела метра на два вбок, из ее шеи ударил и тут же опал высокий фонтан крови. Опять завизжали девки, заорал, опрокинувшись на спину и отползая назад, паренек.
— Япона сила! — Все происходило так быстро, что вмешаться Олег просто не успел. Сперва потому, что служка с ружьем, по уму, прекрасно должен был завалить монстра сам, парой точных выстрелов. Потом — потому что не ожидал от служанки такой бестолковой отваги. Но теперь ведун выдернул косарь и шагнул вперед: — Иди сюда, зверюшка!
— Куда?! — перехватил его за локоть и дернул к себе Тюлень. — Оружейный шкаф!
Они вместе кинулись к «стволам», схватили по «помпушке», открыли плотный огонь, но монстр, отворачиваясь и отмахиваясь лапой от пуль, словно от мух, ухватил женщину за ногу и потащил наружу. Отстреляв весь магазин, Середин ругнулся, перехватил ружье за ствол, как дубину, метнулся к твари, но споткнулся о ногу бьющегося в ужасе паренька. Когда ведун вскочил, Тюлень сунул ему в руку магазин от «Сайги»:
— Вот, заряжай. И за ним, за ним!
Бросив «помпушку», Олег поднял карабин, выкинул пустую обойму, загнал новую, передернул затвор. Вместе с Сергеем они выскочили на крыльцо, спустились по ступеням…
Здесь было тихо и пусто. Монстр исчез, как сквозь землю провалился! Хотя… В ночи ничего не удавалось разглядеть дальше десятка шагов. Очень может быть, он просто затаился рядом, выжидая момент для нападения.
— Фонарик нужен. — Тюлень положил ладонь Середину на плечо. — В темноте мы не охотниками, а дичью окажемся. Батарейки-то у них тут есть?
Они отступили назад в дом. Сергей, положив ружье на колени, присел рядом с тяжело дышащим пареньком:
— Фонари в доме имеются?
Тот часто закивал.
— Где?
Чубатый несколько раз сглотнул, открыл и закрыл рот, потом показал пальцем на разбитую дверь.
— У дежурной, что ли?
Молодец снова закивал.
В этот миг с улицы послышался новый вопль, на этот раз женский. Олег метнулся за дверь, спрыгнул на землю перед крыльцом, покрутил головой, вскинул «Сайгу» стволом вверх, нажал на спуск. На миг лес вокруг осветился, но ничего толком ведун разглядеть не успел.
— С ума сошел, парень? — выскочил следом Сергей, схватил его за руку и потащил обратно в дом. — Сожрут же твари! Подкрадутся в темноте, прыгнут — и хана. Свет нужен.
Он отпустил Середина, повернулся к вставшему на ноги пареньку:
— Ну, говори! Где вы фонари держите?
— Т-там, — сглотнул молодец. — К-кладовка за барной стойкой.
Ведун с Тюленем забежали в угол, остановились перед массивной створкой из плотно сбитых досок, из которых выглядывали шляпки болтов. Замок был врезной, открывалась дверца наружу.
— Проклятье! — Олег повернулся к парнишке: — Инструмент в доме есть? Топоры, ломики, молотки, стамески?
— Есть…
— Где?
— Там… — Бедолага опять указал на кладовку.
— Кисло дело. — Тюлень прихватил со стойки стакан и доверху наполнил его из краника пивом. — Пока мы ее выломаем, свечи догорят. Крепкая, зараза, голыми руками не взять. Да еще уличная дверь. Закрыть нужно, если не хотим, чтобы эта нечисть кладбищенская по всему дому гуляла. — Он в несколько глотков осушил стакан. — Хотим уцелеть — нужно запереться.
Алексей и Боря куда-то смылись, чубатый паренек оставался квелым и бестолковым, поэтому таскать столы мужчинам пришлось вчетвером. Взгромоздив их один на другой и подперев третьим, придвинув кресла и свалив поверх баррикады скамьи, бочки и несчастный фикус, они кое-как загородили проход. Затем все отступили наверх и в свете изрядно укоротившихся свечей поставили диван на перила лестницы, под него набили кресла, стойки для техники, стулья, надежно перекрыв доступ на второй этаж.
— Ну, и что теперь? — выдохнул Тюлень, присев на подоконник и устало вытерев лоб. Подтянул ближе «помпушку», чуть открыл затвор, попытался заглянуть в патронник. — Проклятье, ничего не разобрать. — Он потыкал внутрь пальцем, рывком вернул затвор на место. — Одна пилюля есть точно. Сколько в магазине, не знаю. В голову не пришло коробки с патронами с собой забрать. А ты как, Олега?
— Один раз стрелял, — пожал плечами Середин. — В обойме двадцать патронов.
— Тебе легче. Ну, и что? Организуем дежурство?
— Оно надо? — Ведун кивнул в сторону лестницы. — Эту груду быстро не раскидаешь, бесшумно не прорвешься. Весь этаж проснуться успеет.
— Тогда предлагаю расходиться спать. В целях экономии огарков. Черт, патроны забыл, пиво забыл, водки взять тоже забыл. — Сергей махнул рукой. — И правда, пойду. Девчонки, ну-ка в номер. Будете вместо пива отрабатывать.
— Пошли, — перехватив карабин, Олег махнул Урсуле рукой. — Всем спокойной ночи. Надеюсь, утром все разъяснится.
— Да уж хорошо бы, — согласилась Гарита. — Спокойной ночи. Витя, пошли.
В номере Олег без всякой надежды заглянул в ванную, открыл кран. К его удивлению, вода потекла. Видимо, дровяной водогрей обеспечивал нормальную циркуляцию и без электричества. Он наскоро ополоснулся, уступил место невольнице, начал вытираться — и услышал за стеной истошный вопль.
— Антиквар!
Наскоро натянув трусы, ведун подхватил карабин, выскочил из номера и врезался в соседнюю дверь. Она была заперта изнутри, и Олег, недолго думая, высадил створку ударом ноги — задвижки тут были хлипкие. Первыми, кого он увидел, были две навки: с зелеными нитяными волосами, бесцветными лицами, но в новых шелковых коротеньких платьях. Они лезли в постель к соблазнительному мачо, расталкивая друг друга и пытаясь вырвать у него одеяло. Вячеслав Григорьевич удерживал свою единственную защиту зубами и руками, одновременно воя на протяжной ноте и брыкаясь ногами. Из-за кровати поднялась мавка — видимо, уже словила один из пинков. Вдобавок ко всему очарованию, одета она была во влажный, а потому совершенно прозрачный топик и обтягивающие шортики.
— Ну-ка девки, не балуй! — Ведун сунул руку к поясу: но сумки там не нащупал. — А ну, брысь!
— Уйди, свояк, — зло прошипела красотка. — Он наш. Он сам позвал.
— Ага, так я и поверил.
Олег взмахнул правой рукой, разгоняя по ней кровь и мысленно направляя к кисти всю свою силу, схватил водяную соблазнительницу за плечо. Та вскрикнула, отскочила. Человеческая рука была слишком горячей для обитательницы омутов. Не опасной — но неприятно обжигающей. Навки же и без того всегда слишком вялые. Середин толкнул их плечом, поймал обеими руками антиквара за запястье, рванул к себе, потащил к двери.
— Он наш! Отдай! — пробежалась следом мавка, но напасть все же не решилась. Видать, помнила прикосновение заговоренной соли к лицу. — Отдай!
— Я н-н-н-н-не звал… — прервав вой, выдохнул Вячеслав Григорьевич.
— Потом.
Середин проволок его через темный холл, втолкнул к себе. Мачо взвыл и попытался выскочить обратно: в комнатенке, возле изголовья, колыхались призраки — все три потусторонние голышки. Однако ведун оказался сильнее антиквара, он просто зашвырнул того внутрь и захлопнул за собой дверь:
— Навки материальны, сквозь стену не пройдут.
— А-а-а… — дрожащим перстом указал мачо на призраков.
— А эти, в принципе, безобидны. К тому же, от них хоть какой-то свет имеется. Отворотись.
Между тем призраки повернулись к ним и решительно двинулись на сближение. Олег вдохнул, выдохнул, провел рукой линию поперек их движения и мысленно поставил там большущее зеркало, отражающее невесомые создания. Не ахти какая защита, но все же. Силы в эфемерных порождениях умирающей души все равно на копейку, пару минут стена их удержит. Ведун заскочил в ванную, выключил воду, сунул невольнице тренировочный костюм:
— Одевайся!
Антиквар снова завыл. Олег выглянул: из туалета одна за другой выбирались навки.
— Проклятье!
Ведун вытащил полуодетую Урсулу, толкнул к постели, прихватил со стула свой пояс, отволок мачо за собой, торопливо расстегнул сумку, зачерпнул перца с табаком и побежал по кругу, оставляя тонкую линию и наговаривая:
— Пойду в чистое поле, поклонюсь на четыре стороны, поцелую мать Триглаву, призову, поклонюсь Хорсу великому, назову имя прародителя. Ты, Сварог, всего сущего созидатель, поставь округ меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес; огради меня со товарищи от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого моего ворога и супостата по всякий час; по утру рано, по вечеру поздно, отныне и до века. Аминь! — Он откинулся к постели и перевел дух: через заговоренную булатным словом, Свароговым именем преграду нежити ни за что не перешагнуть, пока смертный ее не разрушит.
Навки уткнулись в линию, побрели вокруг. Призраки стояли на одном месте, и водяная нежить то и дело проникала сквозь нежить эфемерную.
— И что т-теперь? — обняв колени, спросил антиквар. — Что?
— Спать, — повел плечом ведун. — Утро вечера мудренее. Призраков на свету никто не видит и поэтому не боится, навки без воды долго протянуть не могут. Сохнут, вянут, чахнут, пропадают навсегда. Солнце открытое тоже недолюбливают. Разве на отмели порезвятся, откуда сбежать быстро можно.
— Отдай! Он наш… — растопырив пальцы, вытянула руки к запретной черте мавка. — Звал. Звал!
— Да ты что? — ухмыльнулся Середин. — А, Вячеслав Григорьевич, что скажешь? Заманивал красавиц, соблазнял, назначал свидание?
— Не-е-ет! — испуганно вскрикнул мачо.
— А ты подумай, — ласково посоветовал ведун. — Может, ляпнул чего не подумавши на берегу? Пожелал чего? Вдруг познакомился с кем-то у воды? Вон та душегубка — глянь, какая красавица. Прям так и хочется в уста сахарные губами впиться.
— Ничего я не говорил! — опять нервно дернулся мужчина. — Ни с кем не знакомился. Я рыбу ловил. Это дело тишины и покоя требует.
— Ох, тяжело с вами. Нежить, она ведь тоже врать не станет. Глупа она слишком для этого. Ладно, давайте укладываться.
— Я его имя знаю, — мрачно сообщила мавка. — На след порчу наведу.
— Я не говорил! — поспешил оправдаться Вячеслав Григорьевич.
По дому прокатился истошный вопль ужаса. Середин подпрыгнул, схватился за саблю и замер, буквально в миллиметре остановившись перед заговоренной чертой.
— Елетрическая сила! И выходить нельзя и бросить тоже.
Женщина опять закричала, но уже не так искренне.
— На Гариту похоже, — шепотом сообщил мачо.
— Больше и некому, — ответил Середин. — У Зины и Лины голоса тоненькие. Остаются молодожены…
Женщина тихонько заскулила. Но пойти, узнать, в чем дело — значило разрушить защиту и отдать антиквара и девушку в лапы навок. Какой из него спаситель, если вместо помощи он своих останется отбивать?
— Вроде, обошлось? — с надеждой предположил Олег. — Не кричит, на помощь не зовет. Испугалась, наверное, просто. Похоже, и на их долю нежить какая-то досталась.
— Ты слышишь? — толкнул его локтем в бок Вячеслав Григорьевич. — Слышишь?
И вправду, к тихим всхлипываниям за стеной добавился размеренный голос:
— Отдай монету. Дай монету. Дай монету. Отдай монету…
— Тебя мама в детстве учила, как от ночных страшилищ прятаться? — негромко поинтересовался Середин.
— Это как?
— Одеялом с головой укрыться и плюнуть на все, что снаружи происходит, — посоветовал Олег. — Разрешаю не раздеваться. Давайте спать.
Как ни странно, антиквар заснул. Во всяком случае, ночью он стонал, брыкался и тихонько потявкивал. Лица, страдающие бессонницей, так себя обычно не ведут. А вот Олег смог сомкнуть глаза всего на несколько минут. Сперва он никак не мог избавиться от вкрадчивого голоса, требующего монету. Вдобавок время от времени мавка начинала канючить у него свою добычу. И голос у нее оказался противный, въедливый, до самого мозжечка пробивал. Потом нежити пропали — и принялась кричать Гарита. Или, точнее, кто-то орал похожим на ее голосом. У Олега возникло подозрение, что это навки пытаются заставить его переступить черту. Ведун все же провалился в сон — и почти сразу чуть не над самым ухом завопили:
— Ка-атер! Они украли катер!
— Что там опять не слава богу? — Ведун выбрался из-под одеяла, опоясался саблей, прихватил с собой карабин и вышел из комнаты. Там упиралась обеими руками в стекло окна растрепанная Гарита в длинном махровом халате.
— Это вы? Олег, смотрите, смотрите, что случилось!
— Что?
— Катера! Их кто-то угнал!
Ведун вскользь бросил взгляд на лестницу — баррикада была на месте, — подошел к женщине. Окна холла выходили прямо на причал. Там по-прежнему покачивался на привязи аквабайк, но вот лодки — обе лодки исчезли.
— Что произошло? — отчаянно зевая, выбрался из своего номера Тюлень.
— Кто-то украл катера!
— А где ваш муж, очаровательная леди?
— Да как вы смеете! — От возмущения женщину бросило в краску. — Он… Он чуть не погиб. Вы представляете, — она повернулась к Середину, положила ему ладонь на запястье, — представляете, у нас в номере оказалось открыто окно. И из него прямо на меня кинулся этот огромный монстр! Но Витя ринулся на него, прямо с голыми руками. Он врезался в него головой и плечом и вышвырнул наружу! Но тот тоже ударил мужа и он плохо себя чувствует. Ему хочется полежать.
— Так это из-за него вы так кричали? — кивнул Олег.
— Нет, — отмахнулась Гарита. — Я так испугалась, что онемела просто. Потом через нашу комнату несколько раз перемещались призраки. Прямо сквозь постель, вы представляете? Как при всем этом можно было спать? А потом и вовсе появилась странная зеленая девица. Вся голая, в тине, мокрая — просто ужас. Она хотела обнять мужа, но я ее прогнала.
— Побили? — издалека уточнил Тюлень.
— Нет, стала на нее кричать, ругаться, посылать подальше. Я, знаете ли, свой торговый путь на рынке за прилавком с картошкой начинала. Выразиться с чувством умею. Она и ушла.
— Да, у них это бывает, — усмехнулся Середин. — Русалки не любят, когда на них ругаются. Ранимые твари.
— Бред какой, — фыркнул Тюлень. — Призраки, русалки, монстры. Оглянитесь по сторонам! Светло, чистый воздух, тишина, благодать. Неужели вы верите в весь этот бред? Вам не кажется, что все мы просто изрядно вчера перебрали?
— Электричества нет до сих пор, — сообщила женщина.
— Согласен, с генератором в ските что-то случилось. Как раз из-за темноты нам вчера и начала мерещиться всякая чертовщина.
— Баррикаду на лестнице видите? — хмыкнул ведун.
— Ой, чего мы только с друзьями по пьянке ни устраивали! Поутру просыпаешься, смотришь и думаешь: зачем? Зачем вот мы приволокли Ваньке Зарудину в квартиру бетонный вазон из парка? Главное, утром, по трезвянке, назад его вытащить не смогли!
— Где катера?
— А вы не заметили, милая леди? Я уже пять минут стучусь в номер к нашим рыбакам. Этой парочки почему-то нет. Не отзываются.
— Как они вышли через баррикаду?
— Видимо, остались внизу еще с вечера.
— Но кто избил моего мужа?!
— Не знаю, — подошел ближе Сергей. — Надеюсь, не я. И на Олеге, вон, синяков нет. Стало быть, драки не было.
— Но не могла же быть у нас у всех одна и та же общая галлюцинация!
— Отчего не могла? Пили ведь вместе. А потом разошлись по койкам, и кому там что примеререме… — Тюлень замер, глядя Гарите в лицо.
— Что вы так на меня… — Женщина нервно отерла лицо, поправила волосы, запахнула ворот халата.
— Вам… — Сергей помолчал. — Вам лучше посмотреть на себя в зеркало.
— А что… такое? Я поседела, да? У меня… волосы белые?
— Моторок-то и правда нема, — выглянул в окно Тюлень. — Когда уехать успели? Они же бесшумно не катаются.
— Ты и правда не веришь во вчерашние события? — переспросил Олег.
— Посмотри, как красиво вокруг, — глубоко вздохнул Сергей. — Красота какая! Облачка бегают, волны рябят, утки, вон, шастают. Ну, разве среди этой красоты может случиться какая-то беда?
— А с тобой ночью ничего не происходило? В номере ничего странного не случилось?
— Не знаю, — опять зевнул Тюлень. — Я как ложился, три таблетки снотворного заглотил. После водки с пивом оно так сказочно действует — ну, прямо как киянкой по голове. Брык, и спишь, как младенец. Сявки, вон, до сих пор глаза продрать не могут.
— А-а-а! Мои глаза!
Сергей с Олегом переглянулись, кинулись к номеру молодоженов. Виктор, полуодетый, еще выбирался из постели. В ванной перед зеркалом стояла Гарита. Она уже не кричала, только смотрела и причитала:
— Мои глаза… Смотрите, они стали разноцветными. Синий и зеленый.
— А видят нормально, милая? — растолкав всех, вошел в ванную супруг.
— Вроде, нормально.
— Ну вот… Уже легче… — Он взял ее лицо ладонями, повернул к себе, несколько секунд вглядывался, потом повернул голову к Олегу.
— Ну да, — кивнул ведун, — у моей жены тоже глаза разные. И ничего, у нее зрение получше, чем у многих.
— Как это могло быть? — пробормотала Гарита.
— Наверное, на нервной почве, — осторожно предположил Середин.
— Тебе нужно выпить, девочка, — сделал категоричный вывод Тюлень. — Мужики, пошли лестницу разгребать.
Вячеслав Григорьевич, в клетчатой хлопковой пижаме, выглянул наружу, когда им оставалось только снять диван с перил. Он зевнул и вяло поинтересовался:
— Что, уже все кончилось?
— Внизу посмотрим, — ответил ему Сергей.
— Тогда я сейчас… — И антиквар побрел к своей комнате.
Олег проводил его взглядом. Сгорбленные плечи, шлепанцы на ногах, свободно болтающаяся поверх голого тела пижама с накладными карманами.
— Ну-ка, постой! — Ведун подошел к сонному мачо, похлопал его по карманам. Ощутив в одном из них жесткий прямоугольник, сунул руку и… И извлек тонкий костяной гребешок. — Опаньки! Это у тебя откуда, Вячеслав Григорьевич?
— Не знаю, — в полном изумлении мотнул головой антиквар. — Это не мой.
— Ты… — Олег оглянулся на лестницу, затащил мачо в номер и зашипел: — Ты хоть понимаешь, что это значит? Идиот, кто навке гребень подаст, по обычаю ее рабом навечно считается. А это, похоже, и вовсе навья расческа, ее добро. И ты, кретин, с ним в придачу. Говори, где взял?!
— Я не брал ее! Это не моя!
— Ты вспоминай, вспоминай! Может, на берегу подобрал? Кто принести попросил? Ну, думай. Милая девушка обронила вещицу, попросила подать. Сидела на камушке, причесывалась… Ну, вспоминай, где взял?! — Он хорошенько встряхнул антиквара.
— Да не брал я нигде! И вообще, я в пижаме по берегам не гуляю.
— Откуда же она тогда? — Ведун отпустил бедолагу, покрутил гребень перед глазами. Обычная полукруглая расческа с волнистыми зубцами. Явно не мужская — такими обычно не расчесываются, ими прически закалывают. Но костяная. Пожелтевшая от времени и так пропитанная водой, что подушечки пальцев влагу ощущают.
Олег провел находкой над левым запястьем — крестик слегка согрелся. Хотя, чего гадать? Ясно, что навье добро, не человеческое. Теперь понятно, отчего нежить к мачо так яростно ночью приставала. За своим пришла. Но вот кто ей антиквара сдал?
— Монета! — вспомнил он. — Ночью с нас кто-то требовал монету. Вот тебе и ква… Получается, наш колдовской друг увязался в скит за нами. Поздравляю, Вячеслав Григорьевич. Похоже, все вчерашнее представление предназначалось лично для вас. А я-то начал думать, будто найденный Тюленем камень с рунами — и вправду колдовской.
Тишину в доме прорезал истерический вопль Гариты. Ведун сорвался с места, одновременно с Виктором и Сергеем влетел в номер молодоженов. Женщина сидела на постели и вся тряслась, плача и что-то неразборчиво бормоча.
— Что с тобой, милая? — Супруг торопливо запахнул на ней халат, полуобнял за плечи, сел рядом: — Что такое, Гариточка, что случилось.
— Вот, минералки хлебни, — достав из кармана бутылку, протянул ее женщине Тюлень. — Выпей чуть-чуть, успокоишься.
— Там… Он был там… — указала на туалет Гарита.
Олег вытянул саблю, распахнул дверь в санузел — там было пусто. Маленькая тесная кабинка.
— Он был там, там, там! — мотнула головой несчастная.
— Вот, попей еще. До конца допивай, внизу еще есть. — Тюлень вздохнул. — После вчерашнего мне самому призраки по углам мерещатся. Надо внизу аптечку проверить. Может, чего успокаивающего тут держат?
— Я его видела! Собственными глазами!
— Да-да, милая, я верю… — Виктор крепче прижал ее к плечу и поднес к губам бутылку.
Гарита сделала четыре глубоких глотка, отерла лицо. Всхлипы прошли.
— Напугался человек, бывает, — выпрямился Сергей. — Господи, скорее вниз! Как я хочу выпить!
Олег перешел к себе в номер. Урсула успела одеться в джинсы и футболку, собрала волосы в кичку на затылке, но на ноги вместо подходящих по стилю кроссовок надела замшевые туфельки.
— Они тебе так нравятся? — улыбнулся Середин.
— Еще как, господин!
— Здорово. Тогда побереги их и надень вон ту обувку, со шнурками.
Девушка кивнула и стала переодеваться. Ни звука поперек! Мама права: где в наше время еще такую найдешь? Ни слова о том, что он ничего не понимает в новой моде или что так ей больше нравится.
— Что случается с людьми, которые становятся рабами русалок? — Олег и не услышал, как за его спиной появился антиквар.
— С русалками все очень просто, — причмокнул ведун. — На них можно жениться, а то и просто пару раз переспать. Они от смертных ищут любви. С навками хуже. Эти хотят тепла. Заласкают, защекотят, в омут заволокут, все силы высосут. С непривычки люди часто тонут. А коли их навки, набаловавшись, отпускают — за неделю-другую чахнут до смерти. От слабости. Кое-кто, правда, выживает. Хотя и редко. Но от навок можно откупиться. Они не злые, они просто замерзшие. А вот мавки от людей хотят одного: истребить. Губят, а потом повелевают утопленниками. Ни смерти не дают, ни жизни.
— И что теперь со мной будет?
— Попытаемся уговориться, — пожал плечами Середин. — В худшем случае придется тебе, Вячеслав Григорьевич, по гроб жизни воды открытой сторониться. Ванна, бассейн — можно. Река, море, озеро — уже нельзя. Заберут. Ты для них как меченый станешь. Потерянная хорошими знакомыми вещица.
— А в лучшем?
— В лучшем? — усмехнулся Олег. — Своим для них можешь стать. Под водой дышать научат, от любой напасти в воде спасут. Хочешь рискнуть?
— Это как?
— К навке в воду. Вдруг очаровать получится?
Вячеслав Григорьевич кашлянул и отрицательно покачал головой:
— Откупимся.
— Эй, отдыхающие! — позвал снизу Тюлень. — Пожалуйте завтракать! Стол накрыт.
— Стол накрыт? — Ведуна это известие поразило куда больше, нежели обнаруженный при антикваре гребешок. — А ну, пошли вниз!
Сергей не обманул: в трапезной стоял один из тяжелых столов, накрытый обычным в скиту постным завтраком: хлеб, маргарин, рыба копченая, соленая, жареная и печеная, мелкая и крупная красная икра, свежая зелень, кувшины с квасом и бутылки с минералкой и лимонадом. Тюлень уже был здесь — уплетал толстенный бутерброд из булки и рыбы трех сортов, запивая это водочкой из запотевшей чарки.
— Откуда? — только и смог выдохнуть ведун.
— Я с поварихой уже поболтал, — охотно сообщил Сергей. — Она вчера все слышала, но решила, что клиенты балуются. У них тут все просто: делай, че хошь. Бей, круши, ешь гвозди, ломай головой дверь. Просто в счет поставят все до последней битой рюмки. — Он подмигнул и хлопнул чаркой об пол. Потом прогулялся к стойке бара и вернулся с полным бокалом пива. — В общем, вышли они с помощницей, посмотрели, как мы набедокурили, один стол на место вернули и накрыли, как положено. Хоть клиент и дурак, но обед — по расписанию. Вы давайте, присаживайтесь. Сейчас подкрепимся, патронов в оружейке наберем, да пойдем дизель чинить. Может, и правда пошутил вчера кто-то?
Еще через пару минут к столу спустились молодые супруги. Гарита выглядела ужасно: зрачки расширены, взгляд какой-то шальной, руки не могли с первой попытки ухватить вилку.
— Я сейчас, — покачал головой Тюлень и, заглотив пиво, поднялся. — Спрошу у поварихи, где у них лекарства. Ты, Вить, с нами не ходи, с женой оставайся. Мы сами управимся. Да, мужики?
Сергей вернулся минут через пять, передал Виктору коробку с какими-то таблетками — Олег не вглядывался. Супруги ушли наверх, а остальные гости скита приготовились к экспедиции наружу: ведун забрал из шкафа с оружием последнюю обойму, Тюлень распихал по карманам две коробки патронов к помповому ружью, антиквару чуть не силой вручили простую, но надежную ижевскую двустволку. Потом мужчины сняли с баррикады перед дверью скамейки, отодвинули столы и один за другим выбрались из дома.
День и вправду был чудесным до неправдоподобия. Солнце грело землю с невероятной для севера щедростью, но слабый ветерок с озера освежал, не давал устать от жары. На воде шлепали крыльями, крякали, барахтались у самого берега утки, над головой деловито стучал по сосновому стволу дятел. Любой человек сразу бы понял: в таком чудесном месте ничего страшного случиться не могло. Кровожадным монстрам, призракам или иной нежити здесь никак не место.
— В двигателях кто-нибудь шарит? — шепотом спросил Тюлень. Олег и Вячеслав Григорьевич промолчали. — Плохо. Я тоже только адрес автосервиса знаю. Ладно, может, так разберемся. Пошли…
Пригнувшись, Сергей побежал вдоль дома, настороженно выглянул за угол. Отпрянул и, перехватив удобнее оружие, метнулся вперед, к срубу без окон, спрятанному в кустах бузины. Середин побежал было следом, но увидел на траве кровавое пятно, разбросанные кости, остановился, повернул туда и опустился на одно колено, разглядывая место трагедии. Трава была заляпана самой настоящей кровью — она уже спеклась, пропитала землю, и теперь здесь радостно кружилось облако мух, ползали сотни муравьев, торопливо насыщались жуки. Еще хищник оставил обрывки рубашки, несколько тонких, изогнутых, переломанных костей — скорее всего, ребер — и вычищенную снаружи и изнутри человеческую черепушку.
— Ты чего, Олега?! — окликнул его Тюлень. — Уходи с открытого места! Уходи! Вдруг он рядом?
— Его нужно убить, — выпрямился ведун. — Эта тварь сожрала человека. Ее нужно выследить и уничтожить. Такого прощать нельзя.
— Кого ты хочешь преследовать?! — замахал ему Сергей. — Сюда иди! Сделаем свет, включим передатчик, вызовем вертушку — и нафиг отсюда! Пусть сами разбираются.
— А если он опять выйдет на охоту? — подошел к домику ведун. — Начнет убивать снова?
— Милицию вызовем, она поймает…
В домике стоял массивный дизель-генератор, формой и размерами напоминающий сундук с приданым богатой невесты. Железный каркас, синие стенки и верх. Три кнопки, две шкалы со стрелками. От стены к генератору тянулся пластиковый армированный шланг, вверх уходила черная выхлопная труба, к двери — скрученный электрокабель. Ведун почесал в затылке, по очереди нажал на каждую из кнопок. Никакой реакции. Вперед протиснулся Вячеслав Григорьевич, попытался нажимать кнопки по две. С точно таким же эффектом.
— Может, аккумулятор отключен? — предположил Тюлень.
— Запросто, — согласился Середин. — Где он здесь?
— Черт его знает!
Ведун обошел агрегат со всех сторон, наклонился, пытаясь через решетки на панелях разглядеть содержимое. Ничего похожего на аккумулятор в недрах генератора узреть не удавалось.
— Может, он внешний?
— Тогда нужно идти по про…
Из дома послышался отчаянный вопль. Мужчины и невольница сорвались с места, добежали до дома, взметнулись на второй этаж и кинулись к номеру молодых. Гарита билась в объятиях мужа, то обнимая его, то отталкивая.
— Че случилось? — пытаясь справиться с одышкой, спросил Тюлень.
— Опять чудище, — сказал Виктор. — Говорит, он был в туалете, потом прошел сквозь стены наружу и оказался за окном. Потом в холле.
— А оно было?
— Не знаю. Я не видел.
— Оно там! — захлебывась в слезах, слабо ударила мужа Гарита. — Я видела! И там, и там! Оно здесь где-то.
— Увезти бы вас отсюда, — покачал головой Сергей. — Хотите, аквабайк отдадим? Вдвоем на нем уехать можно. Только там бензина на два часа, а до города верст двести, наверное. Я сейчас, воды принесу.
— Урсула, здесь подожди, — бросил через плечо Олег, вытянул саблю и медленно пошел по этажу, открывая все двери, заглядывая в туалеты, в ванные, под кровати и в шкафы. Но, несмотря на все старания, он не только ничего не нашел — даже крест у запястья ни разу не нагрелся. Никакой нежити в доме не пряталось. Совершенно никакой. — Похоже, потусторонние гости оставили нас отдохнуть. — Он спрятал клинок, подобрал и забросил за спину карабин. — Пошли, Вячеслав Григорьевич, у нас есть одно неотложное дело. Тут, вроде, ничего пока не случится.
— Куда вы одни? — посторонился Сергей, что поднимался по лестнице с бутылкой.
— Мы ненадолго, — кивнул ему Олег. — Ты лучше за парочкой присмотри. Вокруг них больно странное что-то затевается.
— Отчего странное, господин? — нагнав Середина, спросила Урсула. — Это ведь из-за черепа найденного колдовство проснулось?
— Потому что крутиться все должно вокруг нас. А монстр привязался к Гарите. Почему?
Остров был маленький. До знакомого места ведун дошел всего за несколько минут, спрыгнул на камни, опустился на колено, извлек из сумки гребешок, сунул в озеро и закрутил небольшой водоворот:
— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким. Под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла, с неба проливалась, землю познала, в землю ушла, к нам возвернулась. Все видела, всех узнала, все познала. Знам тебе и гребня этого хозяин. Бери гребень, вода, неси тому, кто без него скучает, кто о нем тоскует, кто его вернуть хочет.
Водоворот с плеском схлопнулся — ведун едва руку успел отдернуть.
— Что теперь? — спросил антиквар.
— Не знаю, — посмотрел по сторонам Олег. — Обычно нежить водяная к разговору быстро приплывает. Скучно ей в глубине, побаловать со смертным никогда не откажется.
— Как «побаловать»? — встревожился Вячеслав Григорьевич.
— Да уж как получится. — Середин выпрямился, тряхнул рукой. — Странное тут место. Все неправильно. Твари неведомые, которых пуля не берет и о которых я никогда не слышал. Сквозь стены проходят — значит, магией владеют. А крест их не ощущает. Призраки какие-то. Откуда здесь призраки? Кого тут убить могли так, чтобы дух покоя не обрел и маялся на земле, скитался неведомо зачем? Скит недавно построен — на бревна посмотри. А что до древних духов — так обитель мужская была. Ничего не понимаю, в общем.
— Может, все-таки камень? — опять напомнила Урсула. — Под ним зверь лежал — получеловек, полумедведь. А ну, это он ожил?
— Ерунда… — мотнул головой ведун. — Но можно и посмотреть.
Здесь ведуна ждал неожиданный сюрприз — за минувшую ночь камень заметно посветлел. На острове эта необычная могильная плита казалась очень темной, местами почти черной. Но в воротах теперь стояла серая гранитная стела, пусть и такой же формы, как найденный камень. Правда, все руны и рисунки оставались на прежних местах. Но, как ни прощупывал Середин это изделие, крест на запястье не нагрелся ни на градус.
— Бесполезно! Даже если когда-то он был создан магами, сейчас его сила выдохлась в ноль. Это просто оригинальный булыжник. Тюлень прав, ему только в офисе для красоты стоять.
— А череп? — скромно поинтересовалась Урсула.
— Сейчас узнаем…
В доме стояла тишина. Сергей встретил их наверху лестницы, прижав палец к губам, и шепотом попросил:
— Тише… Гарита только заснула. Пришлось ей опять успокоительное дать.
— Ничего, мы на минуту… На череп, что ты нашел, взглянуть можно?
— Да чего там смотреть? — пожал плечами Тюлень. — Ну, коли любопытно, он на столе, в номере моем. А чего ты там хочешь найти?
— Просто посмотреть.
Хоромы их знакомого оказались куда роскошнее всех прочих: две комнаты, какие-то кладовочки с низкими дверцами, ковры повсюду, плазменная панель вместо телевизора, холодильная камера. В приоткрытую дверь было видно, что Лина и Зина валяются голые среди скомканных простыней. Олег повернулся к спальне спиной, провел левой рукой над костяшкой. Ничего. Провел снова, наблюдая за отражением окна на желтой макушке.
— Н-нда…
— Что? — поинтересовался Тюлень.
— Все в порядке. Обычный объедок после встречи с волками. Сергей, ты не в курсе, обед будет?
— Само собой. Повариха работает, никуда не убежала.
— Хорошо. Ну, мы к обеду подойдем.
— Вы куда?
— На берегу будем. Здесь все рядом. Коли что, просто позовите. Услышим.
— Аккуратнее там. Мало ли…
— Так у меня же карабин, — подмигнул ему Середин. — Не пропадем.
Спустившись вниз, он открыл шкаф с удилищами, стоявший рядом с оружейным, выбрал себе спиннинг в полтора роста длиной, взял коробку с блеснами.
— Вячеслав Григорьевич, ты намедни так классно рыбу таскал. Научишь?
— Да дурное дело нехитрое… А чего с черепом?
— Все то же самое, все то же… Нет в нем никакой магии. Но вот что странно: кто-то успел покрыть его лаком. Он желтый не из-за оттенка старой кости, а потому что сверху лежит тонкий слой матового лака. Если не приглядываться, это не заметно. Но я насмотрелся на кости изрядно, настоящий цвет с подделкой не перепутаю.
— Откуда в могиле мог взяться лакированный череп?
— Очень хороший вопрос, Вячеслав Григорьевич. Но куда более интересно: кто сделал саму могилу? Потому что кто-то неведомый уже довольно давно прикармливает тут навок и прочую нежить. Монету я нашел всего… О боги, меньше месяца назад! Кто же смог нас здесь так грамотно обложить? Когда успел? Эта засада готовилась несколько лет! Сперва магазин, потом здесь… Нас как будто уже очень, очень давно ждали. Как ты попал в это место, Вячеслав Григорьевич? Кто тебе посоветовал, кто навел? Давай, думай. Может, хоть какую-то ниточку нащупаем.
— Никто. В Интернете нашел, — покачал головой антиквар.
— Тогда я не знаю, что и думать. Пошли рыбу ловить. Может, какая мысль и осенит. Урсула, возьми удочку. Может, тебе понравится.
— Это не рискованно, Олег?
— На улице, на берегу? — Ведун хмыкнул. — Мы в капкане, Вячеслав Григорьевич, для нас тут на всем острове мест безопасных нет. Так что просто не бери в голову. Здесь или в беседке — никакой разницы. Если колдун захочет — везде достанет. Только не пойму, какого лешего он к Гарите прицепился? Монета-то у меня!
Кидать Середин научился так же, как антиквар, с первой попытки. Подматывать точно так же — с десятой. С двадцатой попытки их движения совершенно перестали различаться. Блесны были одинаковыми. Однако ушлый мачо вытащил три рыбины, неуклюжая, делающая все неправильно Урсула — одну, а Олег ни разу не ощутил даже поклевки. Через час он плюнул на все и отправился купаться. Набрызгавшись, вытянулся на камнях на берегу. Вскоре рядом присел Тюлень, положил «помпушку», поставил три бутылки пива:
— Угощайся, Олега. Пивко после купания хорошо. Чего не ловишь?
— Не любит меня рыба. И зверь не любит. Не быть мне промысловиком.
— Кто же тебя любит тогда, бедолага? Жена?
— Жена, похоже, любит не меня, а рыбалку. Вон как пристрастилась, не оторвать… Глянь, какого судака вытащила!
— Господин, господин! — запрыгала невольница, схватив за жабры бьющегося судака. — Смотри, что я поймала!
— Ты молодчина, Урсула, хвалю. — Олег перевернулся на спину, вперил взгляд в кучевые облака.
— Какая она счастливая… — с завистью вздохнул Сергей. — Наверное, было бы жалко потерять такую молодую, красивую и любящую жену.
— Что ты сказал? — приподнялся на локтях Середин.
— Опасно здесь, говорю. Ну, мы, мужики, ладно. Нам на роду написано через драки по судьбе шагать. А если с девками что случится — обидно будет. Вместе нам нужно держаться, Олега, вместе. Витька, вон, над своей Гаритой трясется, приятель твой — просто интеллигент. Только от нас с тобой все и зависит. Я думаю, тут после обители монашеской какое-то колдовство осталось. Оно нас и мучает.
— Забудь, — закрыл глаза Олег. — Во всем этом на острове настоящего пока только призраки. Думаю, их хорошо бы за хвост поймать, тогда и все остальное раскрутится.
— Призраков? За хвост? — Тюлень рассмеялся, прихлебнул пива. — Это же привидения!
— Нужно всего лишь узнать имя. Тогда можно провести банальный спиритический сеанс, и они расскажут все, что знают, все, что их тревожит и как их освободить.
— И вправду просто, — почесал лоб Сергей. — Такое мне и в голову не пришло.
— Надо здешнюю прислугу расспросить — может, они знают. Кстати, генератор они починили? Ты повариху не спросил?
— Она сказала, что мальчишка их, Иван, пропал вчера. Наверное, на катере куда-то умчался.
— А еще один был?
— Все пропали… — Тюлень поднялся. — Пойду, спрошу у тетки. Вдруг поможет с призраками?
Однако тетка не помогла. За обедом Сергей только развел руками и выпил с горя пару рюмок водки, после чего с аппетитом навернул одну за другой две тарелки борща и две порции свинины с украшенными сыром и кетчупом макаронами. Запил он это, разумеется, пивом и еще двумя стопариками водки. А вот Гарита выглядела так, словно ее разбудили среди ночи и силком усадили за стол. Ела она вяло, постоянно забывая про тарелку и глядя в никуда. Вите то и дело приходилось возвращать ее в чувства, напоминать, где она находится.
Закончив с едой, Олег поднялся, подошел к молодым:
— Помочь?
— Вы о чем? — не понял супруг.
— Сейчас ей станет лучше.
Ведун положил ладони женщине сзади на основание затылка, чуть по сторонам, прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, представляя себе, как впитывает вместе с воздухом окружающий свет, запахи, радость этого мира, удовольствие от света и свежего воздуха; смотал все это в похожий на ртутный шарик клубок, а потом разом выдохнул собранные ощущения, но не через нос, а через руки, передавая Гарите. Та вздрогнула, громко застонала, тряхнула головой:
— Да, чего-то я и вправду расклеилась! Нужно брать себя в руки. Все, спасибо, Олег. Я сама.
— Да ты, смотрю, на все руки мастер, Олег, — хмыкнул за своим столом Тюлень. — Просто зависть берет. Научишь?
— Легко. Только не сейчас. По закону Архимеда, после сытного обеда…
— Полагается поспать! — с готовностью подхватил Сергей. — Да, пойду я, пожалуй, покемарю. Заодно племянниц своих пригоню, пусть поедят. Совсем день и ночь перепутали. А ты куда?
— Опять, наверное, на берег. Рыба, солнце и вода. Растительная жизнь. Что еще нужно для счастья?
— Как что? Бутылка пива! Ну, тогда бывай. Увидимся за ужином.
— До вечера.

День прошел безо всяких приключений, если не считать трехкилограммовой щуки, севшей Урсуле на блесну. Вячеслав Григорьевич настолько увлекся сопереживанием, что забыл про навок и русалок и слез по камням до самой воды, дабы подцепить добычу подсачеком. Водяная нежить, впрочем, вела себя смирно — и оба рыболова, перемазанные чешуей, мокрые, но счастливые, были запечатлены Олегом на фотоаппарат антиквара. Однако ничто не длится вечно. Пришло время заката — и добытчики предпочли отступить под защиту бревенчатых стен. Удочки рыбаки составили в шкаф, улов мачо понес на кухню, а Сергей, Виктор и Олег вернули баррикаду в прежнее положение.
— Нехорошо так говорить, пожалуй, — усевшись во главу стола, ближе к двери, поднял рюмку Тюлень, — но все же хорошо тут. Свечи, темнота, холодная водочка. Романтика, в общем. Авось, обойдется с нечистью этой, а воспоминания хорошие останутся. Приключение-то какое получилось!
Сидевшие по сторонам от него Лина и Зина дружно взвизгнули.
— Цыц, соски! — строго прикрикнул Тюлень, опрокинул рюмку и только после этого посмотрел в указанном направлении. Там покачивался один призрак. Уже знакомый — голой девушки, с распущенными волосами и синюшными глазами.
— И здесь, — шепотом сообщила Гарита и указала пальцем между окнами. Там, наполовину скрытые в бревнах, светились еще две фигуры.
— Как они достали! — искренне возмутился Тюлень. Он выскочил в гостиную, вернулся с ружьем, дернул затвор.
— Стой! — вскочил Середин. — Не стреляй! Они же мертвые, им все равно. Только стены и мебель попортишь. Да еще, чего доброго, окна высадишь.
— Это верно, — тяжко выдохнув, признал тот и опустил ствол. — Ну, тогда давай еще по одной.
Выпили все. Хотя после вчерашнего кошмара появление призраков уже не вызвало воплей и паники, но присутствие мертвых гостей приятных эмоций не доставляло. Настроение у людей упало. Вместо того, чтобы получать от застолья удовольствие, они стали просто торопливо насыщаться, чтобы скорей уйти наверх. Вдруг Урсула взвизгнула, подпрыгнула на своем месте:
— Он там! Я его видела! Это страшный, большой! Как медведь! Он там, за окном! Я видела.
— Но ведь в дом ему не войти, правда? — чуть не ласково напомнил Тюлень. — Успокойся, садись, все хорошо. Олега, а где твой карабин?
— У стены…
Снаружи раздался грозный рев, топот, дом содрогнулся от страшного удара, в гостиной с грохотом разлетелись столы, одна из скамеек, распахнув дверь, влетела в столовую. Следом за ней внутрь шагнул волосатый монстр, головой цепляющий потолок, взревел, раскинув верхние лапы, когтями шаркнул по стенам — вниз посыпалась белая стружка.
— Бля! — Тюлень откинулся и, падая со скамьи, подхватил «помпушку».
Его «племянницы» завизжали, нырнули под стол и быстро поползли к другому концу, Урсула пригнула голову, антиквар свалился со скамьи, прижался к стене, Виктор схватил серединскую «Сайгу» и передернул затвор. Оба ствола загрохотали одновременно. Комната наполнилась белым едко-кислым дымом, вспышками, из груди и боков монстра полетели меховые клочья. Но чудовище только злобно заревело, отмахнулось лапами.
Первым умолкло ружье. Сергей жалобно заскулил, зажмурился и отвернул в сторону лицо, однако монстр не обратил на него внимания, двинулся на грохот карабина, поднял лапы. Щелчок — все, обойма кончилась. Виктор закричал, схватил «Сайгу» за ствол, размахнулся, ударил порожденье ночи по голове — и от взмаха лапы кувыркнулся далеко в угол. Наконец закричала и Гарита, втягивая голову, пытаясь перебраться за скамью — однако лапа опустилась на ее плечо, рванула к себе.
— Не-ет! — Виктор попытался встать, но ноги его заплелись, и он упал лицом вниз.
Женщина крутилась, пыталась вырваться, била чудовище слабыми кулачками, выла раненой белугой, но сделать ничего не могла. Трещала ткань блузки, с ног слетели туфли…
Во всем этом бедламе только Олег остался сидеть на своем месте. Он никак не мог совместить в голове два не сочетающихся друг с другом факта: наличие неуязвимого для пуль, гигантского мохнатого монстра и полное спокойствие примотанного к запястью креста. Однако тварь уже протащила свою жертву половину пути к выходу, а потому ведун сделал единственное, что мог сделать: поднялся, обогнул стол и выпрямился в дверях.
Монстр низко зарычал, угрожающе вскинул лапу. Олег кивнул и вытянул саблю:
— Ну что, обезьяна, потанцуем?
Тварь замерла, покачалась на месте, наклонилась вперед и зарычала еще громче. Ведун вскинул клинок, уперся им в горло чудовища, мягко нажал, показывая серьезность своих намерений. Уродец поначалу вроде даже не почувствовал боли, но уже через пару секунд отпрянул, отпустил Гариту и ринулся вперед, пытаясь дотянуться до головы Олега.
Середин привычным, наработанным долгим опытом движением отбил выпад врага, чуть приседая и делая нырок вперед, потянул оружие за собой и широким взмахом рубанул монстра поперек груди. Тот попятился, словно его огрели дубиной, крутанулся, тихо простонал и, подхватив скамью, метнул ее в окно. Стекло посыпалось сверкающим ливнем, а незваный гость прыгнул на скамью, наполовину вылезшую наружу, сделал два шага и скакнул в проем.
— И это все? — Олег, так толком и не вступив в бой, не выплеснув свой адреналин в жестком поединке, испытывал одно разочарование. — А как же мы?
— О Боже… — Гарита, усевшись на полу, закрыла лицо руками и заплакала. — Я так… Я так… Я уже подумала…
— Ого, — поднес клинок к глазам Середин. — Оказывается, у нашего потустороннего друга есть кровь.
— Правда? — поднялся на ноги Тюлень. — Так он теперь подранок? Эх, сейчас бы его по следу… Вот только у нас ни фонариков, ни собак. Утром! Что, Олега, утром его добьем?
— Если догоним. — Олег вытер клинок салфеткой и убрал в ножны. — Что у этого чудища хорошо получается, так это драпать.
— А куда он с острова денется? На рассвете и возьмем. Вот, блин! Этот паразит, похоже, всем аппетит испортил. Думаю, нужно брать водку, пиво и подниматься наверх.
— Урсула, прихвати лучше чего-нибудь перекусить, — скомандовал Середин. — Вячеслав Григорьевич, пошли. Сквозняк тут. И в окно неведомо кто влететь может. Место тут больно странное, как бы сюрприза не случилось.
Восстанавливать баррикаду на первом этаже мужчины не стали. Какой смысл, если все равно окно нараспашку? Но лестницу завалили на совесть, после чего еще около часа сидели компанией прямо на ковре, доедая холодец и заливное, печеную форель и копченого судака, и все это — под водочку и терпкое немецкое вино. Теперь, когда стало ясно, что чудовищного монстра можно без труда прогнать, а то и зарубить — настроение у гостей скита явно улучшилось.
Первыми закончились свечи. Вместе с ними угасла и вечеринка: в темноте ни нальешь толком, ни закусишь, да и собеседников во время разговора все же видеть приятнее. Люди разошлись по номерам. Антиквару Середин сотворил вокруг кровати защитный круг, настрого приказав до утра его не пересекать, потом начертал такой же у себя в номере, заговорив его после того, как рабыня нырнула в постель. И, чтобы точно ни о чем не беспокоиться — закрылся одеялом с головой.
Спал Середин на этот раз крепко — но не долго. На рассвете, с первыми лучами солнца, Тюлень тронул его за плечо:
— Собирайся, герой, — шепнул он. — Уже светло, пошли чуду-юду искать. Пока следы никто не затоптал.
Олег сладко потянулся, зевнул, но Сергея послушался. Ведун выбрался из постели, оделся, опоясался, вышел в холл, отодвинул кресло, пролез под диваном и спустился вниз. За ним через завал шумно пробрался Тюлень и тут же присосался к пивному кранику. В оружейном шкафу Середин взял помповое ружье Виктора, открыл затвор, набил до упора магазин из стоящей на полке открытой коробки с патронами.
— Ты чего это, Олега? — удивился Тюлень. — Решил сменить оружие?
— Так Витька вчера мне весь магазин расстрелял.
— Я имел в виду саблю. Пули же на зверя не действуют.
— Ну, — ведун забросил «помпушку» за спину, — почему бы не подстраховаться? Все же у огнестрелов имеются отдельные преимущества.
— Ты даже не представляешь, какие, — ехидно рассмеялся Сергей.
— О чем это ты?
— Ты первый мужик с саблей, которого я встретил в своей жизни. Огнестрелы как-то ухитрились всех вывести. Ладно, пойдем, — отставил стакан Тюлень. Он первым спустился с крыльца, повернул влево. — Думаю, он удирал по прямой. Пошли, может, заметим следы крови.
Минуты три они топали, уставившись глазами в землю, потом Тюлень свистящим шепотом спросил:
— Олега, ты куст шиповника за кривой сосной видишь?
Ведун поднял голову. Шиповника он не разобрал, но заметил черный мохнатый бок, выглядывающий метрах в ста из-за коричневого ствола.
— Ё-о… — выдохнул он и, привычно выдернув саблю, побежал вперед.
Зверь, видимо, услышал шелест выходящей из ножен стали и кинулся наутек, медленно, неуклюже переваливаясь. Да и куда ему было деться? До берега оставалось всего полсотни метров.
— Стой, идиот! — окликнул чудище ведун. — Не мучайся, умрешь уставшим.
Зверь выскочил на прибрежные валуны, развернулся возле выпирающего метра на три нагромождения камней. Из этой груды одно за другим выбрались еще два чудовища.
— А-а, вот оно что, — замедлил шаг Середин, сбросил с плеча ружье, чтобы не стесняло движения, уронил на землю, рубанул клинком воздух. — Так оно даже повеселее будет. Вы только не убегайте, хорошо? А то гоняйся потом за каждым.
— Брось железку… — В затылок за ухом уперлось что-то железное, холодное и округлое. Пахнущее смазкой. — Не вздумай дергаться, я нервный. Пристрелю сразу. Просто разожми пальцы.
— Сергей?
— Плохо со слухом? Сейчас проверю. Три. Два. Один.
— Будь ты проклят! — Олег бросил саблю на землю.
Тюлень тут же пинком отбросил ее в сторону, а один из монстров наступил на клинок ногой. Сергей же зашел вперед, не отводя черного ствола «Стечкина» от цели:
— Как ты мне надоел, Олега, ты бы только знал! Лезешь со своей отвагой, куда не просят, лечишь, отгоняешь. Подними руки, сцепи пальцы в замок и положи на голову. Молодец. И личико наверх тоже подыми, на облака полюбуйся. И не дергайся, не то продырявлю брюхо без раздумий. Где монета?
— Так это ты?! — От изумления Середин забыл про приказ, опустил голову и расцепил пальцы: — Так это был ты? Голем в лавке, призраки, навки — это все ты?
— Я, я. А ты, козел, все время мешался. Отдали бы монету сразу, не было бы лишних мучений… — Тюлень расстегнул серединскую поясную сумку, вытряхнул банки и пакетики с зельями, документы, зачерпнул болтавшиеся на донышке деньги.
— Подонок! Из-за своей прихоти готов все вокруг уничтожить.
— Прихоть того стоит… — Сергей нашел монетку, внимательно рассмотрел ее на свету. — Я, знаешь ли, кое-какие навыки от деда получил. Он в Карелии известным шаманом был. Что-то сам узнал, чему-то научился. Но теперь… Теперь все пойдет по-другому.
— Скотина! Ладно, я. Ладно, антиквар. Но за что ты парней из обслуги убил, дежурную, Гариту зачем затравил?
— Ты чего, еще не понял? — Тюлень отступил на несколько шагов и радостно расхохотался. — Ребята, он до сих пор не въехал! Это был цирк, недоумок. Томатная паста, объедки кабанчика, скрытые динамики, холостые патроны. Маленькое представление для любителей мистики. Десять тысяч долларов за представление, плюс проживание и охота с рыбалкой. Заказы на два месяца вперед расписаны.
— Призраки были настоящими, — напомнил Середин.
— Я знаю, Олега, знаю, — подтвердил довольный Сергей. — Понимаешь, когда мы начинали, то времена были другие и методы прямолинейные. Взять, забить до полусмерти, контрольный выстрел в голову. Вот тогда я трех девочек, что лишними при оформлении квартиры оказались, тут и разделал под музыку. Долго они умирали, очень долго. Каждой отдельную пытку придумал. При этом все время показывал вот этот медальон, — Тюлень вытащил из кармана янтарный женский профиль, оплетенный золотой вязью, — требовал, чтобы они его вспомнили, и говорил, что все из-за него. Так они неупокоенными душами и стали. А медальон до сих пор помнят и его слушаются. Дедовский рецепт. Классно, правда? Я не верил, но ведь получилось! И навок прикормил, тоже дед научил. И еще кое-чему. Ну, ты знаешь.
— Хватит трепаться! — Один из «монстров» снял голову, бросил на камни. Его рост тут же уменьшился на треть метра. Из широких мохнатых плеч торчала маленькая, округлая, совершенно лысая башка с окровавленным пластырем на одном ухе. Видимо, Олег вчера вместо горла чиркнул острием сабли по нему. — Давайте кончать.
— Вы чего, сбрендили, хлопцы? Пошутили и хватит. Сказали бы сразу, что это розыгрыш, я бы и не мешал.
— Это уже не розыгрыш, малыш, — цыкнул зубом Тюлень. — Отдал бы монету навке или голему, все бы закончилось тихо. А теперь ты свидетель. В ментуру пойти можешь. Опять же, прошлое призраков тебе зачем-то понадобилось. Гариту спасти пытаешься. Все путаешься и путаешься, путаешься и путаешься. Ну тебя на хрен, лучше порвать! Скажем, что чудище сожрало. Для правдоподобия цирка это еще и полезно окажется. Настоящий труп, не подделка из кабаньей требухи. Баба опять испугается. Ты ведь, сука, ее уже почти готовую вытащил.
— Какая баба? — замотал головой Олег: двое других «монстров» тоже скинули головы и стали обходить его, окружая с трех сторон. — Вы чего, мужики? В тюрьму захотели? Думаете, никто не знает, куда я поехал?
— А тебя никто убивать не будет, — сообщил тот, что удерживал ногой саблю. — Тебя звери загрызут. Видишь? — Он показал вделанную в костяную рукоять железную тяпку с четырьмя зубцами. — Это медвежья лапа. А вот это, с двумя зубцами, клыки в его пасти. Тебя медведь задерет, и большую часть туши для опознания оставит. Лето, они сейчас сытые.
— Не ты первый, не ты последний, Олега, — сочувственно кивнул Сергей. — Сейчас, как я уже говорил, времена поменялись. Сейчас убивать не принято. Много вопросов это вызывает, месть, следствие. Вот несчастный случай — это другое дело. Только такой случай, когда не шальная пуля, а зверь неудачливого охотника загрызет. Или когда рыбак на глазах у десяти свидетелей сам в лодке перевернется и утонет.
— Так вот зачем тебе навки нужны…
— А ты думал, я их ради пустой блажи приманил? Не-ет, они девочки полезные. Кого утопить, кого напугать до полусмерти. Если бы не ты, козел, Гарита эту ночь в пещере у воды бы провела. С нежитью бы пообщалась. Очень полезно для здоровья.
— Тетка-то тебе чем мешает?
— Мне? Ничем. А вот Виктор не знает, что у нее там в завещании написано. Вдруг утонет — а наследниками дети от первого брака окажутся? Нехорошо, правда? А мы за пятьдесят штук зелени эту проблему решим запросто. Несколько хороших встрясок с призраками, монстрами и русалками, водичка с беленой и болиголовом, таблеточки под язык с «порошком» — и через две недели любящий муж будет показывать ее психиатрам и кормить депрессантами. А потом поместит в тихое место под присмотр милой санитарки. Сам же пока останется распоряжаться имуществом. Это ведь намного удобнее убийства, правда? Никаких подозрений, никаких следствий, никаких завещаний. Да еще свидетели, которые при случае подтвердят, сколь яро, рискуя собой, муженек защищал любимую половинку. А ты думал, это все ради тебя затеяно? Тогда ты вовсе дешевый полудурок. Ладно мужики, рвите его. Потом «помпуху» в крови измазать не забудьте и саблю. Он же у нас храбрый, с железкой на медведя только так кинется. Удачи тебе, Олега. Я пошел алиби обеспечивать и бабу твою утешать. Мы все проснемся, а ты уже труп. До встречи в аду.
Тюлень доброжелательно помахал рукой и быстрым шагом направился к скиту.
— Я его первым разделаю. Хорошо, мужики? — попросил тот, что с разорванным ухом.
— Сколько он вам платит? — крутанулся на месте Олег. — Я дам больше.
Бежать было некуда. Впереди, на краю прибрежного камня, стоял один убийца, сзади слева — другой, а справа удерживал ногой саблю третий.
— Горло подставь, меньше будешь мучиться, — посоветовал в ответ один из бандитов.
— Он нам не платит, чмо, — добавил второй. — Это наш общий бизнес. С самого начала вместе, еще с юношеской спартакиады.
— Хрен там, а не горло, он у меня помучается, — взмахнул «медвежьей лапой» пораненный.
— Что, тяжелая атлетика? — оценил Олег внушительные габариты собеседников.
— Она, милый, она.
— Подождите, один вопрос. Зачем вас тут трое?
— Через стены проходить, — пояснил тот, что слева. — Чтобы перемещаться с места на место мгновенно.
— Еще одну секунду! — Сложив ладони, Олег прижал их к груди: — Дайте помолиться. Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору…
— Какая-то у тебя странная молитва, клоун, — почуял неладное пораненный.
— …Ты, Солнце, положи тень мне под ноги, вы, звезды, поднимите ее на небо, — торопливо закончил Середин, — а ты, Луна, дай ее мне в руку!
— Руки подыми! — замахнулся «лапой» душегуб.
— Легко!
Ведун резко развел руки, и большая черная тень оторвалась от его ладони, покатилась по земле мимо «доброжелательного» убийцы. Мужчины невольно проводили ее взглядом, оставив Олега на миг без внимания, — и Середин прыгнул вперед, плечом и головой врезавшись в того, что стоял на краю. Пораненный охнул, взмахнул руками, теряя равновесие, сделал шаг назад и полетел с края камня вниз. Недалеко, всего метра на полтора — но на камни.
Олег развернулся, поманил к себе стоявшего на сабле бандита. Однако тот не купился, остался на месте, только занес правую руку со звериным «инструментом». Между тем, на ведуна бросился третий душегуб, «доброжелательный». Уходя от его «когтей», Олег прыгнул на нагромождение валунов, обогнул обоих поверху и бросился бежать, на ходу подхватив ружье. Но через пять шагов остановился, развернулся, передернул затвор.
— Умница, — облегченно перевел дух «доброжелательный», переходя на шаг. — Куда ты с острова денешься? Будешь нас злить — только хуже себе сделаешь. Иди сюда. Я тебя не больно зарежу.
— Одышка? — бросил ему Середин. — Староват ты для таких приключений.
— Все равно не уйдешь… — До убийцы осталось шагов шесть. — Нас трое, остров маленький. Загоним, как зайца.
— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, кретина… — Ведун присел, черпнул накопившуюся меж двух мшистых валунов каменную крошку и сыпанул в ствол. — А от тебя и бегать не стану.
На лице бандита появилось выражение детского изумления, и почти тут же Олег вскинул «помпушку», нажал на спусковой крючок. Выстрел ударил по ушам, из груди убийцы полетели в стороны кровавые ошметки, он опрокинулся на спину. Середин подскочил и со всей силы ударил его прикладом в голову — еще не хватало, чтобы тот очнулся и напал в неожиданный момент. Второй ряженый, отставший всего на пару шагов, резко затормозил. По его лицу прокатилась такая яркая гамма чувств — Чаплин умер бы от зависти. Олег передернул затвор, и оба попятились: убийца отступал, не сводя глаз со ствола, ведун же вернулся к спасительной щелочке и черпнул еще немного крошки. Не свинцовая дробь, конечно, но на малой дистанции — вполне убойная вещь.
— Спокойно, парень! — «Монстр» поднял обе лапы. — Спокойно! Мы всегда можем договориться. Не нужно глупостей. Давай так: мы берем тебя в долю вместо Рафика, и наши секреты становятся общими. Работаем вместе, получаем одинаково. Я вижу, ты нам подойдешь.
Отступая, убийца дошел почти до самой сабли. Олег увидел, как над краем прибрежного камня появились голова и грудь «пораненного», упал на колено, опустил ствол.
Б-бах!!! — один убийца опять улетел к воде, другой кинулся в атаку. Олег, поднимаясь, вскинул ружье вертикально, принял на него удар «лапы», тут же толкнул низ оружия вперед, четко и сильно попав прикладом в солнечное сплетение… И сам же ощутил, как мягко спружинил материал «звериного» костюма. Резиновый, что ли? Убийца резко выдохнул — ведун, еще не видя опасности, отпрянул, и зубцы левой «тяпки» чиркнули перед самым лицом.
— Н-на! — Ведун с замаха ударил стволом в лицо.
«Монстр», естественно, отвернул голову и прикрылся руками. Олег присел, делая широкий шаг к нему, со всей силы толкнул вперед приклад, впечатывая его в правую ногу, чуть ниже колена, и, выпрямляясь, крутанулся вокруг оси, перехватывая ружье возле шейки. В тот миг, когда он заканчивал поворот, убийца упал на колено, и тяжелый ствол должен был попасть ему аккурат по затылку. Но бывший спортсмен пригнулся, махнул рукой — и теперь уже Середин взвыл от страшной боли в ноге, потерял опору и рухнул прямо на противника. Тот опрокинулся назад, двумя руками схватился за «помпушку» — ведун, отпустив оружие, дернул из ножен косарь и ударил вниз, крутанул, потянул в сторону, распарывая живот. Душегуб захрипел, его хватка ослабла, и Середин, избавляя несчастного от мук, чиркнул лезвием по горлу. Откатившись от мертвого тела, он вытер клинок, спрятал в ножны. Перевел дух, согнул больную ногу, взглянул на нее.
Рана была огромной, с треть голени. Действительно — словно медведь ударил. Кровь текла струей. Еще пара минут — и он просто потеряет от слабости сознание. Олег схватился за короткий обеденный нож, вспорол штанину джинсов, отполосовал ленту в три пальца шириной, скрутил в жгут, обмотал ногу под коленом, завязал, потом подсунул под повязку рукоять ножа, несколько раз провернул, туго затягивая и пыхтя от боли. Лезвие, чтобы не мешало и не раскрутилось, воткнул в штанину, саму же ее закатал. Дополз до сабли, вернул в ножны, потом приподнялся, выглядывая за край валуна.
Последний из душегубов ползал внизу с окровавленным лицом. Насколько серьезно его зацепила каменная дробь, Середин не знал. Вполне может случиться и так, что он, Олег, отключится, а убийца наконец возьмет себя в руки. Ведун подобрался ближе к краю, развернулся больной ногой вперед, толкнулся руками и съехал вниз. Раненый услышал, поднялся на четвереньки, уставился на него единственным глазом, сверкающим из кровавого месива.
— Так на чем мы с тобой остановились? — спросил его Олег. — Вспомнил. На том, что оставлять свидетелей нельзя.
— А-а-а! — «Монстр» взревел, как настоящий зверь, вскочил на ноги и кинулся на Середина. В руках блеснули загнутыми стальными когтями две «медвежьи лапы».
Олег, напротив, расслабив ногу, слегка присел, выхватил саблю, уколол ею прямым ударом, пронзив врага насквозь, и для надежности провернул клинок, превращая внутренности душегуба в кашу.
— Вот теперь все…
Осторожно помогая себе раненой ногой, он перевернулся на живот и пополз наверх, цепляясь кончиками пальцев за выступы и трещины на крутом боку валуна. Он не спешил, тщательно выбирал точки опоры — не соскользнуть вниз было важнее, нежели выиграть лишнюю минуту.
Полтора метра подъема отняли у него минут пять. Еще за минуту Середин дохромал до своих баночек и пакетов, разбросанных среди редкой низкой травы, открыл ту, что со стрептоцидом, и высыпал все содержимое себе на рану, покрыв ее толстым слоем. Порошок начал темнеть, но кровообращения в голени не было, а значит и смыть его никак не могло. Чтобы не терять времени, ведун подобрал ружье, доковылял до знакомой щелочки, улегся перед ней на живот и принялся ковыряться в каменной крошке, отбирая дробинки размером примерно в десять миллиметров. За четверть часа кропотливых поисков таких нашлось с два десятка. Выбрав пяток самых пузатых, Олег перезарядил ружье, отрезал от безнадежно испорченных штанов еще клок, тщательно забил его в ствол, насколько позволял шомпол, по одному закинул камушки, сделал еще пыж и плотно утрамбовал картечный заряд.
— Дешево и сердито, — поморщился он. — Речной галькой половина мира почти сто лет из пушек стреляла и не жаловалась.
Середин вздохнул, согнул ногу в колене и, отпустив жгут, с надеждой уставился на рану. Полчаса прошло, кровь должна свернуться. Если повезет…
Корка из лекарства в нескольких местах начала темнеть, но полностью нигде не разошлась, не потекла. Выждав пять минут, ведун затянул жгут обратно и похромал к телам. Ведь он находился не в древнем мире, здесь за смерть татей могли засудить так же, как и за убитого человека. Следы следовало замести. Тем более, что от места схватки до воды — рукой подать.
Первым в гости к навкам отправился «доброжелательный» бандит. Остановившись возле второго, ведун увидел наполненные кровью раны в животе, и в мозгу у него мелькнула зловещая мысль… Он взял пустой пузырек из-под лекарства, набрал в него до краев густой жидкости, закрыл, отер о шерсть и бережно спрятал в сумку. Затем отправил «монстра» в последний путь вслед за товарищем. Спустился и столкнул в воду третьего ряженого бандита.
— Пожалуй, еще полчаса прошло, — закончив дело, решил он и окончательно отпустил жгут. Рана не «потекла». Заканчивая самолечение, он снял футболку, порвал ее на ленточки, сделал тампоны, наложил на лекарство, сверху старательно замотал эластичным трикотажным «бинтом». — Болотный мох в ране был бы лучше, да где его тут найдешь? Ладно, если сильно не тревожить — и так обойдусь.
Полуголый, окровавленный, с превращенными в лохмотья штанинами, но с саблей на боку и помповым ружьем в руках, он добрел до скита и залег на мягкую игольчатую подстилку за выпирающим из земли корнем старой сосны. Середин мог позволить себе терпение, время играло на его стороне. Чем дольше он пробудет в покое, тем меньше опасность, что откроется рана. Интересно, как долго Урсула станет его ждать? Она девочка послушная. Нет хозяина — значит, так надо. Пожалуй, антиквар раньше забеспокоится. Нет, скорее всего, Тюлень всех на уши поднимет. Ему ведь нужно все под контролем держать. Чтобы без него не ушли, чтобы в ненужное место никто с поисками не сунулся, чтобы объяснение свое вовремя подсунуть: что, как и почему случилось. А чья инициатива — тот и руководит.
— Гариту беленой травят, она не пойдет, — прикинул Олег. — Виктор с ней сидит. Остаются только Урсула, Вячеслав Григорьевич и сам Сережа. Можно считать, один на один. Чего они там ждут так долго? Стрельбы, что ли, не слышали? Или завтрак доедают?
Голоса послышались только через полтора часа троица вышла на улицу, пару минут негромко совещалась возле беседки, после чего Тюлень громко и уверенно заявил:
— Нежить прыгнула в окно и побежала туда. Вон, видите, земля смазана, трава притоптана. Это след. Олег наверняка двинулся по нему. Он ведь на охоту вышел, а не с удочкой погулять. Раз стрелял — нашел кого-то. Ага, гляньте, еще след!
Двое мужчин и девушка, вглядываясь в землю, медленно смещались на юг. Середин позволил им отойти метров на сто, поднялся и, прихрамывая, начал преследовать, петляя от одного дерева к другому. Компания шла плотной группой — следовало выждать более удобного момента.
— Смотрите, — вдруг остановился Тюлень. — Смотрите сюда. Это уже не от ботинка след, это чья-то лапа. Большая. След свежий, не вчерашний. Видите, земля под сдвинутыми иглами влажная? Неужели за парнем кто-то увязался?
— Вот паскуда, — шепнул себе под нос ведун, прижимаясь спиной к сосне.
— Вот еще след, вот еще…
Троица пошла быстрее — но по-прежнему держалась вместе.
— Здесь он замедлил шаг… Вот, видите вмятину? Приклад от ружья. Тут он остановился, за чем-то наблюдал. Пошел дальше… — Сергей вывел невольницу и антиквара к месту схватки. — Вот след когтей… Кровь…
— Ну, что теперь скажешь, следопыт? — ухмыльнулся за деревом Середин.
— Господи, сколько крови! Прямо как зарезали кого-то… На куски порвали. Потащили… Не бойся, Урсула, это не Олег… Не медведь… — Тюлень замялся, хотя по инерции продолжал нести заготовленную чепуху: — Медведи сейчас сытые… Они бы добычу не потащили, пожевали и тут бросили… Они должны быть где-то здесь… Вот же кровь!
— Скажите, она не человеческая? — опасливо уточнил мачо.
— Будем надеяться, что нет, — заходил кругами Тюлень, непонимающе крутя головой.
В спокойствии оставалась только Урсула. Она безмятежно забралась на каменную горку и уселась сверху, глядя на покрытый бледным туманом озерный простор. Вячеслав Григорьевич наконец-то отошел в сторону, заглядывая в щели между камнями. Сергей добрел до края валуна — шарахнулся назад, сплюнул.
Середин, прихрамывая, быстро приближался, удерживая его на мушке:
— Где ствол?
— Что? — Тюлень развернулся, губы презрительно скривились: — Да пошел ты…
Олег тут же нажал на гашетку. Нежданный выстрел заставил подпрыгнуть и девушку, и антиквара, а порвавшая колено картечь свалила Тюленя с ног. Ведун передернул затвор и снова спросил:
— Где ствол? Я хочу его видеть.
— Ну, ты паскуда… — Бандит схватился за ногу, несколько раз стукнулся затылком о камень. — Больно же!
— Добавить? Где ствол?
— Да нету его, нету! Я же не убивать шел, я за телом…
— Олег?! — Вячеслав Григорьевич, прыгая по камням, подбежал к упавшему. — Да ты… Ты с ума сошел! Что ты делаешь?!
— Что? — повел стволом ведун, и антиквар шарахнулся к кровавой луже:
— Зачем же так? Он… Он беспокоился…
— А хочешь фокус покажу? — предложил Олег. Он наклонился, похлопал Тюленя по штанам, нащупал жесткие кругляшки и вытащил из кармана брюк медальон и блестящий согдианский змеевик: — Узнаешь? Угадай, где он его взял? А?
— Неужели?.. — растерялся антиквар.
— Хочешь знать, кто за монетой все это время охотился? Кто тебе магазин разнес?
— Так это… — Мачо подошел ближе, примерился и хорошенько саданул бандита лакированным ботинком под ребра. Подумал — и поддал еще раз. Повернул голову к Олегу: — А как он смог про нее узнать?
— Так ты сам всему миру разболтал, дебил! — злорадно рассмеялся бандит. — Я за ней уже лет десять охочусь. Посадил на своем серваке поисковик, чтобы все новые упоминания о змеевике фиксировал, вот ты и попался. Все рассказал: состояние, вид, происхождение. Приходи и забирай. Откуда же я знал, что монета не у тебя в витрине, а у этого проходимца в сумке?
— Как ты догадался, что мы поедем на остров?
— Зачем догадываться? Я и заманил. Остров-то мой. Как он начал турбазы искать, я ему свой сайт по нескольким каналам и слил. Цену специально скинул в три раза. Кто же такую халяву пропустит? Сами приехали. Кормите хороших программеров, лохи, — и они вам весь мир преподнесут на блюдечке. Пива и воблы не пожалеете — так еще и лучшим другом считать станут.
— Кому ты хотел продать монету? — тут же перешел на конкретику антиквар.
— Знамо кому. Графу Левентинскому.
— Графу? — не поверил своим ушам Вячеслав Григорьевич. — Он же всего пятьдесят тысяч франков предлагает! А некоторые любители обещали за нее до полумиллиона долларов.
— Полмиллиона? — Тюлень перестал выкручиваться и стонать, как будто даже забыв о покалеченной ноге. — Вы хотите получить деньги? Вы что, ничего не знаете? — Он закрыл глаза и жалобно застонал: — Господи, ну, почему ты всегда помогаешь всяким идиотам? Ну, почему им, а не мне?
— О чем мы не знаем? — присел рядом Середин.
— Идите в жопу. Оба. Калеки на голову. Давай, давай, паскуда! Мочи меня, и покончим с этим. Кончай, ты ведь этого хотел? — Он опять начал биться головой о камни.
— Ты думаешь, тебе больно? — наклонился к его уху Олег. — Не-ет, это не боль. В твоем теле еще полторы сотни костей и десятки суставов. Если ты не скажешь, я возьму камень и буду дробить их один за другим.
— Плевать, козел вонючий, — выдохнул Тюлень. — Я буду умирать со смехом, зная, какую тайну уношу от тебя с собой. Встретимся в аду!
— Подожди, Олег, — отодвинул ведуна антиквар. — Поговорим, как взрослые люди. Это всего лишь бизнес. У нас есть товар — у вас способ повысить его капитализацию. Вы открываете секрет — мы выплачиваем вам двадцать пять процентов от дополнительного дохода.
— Доход! — Сергей захохотал так, что его смех почти сразу начал срываться в истерику. — Проценты! Какие кретины, Господи! Какие кретины! Почему?!
— Да, парень, ты умеешь вызывать любопытство, — почесал в затылке Олег. — Ладно, я дам тебе цену, ради которой стоит торговаться. Если ты откроешь тайну, я сохраню тебе жизнь.
— Так я тебе и поверил! Я все расскажу, а ты меня тут же с этого обрыва и в воду.
— Мы ведь с тобой оба колдуны, парень, — понизил голос Середин. — Мы оба знаем, что значит настоящая клятва. Расскажи свой секрет, и я поклянусь, что сохраню тебе жизнь.
— Сперва поклянись, — потребовал бандит.
— Хорошо, — глубоко вздохнул Олег, соскреб с камней немного земли, прижал ко лбу и внятно заговорил: — Клянусь кровью Сварога, прародителя нашего, клянусь именем Триглавы, матери нашей, клянусь, что, если ты откроешь нам тайну змеевика, я сохраню тебе жизнь, сохраню так, чтобы ты жил еще много лет после моего ухода, и не причиню тебе никакого вреда, если только ты сам не поднимешь руку на кого-то из моих знакомых. Если я нарушу клятву сию, то да лишат меня радуницы русской крови, русского имени, русской чести и русского слова до века. Аминь, — он поцеловал землю и рассыпал ее обратно на камень. — Вот тебе моя клятва. Теперь говори, если хочешь, чтобы она обрела силу.
— Граф Левентинский покупает эти монеты за пятьдесят тысяч франков у каждого, кто их ему принесет. Но того, кто принесет монету и назовет имя девушки с разноцветными глазами, синим и зеленым, он обещал одарить бессмертием. Деньги, деньги… Кому нужны деньги, если можно получить такой приз? — Тюлень уронил голову на камни. — Когда я увидел твою жену, Олега, то сразу понял, у кого на самом деле монета. Навок этому послал так, для подстраховки. На всякий случай. Надо же, какой у меня был шанс! Я совсем забыл, что бесплатных пирожных не бывает. Ты оказался куда крепче, чем я ожидал.
— Какое бессмертие? — презрительно фыркнул мачо. — Кто поверит в такой бред?
— Об этом знает половина магов, — устало ответил Сергей. — Граф объявил свои условия еще два века назад, и они действуют по сей день. Причем есть масса фотографий графа, в инете и в книгах. За последние полтораста лет он совершенно не изменился.
— Чушь!
— С кем ты связался, Олега? — пожалел ведуна бандит. — Ну, что за непруха? Мне нужно было просто прийти и предложить денег. Я бы увидел его глаза и все понял.
— Тебе надо было прийти и предложить денег, — согласился Середин. — А ты прислал голема. Плохо быть жадным. Теперь все, поезд ушел. Урсула, отрежь у меня от штанов полоску ткани, скрути в жгут и свяжи ему руки.
— Ты поклялся меня не убивать!
— Ты будешь жить долго, Сережа, — пообещал Олег. — Очень долго. Так долго, что тебе это в конце концов надоест. Но я не сулил тебе королевского сервиса. Вячеслав Григорьевич, сходи к скиту, подгони сюда гидроцикл. С моей ногой много не набегаешь.
— Ага, — согласился антиквар, еще раз пнул бандита в бок и бодро помчался к невидимому за деревьями дому.
— Проверь, чтобы бак был полный! — крикнул ему вслед ведун.
— Сам знаю, — отмахнулся мачо. — Не первый раз на турбазе.
— Нога-то как? Болит? — проводив его взглядом, полюбопытствовал ведун.
— Ты меня, что ли, спрашиваешь? — хмыкнул Тюлень. — Угадай с трех раз.
— Ну, давай, что ли, стрептоцидом засыплю? — предложил Олег.
— Да пошел ты… упырь сердобольный! — не совсем вежливо отказался Сергей.
— Ну, и хрен с тобой, золотая рыбка, — устало отвернулся ведун.
На этом их беседа иссякла.
Антиквар подъехал только через час. Втроем они сволокли пленника по камням вниз, поместили спереди на бак. Олег и антиквар сели на пассажирское сиденье, а для Урсулы места не осталось.
— Иди в скит, — махнул ей Середин. — Мы скоро.
— Куда едем? — завел двигатель Вячеслав Григорьевич.
— Туда, — махнул рукой в сторону широкого водного простора ведун. — Бензина у нас на два часа? Значит, пилим ровно час в том направлении. Сперва через озеро, потом вдоль берега.
— Понял, — кивнул мачо и дал полный газ.
Озеро аквабайк пересек всего за десять минут, после чего они долго продвигались вдоль похожего на набережную берега: из одинаковых камушков размером с голову взрослого человека, к тому же наклоненного к воде под углом сорок пять градусов и вытянувшегося по идеально прямой линии. Когда из этой безупречной красоты неожиданно вылез длинный глинистый язык, Олег хлопнул антиквара по плечу:
— Хватит, причаливай.
Мачо просто выскочил с разгону на отмель, проскользив по влажной земле метров пять.
— Теперь точно не уплывет, — пояснил он.
Они сняли Тюленя с бака, потянули в лиственные заросли. Шли примерно час — Олег помнил, что вода и суша в этих местах сменяются каждые пять километров, и хотел попасть примерно посередине перешейка. Выбрав небольшой взгорок со стройными молодыми сосенками, ведун завел пленника наверх, распустил жгут и тут же перевязал руки Сергею не просто за спиной, но и вокруг дерева.
— Вот так будет хорошо. Чтобы беготней не занимался.
— И что дальше? — Сергей сполз на землю, выпростал больную ногу. — Умирать бросите?
— Жить… — Олег прошелся по кругу, расчищая ногой землю от опавших веточек. Достал косарь, очертил вокруг пленника и дерева большой круг, потом разметил точки на окружности, приписал шесть треугольных «лучей».
— С такой ногой у меня к вечеру гангрена начнется, если лекарства не дать, — предупредил Тюлень. — Ты свою клятву помнишь, колдун?
— Сейчас вылечу, — пообещал Середин, убирая нож. — Твои же боги и исцелят.
— Какие это? — встревожился Тюлень.
— Те самые. Что таких, как ты, покрывают.
— Что ты задумал?!
— Ты получишь покровительство… — Ведун прошел по кругу, вписывая в «лучи» знаки земли, неба, жизни, смерти, ночи и вечности. — Вечное покровительство.
— Нет! — скребнул здоровой ногой по земле пленник, но подняться не смог. — Не хочу!
— Не бойся, — опустился на колени Середин. — Это будет не больно. Ты ничего не заметишь.
— Не смей! Нет, не делай этого!
Ведун глубоко вдохнул, закрыл глаза, сосредотачивая волю и открывая душу миру, его духам, силам и богам, и начал древнее, как камни, воды и небеса, заклинание:
— Не лягу в час полуночный, не отдам себя слабостям, не найду простых радостей. Выйду в ночь темную не дверьми воротами, окладным бревном, мышиной норой, змеиным лазом. Стану в собачьем углу, поклонюсь пустому тыну. Тебе, Среча, слово скажу, тебя славой покрою, тебе руку дам. Веди меня, Среча, ночной тропой, лесной чащобой, речным омутом, черным колодцем. Приведи меня, Среча, в царство прекрасной Мары, поставь пред Чернобоговым троном, склони пред богом извечным мою голову. Поклонюсь Чернобогу словом Сергеевым, честью слуги его кащеевым, даром исконным кащеевым кровавым. Возьми, Чернобог, кровь живую человеческую, простри, Чернобог, длань могучую. Возьми в свой мир землю, знаком мирским очерченную, знаком проклятым отрезанную, слугой кащеевым изветую. Одари сию землю знаком вечности, знаком темноты, знаком своей воли. Пусть не ступит сюда нога Мары прекрасной, не коснется рука лихоманки болотной, не войдет сюда тварь живая, тварь неживая и тварь не рожденная. Да пребудет в вечном здравии служитель твой преданный кащей Сергей из рода Дивиных. Да пребудет воля твоя на сей земле и днем, и ночью, и утром, и вечером, и отныне и вовеки веков. Аминь!
Он опрокинул пузырек с человеческой кровью на кончик луча со знаком смерти. Послышалось слабое шипение, словно струйка воды побежала по горячему камню. Над линиями прокатился легкий дымок — жертвоприношение заполняло весь рисунок магической гексаграммы. Значит, обряд удался. Олег поднялся на ноги и тут же отступил на несколько шагов от проклятого места.
— Печать Соломона, — сдавленно прошептал за спиной антиквар. — Что теперь будет?
— Теперь все будет хорошо, — ответил ведун. — Нога Сережу больше не побеспокоит. Никаких болезней к нему не пристанет. И смерть ему больше не грозит. Ни от голода, ни от жажды, ни от холода, ни от жары, ни от удушения водой в половодье, ни от яда любого. Он будет жить вечно. У него будет вдосталь времени, чтобы вспомнить девочек, которых он пытал, чтобы превратить в призраков. Всех тех, кого он сводил с ума, кого топил навками или рвал «звериными лапами». Земля, на которой он стоит, отныне принадлежит миру мертвых, а тот, кто попал во власть Чернобога, может не бояться сил тьмы. Все будет хорошо, Сережа. Года за два-три жгут сгниет и тебе станет легче. Будешь гулять, заниматься гимнастикой, петь песни и веселиться. Но не забывай о том, что за круг тебе выходить больше нельзя. Ступив на нормальную землю, ты снова станешь обычным человеком. И с тобой случится то, что случается с людьми, которые не ели и не пили несколько лет.
— Паскуда! — выдохнул Тюлень. — Смотри, мы еще встретимся.
— Все может быть, — пожал плечами Олег. — Один вопрос. О чем просили тебя девочки, которых ты пытал, держа у них перед носом свой медальон? О чем? Молчишь? Ладно, Вячеслав Григорьевич, пойдем. Ему нужно побыть одному. А у нас еще масса хлопот.
Через час мужчины уже сидели в столовой, за бутылочкой водки и тарелкой соленой форели, уложенной на смазанные маслом хрустящие галеты.
— Ну что, Вячеслав Григорьевич? — поднял рюмку ведун. — Не пьянства ради, а здоровья для. В качестве обезболивающего. Вздрогнули!
Они выпили, и Середин тут же налил себе еще:
— Болит зар-раза! Как беспокоиться стало не о чем, сразу и прихватило. Прямо хоть новую бучу затевай! — Он выпил, торопливо закусил бутербродом. — Завтра, небось, и ступить не нее не смогу.
Антиквар притянул бутылку к себе, налил, выпил. И заговорил совсем о другом:
— Неужели это действительно правда?
— Ты о чем?
— Про змеевик. Если отдать его графу и назвать имя, можно обрести бессмертие?
— А сам как думаешь?
— Я… — Мачо налил себе еще. — Не знаю… Еще полмесяца назад ни за что бы не поверил. Но теперь… Все эти… Глиняные люди, летающие монстры, водяные женщины, призраки, чудовища. И это… заклятие на вечность. Ведь это есть. Это на самом деле есть!
— Ты наконец-то заметил? — усмехнулся Середин.
— Но если так… — мечтательно закатил глаза мачо. — Тогда… Это будет… Бессмертие? За бессмертие любой богач уже не полмиллиона — миллион, два… Нет, десять. Да чего десять? Они сто миллионов заплатят и еще благодарить станут! Мы устроим аукцион! Один лот, первая ставка — сто миллионов, шаг — десять миллионов. Мы получим, мы получим…
— Ты осетра-то урежь, дорогой, — посоветовал Олег. — Шибко размечтался. Кто знает об этом бессмертии, о змеевике, о графе? Кто, вдобавок, в это поверит? На твое предложение откликнется от силы сотня знающих магов. Причем даже у самого богатого из них вряд ли наберется хоть тысячная часть от твоих мечтаний. Сколько там предлагали? Полмиллиона? Это максимум, мой дорогой. И то не факт, что дяденька не намерен тебя надуть, полагаясь на силу своих заклинаний.
Вячеслав Григорьевич прикусил губу, мелко-мелко ее пожевал, опрокинул стопку и согласно кивнул:
— Наверное, да. Никто в мире не поверит и достойных денег не даст. Заинтересуется только кучка посвященных. Несправедливо.
— Никто.
— Что?
— Об этом не должен знать никто, Вячеслав Григорьевич.
— Почему? Это же… Это полмиллиона как минимум!
— Имя Урсулы стоит намного больше. Оно дороже сотен и миллиардов долларов. Потому что ее имя — это жизнь. Сколько ты согласен получить, чтобы тебя убили? Цена ее имени именно такова. Эта цена — смерть.
— Я так и знал, — развернул плечи мачо. — Я знал, что, когда дело зайдет о большой сумме, вы попытаетесь меня обмануть!
— Кто тебя обманывает? Хочешь взять монету — бери. Но имя Урсулы не продается! Забудь ее. Навсегда. Понял?
— Это бесчестно! Может быть, ты хочешь забрать все деньги себе? У тебя есть еще монета, да? У тебя есть еще одна монета, и ты продашь ее графу вместе с Урсулой.
— Ты меня звал, господин? — появилась в дверях невольница. Девушка с разноцветными глазами, синим и зеленым. Ритуальная жертва Итшахра. Та, чья гибель откроет богу смерти путь в мир живых. Самая страшная тайна, которая может быть известна смертному.
— Проклятье! — Ведун вскочил, выхватил саблю и упер ее кончик в горло антиквара: — Прости, приятель, но ты не должен знать ее имя. Только не тот, кто может его продать.
— Не делай этого, господин, — попросила Урсула, подошла и встала рядом с мачо.
— Он узнал тайну, непозволительную для смертного.
— Но он хороший человек, господин. Он научил нас ловить рыбу сережкой с крючками и ни разу не обманул. И ты обещал его защищать. Я помню, ты обещал.
— Обещал, — хрипло подтвердил Вячеслав Григорьевич. — Такой был уговор.
— Проклятье… — Олег отдернул саблю и со злости разрубил ближний к себе бутерброд. Вместе с тарелкой. Уселся обратно, собрал с обрубков рыбу и запихал в рот.
— Я понимаю, — все так же хрипло заговорил антиквар, — у вас меняются обстоятельства, вы хотите отказаться от сделки. Я разумный человек и готов не настаивать. Но между нами существует договор, и я теряю вполне конкретную выгоду. Если вы компенсируете мне мои потери, я готов забыть про все, что видел и слышал. Забыть, как страшный сон.
— Чего ты хочешь? Монету?
— Спасибо, возни со змеевиком мне хватило досыта. Я ограничусь своими пятнадцатью процентами. Вы сами назвали возможную стоимость сделки. Пятьсот тысяч долларов. Значит, мне причитается семьдесят пять тысяч. Ничего лишнего мне не нужно. Только то, что положено по закону. И по справедливости. Согласитесь, я натерпелся вполне достаточно, чтобы… Чтобы получить полноценную компенсацию.
— Семьдесят пять? Наш лучший друг готов был грохнуть кого угодно с гарантированным алиби за сумму, в полтора раза меньшую.
— Но ведь вы не бандит, уважаемый Олег, — напомнил мачо. — Вы честный человек. Так давайте вести себя честно. Или вы платите компенсацию, или мы заканчиваем сделку. То есть доводим ее до конца.
— Ты рано пришла, Урсула, — покачал головой Середин. — Еще секунду, и у меня не было бы никаких забот. Кроме совести. Но за такие деньги с ней можно договориться.
— Вкусный бутерброд? — внезапно поинтересовался антиквар.
— Да, спасибо.
— Хочу напомнить, что вы живете здесь, кушаете и пьете за мой счет. Так что ваши шутки носят не совсем корректный характер.
— А-а… Ну да, я совсем забыл. — Олег посмотрел на разбитое окно, на потолок, на стены. — А ведь хорошее место, Вячеслав Григорьевич. Как считаешь? Интересно, сколько может стоить этот скит?
— Не знаю, не специалист, — мотнул головой антиквар. — Сама постройка… Нет, не скажу. Это ведь все нужно было сюда еще доставить. Такое место… Автономные системы, связь. Обслуга, сервис… Нет, не представляю.
— Больше ста тысяч долларов?
— Раз в пять.
— Отлично! — Ведун поставил локти на стол, сцепил пальцы и наклонился вперед: — В результате стечения обстоятельств, Вячеслав Григорьевич, сегодня я познакомился с четырьмя совладельцами сего бизнеса. И так случилось, что трое из них обрели свою кончину, а четвертый… кхм… бессмертие. Он находится в положении, в котором очень трудно торговаться. По забавному совпадению, этот четвертый, вдобавок ко всему прочему, лично виноват в разгроме твоего магазинчика. Мое предложение таково. Ты забываешь имя Урсулы и договариваешься с ним о той компенсации за понесенный ущерб, которая тебя устроит. Я же просто исчезаю вместе с монетой и безымянной юной леди.
— Он захочет, чтобы я его освободил.
— Разумеется.
— Но он убийца, подонок, садист.
— Разумеется. Но кто мешает тебе сказать ему об этом? Кто мешает тебе назначить ему наказание? Ты ведь не раз хвалился, что умеешь вести переговоры. Вот и проведи их так, чтобы в мире стало чуть-чуть больше справедливости.
— Не знаю… — теперь уже взгляд мачо заскользил по белым бревенчатым стенам, покрытым матовым, чуть желтоватым лаком. — Не уверен, что мне нужны такие хлопоты. Но если иного выхода нет…
— Бывает и хуже. Если наш общий знакомый хотя бы на неделю останется без воды, он уже до конца вечности не сможет выйти из проклятой гексаграммы. Потому что умрет сразу, едва ступит на живую землю. Вот у него точно трудно с аргументами.
— Я подумаю, — почесал в затылке антиквар. — Все эти вопросы собственности — это так запутано. Наверное… Чье, сколько, залоговое состояние… Пожалуй, я ненадолго отлучусь. Прокачусь на водном мотоцикле.
Вячеслав Григорьевич хряпнул еще рюмочку и заторопился на улицу.
— Все закончилось, господин? — недоверчиво поинтересовалась рабыня.
— Если бы, — вздохнул Олег. — Мы нащупали только один конец ниточки. Теперь хорошо бы узнать, кто сидит на другом.

Голова василиска

— И что было потом? — сладко зевнул Ворон.
— Может, я зайду в другой раз? — приподнялся Олег.
— Не обращай внимания, бродяга. Занимался с новой группой глубоким дыханием, теперь никак прочухаться не могу. Так что было дальше?
— Ну, антиквар уехал, а я решил встряхнуть обслугу. Я ведь теперь знал, что с ними ничего не случилось. Хотел настропалить, чтобы генератор чинили.
— Ну, и?
— Он, оказывается, все это время работал. От него и водопровод питался, и холодильники, и помещения персонала. Просто на время представления электричество отключалось в гостевом корпусе. Они все знали и были уверены, что ничего серьезного не происходит. Обычный цирк для ленивых богатых котов, решивших пощекотать себе нервы. Все как всегда. За Гаритой и ее мужем никто специально не следил, так что у Сергея и компании все прошло бы чисто и красиво, кабы не внеплановые гости. Это я про себя.
— Да, попортить, покрушить ты мастак, бродяга. Что ты сделал с этой парочкой?
— Ну, без Сергея беленой ее уже никто не подпаивал, мистический цирк закончился. В общем, оклемалась.
— Ты ей рассказал про мужа?
— Нет, конечно. Ты бы видел, как она на него смотрела! Любовь зла, полюбишь и козла. Ни за что не поверила бы. К тому же, он был такой ласковый, такой обходительный, так ее защищал…
— Ну? — поторопил старик.
— Ну, взял я тот медальон, вызвал духов и сказал, что правду знает Виктор. И чтобы они не отходили от мужика, пока он все не расскажет. Думаю, за пару месяцев такой компании или он свихнется, или Гарита от него сбежит. Очень весело каждую ночь в компании призраков проводить, которые за мужем шляются!
— Злой ты, бродяга, — рассмеялся Ворон. — Не мог покоем девочек вознаградить?
— Я ведь так и не узнал их имени, Ливон Ратмирович. — Середин достал медальон из кармана и положил на стол. — Опять же, ныне они важным делом заняты.
— Понятно, — подгреб к себе амулет старый чародей. — Ты затеял, а учитель все расхлебывай. Сам-то чего? Ленишься? Ну, чего вздыхаешь? Давай, колись.
— Кто-то хочет знать имя девушки с разноцветными глазами. Зачем? И причем тут моя монета?
— Думаешь, твоя Урсула единственная, кого природа наградила такой странностью?
— Она единственная, из-за кого может рухнуть наш мир. Зачем швейцарскому колдуну это имя? Что он затевает, чего ему не хватает? Неужели ты не хочешь этого знать, учитель?
— Я? Нет, — мотнул головой Ворон. — Тут что-то неладно. Зачем лезть в такой откровенный капкан?.. Та-а-ак… Ну, чего мычишь? Говорить по-русски разучился?
— Странно все это… Монета, имя, бессмертие. При чем тут Швейцария? И кто таков этот неведомый кудесник? Может, он тоже служит Итшахру и для последнего шага ему не хватает только имени?
— Но ведь он не знает имени, бродяга.
— Раньше не знал. Но теперь слишком много людей видели Урсулу. Рано или поздно слух о ней доползет до нужных ушей. Разве не лучше будет приехать туда раньше и разобраться с опасностью еще до того, как она отрастила себе зубы?
— Скажи проще, бродяга: тебя изводит любопытство. То самое, которое сгубило уже не одну кошку.
— Ничего подобного! Я опасаюсь за наш мир. Не хочу, чтобы он рухнул, завалив своими обломками…
— Не оправдывайся. — Старик взял со стола «Технику — Молодежи», покрутил перед глазами и бросил в мусорную корзину. — Не оправдывайся. Любопытство — хорошее качество. Если бы не оно, ты бы никогда не пришел сюда зубрить мои уроки, ты не произнес бы заветного заклятия, ты бы не отправился скитаться по миру прямо от дверей моей пещеры. Что поделать, коли все наши достоинства обязательно оказываются нашими же недостатками? Неодолимое любопытство познакомило тебя со мной, а теперь оно же тянет тебя куда-то в пасть крокодила.
— Ты мне поможешь?
— Так я и думал! Ты будешь развлекаться, а все шишки намерен свалить на мою несчастную голову.
— Если это ловушка — не могу же я сам привести туда Урсулу? Вот это уже точно будет величайшей глупостью!
— Должен признать, половина мозгов у тебя осталась, — довольно усмехнулся чародей. — Теперь подумай этой половиной: что случится, если кто-то возьмется за поиски девушки всерьез? Где ее станут искать?
— У моих родственников, друзей, знакомых…
— Надеюсь, ты еще не вычеркнул меня из числа своих друзей?
— Вот, проклятие, — потер виски Олег. — Ты прав, оставлять ее у тебя нельзя. Тогда где? Куда ее спрятать?
— Прятать нужно туда, где никто не станет ее искать.
— Эти загадки хороши для улик из детективов, а не для симпатичных молодых девушек. Не поселю же я ее к Костику на дачу? Чем это для них обоих кончится? Ну, не обязательно, но может. И с изрядной долей…
— Да ты ревнив!
— Не хочу чужие семьи разрушать. Тебе могу доверить. Себе могу. Вот и весь выбор.
— Ох, горе ты мое луковое… — покачал головой старик. — Все-то тебя выручать приходится. Ладно, чего же с тобой поделать…
Ворон встал, добрел до сейфа, клацнул ключом в замке.
— Отвернись от греха… — Середин послушно поднял глаза к потолку и опустил, только когда ощутил на коленях неожиданную тяжесть. — Пока не трогай! — предупредил учитель, видя, как рука молодого человека скользнула к узлу матерчатого мешка.
— Что там?
— Собачья голова. Высушенная. Брать нужно за уши, вынимать мордой от себя.
— И что будет?
— Про василисков слышал?
— Шутишь, учитель? Я одного даже прикончить сумел.
— И я сумел, — вернулся за стол Ворон, открыл холодильник и выудил бутылку пива. — Ты ведь знаешь, чем они отличаются? От их взгляда все живые существа каменеют. Да и нежить многая гибнет, не выносит.
— Знаю, — кивнул ведун.
— После гибели взгляд этот, знамо, слабеет, однако действует.
— Это как?
— Ежели кто с глазами василиска взглядом встретится — враз окаменеет. Но не до смерти. Лучи Хорса, дарующего миру жизнь, такое существо назад оборачивают. Ну, то есть, прежним оно становится.
— Оживает? От солнечного света?
— Ну да, — махнул рукой Ворон. — Я про то и говорю.
— Здорово… А почему ты ее на разборки с бандитами не взял?
— Какой от нее днем-то смысл?
— А сейчас какой?
— Вот тут ты не прав… Ой, не прав… — Ворон притянул к себе толстый регистрационный журнал, смахнул с него невидимые соринки, открыл, перелистнул несколько страниц, нашел пальцем одно из имен, снял трубку телефона и набрал номер: — Добрый вечер. Не разбудил, Артемка? Знаю, что поздно приходишь, потому звякнуть и не побоялся. У меня к тебе просьба одна есть… Нет, с клубом все хорошо. Просто загвоздка случилась у моего давнишнего приятеля. В командировку он на два месяца уезжает, а у него в коммуналке всякое случиться может… Нет, никаких драгоценностей. Очень красивый манекен у него стоит — девушка в древнеуральском одеянии. За него и боится. Это ведь ваша тема? Можно как-то?.. А попозже? Нет, в девять не поздно. Хорошо, он приедет и позвонит. Спасибо, Артем. Да, пусть выздоравливает. Вот и хорошо, что помогло. Спокойной ночи. — Он повесил трубку и подмигнул Середину: — Вот все и устроилось, бродяга. А ты боялся.
— Что устроилось?
— Завтра в девять вечера подъезжаешь к служебным воротам Музея этнографии. Звонишь Артему. У тебя телефон-то сотовый еще не потерялся? Звонишь, сдаешь ему манекен в древнеуральском наряде. Все будет честь по чести. Ты получишь официальную расписку, она получит инвентарный номерок, вместе пристроите поглубже в запаснике.
— А где мне взять манекен?
— Олух ты, — ласково посетовал Ворон. — Дубина стоеросовая. После заката привозишь девочку к музею, выводишь из машины и показываешь голову василиска. Потом встречаешь Артема и вместе относите внутрь. Во что одеть, придумаешь?
— У меня кольчуга есть. Ритуальная.
— Вот и чудно. Можешь поверить, бродяга: запасники Музея этнографии — это самое что ни на есть последнее место, где могут искать девушку с разноцветными глазами. У тебя паспорт заграничный есть?
— Нет. Но я как-нибудь выкручусь. Морок на пограничника поставлю, взгляд отведу. Это ведь не битва, можно спокойно сосредоточиться, наговор сотворить.
— Чего я спрашиваю? У меня ведь таких паспортов все равно нет. Ты вот что… Ты поторопись.
— Я помню, два месяца.
— Нет, бродяга. Ты просто поторопись. Упаси создатель, кто-то захочет поставить твою девочку в экспозицию, в большой светлый зал с широкими окнами… — Ворон прижал край пробки к углу стола и с размаху прихлопнул сверху ладонью. — Может случиться конфуз.

* * *

Для полета в Цюрих «Аэрофлот» выделил старенький «Ту-154». Чисто убранный, надушенный, с накрахмаленными подголовниками на креслах и ковриками в проходах, этот самолет все равно оставался потертой, потрепанной, пережившей много весен машиной. Пожалуй, он был старше даже старенького серединского мотоцикла, а оный уже не раз в самый неподходящий момент выдавал капризы с карбюратором, зажиганием и тормозами. Что поделать — годы… Осознание всего этого отнюдь не улучшало настроение Олега, да вдобавок к тому еще и пассажиры оказались сплошь нерусские. То ли немецкие, то ли скандинавские туристы, напрочь не желающие понимать школьный английский язык. Утешало лишь то, что место ведуну досталось возле иллюминатора — и можно было не смотреть на тощую шестидесятилетнюю соседку с дряблыми морщинистыми щеками, свисающими наподобие бульдожьих. Видимо, дама решила на старости позаботиться о здоровье и похудела центнера на полтора — примерно с двухсот до пятидесяти килограммов.
Тихо рыча, самолет прокатился по бетонным дорожкам, повернул круто влево и замер. Бортпроводницы прошли по центральному ряду, что-то улыбчиво вещая на тарабарском наречии. Потом послышался натужный рев, за иллюминатором замелькали кустики и красные железные ящики, колеса часто-часто застучали, как у мчащегося по рельсам поезда, потом перестали. Еще несколько секунд, и нос авиалайнера задрался вверх. Все, через три с половиной часа он будет в Швейцарии.
«В мое бы время не меньше месяца пришлось скакать, — подумалось Середину. — И то, если налегке, торопясь и без приключений».
«Тушка» между тем лезла и лезла вверх. Ненадолго она погрузилась в плотный ватный туман, после чего выбралась под ослепительное солнце, выровнялась и заскользила над мохнатой облачной поверхностью. Красивейшее зрелище! Любоваться им можно бесконечно — хоть целых четверть часа.
Через полчаса Олег попытался подремать — но сон не шел. Взять себе что-нибудь почитать он не догадался, играть было не во что и не с кем. Никаких фильмов на борту почему-то не показывали, плеера тоже не имелось. Оставалось только внимать заунывному реву турбин, слушать непонятную болтовню на неведомых языках и смотреть в окно на ватные небеса.
Через час экипаж придумал для пассажиров хоть какое-то развлечение — девушки разнесли по местам скудный обед в пластиковых тарелочках. Картошка, щуплая куриная ножка с торчащей косточкой, салат без мяса и приторно-сладкий вишневый сок. По громкой связи время от времени что-то сообщали — разумеется, не по-русски. После обеда Середин решил пройтись к кормовым кабинкам, но все они оказались заняты.
— Вот, елки-палки, — привалился спиной к стенке Олег. — Сегодня решительно не мой день.
— Ой, парень, ты русский? — обрадовалась подошедшая следом курносая девица с короткими, странного серого цвета кудряшками. — Здорово! А то я среди всей этой неметчины уже через пять минут по родине затосковала.
Середин отвернулся, глядя на алюминиевый уголок в стыке стенки и потолка, однако девица не унималась:
— Ты один или с компанией? Может, я к вам пересяду? А то вокруг меня какие-то саксы собрались. Пьют шнапс, пахнут пивом и говорят только о селедке. Обрыдло уже в самом деле.
Олег вздохнул, раздумывая о том, что в его положении лучше: уйти на место или дождаться свободной кабинки и спрятаться в ней от скучающей землячки.
— Слушай, парень, ну, это хамство в конце концов! — возмутилась девушка. — К тебе ведь обращаются.
Середин опять промолчал, но неугомонная путешественница толкнула его в бок:
— Ты чего, глухой, что ли?
— Значит так, красавица, — не выдержал ведун. — Если ты пообщаешься со мной хотя бы полминуты, у тебя переменится цвет глаз, по ночам начнут мучить кошмары, а днем преследовать вурдалаки. Поэтому советую отойти и отвернуться.
Насчет кошмаров и вурдалаков он, разумеется, приврал. Одного первого пункта общительной пассажирке, на его взгляд, было бы маловато.
— Ой-ой, какие мы грозные, — сморщила носик незнакомка. — Как таможню прошли, так все сразу британцев из себя корчат. Иностранцы хреновы. Да как был ты совком, так и остался! Иди с курвами своими французскими разговаривай. Как языка-то своего не забыл? А еще русским, небось, себя в детстве называл!
— Тридцать секунд прошло, — констатировал ведун. — С чем тебя и поздравляю.
— Ты меня еще на счетчик поставь!
— Я ведь о тебе же беспокоился, дурочка.
— Сам ты кретин безмозглый!
— Все, молчу! — вскинул руки Середин. — Какая теперь разница?
— Нужен ты мне, нацик нерусский!
К счастью, в этот момент одна из дверок отворилась, и Олег смог спрятаться от разошедшейся землячки. Когда он вышел, ее в коридорчике уже не было. Ведун вернулся к своему ряду, протиснулся к окну — и услышал с кормы восторженный поросячий визг. Вскоре каблучки курносой девицы простучали по полу салона, и кудряшка перевалилась через соседку, едва не стукнувшись лбом о лоб молодого человека:
— Смотри! Посмотри на мои глаза! Они были карими, а теперь один синий, а другой зеленый!
— Я же тебя предупреждал.
— Как ты это сделал?! Во классно! Ты так любого можешь переделать? А оранжевые белки сделать слабо?
— Милая, — вздохнул Олег. — А насчет кошмаров и вурдалаков ты не забыла? Неужели тебе глаз недостаточно?
— Да ну, — выпрямилась девушка. — Так вот прямо и придут?
— Будешь со мной общаться — еще и не то увидишь. Лучше беги подальше и никому про меня не рассказывай.
В этот момент к кудряшке подошла бортпроводница, они затеяли беседу на каком-то европейском наречии, после чего стюардесса наклонилась к Середину:
— Вы знаете, она утверждает, что после разговора с вами у нее изменился цвет глаз. С карего на… на… На разные.
— Если вы станете со мной общаться, это случится и с вами.
Женщина снова поговорила с девушкой, наклонилась к Олегу:
— Она вас не беспокоит?
— Вы не поверите, но она умеет говорить по-русски, — улыбнулся ей ведун. — Землячка. И все, что она сообщила вам про глаза — правда.
— Что меняется цвет глаз?
— Убить Ворона мало с его шутками, — покачал головой Середин.
В этот момент в беседу вступила старушенция. Говорила непонятно, но вежливо. Все начали улыбаться, после чего иноземка поднялась и ушла вперед вместе со стюардессой. Кудряшка плюхнулась на ее место:
— Ну, давай знакомиться, земляк!
— Тебе мало изменившихся глаз? Хочешь еще какой-нибудь напасти?
— А я люблю приключения. — Девушка протянула нежную розовую ладошку. — Меня Роксаланой зовут. Менеджер фирмы «Роксойлделети». Еду в Швейцарию на неделю кататься на лыжах.
— Олег, колдун. Еду в Швейцарию на два месяца, чтобы спасти мир.
— Вот здорово! Ты это серьезно?
— Надеюсь, что нет. Но есть такое подозрение.
— И ты будешь спасать мир? Может, тебе нужно помочь? Я могу. У меня первый разряд по лыжам, по стрельбе, и это… И вообще.
— Ты не боишься, — не смог сдержать улыбки ведун, — что злой колдун превратит тебя на тысячу лет в болотную жабу?
— А я люблю приключения! Я, между прочим, пять раз с парашютом прыгала, самолетом полчаса управляла, на пик Терскол поднималась!
— Когда ты успела? — не поверил Олег. — Тебе ведь, наверное, и двадцати нет?
— Двадцать один! А на работе скучно. Когда презентации или маркетинговая линия идет, там еще есть что делать. Ну, там, фотосессии, шубы, выезды, лекции на стендах. А когда переговоры или завалы с отчетностью, папа меня отдохнуть отпускает, пока снова работа не начнется.
— Какая классная у тебя работа, — с чувством ответил Середин. — А папа директор?
— Председатель совета директоров. Директор — это я. По продвижению и маркетинговому обеспечению. А ты чем занимаешься?
— Беру какую-нибудь железку, грею в углях, а потом луплю кувалдой до тех пор, пока она не превратится в подкову.
— Как интересно! А можно мне тоже потом попробовать?
— Ты блондинка? — с подозрением поинтересовался ведун.
— Нет, шатенка, — поморщилась девушка. — Покрасилась неудачно. Хотела рыжий с зеленым, сейчас так модно. Но волосы химию не приняли.
Их разговор прервал испуганный вскрик с кормы, громкие переговоры. По проходу торопливо застучали каблуки, и возле ряда кресел остановились сразу три бортпроводницы.
— Что вы с ней сделали?! — напористо спросила одна. — Посмотрите, что у нее с глазами!
— Это с нею из-за разговора с вами случилось? — спросила другая.
— Посмотрите на меня! — потребовала третья.
— Послушайте, дамы, — пригладил свои тонкие усики Середин. — Вы вообще задумываетесь над последствиями своих поступков? Я же честно предупредил: у всех женщин после разговора со мной меняется цвет глаз. Вот чего вы тут делаете, скажите на милость?
— Это хулиганство, — парировала первая. — Вы понимаете, что это злостное хулиганство?
— Вы не имеете права так себя вести! — добавила вторая. — Вы должны это прекратить!
— Тридцать секунд прошло, — откинулся на подголовник Середин.
— А может, он не виноват? — попыталась вступиться за ведуна Роксалана. — Это ведь помимо его воли может происходить. Просто передаваться при контакте другим людям.
— Тамара, у тебя глаза цвет поменяли… — Одна из стюардесс тронула пальцем лицо другой. — Это, наверное, какой-то генетический вирус.
— У-у, — вжала голову в плечи Роксалана. — Вирус — это абзац. Сейчас тебя высадят прямо здесь, без парашюта и выходного пособия.
— Все намного проще. — Ведун поспешно расстегнул поясную сумку, перебрал пальцами баночки, одну открыл, высыпал на ладонь чуть-чуть порошка, поднял на уровень рта и коротко, но сильно, дунул в сторону женщин. Те закашлялись.
— У вас все хорошо, — сообщил им Олег, — полет проходит спокойно и без происшествий, и закончится без приключений. Протяните сюда ладони…
Бортпроводницы выполнили приказ. Ведун капнул каждой из другого пузырька маслянистой жидкости:
— Это пустырник. Слизните. Вам полезно. Теперь идите, занимайтесь работой.
Стюардессы кивнули и отправились на корму.
— Что это было? — после некоторой паузы поинтересовалась девушка.
— Сон-трава пополам с пачимом и пурпурным казельцом. Вдохнув эту смесь, человек обычно слабеет волей и несколько минут выполняет любые приказы, которые ему отдают. Ну, пустырник в такой концентрации разве только не в сон валит — отличный успокаивающий эффект дает.
— Тебя за наркотики на таможне взять не пытались?
— Нет, только собачке понюхать дали. Она ничего, хвостом повиляла.
— Повезло.
— Нет, — усмехнулся Олег. — Я кое-что на себя капнул. Успокаивающее. Чтобы морок проще ставить было. А собака — она тоже живая. Так что и ей спокойно стало.
— Здорово! А после этого порошка человек, что, совсем-совсем любой приказ выполнит?
— Почти.
— А если ты девушке его навеешь, а потом… это…
— У вас у всех только одно на уме.
— И чего, подчинится?
— Не пробовал.
— А если прикажешь договор невыгодный подписать?
— Роксалана, — поморщился ведун. — Этот порошок ведь память не отшибает. Человек запомнит все, что по твоему желанию сделал. И женщина спустя четверть часа вполне может тебя в изнасиловании обвинить, а конкурент после насильственной подписи — киллера нанять. Я ведь тетенек просто успокоил. Они считают, что поступили правильно. Поводов для тревоги нет, скандал угас. А если бы заставил через себя переступить, они бы уже снова панику поднимали.
— Интересно… Дашь попробовать?
— После таких вопросов? Да ни за что!
— Жмот! — отворотилась кудряшка, но тут же повернулась обратно: — А что это за сон-трава?
— Растет такая у нас в хвойных лесах, там, где сухо и возвышенность. На крокусы немного похожа.
— А я сама наберу и насушу, вот! — гордо заявила девушка. — Чего ты смеешься?
— Ты забыла спросить, в какой сезон ее собирать нужно, в какое время, какую часть растения, как сушить и чем заговаривать. Собирай, милая, собирай. Сама не съешь — так кроликов покормишь.
Роксалана недовольно фыркнула, но тут же указала пальцем на сумку:
— А много там у тебя снадобий?
— Десятка полтора самых необходимых. Морок поставить, рану исцелить, человека успокоить, от нежити отгородиться. Ну, и еще полторы сотни здесь лежит, — Олег коснулся пальцем своей головы.
— А ты меня научишь?
— Научу.
— Что, так просто — и все тайны откроешь?
— Конечно. Всего шесть-семь часов в день — и через пять лет ты будешь знать половину того, чем со мной поделился старый Ворон.
— Ворон? Странное имя.
— Прозвище. Роксалана, кстати, тоже имя не частое. Восточное?
— Русское. Говорят, как-то в Турцию продали русскую невольницу, Роксалану. Лет через десять она захватила власть в Османской империи.
— У-у, какие у тебя планы! — покачал головой Середин.
— Нет, просто отцу само имя понравилось. Ведь красивое, правда?
— Красивое.
— Ты так и не сказал, куда едешь, колдун? Где сегодня решаются судьбы мира?
— Где-то в Швейцарии есть город Брюннен, это на Фирвальдштадском озере, недалеко от Люцерна. От него в горы ведет дорога к Чертовому мосту, перед мостом — поворот. Мне говорили, его невозможно не заметить. Там живет большой злой маг, которого мне и предстоит одолеть, — улыбнулся Олег.
— Как интересно! Я с тобой поеду. На лыжах я уже до опупения накаталась, а колдунов настоящих еще ни разу не видела.
— Не стоит. Если я ошибаюсь, там не будет ничего интересного. Если не ошибаюсь — там может оказаться очень опасно.
— А я люблю приключения!
— Нет. Простым смертным не стоит влезать в такие дела.
— Да мне ничего не стоит! Я лишь так посмотрю, как колдуны дерутся. Жутко интересно. Я только в кино видела. Вы будете превращаться во всяких монстров, да?
— Я не киношный колдун, Роксалана, я настоящий. А настоящая жизнь отличается от кино так же, как… Как от кино. В кино, например, драки — это красиво. А на самом деле это кровь, боль, вонь, стоны. Мерзость. Никаких красивых разворотов, никаких красивых прыжков. Скучно и противно. Чмок, чмок. Зубы в одну сторону, глаза в другую, кишки под ноги…
— Фу, какая гадость!
— Вот именно.
Динамик разразился длинной тирадой. Кудряшка вскинула голову, встрепенулась:
— Ой! Кажется, мы идем на посадку. Пристегнись и убери острые предметы… Смотри, смотри в окно! Видишь эти белые облака?
— Вижу.
— Так вот, это не облака. Это горы. Мы прибыли.

Одной возможностью Середин все же воспользовался. Капнув на усы, ворот ветровки и на волосы масла сандала с сон-травою и настроив энергетику на излучение спокойствия и уверенности, он отдал таможеннику паспорт Роксаланы, крепко обняв ее за плечо. Тот, привыкнув, что у пассажиров чаще всего все в порядке, поддался воздействию и решил: все в порядке и на этот раз, — проштамповал страничку в загранпаспорте девушки.
— Классно, — захлопала в ладони кудряшка, едва они вышли в просторный холл аэропорта. — Тебе только контрабанду возить!
— Спасибо тебе, красавица, — вернул он паспорт. — Ну, вот и все, нам в разные стороны.
— Нет, так нечестно! — попыталась загородить ему дорогу новая знакомая. — Мне же интересно! Я буду помогать! Ты обещал научить меня колдовству!
— Я тебя найду, — пообещал Середин, закидывая спортивную сумку на плечо. — Но сейчас мне нужно ехать дальше одному. Это мужское дело. В этой сваре тебя могут уничтожить, даже не заметив твоего существования. Это большая игра, с большими ставками.
— Да ты знаешь, кто мой папа? Да я могу купить всю эту страну вместе с ее банками и склянками! Не тебе учить меня большим играм.
— Я и не собираюсь, Роксалана. Мы просто расходимся в разные стороны. Все, прощай!
Олег решительно развернулся и направился прочь. Сориентировался в сторону группы, которая двигалась с сумками и чемоданами, увешанными яркими бирками, — значит, с рейса, — вместе с ней спустился ниже этажом, вышел на крытую стоянку, уставленную автобусами. Толпа, с которой он увязался, разделилась на несколько групп и стала грузиться. Между тем, на рейсовые машины эти «сараи» никак не походили. У лобовых стекол стояли таблички, начинающиеся со слова «HOTEL», а дальше шли меняющиеся названия. Да и вообще, парковка — это не остановка. Середин покрутился, подошел к белокожему толстяку в куртке со светоотражающими полосками:
— Плиз… Ай нид э тэкси стэнд.
— Э-э… — взмахнул полосатой палочкой толстяк и что-то затараторил. Палочка указала на дверь, из которой Середин вышел, потом направо, налево, еще раз налево, наверх.
— Сэнкью вэри мач.
Олег бодро направился указанным маршрутом. Минут пять он пробирался между какими-то стойками, указателями, уперся в табличку, изображающую стилизованную машину с шашечками наверху, повернул по стрелке, поднялся на этаж, вышел в стеклянную дверь… И оказался на железнодорожной платформе.
— Вот нечистая сила! Электричка.
Он прошелся взад-вперед по платформе, остановился возле группы чернокожих парней, одетых наподобие скоморохов в цветастое тряпье, и спросил снова:
— Экскьюз ми, ай нид э тэкси стэнд.
Пятеро негров заговорили все сразу, активно жестикулируя. Олег послушал, кивнул, вернулся обратно в здание. Второй этаж, пройти через весь зал, по небольшому коридору попасть в другой корпус, здесь, вроде, налево… Он толкнул дверь — и оказался в ресторане.
— Да что за проклятье такое? Рано повернул, что ли?
Он возвратился к предыдущему проходу, свернул в другую дверь, поднялся по широкой лестнице на три этажа и вдохнул свежий воздух: здесь была смотровая площадка, с которой открывался прекрасный вид на огромное летное поле, заставленное десятками самолетов, на сам аэропорт, зеленый лесок за ним и далекие горы. Но вот чего здесь не было совершенно — так это такси.
— Экскьюз ми, — обратился он к пожилой паре, любующейся окрестностями. — Ай нид э тэкси стэнд.
— А-а, — обрадовался мужчина и указал вниз, что-то старательно рассказывая.
— Понял, спасибо… — по-русски поблагодарил Середин. — Я так и думал, что все они где-то внизу.
Ведун сбежал до самого конца лестницы, повернул направо и вновь проделал весь маршрут к железнодорожной станции, но на сей раз на второй этаж не поднимаясь.
— Должна же где-то здесь быть земля и дорога? Значит, сюда, направо и еще раз направо… — И он оказался в длинном зале со стойками, на которых лежали красочные буклеты, а за прилавками сидели девицы с широкими лягушачьими улыбками. Над головой шумно прогрохотал поезд, заставив все здание мелко затрястись. — Убей меня кошка задом, кто же этот лабиринт придумал?
Одна из девиц приподнялась со своего места, взяла буклет, призывно им помахала:
— Would you buy a cheap tour through the most beautiful places in Switzerland?[68]
Середин подошел ближе, тяжело вздохнул:
— Плиз, ай вонт э тэкси стэнд.
— Don't understand…[69]
Олег ощутил сзади хороший толчок, резко обернулся, сбрасывая сумку с плеча, и увидел Роксалану:
— Ну что, Олежка, сокращенный курс английского по нормативам ВЦСПС от пятьдесят шестого года? Ты хоть знаешь, о герой магических сражений, что в Швейцарии немножко понимают на немецком, итальянском, французском, ретороманском языках, и очень скудно — на английском? Да еще с таким убийственным нижнетагильским акцентом.
— Что ты здесь делаешь?
— Я же говорила, — рассмеялась кудряшка. — Я люблю приключения. А вот что ты делаешь в «тревел-маркете»?
— Где?
— Ну, в зале для туристических агентств? Хочешь заказать небольшую экскурсию перед решающей битвой?
— Я ищу стоянку такси.
— Нет, о великий герой! Тебе не нужно такси. Во-первых, ты не напасешься на них никаких франков, а во-вторых, ни за что не сможешь объяснить, куда тебе нужно проехать. Тебе нужен прокат автомобилей. Шопинг-центр, зона «G1», третий этаж. У тебя ведь есть загранпаспорт с швейцарской визой? Тогда никаких проблем. Заполняешь, объясняешь, подтверждаешь…
— Ты сможешь взять мне машину?
— Я могу взять машину себе. А потом поехать в одиночестве в Лугану, либо с тобой — в Брюннен. — Она склонила голову набок и подмигнула зеленым глазом: — Что скажешь?
— И чем я должен буду отплатить за такое счастье?
— Ну-у, — мечтательно посмотрела в потолок курносая красотка. — Ты научишь меня колдовать… У-у… Ты возьмешь меня на битву со злым колдуном. У-у… Ты будешь послушным мальчиком. И никакого секса!.. У-у… Ты не станешь от меня прятаться, когда все закончится, и сделаешь меня самой большой и могучей колдуньей… У-у… Ну, остальное я скажу потом. Согласен?
Она принялась раскачивать свою сумку размером со станковый рюкзак.
— Ты прирожденная шантажистка, Роксалана, — подергал себя за ухо Олег. — Можно подумать, у меня есть выбор. Согласен.
— Вот и молодец, — широким движением она перекинула свою сумку ему в руку. — Сразу бы так! Топай за мной.
Девушка крутанулась на высоких каблуках и зацокала к дверям, старательно виляя затянутой в розовые лосины попочкой.

Цюрих особого впечатления на Олега не произвел. Дома — как в старых кварталах любого города. Но если в русских селениях сразу видна широта русской души: просторные, светлые, прямые, как тетива, улицы, — то здешнее городище походило на гнездо пугливого хомяка. Главные проезжие улицы — уже, чем питерские пешеходные зоны, пешеходные зоны — как коридоры в спальных вагонах. Дома стоят не по уму, а словно просыпались из дырявого кармана: тут выпирают, там проваливаются, как в яму, тут выше, там ниже, все улочки кривые, неровные, петляющие. Сразу вспоминаются жадные заколдованные гномы. Для них тут должно быть раздолье: отбежать, нырнуть за поворот, спрятаться, неожиданно выскочить и тут же исчезнуть за новым поворотом.
Но что впечатляло — так это река и мосты на ней. Величественный водный поток струился не меж берегов, а прямо между домами, растущими из самой Лимматы. Из любого окна можно было высовывать удочку и ловить себе завтрак, даже не выбираясь из постели. Мосты лежали почти на самой поверхности, опираясь на воду множеством опор между коротенькими, как кошачий шаг, пролетами. Дальше открывался вид на озеро. В первый миг показалось, что ветер выдул с урны на автобусной остановке сотню билетов, развеяв их по воде, — но уже через минуту Середин понял, что это не билеты, что белые точки кажутся такими маленькими из-за расстояния. На самом деле это паруса. Огромное множество парусов, уносящих куда-то за гору беззаботных прожигателей жизни.
— Ты не голоден? — поинтересовалась Роксалана, медленно выбираясь на миниатюрном «Гольфе» из мешанины городских улиц. — Тут мы все самое интересное увидели, можно гнать к озеру четырех кантонов. Перекусим в Люцерне.
— Это далеко?
— Разве здесь что-то может быть далеко? Тут вся страна с Московскую область. Через час будем там.

Люцерн производил впечатление одного большого кафе. Раскинувшись на берегу озера и по сторонам вытекающей из него реки, городок ухитрился заставить все набережные столиками и зонтиками, зонтиками и столиками. Исключение составляли только маленькие причальчики, к которым приваливали прогулочные теплоходы. В остальном город напоминал Выборг — и размерами, и архитектурой, и обилием воды, и остатками древних укреплений. Правда, места для архитектуры в Люцерне было маловато, а потому многие красивые дома забрались на окружающие скалы и отроги.
Пока Олег с Роксаланой подкрепляли свои силы, любуясь вершинами вдалеке и байдарочниками совсем рядом, он понял, что в старые добрые времена здешние жители пили не по-детски. Только длительным и тяжким запоем можно объяснить тот факт, что один из перекинутых через Рейн мостов вышел не просто кривым, но еще и стоял не от берега к берегу, а наискосок, почти вдоль реки! Протрезвев, строители, видимо, немало удивились и соорудили от того же места еще одну переправу, на этот раз перпендикулярную к берегу, а предыдущее сооружение так и осталось изумлять гостей, укрытое черепичной крышей и украшенное цветами. Во время очередной пьянки мастера промахнулись уже с башней, поставив ее не на линии крепостной стены, а шлепнув прямо в воду, метрах в тридцати от берега. Так она там и осталась, одинокая и ненужная — без стен, без бойниц, на отшибе и с подмоченными ногами.
Еще ведуна удивили лебеди. Жирные и ленивые, они бродили по набережным и плавали вдоль оных, совершенно не обращая внимания на людей, чувствуя себя полными хозяевами. От брошенного куска булки птицы гордо отказались. Видимо, употребляли исключительно пирожные и шоколад.
Перекусив, путники помчались дальше — сперва вдоль озера, потом по узкому зеленому ущелью между двумя отрогами.
— Странная страна, — заметилась, оглядываясь, Роксалана. — По площади немного меньше Московской области, по населению немного больше. Но при этом большая часть Швейцарии — совершенно дикие, безлюдные территории. В иные места нога человека столетиями не ступала.
— Это как?
— Горы, — пожала плечами девушка. — Горы, скалы, обрывы, трещины. Либо высоко, либо холодно, либо света нет, либо земли. В общем, пригодность для проживания — на уровне лунного кратера. Пригодных для людей мест — ну, как в самой Москве. То-то у них все начищено, как у кота в одном месте. Потому что и чистить им… не больше, чем у кота.
— Долго нам еще до Брюннена?
— Минут двадцать. В проспекте сказано, рыбалка там очень хорошая.
— Откуда здесь рыбалка? — усомнился Середин. — Я вот только что с Онеги. У нас там рыбаки на двух моторках трое суток за достойной рыбкой гонялись. Привезли двух белужин, одна на сто кило, другая на полтораста. Морда спереди моторки торчала, хвост сзади по воде волочился. Это я понимаю — рыбалка. А здесь?
— Здесь пойманную рыбу обратно выпускают, — хмыкнула кудряшка. — Так что можешь не облизываться. Завялить все равно не дадут.
Ущелье плавно завернуло вправо, и «Гольф» вылетел на дороги Брюннена. Именно дороги — курортный городок вальяжно раскинулся на просторе между озером и трехгорбой горой. В первый момент показалось, что из Швейцарии они попали в российский поселок. Дома здесь не теснились, а стояли друг от друга в десятках метров, окруженные газонами, цветочными клумбами, кустарниками, а то и могучими деревьями. Отдельные группки домов собирались в небольшие «анклавы», вокруг на сотни метров тянулись луга, потом начинался новый «анклавчик» из двух, трех, пяти домов — и опять зеленели сочные некошеные поля. Роксалана сбросила скорость, запетляла по дороге от одного сгустка домов к другому.
— Ты чего змейкой катаешься? — поинтересовался Олег.
— Вывески на русском ищу. В Швейцарии теперь много русских или хотя бы тех, кто нормальную речь понимает. Нужно рядом с таким магазинчиком или в таком отеле остановиться. Приятнее ведь, когда все вокруг тебя понимают, правда?
— Да уж, хорошо бы, — кивнул Середин.
Они крутились уже примерно четверть часа, когда Роксалана вдруг нажала на тормоз. Ведун повернул голову и увидел в витрине магазинчика большой плакат, написанный красным и зеленым фломастером:

«Швицаркие ножи
Швицаркие часы
Швицаркие платки
Швицаркие шоколад
Швицаркие франки
Швицаркие белье»

— А что такое «франки»? — не понял Олег.
— Здешние деньги. — Девушка заглушила двигатель. — Тут многие магазины рубли теперь берут. Эти, наверное, еще и меняют. Посиди здесь, у меня там женский разговор.
Вернулась она минут через пять, бросила ему на колени небольшой пакетик:
— Отель напротив. «Альфа». Говорят, вполне приличный. Даже русские не брезгуют. — Она завела машину, газанула, круто развернулась и затормозила возле покрытого светло-серой штукатуркой трехэтажного дома с остроконечной черепичной крышей. — Бери вещи, пошли. Только к стойке не подходи. За таксиста сойдешь.
Через несколько минут они уже вошли в комнату на втором этаже, почти неотличимую от той, в которой Олегу довелось пожить в Гагатьем скиту. Разве только санузел оказался совмещенным, да из окон вид открывался на далекие, где-то километрах в пяти, заснеженные горы.
— Восемь сорок пять, — посмотрела на часы кудряшка. — Ты веришь, что еще в полдень мы маялись в душной стекляшке питерского аэровокзала? Надо, кстати, два часа убавить… — Она начала тискать кнопки вокруг циферблата. — Ты это… Номер я один взяла. У тебя все равно документов нет. Да и пропадешь ты один, никому ничего объяснить не сможешь. В общем, ты мой бойфренд. Я сказала, ты у озера живешь, меня пришел поселить. Но тут не совок, в постель заглядывать не станут. Остался кто-то в номере, значит остался. Разве, в счет чего-нибудь припишут и то вряд ли. Я сейчас с дороги приму душ, потом ты. Ну, и пойдем, осмотримся. Колдуна твоего половим. Как его узнать, кстати?
— У него замок по дороге отсюда к перевалу, по которому Суворов Альпы перешел. Сказали, указатель к Левентинскому замку будет.
— А-а, это я и сама знаю. Была у нас экскурсия по суворовским местам. Ну, значит, просто так погуляем. Или съездим, тут минут десять всего. Как хочешь. Отвернись.
Олег отошел к окну, задернул занавеску, чтобы никому снаружи не пришло в голову подглядывать за его обнаженной спутницей. В комнате сразу стало сумеречно. Роксалана за спиной несколько минут пошуршала, потом хлопнула дверь, полилась вода. Он оглянулся, открыл свой баул, вытянул из-под одежды саблю и ножи, оставил их наверху, чтобы легче было выхватить в случае опасности. Кистень переложил в поясную сумку, огляделся.
— Та-ак… — Постель была большая, но одна, диванов в комнате не имелось, два кресла перед телевизором на раздвижные не походили. Если кудряшка хотела обойтись без интима — где предстояло спать ему? На стуле калачиком? — Ладно, потом разберемся.
Взяв с телевизора пульт, он включил «одноглазого друга», пощелкал по каналам. Везде что-то происходило, и везде — не по-русски. Наконец попалась музыкальная программа — он оставил песенку, походил из угла в угол, слегка прихрамывая. С момента стычки на берегу прошло две недели, но нога все еще болела, хотя и слушалась, как здоровая.
— Ну, вот и я! — появилась пахнущая жасмином Роксалана в коротком белом халатике. — Свое полотенце возьмешь или гостиничным вытрешься?
— Гостиничным…
Душевая была угловая, пластиковая, и струи воды били сразу со всех сторон и на всех уровнях. С чем пришлось повозиться, так это с настройкой душа — с одним-единственным рычагом, который крутился сразу во всех направлениях. Но вскоре Середин с ним разобрался, смыл в швейцарскую канализацию питерскую пыль, просушил полотенцем волосы и тело, оделся, вышел в комнату…
Роксалана стояла возле постели в одних трусиках, тихая и неподвижная, глядя вниз, в приоткрытую сумку… В серединскую сумку.
— Любопытство сгубило кошку, — вспомнил Олег предупреждение учителя. — Разве тебе не говорили, что лазать в чужие вещи — нехорошо?
Кудряшка, конечно, не ответила. Ведун осторожно приблизился и, глядя в сторону, запустил руки в сумку, освободил из ладоней девушки собачью голову, затянул узел, переставил баул на пол. Провел пальцем по щеке нежданной спутницы, по ее шее и груди.
На ощупь Роксалана казалась словно гипсовой: кожа гладкая, жесткая, скользкая. Тело, однако, оставалось теплым — и это все, что выдавало в ней признаки жизни.
— Как там моя Урсула? — вспомнил невольницу Олег. — Каково-то ей в темном чулане?
С одной стороны, Урсулу было жалко: одна, взаперти, ни единой души кругом. Чернота, тишина. С другой — она ведь ничего этого не чувствовала и не замечала, пребывая в колдовском анабиозе. Все безопаснее, нежели приехать сюда, к неведомой угрозе. Безопаснее и для девушки, и для… человечества.
— А вот с тобой что делать? — засомневался ведун. Если отдернуть занавеску — кудряшка, конечно, оживет… Голая… Перед ним. Засмущается? Или завизжит? Сделает вид, что все в порядке? Или разозлится и выгонит к лешему? — Ничего-то я про тебя пока не знаю… Ладно, попытаемся затереть лапкой.
Он отдернул покрывало, уложил девушку в постель, накрыл одеялом. Затем раздвинул занавески окна… А там, оказывается, уже наступил закат. Окна домов осветились желтоватым светом, вдоль дорог засияли фонари.
— Значит, не судьба… И вообще, сегодня и так был слишком долгий день.
Он разделся, вытянулся под одеялом рядом с кудряшкой и почти сразу уснул.

* * *

— Хватит дрыхнуть! — От сильного толчка Олег чуть не слетел с постели. — Чем мы вчера занимались? Ничего не помню… У нас что-нибудь было?
Комнату заливал яркий солнечный свет, откуда-то сверху веяла струйка прохлады с ароматом ванили, в телевизоре вокруг пузатых негритянок прыгали патлатые латиноамериканцы. Роксалана стояла рядом на коленях в одних трусиках. Небольшие остроконечные грудки с розовыми сосками слегка колыхались и оттого выглядели живыми и соблазнительными.
— Что мы делали вчера вечером? Мы пили? Много выпили? Почему я ничего не помню?
— Мы бутылки три на двоих вчера выжрали, — моментально ухватился за удобную, правдоподобную версию ведун. — Настоящего шотландского скотча.
— Ни хрена себе! — зачесала кудри девушка. — А почему голова не болит?
— Ты же сама просила тебя от похмелья избавить. Неужели не помнишь? У нас сегодня много важных дел, — уверенно напомнил Олег.
Врать, конечно, нехорошо. Но в чужих вещах рыться — тоже.
— А что было потом?
— Ты про что?
— У нас чего-нибудь было? — Внезапно она сорвалась на крик и с силой топнула ногой: — Почему я голая и с тобой в постели?!
— Я не меньше тебя выжрал, — сжалился над Роксаланой ведун. — Ничего не помню. А разве ты сама не чувствуешь?
— А где бутылки? — с подозрением поинтересовалась кудряшка. — Почему их нет? И чем мы закусывали? Ты все врешь! Это ты напустил на меня какую-то… Какое-то… И воспользовался!
— Значит, у нас что-то все же было?
— Козел!
Она отправилась в душ. Олег выбрался из постели, оделся, выгреб из сумки свое оружие. Громко хлопнула дверь, оттуда выскочила повеселевшая Роксалана:
— Ничего у нас не было, понятно?!
— Правда? Жалко…
— Ах ты, гопник! — Девушка метнула в него подушку.
Олег поймал, бросил в ногах кровати.
— Ну что? Поехали по суворовским местам?
— Поехали, — согласилась Роксалана. — Только позавтракать не мешает. В гостиничный ресторан спустимся и прямо оттуда — в машину.
В крошечном, всего на шесть столиков, ресторане им выдали вместо еды набор, включающий бутерброд с маргарином, баночку с джемом размером со спичечный коробок, а также по чашке холодного шоколада и горячего кофе. После этого Олегу и в самом деле захотелось поесть — но ничего другого почему-то не имелось.
— Тут на пансион все рассчитано, — безнадежно махнула рукой кудряшка. — Поехали. Нам сейчас вдоль озера на Андермат. Перед самым Готтардским туннелем — поворот к Чертовому мосту, а там будем искать указатель.
Дорога в горы оказалась невероятно красивой, но при этом невероятно извилистой и так же невероятно узкой. Олег все время опасался, что, если навстречу выскочит автобус — разминуться с ним не получится. Как разъезжаются сами автобусы, встретившись на таком серпантине, и вовсе оставалось загадкой. К счастью, уже через десять минут петляний между пропастями и отрогами Роксалана заметила на низком столбике желтый указатель с надписями на русском и еще каком-то языках: «Левентинский замок». Она сбросила газ и скатилась с асфальта на ныряющую под кроны вязов грунтовку. Метров сто засыпанная мелким щебнем колея шла через поле, расчерченное идеально ровными грядками с неизвестными Середину, полуметровыми в высоту и в диаметре, темно-зелеными кустиками. За грядками круто лезли к облакам скалы цвета спелой сливы.
Где-то через километр ущелье повернуло, став заметно уже. Никакой зелени тут более не росло, дорога исчезла — «Гольф» катился просто по каменистому дну. Еще один пологий поворот — и впереди открылась густая дубовая роща. Могучие деревья были все примерно одного возраста, причем росли прямо среди огромных безжизненных валунов. Видимо, были посажены искусственно лет триста назад в приготовленные ямы. За рощей, от отрога к отрогу, ущелье перегораживалось каменной стеной с четырьмя выпирающими округлыми башнями. Дальше, за стеной, виднелся крытый черепицей каменный дом, с одного из углов которого метров на десять выпирала квадратная башня.
— Что-то мне все это напоминает… — пробормотал Олег, открывая дверцу.
— Я с тобой! — вышла наружу Роксалана.
Они прошли под кронами, остановились возле ворот.
Графский замок на удивление полно сохранил свой древний облик: бойницы на самом верху, замшелые стены, грубая кладка. Не то что большинство европейских крепостей, окрасившихся штукатуркой, сменивших узкие щели стрелков на широкие окна, а зубцы на стенах — изящными скульптурами и резными водостоками. Ворота тоже выглядели древними и монументальными, но Олег сразу отметил, что сбиты они не из толстых брусьев, а всего лишь из доски, никаким железом не обшиты, и толстых клепок, что отмечают места крепления крюков для поперечного бревна, в створках не видно. Значит, и изнутри двери ничем толком не запираются.
— Встань у стены, чтобы не заметили, — попросил Середин и постучал в дверь.
Почти сразу открылось небольшое, мелко зарешеченное окошечко, на гостя глянул лысый парень в белой рубахе из грубого полотна.
— Ты кто? — по-русски спросил он.
Ведун открыл сумку, поднял на уровень его глаз монету, засунутую в полиэтиленовый пакет.
— Имя? — спросил привратник.
— Не знаю.
— Приходи послезавтра с утра. Если монета подлинная, ты получишь деньги.
Окошко захлопнулось.
Олег разочарованно кивнул и повернулся к машине, на ходу пряча золотой диск обратно.
— Что такое? — нагнала его Роксалана. — Какие деньги? Почему послезавтра?
— Граф обещает каждому, кто принесет ему согдианский змеевик, пятьдесят тысяч швейцарских франков.
— Так ты, оказывается, самый обычный спекулянт?
— Ошибаешься, милая. Я спекулянт необычный.
— Если ты втянул меня в обычную контрабанду, то с тебя двадцать пять процентов!
— Ого, — изумился Олег. — А с виду такая светлая, непорочная деточка. Просто ангел.
— Зато по должности я менеджер, — парировала Роксалана и для твердости добавила: — Жулик!
— Хочешь уехать?
— Нет.
— Чего же так? Обижаться так обижаться.
— Ты забыл? Ты обещал научить меня колдовству. Или насчет колдовства ты тоже врал?
— Ну, как сказать… — пожал плечами Олег, поднял глаза к небу. — Видишь облако, похожее на кривой треугольник?
— Скорее, на скомканный платок.
— Сейчас я его развею, как обычный туман…
Середин вскинул руку. Облако мало-помалу стало разваливаться на куски и таять в прозрачной голубизне.
— Не может быть! — охнула девушка.
— Если потренируешься, завтра вечером сможешь сделать то же самое.
— Правда?
— Правда… Мне кажется, у тебя есть дар. Ты настоящая ведьма. Только давай уедем отсюда. Опасаюсь сюрпризов.
Дальше был просто курорт. Для познания магического ремесла «директор по маркетинговому обеспечению» не придумала ничего лучше, кроме как взять напрокат катер и отъехать подальше от забитого отдыхающими берега. Здесь они разделись до плавок и купальника, булькнулись на полчасика в воду — благо небольшая лесенка на корме рядом с мотором позволяла делать это без опаски, — после чего вытянулись на разложенных горизонтально креслах.
— Ну, теперь все? Ты станешь меня учить?
— Конечно. Но начнем мы с самого элементарного. Ты должна научиться ощущать свою силу. Заклинания, наговоры — это все второстепенно. Часть из них позволяют легко запомнить состав снадобий, другие настраивают тебя на нужный эмоциональный лад, и практически все требуют того, чтобы их подкрепляла сила. Но для начала эту силу нужно просто ощутить. Она есть у каждого. Если ты сложишь ладони и нажмешь одной на другую, то невольно, помимо силы физической, пошлешь туда и некоторое количество той силы, которую сейчас принято называть энергетикой. Теперь попробуй. С силой надави ладонью на ладонь, потри их одну о другую, снова надави, еще потри. Теперь слегка разведи ладони… Не смотри на них… Попробуй почувствовать упругий энергетический шарик между ними. Чуть разведи, снова сведи. Не будет получаться — потри ладони еще раз. Из ладоней сила лучится практически всегда и между ними относительно легко скатывается в шар. Поначалу он всего сантиметра два-три в диаметре. Но это неважно. Главное — почувствовать. Ощути то невидимое и горячее, что есть между ладонями.
— Угу…
Девушка присела, занялась делом, а ведун просто откинулся и закрыл глаза. Минуты через три-четыре Роксалана радостно сообщила:
— Получается!
— Теперь попытайся накачать его до размеров теннисного мяча, — не открывая глаз, посоветовал Середин.
— А как это сделать?
— Так же, как на велосипеде ездить учатся. Нужно пробовать и пробовать. Научить этому невозможно. Этому нужно научиться самому.
— А привороты ты тоже умеешь делать?
— Конечно. Почему у вас у всех только одно на уме?
— Научишь?
— Разумеется. Будешь стараться — через неделю и до них дело дойдет.
К вечеру Роксалана научилась всего за пару минут «накачивать» силовой мячик сантиметров до пяти в диаметре. Если не обманывала, конечно. Кудряшка так обрадовалась, что ночью дозволила Олегу опять лечь рядом на кровать, но поверх одеяла.
Впрочем, других спальных мест все равно не имелось.
Новым днем ведун повел девушку уже по второй ступеньке знаний: контроль не только своей, но и внешней энергетики:
— Ты должна понимать, что находишься с окружающим миром в постоянном контакте, что большая часть силы приходит к тебе от жизненных лучей Хорса, от матери-Триглавы. Погрузись в себя, избавься от посторонних мыслей, тревог. Ты должна остаться наедине со своим дыханием, ощутить его. Каждый вдох — это как серебряные нити, что проникают через нос в глубину твоего тела, сматываясь, словно клубок. Каждый выдох — это отдача обратно части твоей силы. Но клубочек потихоньку нарастает, становится больше, накапливается. Эти серебряные нити, эту силу ты можешь направить в свои ладони, и она, истекая на живое тело, будет исцелять его, снимать усталость. Ты можешь выбрасывать эти нити непрерывным потоком, воздействуя на что-то, либо метнуть в это что-то «шарик», собранный между ладонями. Но это будет разовое воздействие. Скажем, погасить огонь свечи можно «шариком», но вот, чтобы развеять облако — на него нужно достаточно долго излучать нити из своей руки.
Роксалана послушно сипела, вдыхая и выдыхая воздух, водила ладонями, то ловя чужие эманации, то излучая свои. Судя по ее прилежанию, эффект должен был уже получиться, особенно для слабых воздействий, и незадолго до полудня Середин предложил:
— Посмотри наверх. Видишь вон то небольшое облачко, попавшее между двумя почти правильными шариками? Направь на него ладонь и выпусти в это облачко толстую «серебряную нить».
Девушка вскинула руку — и уже через полторы минуты облака не стало.
— Ур-ра! — не веря своим глазам, захлопала в ладони кудряшка. — У меня получилось, получилось! Я стала колдуньей!
За оставшийся день Роксалана извела на небе почти всю облачность. Олег же в благодарность получил искренний поцелуй и две бутылки темного пива.
Однако ночью он все равно спал поверх одеяла.
Разбудил Олега будильник — нашлась такая функция в его «халявном» телефоне. Между занавесками и окном с трудом протискивался слабый розовый свет раннего утра, воздуховод под потолком легонько дул чуть теплым воздухом. Середин встал, неторопливо оделся, погладил Роксалану по голове. Та даже не шелохнулась. Он пожал плечами, надел пояс с оружием через плечо, пристроив саблю за спину, снова оглянулся на девушку. Ну, что же, спит — значит, спит. Не судьба. Без нее будет намного спокойнее.
Он вытянул ключ от машины из кармана кудряшки, забрал с тумбы у двери ключ от номера, повернул флажок замка, вышел в коридор и запер за собой дверь.
«Захочет погулять, всегда второй ключ у коридорной взять может», — решил он, сбегая вниз по лестнице, плюхнулся на водительское сиденье и завел двигатель.
Рассветная дорога оказалась пустынной и недолгой. Уже через десять минут он затормозил перед искусственной дубравой, запер авто и неспешным шагом преодолел последние двести метров, отделявшие его от разгадки. Поправил пояс с оружием, одернув саблю так, чтобы рукоять не торчала над плечом, и постучал в окошко.
Дверца отворилась сразу. Крепкий, наголо бритый парень лет двадцати пяти в грубой полотняной рубахе и просторных шароварах приложил ладонь к груди, слегка поклонился:
— Хорошего вам дня, господин. Я провожу вас в замковую часовню, чтобы Господь определил чистоту священной монеты.
— В часовне? — удивился Середин.
— Да, господин. Кому, кроме Господа нашего, дано видеть сущее и скрытое в сути вещей?
— Логично… — пробормотал Олег, вслед за привратником следуя через пустынный, усыпанный мелкой гранитной крошкой двор.
Часовня стояла вплотную к дому, но имела свой, отдельный вход с овальным крыльцом. Круги ступеней сходились к центру, становясь все уже и уже, к готической остроконечной двери. Сам храм напоминал ракету — не очень большой, высотой он был до третьего этажа, а шпиль и вовсе вонзался в небо тонкой десятиметровой иглой.
— Прошу, господин, — отодвинулся привратник.
Середин толкнул тяжелую дверь и оказался в прохладном сумраке. Встающее по ту сторону замка солнце высвечивало впереди собранный из тонких пластинок витраж: монах в зеленой рясе держит в одной руке книгу, а другой поднимает крест с распятым на нем тщедушным человечком. Над головой святого сиял нимб… Впрочем, нет, сиял не нимб — светились лучи над нимбом. Сам же диск над лысиной казался иссиня-черным. Один глаз святого был синим, другой — зеленым.
— Итшахр… — одними губами прошептал ведун. — Властитель мертвых!
В голове наступила полная ясность и понимание. Олег вышел на середину часовни, вытащил из-за спины саблю и громко позвал:
— Аркаим!!! Аркаим, где ты?! Аркаим, я знаю, что ты здесь!
— Ну, что ты голосишь, чужеземец? — Прямо перед витражом из ничего проявилась темно-красная фигура. — Я здесь.
— Ты? Ты… — Олег покачивал саблей и никак не мог придумать, что сказать в такой ситуации.
— Ожидал чего-то другого, чужеземец? — улыбнулся колдун. Он совсем не изменился: все те же тонкие, словно выщипанные, брови и черные густые ресницы, обрамлявшие узкие янтарные глаза. На голове высокая темно-синяя тиара, украшенная кристаллом горного хрусталя, на плечах — бордовая парчовая мантия. — А я сразу понял, что это ты. Знаешь, в чем твоя ошибка, чужеземец? Ты не назвал имени. Все, кто приходит, называют. Бессмертия хочет каждый. Кто пытается угадать, кто надеется определить нужное имя заклинаниями. Но хоть что-то говорит каждый. Ты первый проситель, который сказал: «Не знаю». И теперь последний. Я тебя нашел.
— Что ты сделал с Ксандром и Любоводом?
— С кем? — недоуменно прищурился Аркаим. — Не помню таких имен.
— Не прикидывайся, — взмахнул клинком ведун. — Что ты сделал с моими друзьями?
— Когда? А-а, тогда? Больше тысячи лет назад? — Колдун зацокал языком. — С теми самыми, которых ты бросил на произвол судьбы, удрав из моего царства вместе с жалкой, дешевой наложницей? Да-да, теперь я вспомнил. Были. Ксандр и Любовод, купец и кормчий.
— Что с ними?
— А что с ними может быть? — развел руками Аркаим. — Тысяча лет прошло. Умерли, конечно.
— Как?
— Какая разница, чужеземец? Несколькими годами раньше, несколькими позже. Тысяча лет прошла. Разве теперь это имеет такое уж большое значение?
— Что ты с ними сделал?
— У-у, — зачесав в затылке, пошел по кругу Аркаим. — Дай припомню… Стало быть, ты с самого алтаря в час жертвоприношения унес избранную Господом нашим в неведомые дали. Великое горе на меня тогда обрушилось. Да, великое. Обезумел я совсем от ненависти и горя. Ну, ты ведь понимаешь, в каком я был состоянии? Вспорол я им обоим животы, выпустил кишки и велел связать между собой, после чего их гоняли плетьми по кругу, пока они не упали. Затем я велел раздробить им камнями руки и ноги, после чего порезать на мелкие кусочки, начиная…
Ведун рубанул из-за головы, но по плечу не попал — колдун крутанулся, и клинок лишь чиркнул по ткани. Аркаим отскочил, развел руками:
— Отчего ты злишься, чужеземец? Это было так давно, что сами их кости истлели от времени. Их имена утонули в веках, их род позабыт сотнями поколений, их радости — тлен, их мечты — мусор. Что тебе их крик, чужеземец? Ах, как они кричали! Они выли, вопили и плакали часов пять, до самых сумерек. Их вопли заглушали хруст дробящихся костей, их вой распугал всех птиц на полдня пути вокруг…
Олег снова ринулся вперед, попытался перерубить колдуна пополам, но тот успел провернуться, и клинок опять лишь шелестнул по ткани, не оставив следа. Теперь Аркаим останавливаться не стал, вращение его стало стремительным, как водоворот в горной реке. Колдун придвинулся ближе — рукав зацепил клинок ведуна и едва не вырвал из рук. Середин попятился, оглядываясь, увидел какой-то медный ящик с щелью, швырнул во врага. Металл жалобно пискнул, в стороны полетели разноцветные бумажки, а емкость с разорванным боком с грохотом врезалась в стену. Аркаим быстро накатился — Олегу пришлось отбежать к массивному напольному кресту. Ведун опрокинул его, швырнул ногой под полы мантии, а сам тут же прыгнул вверх, пытаясь срубить макушку колдовского черепа. Древний чародей и вправду потерял равновесие, но именно это и спасло ему жизнь. Аркаим упал, кувыркнулся к двери, вылетел наружу и свалился вниз за ступени. Середин кинулся следом, подхватив стоявший возле выхода табурет.
Зрелище, которое ожидало его здесь, заставило ведуна сбавить гонор. По краю двора стояли десятки мужчин: в белых рубахах, в черных шароварах и коричневых полусапожках. Большинство были лысыми, но некоторые имели прически. «Волосатики» отличались также шелковыми рубахами и сверкающими кристаллами на воротах. У каждого из обитателей замка в руках поблескивала совня.
— Что скажешь, пророческий странник? — засмеялся Аркаим. — Ведомо ли тебе смирение, чужеземец?
— Ерунда, — быстрым шагом направился к нему ведун. — Их не больше сотни. Как-нибудь управлюсь.
Колдун вновь закрутился — Олег толкнул табурет вперед, потом еще и еще. Ногти колдуна раз за разом вырывали из сиденья крупные щепы, пока не разломили его на несколько частей. Ведун сделал вид, что бросает ножки табурета под мантию, а когда Аркаим подскочил — прыгнул на него, прикрываясь от рук этими самыми ножками, врезался в тело, тут же ударил саблей снизу вверх, метясь в подбородок. Вращение захватило его, отшвырнуло, он упал на землю, пару раз перекувыркнулся, тут же вскочил на ноги, выставил клинок. Колдун тоже прекратил вращаться. С некоторым недоумением он поднес руку к уху, посмотрел на пальцы, вскинул их и показал мужчинам:
— Кровь! Он отворил мне кровь!
По рядам прокатился гул.
— Я тебе еще не то выпущу! — Олег отбежал, подобрал одну из ножек, уцелевших после гибели табурета.
Чародей вскинул руку. Двор наполнился оглушительным грохотом, вокруг Середина засвистели пули выбивая из мраморной крошки множество фонтанчиков.
— Достаточно! — вновь поднял ладонь Аркаим, и во дворе повисла тишина. — Остановись, несчастный. В своей жалкой древности ты забыл, каковым могуществом наделила нас мудрость Господа. В наших руках теперь есть такая чудесная вещь, как пулемет. А ты не бессмертен.
— Проклятье… — Ведун ощутил, как по спине заструился неприятный холодок. Он стоял на голом месте, один как перст, а сверху в него целилось не меньше четырех стволов.
— Посмотрите на него, дети мои! — провозгласил чародей. — Вот он, предсказанный пророчеством странник! Вот он, пришедший через века враг. Именно с такими врагами приходилось сражаться вашим предкам, именно их они одолели в тяжелых сражениях. Смотрите, даже мне он сумел отворить кровь! Доблесть врагов наших есть зеркало нашей доблести. Будем достойны отцов наших!
— Слава! — дружно жахнули ратовищами о землю мужчины.
— Будем достойны Господа нашего!
— Слава! — опять гукнули мужи.
— Будем достойны земли нашей!
— Слава!
— Будем достойны могил наших!
— Слава!
— Опусти оружие, несчастный, — повернулся Аркаим к ведуну. — Опусти свой меч, гость мой. Опусти, ибо ты смертен.
Колдун слегка приподнял руку, и с разных сторон с Середину приблизились шестеро парней, нацеливших на него острия совней. Олег прикинул, что, если рывком сократить расстояние, подкатиться под копья, пулеметчики стрелять не станут — побоятся зацепить своих.
— Не делай глупостей, чужеземец, — покачал головой чародей. — Тебе не о чем страдать. Прошло столько лет! На земле успели возникнуть и сгинуть целые народы, целые страны и цивилизации. Бывшие друзья сделались врагами, бывшие враги сдружились и слились в единое целое, мудрость стала наивностью, наивность вспоминают как древнюю мудрость. Прошло больше одиннадцати веков. Мир перевернулся! И не один раз! А ты пытаешься протащить сюда месть за двух маленьких человечков. Тысяча сто лет, чужеземец! Возможно, ты еще не понял, но от них давным-давно не осталось даже душ.
— Это были мои друзья.
— Посмотри на меня, чужеземец. Ты отнял у меня куда больше. Ты отнял моего бога! Ты даже не представляешь, как мне хотелось тебя убить. Ты не представляешь, сколько веков эта жажда сжигала мое нутро, словно проглоченный из жаровни уголь. Но сейчас я говорю: опусти свое оружие, чужеземец. Опусти его и я забуду про месть. Я протяну тебе руку дружбы и отпущу в целости и сохранности. Мне не нужна ни твоя жизнь, ни твоя свобода. Время ненависти ушло. Пришло время мира.
Насчет последнего постулата Олег с чародеем мог бы поспорить, но шесть копий и четыре пулемета побуждали его настроиться на более дружелюбное поведение. Середин снял через плечо свой пояс, вогнал саблю в ножны.
— Франк, забери у нашего гостя лишнюю тяжесть, — склонил голову Аркаим.
Один из парней, в шелковой рубахе, подступил ближе и принял от ведуна поясной набор.
— Так наш разговор будет протекать намного спокойнее, — улыбнулся чародей. — Теперь пойдем, друг мой. Мне будет интересно пообщаться с человеком, которого я не видел почти тысячу сто пятьдесят два года. Мой дом — твой дом.
Внутри монументальное здание не меньше чем пятисотлетнего возраста выглядело куда более уютно, нежели снаружи. Стены были обшиты деревом, на полах лежали ковры, почти везде горел свет. Но больше всего Олега поразил лифт. Обычный, отделанный пластиком лифт, который доставил их на четвертый этаж. Там перед гостем раскинулся обширный зал. Повсюду лежали и висели ковры, даже потолок был обит чем-то мохнатым. Стояло несколько причудливых торшеров, сверкали хрустальные люстры, в самом центре краснел большущий кожаный диван. Метрах в семи от него возвышался на ножках солидный плоский экран, вполне достойный занять место в кинотеатре среднего размера.
— Твоя охрана с нами не пойдет? — оглянулся на дверь лифта ведун.
— Зачем? — пожал плечами чародей. — Пока ты без оружия, я смогу справиться с тобой безо всякого труда. Раньше мог бы справиться и с вооруженным, но ныне как-то расслабился.
— Что-то не припомню я хоть одну из наших стычек, в которой тебе удалось бы победить, — покачал головой Середин.
— Ничего удивительного, — поднял бровь Аркаим. — Прошло столько веков…
Олег не понял, говорит колдун серьезно или шутит. Он подошел к окну, выглянул во двор:
— Кто все эти люди? Что ты с ними делаешь?
— Мои ученики. Они же и моя охрана. Ты знаешь, правителю трудно выжить, не имея личной гвардии.
— Чему же ты их учишь?
— В первую очередь — сражаться. Из них получаются отличные бойцы. Кроме того, учу некоторым тайным знаниям. Наведению неуязвимости, отводу глаз, порче, умению видеть в темноте… В общем, всякой наивной мелочи, которую смертные принимают за великое колдовство. Ты ведь, наверное, тоже умеешь перехитрить простаков, научив их вместо магии какой-нибудь глупости вроде разгона облаков или приворота смазливых девиц.
Олег резко обернулся, пытаясь угадать: сказал это Аркаим намеренно или просто случайно угадал? Но тот невозмутимо продолжил:
— Кому-то из них я помог исцелить больных родичей, кому-то — поговорить с мертвыми, кому-то обещал встречу с ушедшими в иной мир друзьями. Неважно. Главное, что они преданы мне, как легендарные самураи и так же послушны.
— Ты собираешься с кем-то воевать?
— Кто из нас ведает свое будущее, чужеземец? — Колдун буквально упал на диван. Тот мягко опустил и приподнял владельца. — Присаживайся, странник. Посмотри на меня. Как я хотел тебя убить! Ты даже не представляешь, как мне хотелось тебя убить. Едва ты сгинул, так я с последними из смолевников ринулся в погоню, казня всех и каждого, кто утверждал, что не видел тебя и того пути, по которому ты ушел! Мне пришлось потратить несколько лет, прежде чем я добрался до русских земель, нашел города, в которых помнили твое имя. Но тебя там не было и я двинулся дальше, тратя год за годом в бесплодных поисках. Я пропустил через пальцы все обитаемые земли, прежде чем понял, что тебя там нет. Кончились жизни всех смолевников, что я забрал с собой, кончились жизни новых смертных, что я набрал во время странствий. Я понимал, что ты, смертный, тоже давно сгнил в могиле, но мне не хотелось в это верить. Я думал, копался в памяти, перебирал все мелочи, которые только знал о тебе, чужеземец. Я вспомнил твои рассказы о мире будущего и понял, что ты сбежал туда. Будущее осталось единственным местом, куда я не заглянул.
— Мог бы и раньше понять, — усмехнулся Середин.
— Я подозревал… Но эта мысль не казалась мне самой правдоподобной. Когда же я с нею смирился, мне осталось только ждать. Видя вокруг ужас, несправедливость, дикость, далекую от законов Каима, я попытался внести в хаос здешней жизни хоть немного порядка. Перебравшись из слишком жаркого для меня Востока на север среднеземья, я попытался навести порядок, подобный каимовскому, на здешних дорогах. Стал помогать паломникам, путешествующим через море к шумному и полному храмов Иерусалиму. Придумал, как избавить их от нужды таскать с собой золото, как спасти от разбойников, душегубов. Они отдавали деньги моим доверенным людям, а взамен получали расписки. По расписке путники получали эти же деньги, но уже в святых землях. При самих паломниках не было ничего, кроме бумажек — и грабители перестали на них нападать. Поначалу было трудно, но мне взялись помогать многие честные рыцари, почему-то решившие, что таким образом служат своим богам.
— Тамплиеры, что ли? — сообразил Олег.
— Ты знаешь? — удивился чародей. — А я думал, в нынешней России таким древностям не учат.
— Ты давно не был на Руси, Аркаим.
— Может быть, — пожал тот плечами. — Лет сто, сто пятьдесят. — Колдун вздохнул. — Помню, уже несколько веков, как мне начал смертельно надоедать этот мир. Не терпелось найти тебя, поймать и завершить обряд.
— Тамплиеры знали, что ты колдун?
— Они думали, на мне лежит Божья десница, чужеземец. Да, мы смогли сделать немало. Весьма немало. Тракты стали спокойными, войны угасли, в людях установилось доверие. Никто не возил по дорогам золота. Немалая его часть хранилась у меня, а смертные обходились лишь расписками. Но я заметил, что здешние люди словно отравлены злобой. Чем лучше им жилось от моих трудов, тем сильнее они меня ненавидели. Тогда я решил отвернуться от них, стать отшельником. Я забрал накопившееся золото и ушел искать уединения. Моих же сподвижников, отдававших черни душу и сердце, вскоре та самая чернь схватила и подвергла пыткам, после чего придала публичной смерти.
— И где же ты нашел уединение, Аркаим? — История чародея не на шутку заинтересовала Середина.
— Здесь, чужеземец. Здешние горы так сильно напоминают мои родные места, здешние скалы и ущелья, здешнее солнце и ветра. Даже дожди в этих местах такие же, как у меня. Я пришел сюда и понял, что хочу остаться. Обрести здесь покой и уединение.
— Смертные не мешали? — ехидно поинтересовался Олег.
— Еще как мешали! — пожаловался колдун. — Жизнь здесь напоминала паучью нору! Все постоянно бегали, кого-то убивали, грабили, завоевывали, освобождали, покоряли… Лет через десять мне это надоело и я вмешался в бедлам, чтобы покончить с ним раз и навсегда.
— Успешно?
— Разумеется! Я собрал здесь, возле своего замка в Брюннене, старост трех ближних кантонов, явил им чудо и сказал, что Божьим промыслом на них ложится долг оберегать родные земли от иноземной власти. Они лишь обязаны опрыскиваться перед битвами святой водой, взятой из здешнего озера. Ну, а на воды я наложил обычное заклятие неуязвимости.
— Ах, вот оно что! — откинулся на спинку дивана Середин.
— Да, это было весело, — хмыкнул чародей. — Первый раз смертные пошли в сечу со страхом и молитвой. Потом без страха. Потом без молитвы. А потом настолько преисполнились нахальства, что кидались в битвы даже без доспехов!
— И всегда побеждали, — закончил за него ведун. — Странно, что они не захотели покорить весь мир.
— Они захотели, — кивнул Аркаим. — Конечно же, захотели! Разве способны смертные устоять перед подобным соблазном? Я предвидел это в первый же день. А посему мое заклятие начитано таким образом, что теряет силу, едва армия уходит дальше ста верст от моего замка. Пару раз здешние доблестные пахари сходили в не такие уж дальние страны, умылись кровью и поняли, что им и здесь хорошо. Они провозгласили вечный нейтралитет, поклявшись более ни на кого не нападать и потребовав ответных клятв от соседей. Несколько раз тут были стычки, но храбрые горцы доказали, что умеют стоять до конца и всяческие покорители наконец-то отстали от моего союза и моего замка.
— Мудро, — признал Олег. — Ты и вправду прирожденный правитель. А что за история с монетой?
— Монета… — мечтательно закатил глаза колдун. — Я придумал это еще двести лет назад. Я видел твой несчастный змеевик несколько раз, когда ты то клал, то вынимал что-то из своей неуклюжей сумки. Я знал, что такие безделушки дикари из южных земель используют вместо денег. Два века назад, когда начали сбываться некоторые из твоих предсказаний, я понял: близится час моего триумфа. Скоро ты появишься. Вот тогда я и стал скупать эти монеты по совершенно глупой, баснословной цене, а за имя твоей невольницы сулил и вовсе бессмертие. Те, кто меня знал, понимали: я могу выполнить такое обещание.
— А смысл?
— За такие деньги смертные готовы на любые мерзости. Змеевик бы нашли обязательно. Украли, выманили, купили, обманули — но обязательно привезли бы его ко мне. Стоит тебе хоть раз достать эту монету на свет — и она обязательно найдет путь к пятидесяти тысячам франков. Уж я, узнав о твоем появлении, тебя бы после этого не упустил. А имя… Имя стало приманкой. Разве ты смог бы удержаться, чужеземец, и не посмотреть, кого интересует девушка с разноцветными глазами? И вот ты здесь! Мне пришлось заплатить за полторы сотни ненужных согдианских змеевиков, но зато тот единственный, что валялся в твоей сумке, в конце концов привел тебя в мой дом.
— Да, я здесь, — согласился ведун. — Твой капкан сработал безупречно. Что ты собираешься делать теперь?
— Ничего.
— Как ничего?
— Совсем ничего.
Чародей наклонился к журнальному столику, взял с нижней полки небольшой кейс, обитый черной кожей. Открыл. Внутри лежали пачки коричневых банкнот с цифрами «200» и портретом какого-то необычайно грустного пожилого человека, стриженного под «ежик» и потому похожего на уголовника.
— Что это?
— Пятьдесят тысяч купюрами по сто и двести франков. Я привык держать свое слово. Забирай их и уезжай отсюда, пока я не передумал.
— И что ты хочешь взамен?
— Я просто хочу, чтобы ты уехал.
— Не понимаю… — покачал головой Середин.
— Странно, — вздохнул Аркаим. — Хотя, ты ведь смертный. Тебе не понять, насколько скучна жизнь. Скучна особенно для того, кто не испытывает ни голода, ни жажды, кого не влечет к женщинам. Кому успели надоесть и власть и победы. Открыть врата Итшахра, встретиться с мертвыми, со своими предками и друзьями, изведать абсолютной, божественной власти — вот чего мне хотелось многие века…
— Что же тебя остановило?
— Последние полвека человечество изменилось. Из мира служения оно шагнуло в мир развлечений. Все эти компьютеры, викторины, аттракционы, стимуляторы, симуляторы… Смертные придумали себе столько веселья, что сами начали забывать о простых плотских утехах. А я… Я только теперь начал получать удовольствие от жизни. Давно забытое удовольствие. Если врата Итшахра откроются, если миры соединятся — я лишусь всех развлечений. И простых, и сложных, и тем более тех, что уже придумали хитрые смертные, но еще не успели воплотить. Не уверен, что даже абсолютная божественная власть сравнится с добротным авиасимулятором. Сидеть и повелевать, повелевать и сидеть. Трон, зал, холодная стража, послушные рабы… И ни одного телевизора. Скажи, чужеземец, что лучше иметь: сотню послушных рабов, которых ты можешь казнить, пороть и прощать, — или всего лишь одну русскую горку с «мертвыми петлями», тоннелями и бассейном?
— Не знаю, — покачал головой ведун.
— Знаешь, — уверенно кивнул чародей. — Знаешь, но боишься сказать это вслух. Ведь у тебя никогда не было ста послушных рабов.
Аркаим встал, отошел к окну:
— Ты смотри, уже полдень. Как бежит время! Я бы пригласил тебя на обед… Но я ничего не ем, а посещение казармы вряд ли покажется тебе торжественным приемом.
— Пожалуй, мне пора, — поднялся и Середин. — Странно, но я почему-то больше не испытываю к тебе ненависти.
— Ничего странного. Ведь мы теперь на одной стороне. Мы оба хотим спасти мир. Прощай, чужеземец. Хотя… Почему прощай? Если тебе понадобится помощь, то знай: здесь у тебя есть надежный друг. Я не стану тебя провожать, ученики этого не поймут. Спускайся на лифте вниз, тебя никто не задержит. Твое оружие оставлено у ворот.
— Что же, — взял кейс Олег. — И ты прощай, законный правитель Каима.
В душе Середина засело-таки некоторое подозрение, что что-то тут не так: очень уж просто чародей отказался от своих планов, слишком легко простил обман и подозрительно добродушно прошла их беседа — однако никто не попытался напасть на ведуна во дворе, привратник безропотно вернул пояс и распахнул дверь. Не обнаружилось засады и в дубраве перед замком.
— Может, и правда изменился Аркаим? — пожал плечами Середин, усаживаясь в машину. — Для человека, просидевшего на троне около трех тысяч лет, компьютерная игрушка и вправду может показаться интереснее абсолютной власти. К тому же… Это я разговаривал с Любоводом всего месяц назад, обсуждал с ним планы, вспоминал его невесту. Для Аркаима же прошло одиннадцать столетий. Какая может быть месть, ненависть, злоба после такого срока? Для него это было так давно… Странно, что он вообще помнит.
Он завел «Гольф» и покатился к шоссе.
Номер в гостинице оказался пуст. Похоже, Роксалана отправилась гулять по поселку или загорать у озера.
— Облака, наверно, разгоняет, — усмехнулся Олег. — Надеюсь, не обиделась. Хотя, она все равно ждала совсем другого. Я сам другого ожидал. Вот тебе и «битва великих магов».
Он вытащил из кейса несколько банкнот, переложил в карман, после чего запихал портфельчик в боковой отсек своей сумки. Посмотрел на часы:
— Время-то обеденное. Может, заглянет все-таки в гостиницу? Раз вещи не забрала, значит, собиралась вернуться. Не сбежала, задравши хвост.
Он пихнул сумку обратно под кровать, после чего упал на застеленную постель. Поворочался, устраиваясь удобнее, вытащил из-под покрывала подушку, подложил под голову. Краем глаза увидел, как открывается дверь. Воображение тут же нарисовало образ Роксаланы в парчовом платье с триарой на голове. Вращаясь и вскидывая ножки, подобно балерине, она летела с облака на облако, порхала подобно бабочке, воздушная, невесомая…
— This room isn't your![70]
Он пришел в себя от грубого толчка. Коридорная, окатив ведуна злым и резким, как ушат холодной воды, взглядом, выдернула подушку, сунула обратно под покрывало и зло ткнула пальцем в направлении двери, продолжая ругаться на разных языках.
— Что за наваждение? — Приходя в себя, Олег тряхнул головой, поднялся, борясь со слабостью, добрел до ванной и сунул голову под кран с холодной головой. Стало немного легче. — Что за пакость со мной случилась?
Он вернулся в комнату, вытащил из-под покрывала подушку. Коридорная что-то взвизгнула и убежала, Олег же остался крутить четырехухое приспособление для сна. «Понюхать? Как бы снова не вырубиться. Смотреть-то все равно бесполезно. Кошку, что ли, поймать?»
Коридорная, продолжая недовольно трындеть, вернулась с крепким пареньком лет двадцати. Не то чтобы особо внушительным — но с характерным боксерским носом. Мальчишка без лишних разговоров схватил Олега за шиворот рубашки. Ведун сделал шаг вперед, наклоняясь и разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Уронил подушку и взмахнул руками слева направо, ловя запястье и локоть боксера, одновременно уходя всем корпусом в обратную сторону. Бедолага и понять не успел, как оказался в захвате с вывернутой рукой. Середин опустился на колени и без лишней жестокости уложил вышибалу лицом в подушку. Коридорная опять ринулась с визгами наутек, а паренек уже через полминуты обмяк. Олег отпустил руку — она расслабленно ударилась об пол. Боксер безмятежно спал.
В голове словно щелкнул переключатель — все последние события представились в новом свете.
«Приходите послезавтра», — вспомнил он. За двое суток в такой крохотной деревне даже ленивый без труда узнает, где и с кем живет приезжий турист, найдет способ проникнуть в номер и капнуть на подушку любым медицинским препаратом, вызывающим потерю сознания. Аркаим знал, что без жестокой драки девушку Олег не отдаст и решил не устраивать шума. Правда, подушка оказалась одна на двоих — но это не особо мешало планам колдуна. «Отключится» Олег — не сможет сопротивляться. Достанется препарат девушке — колдун заговорит Середину зубы, а сонную жертву тем временем заберут в замок. «Выключатся» оба — вообще никаких хлопот. Игра пошла по второму варианту.
— Ах, Аркаим, колдовская морда… — прикусил губу Середин. — Думает, в замке он в безопасности? Думает, в чужой стране я ничего не смогу сделать? Ну, я ему устрою тихую мирную жизнь. Видать, забыл, паразит, чему сам же меня и научил.
Привычным движением он опоясался, сбежал вниз по лестнице, подскочил к стойке портье:
— Тут по-русски кто-нибудь понимает? А по-английски? — Негр за стойкой смотрел на него с полным недоумением, словно на автомат с газировкой, начавший вдруг торговать старым советским «Беломором». — Понятно…
Он выскочил на улицу, перебежал дорогу, толкнул дверь в лавку:
— Кто тут русский? — Девица за стойкой испуганно подпрыгнула и откинулась к заставленному пивом холодильнику. — А-а, значит, понимаешь? Ты не видела, сегодня из гостиницы сонную девушку не выносили?
— Парле ву франсе? — прошептала девушка посиневшими губами.
— Кончай прикидываться, знаю, что понимаешь. — Он выхватил косарь и воткнул в пластиковую панель прилавка. — Ясно выражаюсь?
— Ви что-то хотите ограбить?
— Хотя, фиг с этим, сам знаю, куда повезли. Ну-ка, скажи, у вас тут кладбище есть?
— Ви должны купить, но касса не откроется.
— Какая касса? Ты ненормальная? Кладбище где?
— Я… Я не хочу… — судорожно сглотнула вконец посиневшая девица. — На кладбище…
— Я сам съезжу. Где оно? — Олег выдернул клинок и вернул его в ножны.
— Ви купить или ограбить?
— Я хочу знать, где у вас в деревне находится кладбище. Парле? Кладбище, кладбище. Ну, где кресты стоят, — Олег сложил перед собой пальцы. — Где покойники лежат, — он чиркнул себе большим пальцем по горлу.
— Ich habe geverstehen[71]… — Белая, как призрак, продавщица ударила по кнопкам и принялась вынимать деньги из выскочившего ящика.
— Вот, дура, — выдохнул ведун. — Не нужны мне твои деньги, у меня своих навалом!
Он вытащил из кармана двухсотфранковую банкноту, встряхнул, растянул и показал девушке.
— Мне нужно кладбище! Ну, похороны, гроб, поминки… Ну, где едят. Ферштейн? Ну, вот шоколад — это еда. На поминках тоже едят. А до этого устраивают похороны.
— А-а-а! — Продавщица облегченно вздохнула, выпрямилась, широко перекрестилась. Щеки и губы стали розоветь прямо на глазах. — Mein Gott! Похорони! Шоколат!
Она забрала у него банкноту, просеменила в глубину лавки, но уже через минуту вернулась с большой, полметра на полметра, явно очень тяжелой коробкой:
— Шоколат! Bitte.
— А похороны? — с надеждой спросил Середин.
— Ja, ja! Bitte schön![72]
Она привстала, и комментируя непонятную речь жестами, принялась показывать: налево, направо, прямо, прямо… Из потока слов Олег выхватил только одно: «кирхе», кивнул:
— Спасибо.
Он повернулся было к двери, но девушка забеспокоилась:
— Шоколат, шоколат!
Она обежала прилавок, подхватила коробку и пошла следом.
— Не нужно, — попытался остановить ее Олег.
— Ja, ja! — заулыбалась продавщица. — Шоколат, похорони.
— Вот, леший!
Ведун сплюнул, забрал коробку, донес до гостиничной парковки, открыл «Гольф», сунул шоколад в багажник, сам плюхнулся за руль, но тут же вскочил: ножны сабли уперлись в порог, а рукоять врезалась под ребра. Он снял пояс, кинул на заднее сиденье.
— Ладно, сейчас найдем. Если на кладбище есть какая-то «кирхе», то ее должно быть видно с любого возвышения. Никуда не денется, найду.
Он развернулся, неторопливо покатился вперед. Сперва попытался выполнить указания «налево, направо, прямо, прямо», очень быстро заблудился и решительно нажал на газ, уносясь в сторону трехгорбой горы. Самые дальние жилые домики возвышались над селением почти на полкилометра, так что Олег просто развернулся, окинул окрестности внимательным взглядом и покатился обратно — к черному шпилю с золотым крестом.
Теперь, когда он знал, куда ехать, ведун сам удивлялся тому, что не заметил этого места раньше. Кроны старых деревьев сплетались в одну широкую зеленую крышу, из этого живого шелестящего облака вверх вырывался шпиль часовни. Высокая каменная ограда с острыми железными штырями на столбах, распахнутые металлические ворота…
Бросив машину с ключами в замке зажигания, ведун кинулся к отдыхающим в прохладной тени крестам… И замедлил шаг, поняв, что проиграл.
Кресты, кресты, кресты… Христианское кладбище. Христиане кладут своих мертвых в освященную землю. Это место, где владычествует магия распятого бога. Его слово, его сила, энергетика многих тысяч людей, искренне желающих покоя всем, кто погребен под этими камнями. С такой силой Середин управиться не мог.
Завизжали за спиной тормоза, хлопнули дверцы. К Олегу подступили двое полицейских в рубашках с коротким рукавом. Они удерживали правые ладони на рукоятях спрятанных в кобуры пистолетов, левые предупреждающе вытягивали вперед. При этом стражи порядка что-то долго, но непонятно говорили. Они подкрались, взяли Середина под локти. Молодой человек не сопротивлялся. Им овладела полная апатия. Мысль билась в голове в поисках решения — но никак не могла его найти.
Когда его уже усаживали в машину, ведун вспомнил про «Гольф», указал на него полицейским. Те поняли, один пересел в «немца».

* * *

Местное отделение правопорядка выглядело предельно современно. Пластиковые стены, пластиковые полы, пластиковые, в мелкую дырочку, потолки, толстые стеклопакеты в половину стены, наглухо закрытые пластиковыми жалюзи. Зал размером с баскетбольный был разделен на несколько частей пластиковыми прозрачными перегородками, тоже завешанными жалюзи; в каждой секции стояло по четыре-пять столов с компьютерами. По ногам откуда-то дул леденящий ветер. Видимо, работал кондиционер.
— Вы тут часто простужаетесь? — поинтересовался ведун, усаживаясь перед одним из столов.
— Wo ist? — переспросил один из полицейских.
— Плохо у вас тут с медициной, — сказал Середин. — Кстати, про такую штуку, как гипсокартон, вы никогда не слышали? Ставить стены из подобного пластика, а потом вешать занавески совсем не обязательно. В мире существуют много непрозрачных стройматериалов.
— Ja, ja, — согласно кивнул полицейский. — Funf minuten bitte.[73]
Его надолго оставили одного. Олег сидел, оглядывался, гадал над тем, что происходит, и пытался придумать, как же теперь перехитрить древнего Аркаима. В голове было пусто, как в турецком барабане. Чужая земля, чужие нравы, чужие правила…
«И кто только придумал мертвых в освященную землю класть? Хотя, пожалуй, я догадываюсь, кто…»
— Вы русский, молодой человек? — Рядом с молодым подтянутым полицейским стоял полноватый мужчина в белых брюках, в белых ботинках, белой рубашке и в светло-сером пиджаке.
— Да, само собой, — подтвердил Середин.
— Тогда я на некоторое время побуду вашим переводчиком. — Мужчина говорил чисто и уверенно, без всякого акцента. — Вы желаете позвонить своему адвокату, или предоставите право выбрать вам защитника департаменту юстиции?
— Зачем мне защитник?
— Как я понял, — повернул голову к офицеру мужчина, — на вас поступила жалоба в избиении охранника гостиницы «Альфа». Лейтенант хотел бы допросить вас по этому вопросу.
— Я, конечно, не юрист, — улыбнулся Олег, — но мне всегда казалось, что для начала всяких судебных процедур необходима какая-то бумажка. Ну, хотя бы медицинское заключение о нанесенных травмах. Покажете?
Переводчик обернулся к офицеру, они о чем-то поговорили, полицейский кивнул и принялся что-то медленно излагать, тщательно проговаривая слова.
— Поступил телефонный звонок о нападении, — начал пересказывать мужчина. — Приехавший наряд обнаружил охранника в бессознательном состоянии.
— То есть, он ни на что не жаловался? — переспросил Середин.
— Пострадавший был без сознания! Горничная утверждает, что вы находились в комнате в отсутствие хозяйки.
— Хозяйка жаловалась? — уточнил Олег.
— Нет, от хозяйки номера жалоб пока не поступало…
— Подождите, — мотнул головой ведун. — Ничего не понимаю. От хозяйки номера жалоб нет, от пострадавшего жалоб нет, медицинского заключения о травмах нет… Меня в чем-то обвиняют или нет? Покажите бумажку. На основании чего вы меня сюда привезли?
Переводчик с полицейским опять засовещались. После трехминутных переговоров мужчина попытался возобновить беседу:
— Горничная заявила, что вы находились в номере без ведома его владелицы.
— Горничная — это пострадавшая?
— Нет.
— А кто пострадавший? К вам поступило заявление или вы так, от нечего делать с туриста взятку вымогаете?
Переводчик хмыкнул, отвел полицейского в сторону. Они поговорили минут пять, после чего офицер шустро убежал, но почти сразу вернулся с довольным выражением лица. Следом две девушки в форме несли злополучную коробку шоколада и серединский поясной набор. Лейтенант кивком указал на стол — сюда, дескать, ставьте, — после чего положил перед Олегом тонкий, полупрозрачный бланк, заполненный мелким красивым почерком.
— У вас в машине изъят вот этот ремень с мечом и двумя ножами, а также сумка с незарегистрированными препаратами, — прокомментировал переводчик.
— Скажите, сэр, — кашлянул Олег. — В Швейцарии ведь не запрещено хранение ножей и использование натурального травяного чая для личных нужд?
— Чай — это листики на индийских кустах? — уточнил дядька в белом.
— Нет, — мотнул головой ведун. — Обычные полевые травы, животный жир, корешки. Ну, все то, что заваривают кипятком, если не нравятся «листики на индийских кустах».
— Кажется, я понял, — закивал мужик, но тут вмешался офицер и горячо заговорил, тыкая пальцем в бланк. Переводчик зачастил: — У нас мирный городок, в нем уже пять лет не случалось тяжких преступлений, и мы не допустим, чтобы кто-то ходил по улицам с мечом на ремне, как средневековый дикарь!
— Это написано здесь? — на всякий случай уточнил Олег у переводчика. Тот взял бланк, просмотрел, утвердительно дернул головой. — А кого обвиняют в ношении меча?
Переводчик вскинул брови, скосил глаза на лейтенанта.
— Если ножи и сабля найдены в машине, принадлежащей фирме проката и сданной в аренду леди Роксалане, — кого обвиняют в их ношении?
— Как вы оказались в машине?
— У вас есть заявление об ее угоне? Нет? Тогда не ваше дело.
— Что находится в коробке?
— Скажите, сэр, а хранение шоколада в Швейцарии законом не запрещено? — ухмыльнулся Середин.
— Шоколад, — повернувшись, развел руками переводчик.
Офицер побагровел так, что Олег искренне за него испугался: эдак недолго и в больницу загреметь. А то и прямо в морг.
«Морг! — словно кипятком обожгло Середина с головы до пят. — Там нет освященной земли!»
— Что с вами, молодой человек? — испугался переводчик. — Вы побледнели. Вам плохо?
Лейтенант, косясь на задержанного, торопливо содрал верхний край картонки, заглянул в коробку, выковырял несколько плиток:
— Schokolade!
— Морг! — приподнялся ведун. — Мне нужно в морг. Здешний наверняка маленький… В морг Люцерна!
— Я опять не понимаю, — покачал головой мужчина.
— Роксалана! Девушка, которая снимала номер, брала машину, с которой я встречался… Она пропала. Я уверен, что она находится в морге Люцерна.
Офицер похлопал переводчика по плечу, что-то сказал.
— Лейтенант уведомляет вас, что намерен задержать шоколад и травы для проведения экспертизы…
— Скажите ему про труп! — ткнул пальцем в грудь переводчика Олег.
Тот повернулся к полицейскому. Офицер выслушал, кивнул, отошел.
— Он узнает, есть ли в Люцерне неопознанные трупы, — пояснил мужик.
— Курорт на озере? — хмыкнул Середин. — Да у вас по три утопленника в день должно вылавливаться.
— Вы преувеличиваете.
Офицер влетел в комнату трусцой, навис над задержанным и резко выдохнул в лицо несколько фраз.
— Вы готовы признаться в убийстве? — наклонившись над столом, спросил сбоку переводчик.
— Как я могу признаться, если не знаю причины смерти?
Полицейский рыкнул, дядька кашлянул:
— Так вы дадите признание или нет?
— Отвезите меня в морг, — попросил ведун. — Отвезите. А уж там я соглашусь на что угодно.
Лейтенант встрепенулся, забегал.
— Что вы затеяли, молодой человек? — тихо спросил мужчина. — Хотите получить пожизненное? Теперь вас так просто не отпустят.
— Ничего, как-нибудь выкручусь, — тряхнул головой Олег. — Просто самому мне его никогда в жизни у вас не отыскать.
Почуяв возможную удачу, полицейский офицер шевелился быстро. Уже через несколько минут Олега вывели из участка, посадили в крохотный «Опель», размерами еще меньше «Гольфа». Лейтенант, грозно поглядывая на Середина, сел сзади рядом с задержанным, переводчик занял место возле водителя. «Опель» коротко вякнул сиреной, откатился от главного входа — и смолк. Дальше машина помчалась и без проблесковых огней, и без звука.
Впрочем, в Швейцарии — все рядом. Даже без сирены они добрались до Люцерна меньше, чем за полчаса, перемахнули мост, выкатились за пределы старого города и попали в места, мало отличимые от российских спальных районов. Машина описала широкую дугу по четырехполосной трассе, вернулась к городу заметно ниже по течению от исторической застройки и остановилась возле четырехэтажного кирпичного здания.
Лейтенант достал наручники, пристегнул свое левое запястье к правой руке ведуна, предупредительно покачал пальцем у Олега перед носом, первым выбрался наружу и повел свою жертву и надежду на повышение ко входу. Переводчик засеменил следом.
За парадной дверью находилась вахта с большими зеркалами и вертушками — однако охранник читал газету, не обращая на посетителей никакого внимания. Офицер свернул в коридор направо, быстрым шагом дошел до конца, толкнул дверь на лестницу, спустился вниз. Здесь пахло чем-то сладким, по отделанным синей плиткой коридорам гулял неприятный холодок. Лейтенант поддернул руку с наручником, отсчитал третью дверь, вошел внутрь.
Белая кафельная плитка, на полу — несколько закрытых железными решетками стоков. Одна стена занята длинным железным шкафом. Сплошные дверцы, похожие на дверцы от газовой плиты, метров десяти, от стены до стены, в три ряда. Еще в помещении имелось четыре железных стола, но три из них оставались пустыми. На четвертом лежал накрытый до пояса клеенкой мужчина с большими залысинами и горбатым грузинским носом, поперек его груди тянулась рана, зашитая размашистыми грубыми стежками. Очень похожий на покойника швейцарец, только живой и одетый в халат, стоял рядом, держа в одной руке скальпель, а в другой — небольшой плеер с наушниками.
Лейтенант подтащил Олега к патологоанатому, показал врачу какие-то корочки, торопливо заговорил. Ведун же склонился над мертвецом.
— Вы закончили, доктор? — поинтересовался он.
— Alles? — выдохнул от двери запыхавшийся переводчик.
— Ja, — кивнул медик.
— Это хорошо, — вздохнул Олег.
Помнится, великий мудрый Аркаим использовал для этого обряда порошок. Но чародей однажды проговорился, что без порошка слуги станут заметно слабее и медлительнее. Это, конечно, плохо. Но они все равно встанут! У Середина не было выбора. Лучше иметь слабых воинов, нежели никаких. Он простер левую руку над телом и с заученными интонациями, то повышая, то понижая голос, выплескивая в ладонь всю силу, что успел скопить в последние дни, произнес:
— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! — Тут нужно было помолчать четыре удара сердца и продолжить: — Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! А-ата-хи!!!
— На каком языке вы начали изъясняться, молодой человек? — поинтересовался издалека переводчик.
— На том, который рано или поздно начинают понимать все, — подмигнул ему Середин и коротко приказал: — Вставай!
Мертвец сел на столе, спустил ноги на пол, поднялся во весь рост. Переводчик поперхнулся, прыгнул на пару шагов назад, выскочил за дверь. Его топот в несколько секунд затих в глубине коридора. Лейтенант мяукнул и тоже попятился, насколько позволял наручник. Когда цепочка натянулась, он опять мявкнул, трясущейся рукой нашарил в кармане ключ, освободил Олега от браслета, попятился, пока не уперся спиной в стену, ойкнул, закрыл глаза и сполз на пол.
— Открой все дверцы и вынь мертвых, — приказал первому из своих будущих воинов ведун.
Обнаженный мужчина тут же двинулся вдоль железного шкафа, дергая ручки и выдвигая ящики. Некоторые оказывались пустыми, но на большинстве все же лежали прикрытые простынями тела.
— К-какой инт-тересный о-опыт, — вполне по-русски прозаикался врач, захлопал себя по карманам, вытащил пачку сигарет и дрожащими руками закурил. — Н-не возражаете?
— Да пожалуйста, пожалуйста.
— А-а… А ведь у него сердца нет, — указал на мертвеца доктор. — И-и-и почки. Д-донорский орган.
— Это ничего, — успокоил его Середин. — Мы обойдемся.
— Й-йа вижу, — глубоко затянулся медик. — К-как интересно.
Все дверцы наконец оказались открыты. Ведун вышел на середину комнаты, простер руку и снова произнес священные слова Итшахра, повелителя мира мертвых, переносящие силу мира вечности в мир света. Повинуясь его словам, мертвецы обретали способность двигаться, слезали со своих мест и выстраивались поперек комнаты: мужчины и женщины, в большинстве выглядевшие на шестьдесят-семьдесят лет, хотя среди них оказалось трое спортивного вида парней, две девушки и еще несколько людей среднего возраста. Обнаженные, но не ведающие ни стыда, ни страха, ни боли, ни усталости, послушные и невозмутимые. Идеальные воины… Хотя пока что безоружные.
— П-плохо быть п-патологоанатом. — Выбросив первую сигарету, медик тут же затянулся второй. — П-понимаю, щ-що бред… А не страшно…
— Вы не подскажете, здесь есть поблизости хозяйственный магазин? — подошел ближе к нему Середин.
— Ка-а-а-канечно, — зажевал фильтр сигареты врач. — От у-угла корпуса улица идет. В-в конце будет магазин. О-очень хороший. С-саженцы я брал. П-п-прекрасные саженцы.
— Спасибо, — кивнул Олег.
— А-а-а у этой метастазы, — указал на кого-то врач. — М-много. Как думаете, м-мне поверят?
— Никто, — отрицательно покачал головой ведун. — Извините, мне пора.
Наверх он поднялся в середине строя мертвецов, вместе с ними прошагал по коридору, через вертушку вышел наружу. Люди провожали толпу голых мертвецов шальными взглядами, но никто почему-то и слова не произнес. Даже уронивший газету охранник. Точно так же, без приключений — если не считать разбегающихся прохожих, конечно, — ведун обогнул кирпичное здание и добрел до конца улицы.
— Заходите внутрь, — приказал он мертвецам возле магазина садово-огородного инвентаря. — Берите топоры и вилы.
Он шагнул в дверь одним из первых, успокоил продавцов, милых шестидесятилетних старикашек в сине-зеленой робе:
— Не беспокойтесь, я за все заплачу.
Те согласно заулыбались, но моментально выпрыгнули из магазина, едва внутрь вошел последний из мертвецов. Олег пожал плечами, прошелся по залу, заставленному горшками, цветами, стремянками, садовыми столами и прочими красивыми и нужными вещами. Его внимание привлекла раздвижная алюминиевая лестница. Длинная, метров шести в сложенном виде и всех двенадцати — в развернутом.
— Стой, — хлопнул он по плечу одну из девушек. — Ты и ты: заберете ее с собой.
Остальные его воины шарили по полкам, сметая топоры, колуны и топорики, разобрали насаженные на древки вилы. Хватали — и тут же замирали. Выполнив приказ, они не знали, что делать дальше. Олег забрался на прилавок, через головы зевак выглядывая на улицу. Вроде, там было спокойно. Войска никто не вызывал, полиция подходы не блокировала. Вот только десятка три горожан столпились, прижимаясь лицами к витринам. Некоторые даже снимали происходящее внутри на камеры сотовых телефонов.
— Ладно, понадеемся на удачу. Слушать меня всем! Вперед!
Толпа на улице прыснула по сторонам, пара проезжавших мимо автомобилей затормозили с визгом истирающихся покрышек — воины Середина выбрались на воздух и решительно двинулись к реке. К марширующим с вилами и топорами мертвецам никто не приближался, но число зевак, наблюдавших с расстояния трехсот метров, росло с каждой минутой.
— Наконец-то! — На третьем перекрестке увидел Олег то, что нужно. — Становись поперек дороги!
Высокий, сверкающий стеклом автобус мягко затормозил всего в двух шагах перед загораживающими дорогу людьми. Водитель открыл дверь, вышел. Дотронулся пальцем до одной из неподвижных теток, перевел взгляд на Олега:
— Das Geheim Kamera?[74]
Тот улыбнулся, кивнул, махнул на свой отряд рукой:
— Садитесь!
Вооруженная садовым инвентарем толпа обнаженных существ с ввалившимися глазами, грубо зашитыми животами и грудинами, со швами на лбах и шеях полезла внутрь. Туристы откликнулись истеричным воем. Задняя дверца распахнулась, живые пассажиры посыпались наружу.
— Лестницу положите на пол! — приказал ведун. — Закройте заднюю дверь!
Он отстранил водителя, забрался за руль, как можно дружелюбнее улыбнулся бедолаге:
— Все будет хорошо, — и отпустил стояночный тормоз.
Вот теперь и вправду появился шанс благополучно провернуть всю эту отчаянную авантюру. Меньше часа отделяло его от замка Аркаима. За такое время власти вряд ли успеют организовать что-то серьезное, собрать большие силы. А с мелкими он уж как-нибудь справится. Нужно только заскочить в участок и забрать свое оружие. Не голыми же руками с колдуном драться!
Автобус промчался через мост, выкатился на шоссе, ведущее через долину к Брюннену. Услышав снаружи противное жужжание, Олег наклонился и увидел сверху, чуть впереди, небольшой вертолетик, похожий формой на каплю воды и такой же блестящий. Машинка повернулась боком, в открытой дверце стал виден парень с телекамерой.
— Так всегда, — пробормотал Олег. — Полиции не дождешься, «скорой» нет, а журналисты неизменно тут как тут. Когда только успевают?
В его ситуации соблюдать правила не имело никакого смысла и он давил на газ до полика, мчась по осевой линии на скорости за сто пятьдесят километров. Такими темпами путь до маленького курортного поселка занял меньше десяти минут. Однако к тому моменту, когда Середин влетел на площадку перед полицейским участком, в небе болталось уже три вертолета.
— Берите топоры, вилы, — заглушил Олег мотор, — и вперед, входите в тот дом, становитесь возле окон. Убивайте всех, кто станет мешать.
Сопротивляться ожившим мертвецам не рискнул никто. Когда ведун вошел вслед за своими воинами, пяток полицейских сбились в кучку у дальней стены, даже не помышляя взяться за оружие. Олег остановился в дверях, кашлянул:
— Никто не знает, где мои вещи?
Стражи порядка не знали. Или вообще не поняли вопрос. Середин подошел к столу, на котором стояла коробка с шоколадом, выдернул одну из плиток, разорвал, откусил изрядный кусок, стал по очереди вытягивать ящики. Ремень с саблей оказался в среднем. Олег опоясался, откусил еще шоколада — он только сейчас начал понимать, насколько голоден.
— Э-э, зря, что ли, покупал? — Он сграбастал всю коробку, вышел первым и крикнул через плечо: — Все немедленно в автобус!
Развернувшись в три приема, ведун выехал на дорогу, направился к озеру и начал разгоняться по ведущему к Андермату шоссе. Следом деловито жужжали пять вертолетов. Полицейских среди них не было ни одного.
По ущелью низко сидящий автобус прополз с изрядным трудом, то и дело цепляясь брюхом за камни. Однако не подвел, дотянул до самой дубравы и уперся «мордой» в крайнее дерево. Молодой человек открыл дверь, сбежал по ступеням на землю, глянул сквозь качающиеся ветви на замок. Крепость колдуна выглядела тихой и спокойной, не ожидающей никакой опасности.
— Топоры и вилы с собой, — скомандовал Олег. — Ты и ты, стой здесь, остальные за мной.
Он огляделся, выбрал полутораметровый в диаметре валун, указал на него:
— Становитесь вокруг! Поднимайте!
Мертвецы выполнили приказ, упираясь в шершавую поверхность кулаками с зажатым в них оружием и свободными ладонями. Неудобства и боли они, к счастью, не знали. Камни вокруг заскрежетали, выворачиваемые из своих привычных мест, зашипел осыпающийся песок. Валун поддался силе трех десятков рук, поднялся над землей.
— Бегите к замку и ударьте камнем в ворота, — холодно приказал Середин. — Входите внутрь и убивайте всех, кого встретите на своем пути. Вы — бегите за ними. Если дверь в дом будет закрыта, поднимите этот же камень и проломите. Убивайте всех, кого встретите! Вперед, вперед!
Мертвые воины помчались к замку. Когда до ворот оставалось метров двести — сверху ударили пулеметы, превратив пространство вокруг атакующих в сплошную пелену пыли, высекаемой из слежавшегося камня сотнями и сотнями пуль. Маленькие кусочки свинца рвали обнаженные тела, полосуя спины, пробивая груди и животы, отрывая пальцы, оставляя кровавые метки на руках и ногах. Вот упал с перебитыми ногами один лысый толстяк, вот покатилась с раздробленной ступней старушка с седыми волосами, вот упал кто-то еще. Однако пули были слишком слабым оружием, чтобы сломить напор неживых тел. Потеряв всего четверых бойцов, отряд добежал до замка. Удар полутонного валуна разметал дощатые створки, и воины ведуна хлынули внутрь. Опять послышался стук пулеметов, но теперь действо сместилось внутрь двора.
Середин выждал пару минут, чтобы внимание защитников сосредоточилось на прорвавшемся враге, и повернулся к девушкам, которых оставил возле автобуса:
— Выносите лестницу.
На ровной земле алюминиевый «телескоп» удалось легко растянуть втрое, закрепить секции специальными стопорами.
— Берите с той стороны, — указал ведун, подняв узкий конец и спрятав верхнюю ступеньку под мышку. — Толкайте к стене, пока я не спрыгну, потом лезьте следом.
Девушки не мешкая надавили на лестницу — и Олег понесся вперед. В считанные секунды он промчался от рощи до стены, подпрыгнул, уперся ногами в древнюю кладку, побежал наверх, всем своим весом налегая на перекладину, ловко перемахнул покрытый серым лишайником зубец и спрыгнул внутрь, оказавшись на некотором расстоянии за спиной у пулеметчика. Схватился за саблю.
Стрелок почувствовал опасность, обернулся — но изогнутый клинок уже рубанул его поперек лица. Середин перехватил тяжелое оружие, нажал гашетку, выпуская длинную очередь вдоль стены — там, на углу, еще один послушник Аркаима поливал свинцом двор. Тот попытался перенести огонь, но не успел — одна из пуль вошла ему в плечо, отбросив назад. Ведун развернулся в другую сторону, пригнулся, пытаясь спастись от свистящих над самой головой смертоносных подарков, потом отшвырнул заклинившее почему-то оружие, опять рванул саблю и кинулся в атаку, разбрасывая кроссовками груды мелодично звякающих гильз.
Мужик в шелковой рубахе тоже заорал — но огонь почему-то прекратил. Когда до Середина оставалось шага три, он вскинул пулемет над головой, метнул навстречу. Ведун поднырнул под тяжелую железяку и, катясь по гильзам, снизу вверх уколол его в живот. Аркаимов послушник рухнул — Олег тут же метнулся к его оружию, поставил на толстую балку деревянных перил, нажал гашетку…
— Что за пакость, и этот заело…
Он прыгнул обратно, в угол, прижался спиной к толстой опоре перил. Вокруг сухо щелкали пули — огонь велся из двух чердачных окон и с площадок возле дома, соединяющих строение с горным отрогом. Хоть какая-то польза: пока пулеметчики били по нему, они не могли вести огонь по двору. Авось, покойнички сумеют двери в дом выломать.
Через стену перевалились девушки с похожими шрамами у гортаней и поперек живота, остановились и задрожали от частых попаданий. Олег, пользуясь возможностью, коротко высунулся, глянул вниз. В глубине двора подрагивали шесть тел. Больше никого не было.
— Неужели прорвались? — не поверил своим глазам ведун и помахал рукой девушкам: — Сюда!
Пулеметчики тут же перенесли огонь на него, свинцовый ливень буквально смел разбросанные по полу гильзы к стене.
«Ах, вот оно что! — внезапно сообразил Середин. — Пулеметы не заклинило! Просто кончились патроны…»
Покойницы, покрытые десятками красных дырочек в местах попаданий, остановились рядом.
— Бегом вперед! — указал он на узкий помост, тянущийся вдоль скалы от стены к дому, и метнулся за девушками, прикрываясь их мертвыми телами. Возможно, ему показалось, но пулеметы начали бить экономнее, короткими очередями. Огнестрелы не сабля, их боезапас имеет свойство заканчиваться.
У одной из почивших дам подломились ноги, и она молча полетела с помоста вниз, вторая продолжала наступление, принимая на себя кинжальный огонь работающего почти в упор «ствола». Щелчок — тишина. Олег, скользнув вдоль скалы, прыгнул вперед и обрушился на пулеметчика в тот момент, когда тот заправлял новую ленту. Паренек лет двадцати опрокинулся на спину, но тут же вскочил, выхватил широкий охотничий нож, пригнулся, словно борец перед схваткой. Ведун нарочито медленно уколол его саблей, а когда тот парировал удар своим куцым лезвием, повернул клинок вогнутой стороной к ножу и резко толкнул вперед. Острие вошло под ключицу, но послушник Аркаима взвыл, словно его разрубили пополам, сложился и упал. Добивать притворюшку ведун не стал.
Он переступил через тело, выбрался на карниз, прокрался к затихшему окну, спрятал саблю и полез по черепице вверх. Снова загрохотал пулемет, целый ряд черепицы слева от Олега подпрыгнул и разлетелся коричневым облаком — Середин перекатился через оголившиеся доски, поймал верхний край окна, толкнулся и с размаху впорхнул в проем, врезавшись ногами в какого-то бойца. Тот отлетел к удерживающим крышу столбам, а ведун, не дожидаясь очереди в спину, прыгнул к другому окну, увидел направленный в живот ствол, скользнул вправо вниз. Когда тебя регулярно пытаются проткнуть копьями, привыкаешь двигаться очень быстро.
Кончик ствола окрасился огнем, прыгнул вверх, хотя стрелок явно пытался довернуть его на упавшего врага. Не успел — Середин приподнялся на колено, рубанул снизу вверх поперек живота, резко развернулся. Первый из послушников колдуна уже вскочил и потянулся за оружием. Ведун швырнул в него саблю и упал под стрелка с распоротым животом, перехватывая у того пулемет. Секунда — противник дернулся назад, уклоняясь от сверкнувшего в воздухе клинка, — и Олег успел нажать на спуск первым.
— Есть… — выдохнул он, переживая краткий миг триумфа и спокойствия. Здесь и сейчас ему ничто не угрожало. Ведун подобрал саблю, прислушался. Время от времени где-то в доме звучали выстрелы. — Надо же, целы еще…
Ведун не особо обольщался боеспособностью мертвых воинов. Умеющие только выполнять приказ, не самые быстрые, с находчивостью, близкой к абсолютному нулю, они не имели никаких шансов против умелых бойцов. В том случае, конечно, если последние не побросают в ужасе оружие и не бросятся наутек. Но послушники колдуна вряд ли придут в ступор от бродячего скелета. Так что уничтожение «зомби» — всего лишь вопрос времени.
— Спасибо огнестрелам, — тихо пробормотал Олег. — Они всего лишь дырявят. Древние ратники их бы уже давно мечами на кусочки порубали.
Но свое дело мертвецы сделали — прорвали оборону. Теперь оставалось произвести завершающий укол: убить Аркаима. Того, чьи покои находились всего ниже этажом.
Совсем рядом лихорадочно загрохотал пулемет. Середин, на миг уступив любопытству, выглянул в окно. Там один из вертолетов с большим логотипом «TV» со снижением уходил вниз по ущелью, за вертушкой тянулся дымный след. Видать, приблизился слишком к замку, а народ во время схватки нервный, вот и саданули со страха или от неожиданности.
«И что теперь будет? — подумалось Олегу. — Убийство послушнику „навесят“, или „самообороной“ отделается? Ох, леший, как это кончится? Ведь сейчас не война, вокруг не дикие земли и время совсем не для феодальных свар. А тут — груда трупов по всей округе, стрельба, сбитые вертолеты. Ой, ква, добром это не кончится, совсем не кончится. Да еще я сейчас местную достопримечательность зарежу — старого графа, нумизмата и ценителя новых технологий… Аркаим, кстати, где-то ниже этажом».
Стараясь ступать как можно тише, ведун пошел по засыпанному свежими гильзами чердаку. Где-то должен был быть спуск. Ведь не через куцый же люк они пулеметы и патроны сюда таскали, меняли караульных? Проход должен быть удобным. Вместо лестницы впереди обнаружился большой железный кожух. Сбоку стоял металлический щиток с красной молнией на боку, от него вниз, в железную трубу уходил кабель.
«А вот и лифт, — понял Середин. — Кажется, есть шанс появиться прямо посреди покоев моего древнего приятеля. Неужели тут нет никакого монтажного лаза?»
Он раскидал ногой слежавшиеся опилки с одной стороны, с другой и вскоре действительно обнаружил крышку, пригодную для спуска одного человека. Ведун лег на живот, всунул под люк косарь, нажал на него, заглянул в образовавшуюся щель. Он сразу узнал двери лифта в покоях Аркаима, мягкое ковровое покрытие. А еще увидел двух послушников, замерших перед дверью с короткоствольными автоматами в руках. Неприятно… Пока откроешь люк, пока спрыгнешь…
Ведун раскрыл сумку, выбрал баночку с сон-травой, отсыпал немного на руку, опять отжал люк наверх, сдул порошок в щель, выждал пару секунд, чтобы зелье развеялось, после чего со всей силы рванул крышку на себя, выхватил саблю и с криком:
— Оружие на пол! — спрыгнул вниз.
Тут же развернулся… Покои были пусты.
— Вот, японская сила!
Середин спрятал свое оружие, подобрал автоматы охранников. Вздохнул. Что же, раз основной вариант не прошел, придется действовать по запасному:
— Где находится пленница с разноцветными глазами? — спросил он, пока не окончилось действие зелья. — Показывайте!
Охранники развернулись, вызвали лифт. Через несколько мгновений дверца открылась, они втроем вошли внутрь. Олег встал за спинами послушников и для подстраховки приставил автоматы к их затылкам:
— Только без глупостей. Мне теперь трупом меньше, трупом больше… Больше даже лучше.
Кабинка, судя по нажатой кнопке, спустилась на второй этаж. Здесь они прошли по освещенному редкими лампами дневного света коридору с простенькими дверьми по обе стороны.
— Здесь, — указал на одну из комнат послушник.
— Лечь на пол, лицом вниз, — приказал Середин и ударом ноги вышиб хлипкую створку.
За ней обнаружилась крохотная комнатка с узкой постелью, тумбой и умывальником в углу. Роксалана лежала на полу: рот заклеен скотчем, руки замотаны им же. Из одежды — коротенькая полупрозрачная ночная сорочка и трусики.
— Привет… — кинув один из автоматов на тумбу, Олег вспорол косарем скотч на руках и тут же, одним рывком, сорвал его с губ.
— Да мать твоя женщина! Иголки зеленые! Что здесь творится?! Какого хрена?!
— Тихо! — цыкнул на нее ведун. — А то сейчас упыри набегут, снова в куклу замотают.
— Где я? Что происходит?
— Ты говорила, что любишь приключения? Да? Так вот радуйся. Ты их получила.
— Блин! — Она отерла языком губы. — И что теперь?
— Теперь уносим ноги. Бегом, бегом…
Вниз Олег не сунулся: там послушники наверняка добивали последних мертвецов, собирали раненых, налаживали новую оборону. А вот наверху было пусто. Ведун с девушкой поднялись на лифте в покои Аркаима. Там Середин поставил под люк журнальный столик, они выбрались на чердак, прошли по карнизу и помосту к стене, начали спускаться по лестнице. Роксалана, хотя постоянно и ругалась, но делала это шепотом и не проявила ни малейшего страха перед высотой. За одно это ведун готов был поставить ей памятник.
— Сейчас… — спрыгнул с последних ступеней Олег. — Сперва в рощу, а потом к автобусу…
Над самым ухом загрохотали автоматы, пули выбили перед стеной широкий полукруг:
— Не так быстро! — вышел из ворот замка Аркаим в своей роскошной парчовой мантии и тиаре с горным хрусталем на лбу, окруженный десятком послушников. — Я же говорил, чужеземец, ты совсем одичал. Ныне в ходу совсем другое оружие, нежели в дни нашей былой встречи. Еще один шаг и я прикажу стрелять вам по ногам.
— Ты все равно проиграл, — покачал головой Олег. — Нас снимало двадцать телекамер, сюда мчится полиция. Тебе не удастся нас спрятать.
— Ты совсем забыл, чужеземец, — засмеялся колдун, — что мы стоим на благословенной земле Швейцарии! Здешние законы не менялись с шестнадцатого века. Посему никто из кантонской стражи не имеет права войти в пределы дворянской вотчины. Сейчас этим правом почти никто из древних родов не пользуется, но я, граф Левентинский, пожалуй, никакой полиции сегодня к замку не допущу.
— Может, у вас еще и право первой ночи действует?
— Само собой, — признал чародей. — Жаль только, я не могу этим правом воспользоваться.
— Слушай, Олег, — спустилась на землю Роксалана. — А почему тут все разговаривают по-русски?
— А ты считаешь, это я должен был учить язык своих слуг? — подошел ближе Аркаим, взял ее двумя пальцами за подбородок, повернул лицо в одну сторону, в другую. — Синий и зеленый. Неудивительно, что мои ученики ошиблись. Но ты совсем забыл, чужеземец, что я знаю Урсулу в лицо. Да-а… Как мне хотелось тебя убить… Но осторожность подсказывала, что ты можешь оказаться не так прост, как прикидываешься. И вот — битте. Ты исхитрился подсунуть мне вместо рабыни неведомую девку. Это было разумно, разумно… Но я никак не ожидал, что ты за ней вернешься… Кинуть мне жертву-обманку, а потом вместо того, чтобы сбежать с деньгами, разнести из-за нее половину кантона? Твой изощренный разум превосходит мое понимание… Получается, она тебе дорога? Это хорошо.
— Убери лапы, старый козел! — отбила его руку девушка.
И тут же получила звонкую оплеуху.
— Чужеземца — в кандалы, бунтарку — на крюк, — распорядился Аркаим. — И уберите останки! Журналисты — не полиция. Их не остановят никакие законы. Нужно придумать правдоподобное объяснение всему этому бедламу.
Кандалами оказались наручники, которые продели в старую цепь, вмурованную в подвальную стену. Крюк — наручниками, надетыми на вмурованный в стену крюк. Роксалана очутилась в таком положении, что большая часть ее веса приходилась на запястья, до пола она доставала только кончиками пальцев. Пояс с Олега послушники сняли, но далеко не унесли, бросили, судя по звуку, сразу за порогом. А затем выключили свет и захлопнули тяжелую дверь.
— Что происходит? — спросила в темноте Роксалана.
— Ты спрашивала про колдуна, с которым я должен сразиться. Теперь ты с ним знакома. Это он и был.
— Мне больно!
— Потерпи. Скоро руки потеряют чувствительность.
— Какая же ты сволочь! Сам с удобствами разлегся, а мне кожу режет. Ты же колдун! Сделай что-нибудь!
— У меня руки скованы. И зелья далеко. И оружие.
— Хрен знает что! Двадцать первый век! В центре Европы оказаться на цепи в средневековом замке!
— Ты же любишь приключения?
— Идиот!
— Я предупреждал, не связывайся со мной. Будет плохо.
— Значит, ты это специально подстроил?
— Вот, дура…
— Кретин! Псих слабоумный! Гомик недорезанный! Мудак подвальный!
Олег отвечать не стал, и вскоре в подвале надолго повисла тишина. Очень надолго. По ощущениям Середина, прошло не меньше десяти часов, если не сутки, прежде чем снова грохнула дверь и в подвале зажегся свет. Внутрь вошли двое молодых послушников в шелковых рубахах, следом забежали четыре дога, наконец, последним спустился сам Аркаим.
— Ну как, чужеземец, отдохнул, выспался? — довольно засмеялся колдун. — Скажи, зачем тебе понадобилась целая коробка шоколада?
— Люблю сладкое, — просипел Середин пересохшими губами. — Что? Никак, сожрал?
— Я сказал всему этому журналистскому отребью, что это была рекламная акция в пользу нашего швейцарского шоколада. Тебя там снимали с вертолета, как ты его из участка тащишь. Все спрашивали, что это за коробка. Я показал. Теперь по всем каналам крутят. Вчера по всему свету твоих мертвецов показывали, а нынче — мой шоколад.
— Ты, старый болтун, или покорми нас, раз уж в порубе держишь, или голову отруби. Чего издеваешься?
— Ишь, чего удумал, — хмыкнул Аркаим, — голову ему отрубить. Не-ет… Кто же мне тогда расскажет, куда Урсула спрятана? У какого окошка сидит, господина своего дожидаючись, где слезки проливает?
— Зачем тебе Урсула? Ведь ты больше не собираешься уничтожать наш мир!
— Нет, не собираюсь. Тут я тебя не обманывал. Но твоя невольница, наша очаровательная избранница Итшахра… Это слишком большая сила, чтобы оставлять ее в чужих руках. Она должна быть здесь, у меня!
— Зачем она тебе?
— А вдруг жертву захочет принести кто-то другой? — Колдун закачал головой: — Нет, мне это решительно не нравится. Или, может статься, мне все же опротивеет этот мир? Что, если я все же надумаю открыть врата Итшахра? Где мне тогда искать твою рабыню? Нет, я слишком долго ждал, чтобы отказаться от добычи. Я рискую слишком многим, чтобы оставить все на самотек. Не будем спорить, смертный. Отдай Урсулу мне.
— Нет!
— Я рад, что ты сказал это, чужеземец. — Чародей кивнул послушникам: — Начинайте.
Пареньки подступили к девушке, быстро и аккуратно срезали с нее всю одежду. Роксалана закрутилась, пытаясь хоть как-то прикрыть наготу, но в ее положении это получалось очень плохо.
— Что вы делаете?! Отпустите меня! Пустите!
— Я подумал, милая… — подошел к ней Аркаим. — Я подумал, что ты все равно ничего не знаешь. Истина скрыта в памяти этого скитальца. Значит, подвергнув тебя пытке, я ничего не теряю. Даже если ты умрешь, секрет невольницы все равно останется с чужеземцем.
Он склонил голову набок, прикоснулся пальцем к уголку глаза пленницы, словно хотел утереть слезинку, повел им вниз — по щеке, через край губ и подбородок по шее, плечу, по груди через самый сосок. Крутившиеся рядом собачки требовательно затявкали.
— Зачем собаки? — испуганно попыталась поддернуть ноги девушка.
— Как зачем? — удивился колдун. — Ты же не захочешь, чтобы тут все было в крови, а куски твоего тела валялись на полу? Я буду отрезать по чуть-чуть и скармливать им. Все получится опрятно и рационально. Ты можешь себе представить, во сколько обходится содержание здорового породистого выводка? Парного мяса сейчас во всей Европе не купить. Такое впечатление, что оно растет сразу мороженым.
— Ты не посмеешь! — Роксалана опять задергала ногами. — Ты… Ты не посмеешь! Мой отец тут все разнесет! Ты не знаешь, с кем связался! Он из всей Швейцарии стеклянную парковку сделает! В радиоактивный песок закопает. Он… О… Не подходи… А-а-а! — Девушка громко взвизгнула от прикосновения к ноге холодного собачьего носа.
— Не посмею? — сладко улыбнулся Аркаим. — А вот мы сейчас у чужеземца спросим. Что скажешь, странник? Посмею я подружку твою на кусочки разделать и песикам скормить али нет?
— Оставь ее. Она ничего не знает!
— Вот именно, чужеземец, вот именно. Поэтому беспокоиться о ней совершенно ни к чему.
Он поманил одного из послушников, взял у него из руки маленький ножик, инкрустированный серебром с рубиновыми вставками, обнажил смешное, в полтора указательных пальца, лезвие. Все это выглядело игрушечным, декоративным — но ведун знал, что именно такими, маленькими ножами пользовались на Руси во время еды. Чтобы отрезать от угощения, от парного, вареного, тушеного или жареного мяса маленькие, удобные для прожевывания кусочки. Колдун приблизился к бессильно завывшей, задергавшейся пленнице, оценивающе оглядел, водя по телу пальцем, защипнул плоть возле плеча, поднес лезвие…
— Я скажу! — крикнул, ударив затылком о стену, ведун. — Чтоб ты сдох, проклятый! Я скажу, где спрятал Урсулу.
— Ну вот… — Колдун ласково пошлепал девушку по щеке. — Не удалось нам с тобой собачек покормить. Можно бы, конечно, и продолжить, да твой приятель отчего-то за тебя переживает. Как бы фокус какой в отместку не выкинул. Он ведь у нас выдумщик изрядный.
Чародей перешел к Середину, наклонился над ним:
— Что же ты, выдумщик, пустышку свою не бросил? Сперва ее заместо рабыни мне подсунул, а как все удалось красиво на удивление — сам же ее спасать кинулся. Чего спасал, коли пустышка? Чего оставлял, коли дорога тебе сия жертва?
— Сними ее с крюка, — тихо сказал Олег. — Видишь, кисти рук посинели? Гангрена начнется — девица потеряет всякую ценность.
Аркаим скосил взгляд, вскинул палец:
— Отстегните ее.
Послушники приподняли пленницу, освободили от наручников, опустили на пол. Роксалана взвыла, попыталась встать, но не смогла, спрятала кисти под мышками, но тут же вынула, принялась старательно на них дуть. Опять завыла — протяжно, как попавшая в капкан волчица. Оно и понятно: когда руки перетянутые отпускает — мало не кажется.
— Где невольница? — спросил Аркаим.
— Глупый вопрос. В Питере, естественно. Не потащу же я ее сюда, к тебе в логово.
— Где?
— Ну, приезжаешь в Стрельну. Коли со стороны города, то правый поворот будет за пивным ларьком…
— Достаточно, — понял все чародей. — Сам покажешь. А станешь путаться, из этой дурочки никогда не поздно котлеток для гринписа намолоть.
— Воды дай. И поесть. Коли уж на цепь посадил, то кормить не забывай, законный правитель Каима.
— А разве ты и так дня три не протянешь? — скривился Аркаим. — Больше-то тебе и не нужно.
Он спрятал ножик в ножны, выпрямился, чуть подумал. Потом снизошел:
— Марк, принеси им воды и эту дрянь репортерскую. Передай Штауфу, пусть готовит на послезавтра мой самолет. А то из-за этого деятеля мне еще долго с окрестными мэрами и полицией договариваться. Спасибо, хоть в зачинщиках меня не подозревают. Но с требованиями обыска совсем замучили. Никакой закон им не указ, зарвавшиеся плебеи. Видать, придется опосля преподать им хороший урок.
Аркаим свистнул собак, вышел из подвала. Послушники потрусили следом. Едва за ними закрылась дверь, как Роксалана перебежала к ведуну:
— Значит, пустышку колдуну подсунул? — Она с размаху влепила ему пощечину и тут же взвыла от боли, сунула ладонь под мышку. — Вот оно как?! В жертву меня принес? Бросил? Вот, значит, зачем я тебе нужна была!
Она снова одарила его оплеухой и опять взвыла от боли.
— Какая жертва, дура? — дернул прикованными руками Олег. — Куда я тебя приносил? Ты сама ко мне в самолете подсела! Кто из тебя пустышку сделать пытался?!
— Надо было предупредить!
— А я что, не предупреждал?!
— Ты мне сказки рассказывал про упырей, про леших. А про это, с ножом и собаками, не говорил!
— Я тебе говорил: не связывайся?! А ты что? Приключения я люблю, приключения! Ну, и как тебе приключеньице? Огребла? Скажи спасибо, я догадался, куда ты из номера пропала.
— Спасибо, дорогой, век помнить буду, — поклонилась девушка. — Ну, догадался ты — и что? Пользы от тебя, как от козла молока.
Открылась дверь, один из послушников поставил внутрь коробку, вышел обратно. Роксалана оглянулась, потом наклонилась к ведуну и еще несколько раз вмазала ему по физиономии:
— Говоришь, ценность потеряю? Говоришь, испорчусь от гангрены? Я тебе, что, джинсы, чтобы цену от пятна терять? Я тебе банан подгнивший?
Она сморщилась и затрясла рукой.
— Дура, я же тебя от наручников спасал!
— Ах, я еще и дура? — послышался в подвале новый шлепок. — Сам ты идиот! Колдун недоделанный. Сделать хотел козу, утюг получился вдруг… Из-за тебя, козла, мы тут оказались.
Она добрела до коробки, открыла, вынула пластиковую бутылку с водой и жадно припала к горлышку. Поглотив почти пол-литра, снова склонилась к картонке, поковырялась, достала шоколадку, уселась рядом с дверью и стала неторопливо жевать. Запила, съела еще одну, потом третью, похлопала ладонью о ладонь.
— Больше не могу. Они, вроде, и маленькие, но такие сытные!
— Дай попить.
— Обойдешься!!! Это все из-за тебя! Из-за тебя мы тут застряли! — Девушка вернулась к крюку, подняла с пола обрезки одежды, посмотрела, скомкала и швырнула Олегу в лицо: — Вот, вот, видишь?! Видишь?! Доволен? Пить ему хочется!
Ведун откинул голову и закрыл глаза. Аркаим прав: за пару дней он от жажды не умрет. Когда ехать соберутся, тогда и попьет.
Некоторое время он слышал только шорохи, потом Роксалана легонько пнула его в бок:
— На, бери! — Девушка протягивала бутылку минералки.
Ведун дернулся, но наручники заставили его откинуться обратно.
— Проклятье… Дай попить, пожалуйста.
— На.
— Ты же видишь, руки скованы.
— Какие вы, мужики, беспомощные… — Она присела рядом на корточки, отвернула пробку, ткнула горлышком в губы: — Ладно, пей. Только не увлекайся. А то потом еще и пописать захочешь. Мне, что, тебе штаны придется снимать?
— Спасибо.
— Не за что. — Она прихлебнула из бутылки сама. — И что теперь с нами будет?
— Разве ты не поняла? Послезавтра нас сунут в самолет, довезут до Питера, там Аркаим найдет Урсулу, а нас, пожалуй, убьет. Даже тебя, кудряшка, при всем твоем очаровании. Он, видишь ли, бессмертен. А значит — импотент.
— Может, все-таки не убьет?
— Тогда еще хуже…
— Что может быть хуже смерти?
— Дашь шоколадку — скажу.
— Ты чего, маленький?
— Нет, большой. И сильно хочу жрать!
— Ладно, принесу.
Роксалана сходила к двери, вернулась с двумя плитками, освободила их от оберток, сложила одну на другую, дала Олегу откусить, подождала, пока он прожует, и спросила:
— Так чего вы с ним затеяли?
— Понимаешь… — проглотил сладко-горькую массу Середин. — Аркаим поклоняется богу мертвых Итшахру. Чтобы открыть богу врата в этот мир, сделать Землю царством Итшахра, царством мертвых, нужно принести в жертву одну мою знакомую. Вот ее-то он и ищет.
— Он что, псих? Как можно хотеть сделать весь мир царством мертвых?
— Ну, теоретически в этом есть некоторые плюсы. — Олег вытянул голову и откусил еще кусок сдвоенной плитки. — Во-первых, все живые смогут наконец-то воссоединиться со своими предками, умершими друзьями, родителями, знакомыми. Потом, в этом мире уже не будет страха смерти…
— Потому что все умрут?
— Вот именно. И, наконец, самое главное. В этом мире Аркаим станет верховным правителем с возможностями всесильного бога.
— Вот сука какая!
— Ну, не знаю, — пожал плечами Середин. — Многие бы согласились.
— И ты?
— Мне предлагали. Я отказался.
— Молодец! — Роксалана наклонилась и поцеловала его в губы, потом поднесла шоколадку: — Вот, скушай еще кусочек.
— Так что вариантов два. Вроде, этот мир чародею начал нравиться, и он передумал его уничтожать. Посему он действительно приберет Урсулу, чтобы в чужие руки не попала, и оставит все как есть. А нас с наслаждением истребит. Из мести. Ну, и чтобы свидетелей не было.
— А второй?
— Второй вариант — это открытие врат. Тогда он обязательно оставит меня в живых. Чтобы я увидел, как он вспарывает Урсуле горло. Чтобы увидел, как в мир приходит Итшахр. Чтобы сделался первым его рабом. Первым — в смысле самым униженным. Главным мальчиком для битья.
— Так ведь надо что-то делать!
— Мы и делаем.
— Что?
— Ждем. До Питера путь неблизкий, все еще не раз перемениться успеет. Или у тебя есть другие предложения?
— Ты знаешь, давай я вдоль тебя вытянусь. Зябко чего-то одной. А ты тепленький. Хотя, чего я спрашиваю? Ты же тут вроде бревна… — И она стала расстилать обрывки сорочки у Олега под боком.
Про пленников снова забыли: у них закончилась вода, закончился шоколад, а в подвал никто так ни разу и не заглянул. Свет горел постоянно, окон не имелось. Поди угадай, сколько времени прошло. Может — сутки, а может — и неделя.
Наконец загремел засов, внутрь вошли шестеро послушников. Пятеро в полотняных рубахах, один в шелковой. Наверное, у колдуна это было чем-то вроде офицерских погон. «Шелковый» остановился в центре узилища, двое встали по сторонам, держа наготове коротенькие автоматы с тощими магазинами, один схватил за плечо Роксалану, оставшаяся парочка расстегнута кандалы Олега и тут же застегнула на нем наручники.
— Мы наконец-то отправляемся? — поднялся на ноги ведун. Его качнуло — после долгого лежания закружилась голова.
— Граф приказал доставить вас в аэропорт для прохождения формальностей.
— Само собой, — хмыкнул Середин. — Ему ведь придется обманывать таможню. Уверен, мы с леди числимся в розыске.
— Следуйте за мной.
— Всегда пожалуйста. Только не забудьте завернуть по дороге в гостиницу. У нас там вещи, документы. Деньги, в конце концов! Не можем же мы все это бросить. Даме нужно одеться. Или ей так и бегать в голом виде? Хотите новую серию репортажей? Я так никуда не поеду, — покрутил головой ведун. — Мне нужны мои вещи.
— И я так не поеду! — воинственно поддержала кудряшка. — Мне холодно, я голая, я хочу попить, одеться и позвонить домой!
«Шелковый» немного поколебался, приказал одному из подручных:
— Позвони графу.
Тот кивнул, отошел. Вернулся минутой позже с коричневым одеялом.
— Граф разрешил заехать на две минуты. Предупредил, чтобы были очень осторожны. Скиталец опасен и мог приготовить ловушку. — Одеяло послушник протянул девушке: — Завернитесь.
Они вышли из подвала. Середин попытался поднять свой пояс с саблей, ножами и сумкой, но один из послушников успел вцепиться в снаряжение первым, а «шелковый» снова предупредил:
— Без глупостей! — И кинул пояс обратно на пол.
— Осторожнее, у меня там инсулин! — рыкнул Олег. — Вот сдохну у вас по дороге — вам Аркаим устроит Варфоломеевскую ночь…
«Шелковый» поколебался, поднял пояс, открыл сумку, брезгливо поворошил пальцем баночки, туески и пакетики.
— И где тут инсулин?
— Там, — упрямо повторил ведун.
— Ладно, — махнул рукой послушник. — Ведите их к машине.
Тесной группой они поднялись по лестнице наверх, вышли во двор. Здесь стояли два черных джипа. Несколько послушников отделились, сели в задний. Туда же, в багажник, полетел и заветный пояс. Пленников «шелковый» подтолкнул к другой машине, открыл им заднюю дверцу и сам сел следом.
— Гостиница «Альфа», — напомнил Середин.
— Сам знаю, — ответил послушник. — Поехали.
Улица перед отелем была на удивление тиха и спокойна. Олег-то думал, что журналисты давно пронюхали, где обитают виновники недавнего скандала и теперь дежурят у входа. Видать, пресса все же не так вездесуща, как иногда кажется.
Машины затормозили у самого крыльца, главный кивнул на дверь:
— Пошли.
Олег молча вскинул руки с наручниками.
— Ты чего?
— Ты хочешь, чтобы я гулял по отелю прямо так, распугивая служащих и постояльцев? Думаешь, ни у кого из них не появится желания позвонить в полицию? «У нас тут парочка ненормальных, один в наручниках, другой голый, жутко похожи на бандитов из Люцерна, а вокруг толпа лысых братков с автоматами!». Этого хочешь?
— Хочешь избавиться от наручников?
— Естественно. Не такая уж это большая радость. А ты чего боишься? Вас тут десять вооруженных лбов! Вон, из задней машины четверо уже вылезли. Хотя, дело твое… — Олег вскинул руки с наручниками ко лбу и, напевая «Вихри враждебные…», локтем попытался нажать рычаг отпирания дверцы.
— Подожди! — Послушник достал из кармана ключики, снял «браслеты». — И не вздумай дурить. Граф приказал при опасности стрелять тебе по ногам, а твою девицу не жалеть совсем. Нас шестеро, ты один. Тебе понятно?
— Я хочу всего лишь забрать вещи… — Ведун первым выбрался на улицу, встретил Роксалану, обнял ее, не давая развернуться одеялу, шепнул: — Как попадем в номер, уходи в туалет… — и повел к гостинице.
Окруженные толпой послушников, ради выхода в свет надевших серые замшевые куртки, пленники миновали портье, поднялись на второй этаж.
— Ты — в этот конец коридора, а ты — в тот конец, — распорядился «шелковый», ткнув пальцем по очереди в двух бойцов. — Остальные внутрь…
Он отпер дверь, — оказывается, у них были ключи! — заглянул, вошел первым. Следом двинулся Середин, отпустил кудряшку и решительно направился к окну:
— После проклятого подвала солнце глаза режет! — задернул он занавески.
— Эта моя, — вытащила из-под постели одну из сумок Роксалана. — Я пошла переодеваться!
Она шмыгнула в совмещенный санузел, но «шелковый» успел махнуть крайнему послушнику:
— За ней!
— Я хочу переодеться! — попыталась возмутиться девушка, но начальник был непреклонен:
— Потерпишь! Генрих, глаз с нее не спускать!
— А это моя… — выдернул Середин свой баул и поставил на кровать. Рванул молнию…
— Назад! — «Шелковый» выпростал из-под куртки автомат, направил на ведуна.
— Прошу прощения!
Олег предупредительно вскинул ладони и отступил к столу, на котором стояла тонкая стеклянная ваза для цветов и пара стаканов. Или это был такой изящный графин, просто без воды? Один из послушников стоял от него слева, второй от дверей следил за командиром. Тем временем предводитель маленького аркаимовского отряда ворошил вещи, то и дело с подозрением поглядывая на Середина.
— Это еще что? — вытащив матерчатый мешок, он развязал узел, потянул небольшую собачью голову, повернул мордой к себе…
Олег схватил графин за горлышко, широким взмахом разбил его о лоб левого послушника, кинулся вперед. Шаг — тот, что у двери, повернул голову. Шаг — вырвал из-под куртки автомат. Шаг — столкнул предохранитель, дернул затвор. Шаг — затвор с сухим щелчком пошел вперед, а рука Олега, сжимающая горлышко графина, остановилась на горле, вогнав вилку из двух стеклянных шипов парню в горло. Несчастный схватился за шею, Олег — за его автомат, развернулся.
— Что тут… — открыв дверь, выглянул на шум следивший за девицей послушник, и тут же поймал в лицо длинную автоматную очередь.
Оставшиеся патроны ведун всадил в третьего врага, почему-то не потерявшего сознание, а всего лишь закрывшего руками разбитое лицо. Отшвырнув оружие, Олег со стороны затылка схватил голову василиска, вырвал, обратил к двери.
Рукоять повернулась, створка поехала внутрь — из-за косяка коротко выглянул боец Аркаима. Точнее, он только думал, что заглянет в номер на долю секунду. Мертвый взор собаки заставил его замереть деревянным манекеном. Второй послушник поведения товарища не оценил, высунулся рядом…
— Роксалана, ты готова?! — крикнул Середин, пряча голову на место.
— Уже? — Девушка вышла на порог, с трудом натягивая джинсы. Сверху была надета красная футболка с надписью «Третий ключ». Сквозь тонкую ткань выпирали острые соски. — Как ты их…
— Сумки бери, — перебил ее Олег.
— Я-а?! — возмутилась девица.
— Или с сумками сзади, или с автоматом вперед, — кратко сообщил Олег. — Выбирай.
— Ты мужлан и половой шовинист! — передернула плечами Роксалана, но все же повесила на плечи оба их баула. — Даже душа принять не даешь.
— Зазеваешься — в морге помоют…
Ведун забрал оружие «шелкового» и того послушника, что был у туалета, передернул затворы, выскочил в коридор, трусцой сбежал по лестнице, метнулся мимо портье к дверям, толкнул плечом — и тут же с двух стволов ударил длинными очередями по первой машине, побежал по ступеням. Посыпались тонированные стекла, стало видно, как вздрагивает на своем месте водитель. Во втором авто распахнулась дверца — Олег упал, раздирая локти об асфальт, в щель между колесами выпустил короткую очередь по войлочному сапожку, выждал три секунды и дал еще одну, по свалившемуся на асфальт послушнику.
— Роксалана, ты где?!
— Я тебе что, ишак?
— В багажник кидай! — Ведун вскочил, обежал машину, ударом приклада оглушил пытавшегося отползти мальчишку, кинулся дальше, рванул к себе заднюю дверцу: есть! Пояс и сабля были здесь!
— Да помоги же, тяжело!
— За руль иди! — Середин забрал у нее баулы, сунул в багажник. Расстегнул свою сумку и положил сверху саблю. Захлопнул дверцу, перебежал вперед: — Гони! В Женеву!
Взревел двигатель, с визгом провернулись задние колеса, машина сорвалась с места, вылетела на дорогу и понеслась по ней с пугающей скоростью.
— Нас перехватят… Ой, перехватят… У них тут быстро. Страна маленькая, связь хорошая. У Люцерна и перехватят.
— Никто не перехватит, — откинулся на спинку сиденья Олег и облегченно перевел дух. — Я Аркаиму в тюрьме не нужен. Я ему в руках нужен. И ты тоже — чтобы меня шантажировать. Никому он про угон машины не сообщит. Так что сильно на газ не дави, как бы за скорость не тормознули. Документов-то на джип у нас нет.
— Да? — Кудряшка опустила солнцезащитный козырек, постучала пальцем по приколотой там пластиковой карточке: — А это что? Эх ты, а еще колдун. Почему ты в Женеву решил гнать? До нее дальше.
— Мы же в Цюрих прилетали? Думаю, туда Аркаим помчится в первую очередь.
— Тогда проще в Берн, он рядом. Через три часа будем там.
Это оказалось правдой. Уже через четыре часа они сидели в уютном одноэтажном аэропорту Бел, что сверкал окнами из-под гладкой белой крыши возле самой автострады. Под столиком с потертой скатертью теснились сумки — Олег уложил их так, чтобы выхватить саблю из-под приоткрытой молнии одним махом. За окнами справа весь пейзаж загораживал кургузый и пузатый лайнер с надписью «Lufthansa», слева стояла стойка бара, где всем желающим невозбранно наливали пиво.
— Зато мясо вкусное. — Роксалана перекинула в рот кусочек бифштекса, прожевала, запила из фужера большим глотком минеральной воды. — Ой, я, наверно, в этой жизни больше никогда уже не наемся и не напьюсь! Да?.. Ну, что ты на меня так смотришь? Это же Берн, столица Швейцарии! Ну, откуда я могла знать, что здесь нет международного аэропорта? То есть, он есть, но такой захолустный, без рейсов в Россию. Зато нам можно не волноваться, что нас кто-то найдет. Чего нас тут искать, если отсюда к нам никто не летает?
— Пока разобрались, пока поели… Время ушло. Цюрих наверняка уже обшарили. Поняли, что мы в другом месте.
— Но ведь нас еще не поймали?
Середин вздрогнул из-за внезапно запевшей сумки, полез в нее, достал телефон, нажал кнопку связи.
— Серафим Яковлевич? — поинтересовался мужской голос.
— Извините, вы ошиблись… — Олег отключился, хмыкнул: — Надо же. Заграница кругом, а ошибаются, как у нас. На русском языке и какого-то Серафима Яковлевича ищут.
— Роуминг, — зевнула Роксалана. — Обознались в Мухосранске, а попали в Берн. С тебя три бакса.
— Вот гады! — вяло выругался Середин и тоже отрезал себе кусочек мяса. — Я вот думаю, если машину бросить — поймут, что мы были здесь, могут взять след. Поехать на ней дальше, а вдруг ее уже засекли и там ждет засада?
— Пешком мы тоже неделю выбираться будем… — Девушка вдруг наклонилась вперед: — Слушай, а вдруг это не ошиблись? Вдруг колдун тебя по телефону вычислил? Он ведь сотовый, это в наше время запросто! Денег там дать кому или вовсе через полицию. Мафия часто так делает. А звонят, чтобы сигнал был.
Трубка опять запела.
— Не бери! — предупредила девушка. — Пусть думают, что ты ее где-то выбросил.
— Аркаим не знает, что у меня есть телефон, — покачал головой Середин, нажимая «вызов». — Может, это Ворон или мама.
— Серафим Яковлевич?
— Вы ошиблись.
— Три бакса. — Роксалана допила минералку и откинулась на спинку стула. — Говорила, не снимай.
— Ладно, плевать. — Олег спрятал трубку обратно в сумку. — Больше не возьму.
Возле столика остановился голубоглазый, коротко остриженный парень, одетый в сплошную джинсу: джинсы, джинсовая рубашка и джинсовая куртка. Наверное, даже носки у него были из такого же материала. На пальце болталась связка ключей.
— Ребята, вы чего, русские?
— Да, — переглянулись Олег и Роксалана.
— Во здорово! Сто лет земляков не видел! Прилетели, улетаете?
— Скорее, прилетели, — пожал плечами Середин.
— Значит, туристы? Хотите, в город отвезу? Бесплатно! Я вам отель хороший организую, вы мне о жизни расскажете. Как там, на Родине?
— Видно, судьба, — глянула на ведуна Роксалана. — Бесплатно не обязательно, я могу и заплатить. Ну что, поехали?
Середин немного поколебался — после встречи с Аркаимом ему перестали нравиться русскоязычные туземцы. Потом махнул рукой: поехали. В крупном городе куда проще запутать концы, чем в крохотном аэропорту. Пару раз пересесть с такси на такси, потом взять напрокат машину — и ищи-свищи.
— Заодно и город посмотрим, — добавила кудряшка. — В Берне я не была еще ни разу.
— Что же, отчего не посмотреть? — Олег вытащил из-под стола сумки. — Пошли.
— Вон мой «Мерседес» шестисотый стоит, синий, — выйдя из здания, указал на полупустую парковку новый знакомый. — Давай, багажник открою. — Джинсовый парень дождался, пока Середин уложит сумки, и сказал: — Садитесь назад, у нас так принято. Я сейчас закрою.
Олег кивнул, взялся за ручку, потянул ее на себя — и вместе с дверцей к нему из темного салона поднялся огромного роста богатырь.
— Огрех? — в полном изумлении узнал гиганта Олег. — Откуда?
— От верблюда. — Мелькнул кулак и в голове у ведуна взорвался разноцветный фейерверк.

* * *

По лицу потекло что-то липкое и холодное — Олег вздрогнул, тихо застонал, поднялся на четвереньки, тряхнул головой, выпрямился и открыл глаза.
Он находился в каком-то баре. Не очень большом: от стойки до стены метра три, в длину метров шесть, потолки явно ниже трех метров; грубые светильники из бронзового каркаса и вправленных в него белых стекол. Столы и стулья были свалены к дальней стене, перед грудой стоял только один стол, уставленный кружками с пивом. За столом сидели джинсовый парень, морщинистый щуплый мужичок и Роксалана. Руки у девушки, судя по напряженной позе, были связаны за спиной.
— Ну что, оклемался? — Сильная рука отодвинула его назад и от удара под колени Середин шлепнулся задом на какой-то диванчик. Огрех наклонился к самому его лицу и довольно улыбнулся. — Ну, вот ты и нашелся, потеряшка. А ты думал, стукнешь меня, покалечишь, да так дальше жить спокойно и останешься? Не-ет, не будет такого. Я с самого начала себе поклялся, что найду тебя, поганца. И пока в грязи там друзей ждал, клятву эту давал и пока врачи в Костюхе гадали, уцелеет у меня сустав в колене или нет. Любые деньги решил положить на это дело, но тебя вычислить. Не ожидал, правда, что за границу ты ломанешься. Но ничего, у нас и тут друзья имеются и визы шенгенские открыты.
— Никогда в жизни больше ни одного недобитка не оставлю, — тихо поклялся ведун. — Пожалел на свою голову.
— А будет ли она, жизнь-то? — довольно поинтересовался богатырь. — Но ты не дрейфь. Последнее твое желание я решил исполнить.
— Это какое?
— А ты вспомни. Чего ты от меня хотел? Чего там, на лугу, предлагал? А я запомнил. Ты сказал: давай по-мужски, один на один, на равных! Голыми руками! Вот мы это сейчас и сделаем. Один на один. Голыми руками. Я специально этот бар до утра снял. Сказал, вечеринка, залог оставил, что не побьем. Ведь не побьем, верно? — Огрех пошлепал его по щеке. — Ты не бойся, ты еще поживешь. Быстро не отделаешься. Раньше рассвета я тебе сдохнуть не позволю. Ну, давай, вставай. Начнем первый раунд.
— Иди ты…
— Я могу, — согласно кивнул громила. — Во-он туда, к цыпочке. Выбирай, лох быстроногий. Или твоя подружка смотрит, как я развлекаюсь с тобой, или ты смотришь, как мы развлекаемся с ней. Что скажешь?
Огрех скрутил его ворот правой рукой, притянул к себе и ведун понял, что это и есть его единственный шанс: он схватил кисть бандита двумя руками, повернулся, закидывая над нею свой локоть и обрушился на предплечье всем весом. В первый миг показалось, что прием прошел: гигант упал на колено, его лапа ушла за спину. Оставалось только довернуть ее и прижать, прижать Огреха плечом к полу… Внезапно богатырь резко крякнул, выпрямился во весь рост, провернулся вокруг своей оси, увлекая ведуна за собой, сделал шаг в сторону — и Середин со всей скорости врезался в стену. На миг в глазах потемнело и он пришел в себя уже на полу, под гогот попивающих пиво бандитов.
— Давай, вставай! Вставай, ублюдок! — подбодрил ведуна Огрех. — Я хочу услышать, как мое горло хрустнет под твоими пальцами.
Олег подтянул ноги, начал подниматься, делая вид, будто еще не пришел в себя — и из полусогнутого состояния выбросил тело вперед, со всей силы нанося удар гиганту под горло. Но богатырь чуть качнулся, рука скользнула ему по плечу — и в тот же миг Середину на хребет словно обрушилась трехпудовая гиря…
Он опять пришел в себя лежащим на полу. Услышал крики девушки, поднял голову. Джинсовый парень тискал Роксалане грудь, Огрех и морщинистый попивали пиво.
— О, оклемался! — Богатырь поставил стакан и пошел к Олегу, поднял кулаки. — Ну, давай, побоксируем, мой мальчик. А то ты все лежишь и лежишь. Скучно.
— Я тебя убью, подонок, — поднялся на ноги ведун, повел плечами, рука скользнула по боку. Но там не было ни сабли, ни сумки с зельями.
— Так я здесь… — осклабился Огрех.
Середин кинулся в атаку, попытался провести несколько ударов в лицо, но гигант чуть откинулся, прикрываясь локтем и неожиданно саданул справа в ухо. Олег слетел с ног, но тут же поднялся, поднырнул, несколько раз ударил богатыря в живот и солнечное сплетение. Тот даже не дернулся — на ведуна же, между лопатками, снова обрушилась чугунная гиря. Он рухнул, выиграл пару секунд для трех глубоких вдохов, вскочил и с ходу, неожиданно, ударил бандита ногой в пах… И не достал. Тот хмыкнул и открытой ладонью отвесил оплеуху. Такую, что у Середина хрустнули шейные позвонки, отнялась щека, а рот наполнился кровью.
— Ниже пояса не по правилам, — ласково пояснил Огрех и тут же добавил прямой левой, от которого ведун отлетел к стене, а в голове опять полыхнул фейерверк. Несколько минут темноты — и он снова очнулся от вылитого на лицо пива. — Хватит валяться. Вставай, потанцуем.
— Иди ты… — с трудом выдохнул Середин.
— Куда? К твоей подружке?
— Подонок… — Ведун вскочил, оказавшись вплотную к Огреху, и провел четкий прямой в челюсть. Тот клацнул зубами и тут же ударил сбоку так, что ноги Олега оторвались от пола, он развернулся в воздухе и плашмя грохнулся на пол.
— Устал? — с нескрываемым удовольствием поинтересовался бандит. — Ну, так ты так и скажи. Мы люди добрые, мы тебя пожалеем. Давай, повторяй: «Дяденьки, дайте отдохнуть, побалуйтесь пока с моей подружкой». Ну, говори… Говори, говори, говори…
Огрех принялся яростно пинать ведуна ногами. У того перед глазами поплыли красные круги — и пришел в себя он, когда громила, тяжело дыша, отпивался пивом. Заметив, как Середин зашевелился, он потребовал:
— Ну, с кем баловаться будем? С тобой или с подругой?
Олег попытался выругаться, но смог только захрипеть. Роксалана вскрикнула, послышался мужской хохот, однако Огрех пресек веселье в зародыше:
— Подожди, не трогай! Пусть сам попросит. Пусть попросит, чтобы с его подружкой развлеклись. А, лох придурочный? С кем мне развлекаться — с тобой или с подружкой? Не слышу!
Ведун сосредоточился, собирая волю в кулак и четко выдохнул:
— Со мной.
— Да ты что? — Богатырь подошел и принялся старательно, хотя и не очень сильно пинать Середина ногами. Несильно, не потому что жалел, а потому что не хотел опять выбить из жертвы сознание. Какой смысл издеваться над бесчувственной куклой? — Ну, подумал? А теперь с кем?
— Со мной.
— Ну, так получи, получи, получи! С кем мне развлекаться?
— Со мной.
— А если так, так, так… Теперь с кем?
— Со мной.
— Тогда вставай, урод! Хочешь огрести по харе — вставай и дерись как мужчина!
Середин поднялся на четвереньки, дополз до стойки, по ней поднялся в вертикальное положение и повернулся к гиганту, сжав кулаки. Тот стоял, чего-то ожидая. Олег шагнул к нему, примерился прямым в нос — и тут же встречный удар швырнул его через половину бара головой в стену:
— Ну, что скажешь? С кем мне развлекаться теперь?
Олег сглотнул и начал подниматься.
В этот момент открылась заваленная стульями и столами дверь, в ней показались стриженые ребята в полотняных рубахах, громко заговорили.
— Что там? Почему дверь не заперта? — недовольно рыкнул Огрех.
— Говорят, пиво привезли. Спрашивают, почему заднюю дверь заперли?
— Посылай их на хрен!
— Говорят, со стороны улицы полиция сгружать запрещает.
— Ты число «пи» знаешь? Вот туда их и пошли!
— Блин! Огрех, они говорят, если в предбаннике этом свалят, сами, мол, будете с полицией разбираться.
— Ты их просто послать не можешь?
— Не понимают ни хрена — ни немецкого, ни английского, чурки нерусские!
— Бля… Ну, пусти, пусть в кухне свалят.
— Ща… Щука, сходи, открой там задвижку. Пусть с тобой побалакать попробуют, раз меня не понимают.
Середин, пользуясь паузой, привалился спиной к стене, закрыл глаза и дышал, дышал, дышал, набираясь сил перед очередным сеансом избиения.
— Не стрелять! Полиция примчится. В клинки берем.
Олег открыл глаза. Из двери за стойкой в бар заходили крепкие бритые ребята, в которых нетрудно было угадать послушников Аркаима. Пятеро. Некоторые уже держали в руках охотничьи ножи, некоторые их еще только доставали. Середину показалось, что боль его как-то поутихла. Да и дышать стало намного, намного легче…
— Это еще что? — Джинсовый мальчик вскочил, закрутил головой, схватил со стойки ближнюю бутылку и разбил о край стола.
Богатырь же просто, слегка опешив, отступал спиной к стене. Послушники его плавно обтекали, к «джинсовому» направился только один. Судя по всему, «стволов» у бандитов не было. Либо Огрех считал себя самого достаточным оружием, либо их просто-напросто не пропустила таможня.
— За странником присмотрите! — вдруг вспомнил «шелковый», указывая на Олега и на миг упустил контроль над ситуацией.
Огрех тут же взмахнул кулаком — послушник вспорхнул, как подхваченный ветром осенний лист, врезался в стену рядом с ведуном и тихо опал в небытие. Другой бритоголовый сделал длинный выпад, загнав клинок гиганту под ребра, и успел отпрянуть от встречного взмаха, рубанул врага по запястью. Ребята вообще действовали грамотно: не стремились ввязаться в ближний бой, перерезать горло, пробить сердце. Огрех тут бы смельчака и придавил. Нет, они подступали к противнику, стремясь нанести порезы или неглубокие раны, а если богатырь отмахивался — полосовали его по рукам. Зарезать человека вообще не так просто, матушка-эволюция постаралась. А уж ножом — тем более. Уязвимых мест мало, самые важные органы прикрыты клеткой из ребер. В горло или артерию — еще попади, коли противник не связан. Между тем, кровотечение способно свалить с ног любого — только дырочек побольше наделай. Вот пареньки и старались со всем своим увлечением.
Середин присел, подобрал ножик «шелкового», по стеночке пробрался к стойке, за ней пригнулся, пробежал вдоль бара, перемахнул прилавок у самой двери, разрезал бечевку на руках девушки. Рядом послушник оседлал джинсового паренька и пытался вогнать нож ему в глаз. Бедолага, оскалившись от натуги, пытался того удержать — но проигрывал весу врага сантиметр за сантиметром. Ведун подскочил, быстрым движением резанул бритого по горлу, откинул тело.
— Спасибо… — облегченно выдохнул «джинсовый», раскинув руки.
— Пожалуйста, — ухмыльнулся Олег и вогнал нож ему в грудь с такой силой, что пригвоздил к полу. Пошарил по карманам, забрал ключи от машины, глянул на богатыря. У Огреха осталось всего два противника и теперь, не опасаясь охвата, гигант теснил двух последних к стене. За ним оставалась широкая кровавая полоса, но сил почему-то не убывало.
— Проклятие! — Ведун подобрал нож убитого послушника, схватил ближний стул и кинулся туда. — Держись, прикрою!
Он толкнул стулом одного служителя Аркаима, широким взмахом сбил к полу нож другого, и великан, пользуясь моментом, качнулся вперед, с силой впечатал свой пудовый кулак в лицо бедолаги. Олег же в этот миг пригнулся и вогнал клинок в такое близкое бедро Огреха — с внутренней стороны, там, где артерия. Выпрямляясь, он швырнул стул в последнего послушника. Тот, естественно, прикрылся рукой, отклонился и ведун без труда попал ему ногой в пах. Парень согнулся. Середин со всей силы врезал ему рукоятью ножа в основание черепа и побежал к Роксалане, что еще путалась в веревках, которые привязывали ее ноги к ножкам стула.
— Бежим! — Он резанул веревки, упал на четвереньки, прополз под сваленными перед входом столами, нащупал ручку, толкнул дверь, вылез в небольшой предбанник, помог девушке выбраться, распахнул входную дверь с выломанным замком, выскочил на улицу и закрутил головой. — Вот он! Синий «Мерседес»!
Прохожие останавливались, провожая его изумленным взглядом, уступали дорогу. Он отключил сигнализацию, сунул ключ кудряшке, распахнул дверцу и упал на пассажирское сиденье:
— Поехали! Скорее, скорее! Колдунята тоже на машине приезжали, в ней водитель мог остаться. Может заметить.
— Ну, ты гад! Ну, ты сволочь! Подонок, подонок! — Утирая сопли, плача и ругаясь, Роксалана завела машину, воткнула самую дальнюю передачу на АКПП и до упора вдавила газ, не включив поворотника и не пропустив никого из ехавших по улице. — Меня из-за тебя, сволочь, чуть не изнасиловали! Ты, ты просто дерьма кусок! Подонок, подонок! Почему… Почему ты сел в этот чертов «Мерседес»?! Почему ты вообще пошел с этим лупоглазым членистоногим?
— Откуда же я знал? — все еще не мог отдышаться Олег.
— Ты же колдун!
— Я… Я магию могу отличать. Заклинания, нежить, ворожбу. Но я не умею отличать плохих людей от хороших. Этого вообще никто не умеет! По виду, естественно.
— Ты знаешь, что они со мной сделали? Они меня всю излапали! Истискали! Заслюнявили! У меня теперь синяки будут, козел!
— Боюсь, у меня тоже.
— Тебе-то что, мужика шрамы украшают. А девушек уродуют.
Олег увидел на полочке под стеклом знакомый телефон. Взял, раскрыл записную книжку:
— Кажется, мой…
Он открыл окно, высунул руку и уронил аппарат на дорогу. Роксалана подрезала какого-то ухаря на «Фольксвагене», притормозила перед указателем, повернула направо и вдавила газ. Покосилась на спутника:
— Скажи, тебя, что, все на свете хотят убить?
— Нет, не все, — покачал головой Олег. — Аркаим хочет взять меня живым.
У следующего указателя кудряшка повернула налево. Середин успел заметить надпись «Geneva» и облегченно откинул голову. Машину покачивало, в голове кружилось, в салоне было тепло и спокойно, мерно гудел мотор, тихонько шипели по асфальту широкие шины… Очнулся он от хлынувшей в лицо прохлады.
— Давай, вылезай, — посторонилась девушка. — Смотреть на тебя противно. Весь в крови, в пиве, воняет, как от бомжа…
Машина стояла на низком галечном спуске. Впереди, метрах в ста, отражало ночные звезды широкое и гладкое, как зеркало, озеро. Справа и слева, насколько хватало глаз, вперемежку с машинами стояли десятки и десятки разноцветных палаток, подсвеченных изнутри, словно китайские фонарики.
— Тебя послушать, так я только с дипломатического приема…
— Топай-топай, отмывайся. Одежду можешь сразу выбрасывать. Такое не отстирывается.
— Где мы?
— Это дорога на Невшатель. А как озеро называется, не знаю. Иди, не отговаривайся. Дитя малое, ей-богу.
— Я и не отговариваюсь, — не понял ее сентенцию Середин и, стаскивая на ходу рубашку, направился к воде.
Озеро оказалось теплым — он себе дома ванну прохладнее набирал — и абсолютно непрозрачным. Волны гасли, словно в желатине — поверхность оставалась гладкой, как он ни крутился. И Олег не плыл, а буквально парил в открытом космосе: звезды сверху, звезды вокруг, звезды везде. А за спиной, подобно гигантскому космическому кораблю, тянулся черный пляж со множеством странных светильников.
Он несколько раз нырнул, обмывая лицо, потом выбрался на сушу, кое-как отерся ладонями. В багажнике достал из сумки чистую футболку, тренировочные штаны и куртку. Потом забрался в салон.
Роксалана уже откинула сидушку, организовав себе узкий длинный диван, и вытянулась во весь рост, подсунув руки под голову. Середин сдвинул свое сиденье вперед, так же откинул спинку и расположился рядом.
— Олег, — тихо окликнула его девушка. — Олег, мне придется сказать тебе одну вещь.
— Говори, Роксалана, — так же шепотом отозвался ведун.
— Ты только не обижайся, хорошо?
— Попытаюсь.
— Олег, ты понимаешь… Ну… В общем, Олег… В общем, мы должны расстаться. Только пойми меня правильно. Ты мне нравишься. Правда, нравишься! Но мы очень разные люди. Мне эти… В общем, я не готова к такой жизни.
— Ты же любишь приключения? — Середин с трудом подавил смех.
— Только давай без скандалов, хорошо? — несколько суше предложила Роксалана. — Это не приключения, это… Едрическая сила, всего за один день меня дважды чуть не убили, один раз чуть не изнасиловали, я поменяла три машины, потеряла новую коллекционную тушь, все ногти и сто миллионов нервных клеток! А до этого неделю голая на крюке висела и меня ножом на куски резали! Ты называешь это приключением?! Тебя бы на мое место! Приключение — это… Это… Приключение — это свежий воздух, простор, снег, красота! А все это… Это какой-то малобюджетный китайский детектив! С плохими европейскими актерами.
— Ну, извини, — улыбнулся ей ведун. — Я старался, как мог.
— Я понимаю… — Девушка протянула руку, осторожно провела пальчиками по его щеке. — Давай останемся друзьями?
У Олега появилось нехорошее ощущение, что где-то когда-то она тщательно репетировала эту сцену и теперь решила воспользоваться «домашней заготовкой».
— Что же ты просто не уехала, пока я купался?
— Что, я ненормальная, что ли, человека в незнакомом месте бросать? — искренне удивилась она. — Довезу тебя до Женевы, до нее всего часа два или три осталось. Высажу в аэропорту. И там мы разойдемся в разные стороны. Тихо, без скандалов, без публичных сцен. Договорились?
— Я буду помнить о тебе, Роксалана, — притворно всхлипнул Середин.
— Я тоже, Олег. — Она опять погладила его по щеке. — Ты мне, честно, нравишься. Но так надо.
— И как же я без тебя? — Ведун громко сглотнул, рывком перевернулся на другой бок и чуть не затрясся от смеха.
Интересно, что это она и с какой стати вообразила? Что он бросится под поезд из-за дуры, успевшей надавать ему по морде, облаять, как собака и все время висевшей на шее, словно хомут? Баба с возу — кобыле легче. Пока они здесь — без переводчика ему не обойтись. Но как только его нога ступит на порог самолета…
«Надеюсь, она забыла про условие научить ее настоящему колдовству?»
Он зевнул, переложил удобнее голову и закрыл глаза.
— Вставай, сова, лето проспишь! — На лицо брызнули холодные капли. — Ну, вылезай, тетеря!
Роксалана, уже в купальнике, дернула его за руку, потом разбежалась и с разбега ушла в пенистые волны. Олег выбрался из машины, скинул треники и рухнул в озеро четверть минуты спустя. Однако уже метров через сто он нагнал девушку, поднырнул, схватил за бока и дернул вниз. Это было ошибкой. Кудряшка оказалась настоящей торпедой — едва вынырнув, уже через секунду ведун ощутил, как его дернули за ногу, потом за другую. Он пытался отбиться, уйти от агрессивной спутницы под водой, улепетывал саженками — ничего не помогало. Неведомо где хватая воздух, Роксалана нападала раз за разом, притапливая молодого человека по три раза каждую минуту. Пришлось отступать — Середин кое-как выбрался на мелководье и на глазах у изрядной толпы туземцев выбрался из озера. Следом, торжествующе смеясь, вышла и девушка.
— Слушай, а чего они не купаются? — кивнул на зрителей Олег. — Может, тут вода ядовитая?
— Не обращай внимания, — отмахнулась Роксалана. — Европейцы, дикие люди. Им страховые компании только в бассейне в воду заходить разрешают. Ладно, поехали. Я тут перед поворотом ресторанчик видела. Перекусим и в Женеву.

Второй раз они увидели это озеро только через час. Оно мелькнуло между горами справа от автострады и оказалось плотно усыпано треугольниками белых парусов.
— Невшатель.
— Что?
— Указатель был. Смотровая площадка озера Невшатель. А-а, черт! — За съездом к площадке шла неширокая полоска, засыпанная рыхлым гравием. На нее неожиданно и выскочили двое полицейских, отчаянно сигнализируя жезлами. — Кажется, мы влипли…
Роксалана включила поворотник и съехала к краю дороги метрах в пятидесяти за ними.
— Может, удрать?
— Сообщат по рации, устроят погоню. Неужели ты с ними не справишься?
— Взволнованные больно, — глянул на бегущих полицейских Середин. — Таких успокаивать и заморачивать трудно. Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Но попробую.
Стражи порядка что-то закричали.
— Спрашивают, не видели ли мы ребенка на дороге?
— Нет, конечно.
— Ты это им объясни… Ладно, я пошла. Спросят документы — скажу, что у тебя. О, просят открыть багажник. Может, и правда малыша кто-то потерял?
Роксалана забрала ключи, пошла назад. Крышка багажника подпрыгнула вверх. Еще через секунду девушка крикнула:
— Они просят выйти из машины и открыть дверцы. Руки положить на капот.
Середин покачал головой, вышел, открыл сперва заднюю, потом переднюю дверцы:
— Смотрите…
— Bitte! — удерживая руку на пистолете указал вперед полицейский. Он не желал осматривать салон, пока за ним наблюдает посторонний.
— А если он наркотики или оружие подбросит? — громко спросил Олег.
— Ты свою рожу в зеркале видел? — захлопнула багажник кудряшка. — Я бы к тебе тоже спиной не повернулась.
— Bitte! — снова сурово потребовал полицейский.
— Ты еще скажи, что я младенцев на костре жа… — Ведун повернулся, чтобы отойти к капоту и в тот же миг скрючился от страшной боли, которая свела судорогой все мышцы, что только были в теле. Он мешком рухнул на землю. Судорога исчезла, но тело оставалось непослушным, словно мокрая тряпка. Он владел собой ничуть не лучше забытой в пыльном чулане старой марионетки. На запястьях звонко защелкнулись наручники.
— Я сама! Сама! — в отчаянии завизжала Роксалана. — Не надо электрошокера! Я сама!
Снизу, от смотровой площадки, выкатился «Додж», сдвинулась боковая дверца. Внутрь затолкали хныкающую девушку, закинули из багажника сумку, Олега, вторую сумку. Дверца прокатилась по направляющим, захлопнулась, и машина резво помчалась по автостраде к Женеве.
— Ну что, умник? — пнула ведуна кроссовкой Роксалана. — Ну, где твое колдовство? Скотина безмозглая. Неужели опять? Не хочу!
Она ударила Середина еще раз, потом еще. К счастью, он все равно ничего не чувствовал. Олегу было плохо и без ее стараний.
Скорее всего, Олег и Роксалана добрались-таки до Женевы. Какой еще аэропорт мог находиться в получасе езды от западной оконечности Невташеля? Пару минут невольные пассажиры грузовичка слушали разноголосый рев множества турбин, потом «Додж» остановился. В проеме откатившейся дверцы оказался виден бок небольшого самолетика, откинутый от дверцы трап. Сумки пленников и их самих быстро перебросили из машины в машину и самолет сразу покатился по площадке аэродрома. Послушники колдуна усадили свою добычу в широкие кресла, пристегнули ремнями. Ведун понял, что тело потихоньку начинает его слушаться, и громко застонал, потом перешел на хрип:
— Лекарство… — пробормотал он. — Дайте скорее лекарство. Оно в сумке… Я покажу…
Один из служителей Аркаима наклонился к Роксалане:
— Передайте скитальцу, что нам запрещено прикасаться к его вещам, к нему самому, выполнять любые его просьбы, приказы или советы, даже если от этого будет зависеть его или наша жизнь. Нам приказано применять к нему электрошокер, если он будет произносить непонятные слова, совершать непонятные нам движения либо просто пытаться разговаривать. Граф предупредил, что от этого зависит наша жизнь и его к нам расположение. Поэтому мы выполним приказ, если ваш спутник издаст еще хоть один звук.
— Что же он сам не прилетел? — не удержался Середин.
Послушник достал из сумочки на боку короткий толстый шокер, нажал на кнопку. Между двумя электродами проскочила длинная голубая искра.
— Граф не знал, как долго продлится охота, мисс. У него сейчас очень много дел.
— Да уж, у полиции наверняка еще очень… Все, молчу! — Олег отвернулся от приближающегося шокера к окну. Их маленький самолетик уже катил по рулежке, плавно огибающей какой-то стеклянный гриб. Вдалеке виднелись синие с белыми вершинами горные отроги. Впрочем, этого добра в Швейцарии хватало везде.
Внезапно его сильно вжало в спинку кресла. Горы тем не менее остались на своем месте. Просто через несколько секунд они изогнулись, а спустя еще минуту ушли куда-то под брюхо стальной птицы.
Расстояние, которое они одолели на машинах за полтора дня, самолет проглотил меньше, чем за час — вроде бы только взлетели, а уже упали на крыло и повалились вниз в изящном вираже. Из окна Олег увидел распластанное буквой «Т» озеро, широкую реку и понял, что садятся они отнюдь не в Цюрихе.
— Это Люцерн, — сообщил он своей спутнице.
— В Люцерне нет аэродрома.
— Ерунда. Для «Боингов», может, и нет. А такой стрекозе хватит и асфальтированной улицы. К тому же, в билетных кассах и багажных стойках она тоже не нуждается.
Сзади поднялся послушник, наклонился к уху девушки:
— Передайте страннику, что, если он будет молчать и выполнять приказы, то пойдет сам. Если хоть раз шевельнется без разрешения — его понесут вместе с сумками.
— Да понял, понял, не дурак… — вздохнул ведун. — В этот раз Аркаим перестраховался сверх всякой меры.
Взлетной полосы они не увидели, а вот площадка перед ангарами и вправду оказалась асфальтированной. Оглядеться пленникам не удалось — их сразу засунули в джип, неотличимый от брошенного в аэропорту Берна. А скорее всего, это именно он и был. Вперед выкатился приземистый «Майбах», джип двинулся следом, замыкал же колонну короткобазный трехдверный «Форд».
— Какой почет! Готов поклясться, обе тачки набиты бойцами, как банки с паюсной икрой. На тот случай, если мы что-нибудь учудим с этим аппаратом. Спереди приглядывают и сзади.
— Еще один звук и странник получит шокера, — неопределенно сообщил один из послушников, сидевших в багажнике.
Что интересно, на заднем диване размещались только пленники, надежно пристегнутые инерционными ремнями. Служители Аркаима и вправду опасались прикоснуться к таинственному врагу их господина. По узкой, но гладкой как шелк дороге они минут за пять домчались до Люцерна, пролетели по его набережным, выскочили на трассу к Брюннену. Машины гнали явно за полторы сотни. Олег хотел даже посоветовать не нарываться на встречу с полицией — но вовремя вспомнил про шокер и промолчал.
Трасса отошла от озера, утонула в долине между отрогами — прямая, как тетива лука, натянутая над самой землей. По сторонам, сразу за дренажной канавой, сливались на скорости в единое зеленое полотно засаженные чем-то поля.
«Майбах» принял влево, легко, словно стоячих, обходя потрепанный микроавтобус и ползущий перед ним контейнеровоз. Джип тоже выскочил на встречную полосу, проскочил мимо автобусика, мимо грузовика… Но в ту секунду, когда крепежная вилка полуприцепа поравнялась с окном пленников, тягач вдруг принял резко влево, сминая переднее крыло и капот легковушки. Колеса его застопорились и утонули в сизых облаках дыма.
— Ё… — только и успел выдохнуть Олег, как их машина слетела с дороги, врезалась передним левым колесом в канаву, а дальше закувыркалась через крышу. С дороги послышались щедрые длинные очереди. Не лающие, как у короткоствольных автоматов, а оглушающие, словно пулеметные. — Еп…понский городовой!
Джип перекрутился не меньше пяти раз, прежде чем остановился среди кустов крыжовника, качнулся и на полкувырка откатился назад. В салоне почему-то сильно пахнуло дихлофосом. Раздались громкие стоны, жалобный вскрик. Олег представил себе, что должны были испытать непристегнутые бойцы в багажнике и ему стало нехорошо. Он, закрепленный почти намертво, и то раза три ударился головой о потолок и изрядно отбил левое плечо о дверцу и стекло. Водитель сидел неподвижно, послушник на пассажирском сиденье неуверенными движениями пытался отстегнуться.
— Олег, мы живы? — жалобно спросила Роксалана.
— У мертвых ничего болеть не должно.
— Хорошо быть мертвым…
Правая дверца джипа открылась, березовый приклад «АКМ» решительно врезался в голову охранника и тот наконец обрел покой.
— Русские? — Раскосый, в рабочем комбезе мальчишка, на вид — не больше шестнадцати, заглянул на задний диван. — Граждане России, захваченные в плен?
— Это мы!!! — восторженно завопила Роксалана. — Мы это, мы! Вот Олег, вот я! Паспорта! Паспорта в сумках! В том, в заднем, там, в багажнике.
— Мы из посольства России, спасательная операция.
— Господи, милые мои, родные, — расплакалась девушка.
— Выбирайтесь, скорее… Недруги могут поднять тревогу.
— Ну, так отстегните нас! — не выдержал Олег. — Мы в наручниках! А ключи у того, в шелковой рубахе, которого вы прикладом приложили.
— Простите. Мы все сильно нервничаем.
Переднего охранника выдернули из машины уже совсем другие, подбежавшие бойцы, быстро обыскали и спустя несколько минут «браслеты» упали. Олег, все еще придерживая виски руками, выбрался наружу, восхищенно крякнул. От джипа к шоссе шла широкая черная полоса не меньше двухсот метров длиной. На трассе сидел носом в микроавтобусе «Форд» без единого стекла. Из красного он стал почти черным из-за множества пробоин. «Майбах» догорал в кустах по другую сторону от дороги.
— Как там наши сумочки… — пробормотал Середин. — Тоже все в «решето»?
— Предметы гигиены? — поинтересовался другой боец, тоже в рабочей одежде и кивнул ближайшему автоматчику: — Принести!
«Чего они все такие узкоглазые? — удивился Олег. — Калмыки, что ли? Или спецназ из чукчей?»
— Скорее, скорее, — поторопил боец, оказавшийся командиром. — Шум, полиция… Опасно. Вас нужно вывезти. Вы граждане России. Мы из посольства России.
Поминутно оглядываясь, он побежал к дороге. Бывшие пленники затрусили за ним.
— Скорее, сюда! — Чукотские спецназовцы открыли створки стоявшего на полуприцепе контейнера. — Сюда! Спасайтесь!
Олег оперся о задний брус полуприцепа, приподнялся, перевалился внутрь… И изумленно присвистнул: там стояли компактный дачный унитаз, шесть пятилитровых канистр с питьевой водой, какие-то коробки. Половину контейнера занимал толстый, почти в локоть, поролоновый матрац. Но удивляться было некогда: после устроенного на трассе зрелища в Люцерне и Брюннене полиция наверняка успела подняться на уши. Или в ружье.
— Руку! — Середин ухватил Роксалану за запястье, рывком втянул наверх.
Подбежавший спецназовец кинул внутрь целые по виду баулы:
— Ваши вещи?
— Да!
Тяжелая металлическая створка тут же захлопнулась, скрипнули запорные рычаги. Пол под ногами качнулся, и «граждане России», потеряв равновесие, рухнули на мягкий пухлый поролон.
— Получилось! Получилось, Олежка, получилось! Мы вырвались! Вырвались!
Роксалана заключила его в объятия, стала торопливо целовать: в нос, в шею, в губы. Потом вдруг стащила с себя футболку, принялась снимать джинсы. Опять кинулась на Олега, дернула вверх его куртку. Не готовый к подобному повороту, молодой человек на несколько секунд опешил, но быстро взял себя в руки и как можно быстрее избавился от одежды.
Никаких прелюдий не было. Их тела слились воедино, едва тряпки перестали мешать плоти, и горячие волны древнейшего в истории жизни таинства заставили двух людей забыть об окружающем мире…
— Ой, как хорошо, — распласталась на широком матраце Роксалана. — Олег, хорошо как. Какой ты классный парень! Черт возьми, это было самым лучшим приключением в моей жизни! Господи, я раз сто считала себя покойницей и тысячу раз у меня аж матка опускалась от ужаса. Когда я девкам расскажу, у них глаза вылезут от зависти. Боже! Колдуны, бандиты, застенки, насильники. Драки, драки, стрельбы, пули так и летают. Потом еще этот бабах! Кувырки на машине! Ой, Олежка, да такого ни в каком кино не увидишь! Как это было классно! Какие там горные лыжи, какие парашюты! Вот это было да-а-а… Самое крутое приключение! Я мечтала о чем-то похожем в детстве. Но на самом деле это оказалось даже круче! Зачем тебе штаны? Ты что, больше не будешь? — Она кокетливо перекатилась с боку на бок, потянулась, выбросив руки вверх и постучав ножками по матрацу. — Иди сюда, о герой! Ты спас свою принцессу и теперь можешь наслаждаться ею, сколько пожелаешь! Ну, иди сюда! Иди!
Он обняла его, крепко и искренне поцеловала:
— Ты победил, Олег. Признаю, ты самый крутой парень из всех, кого я только встречала. Отныне я твоя.
— А если эти… калмыки сейчас дверь откроют?
— Не откроют… — пошевелила она пальчиками. — Зачем тут вода и горшок, если через полчаса высадка? Я думаю, мы тут дня на три. Если нас через Чехию повезут, то в России будем… Не знаю. Дороги на два дня, но на таможне можно неделю простоять. Через Польшу не повезут вообще: там вечно все воруют, могут влезть. Ну, а через Финляндию будет как раз три дня.
— Что-то все это странно, — покачал головой Олег. — Ты когда-нибудь слышала, чтобы наши своих, русских, таким образом выручали?
— Так ведь вытащили же, — выгнулась она на постели. — Вот, смотри. Мы здесь!
— С чего это они вдруг?
— Что же ты не спросил? — засмеялась девушка. — Надо было документы спросить. Кто такие, мол? Почему выручаете? Ах, у вас пропуск просрочен? Никуда с вами не пойду, недостойны. Останусь в кандалах у колдуна.
— Ну, это бред, конечно, — согласился Середин. — Но все равно… Чего это наше посольство так воспылало патриотизмом, что стало спасать своих граждан от бандитов в других странах?
— Это, наверное, из-за меня. Ты знаешь, кто я такая? Да папа из-за меня… Да он… Да это, наверное, он и организовал! Кто же еще? От нашего посольства дождешься, как же.
— Ты ему звонила?
— Хотела. Но тот гад, в туалете, не дал. Отобрал трубку.
— Откуда же тогда он узнал?
— Ну, ты даешь! Как он может не смотреть новости из Швейцарии, если я сюда поехала? А тут это… Колдун же твой говорил, что из-за нас по всему миру новости шли. Ну, чего ты там топчешься, мой принц? — Она откинула голову и зажмурилась. — Отныне я твоя, Олеженька ты мой, я вся твоя.
Молодой человек опустился рядом с ней на колени, прикоснулся губами к ее шее, ее плечам, груди и животу…

А их постель все мчалась и мчалась куда-то по узким швейцарским дорогам, качаясь на поворотах, подпрыгивая на неровностях, иногда притормаживая, а иногда разгоняясь.
Как ни были сладки любовные объятия, но к сумеркам молодым людям захотелось пить, а потом и есть. Середин заглянул в коробки — и обнаружил там залежи консервов. Кукурузу, рыбу, горошек, сосиски, маслины и еще какие-то вовсе экзотические продукты, обозначенные красивыми разноцветными иероглифами. Там же лежал и консервный нож. Безопасный, с колесиком. Еще между коробками нашлось одеяло. Одно. И ни единой подушки.
Спутники перекусили, попытались рассмотреть происходящее снаружи. В контейнере сверху и снизу имелось по череде продолговатых отверстий для вентиляции. Но до верхних было не дотянуться, а через нижние был виден только мелькающий асфальт и изредка — край обочины.
— Сколько мы уже едем? Часов шесть? — прикинула девушка. — Если в Чехию, то Австрию уже проскочили. Если через Финляндию — до парома только завтра днем доберемся. Чего-то холодает. Сейчас бы в «Мерседес», да печечку включить. Давай, что ли, спать ложиться? Так и время быстрее пробежит.
Через несколько часов их разбудил страшный рев, похожий па крик раненого лося. Молодые люди одновременно приподнялись. Рев стих, но вместо него вокруг контейнера продолжали метаться другие странные звуки. Надсадный гул лебедок, поскрипывание перемещающихся механизмов, звуки звонкие и глухие, металлические и деревянные. Гудки самых разных тональностей.
— Да ведь это порт! — первым сообразил Олег. — Что мы тут делаем?
Внезапно их передвижной дом наклонился, подтолкнул своих пассажиров снизу, закачался из стороны в сторону. Роксалана завизжала и они вместе скатились к одной из стенок. Контейнер тряхнуло, стукнуло, и он замер.
— Поздравляю, принцесса, — прошептал ведун. — Кажется, мы заселились в каюту третьего класса.
— Значит, морем, — вздохнула девушка. — Это или через Одессу или вовсе через Новороссийск. Скорее, последнее. Так вообще дней пять получается. С другой стороны — никаких границ, сразу дома окажемся. Ладно, пускай. С тобой я согласна прожить целую вечность. Да хоть и неделю! Все равно.
Контейнер опять вздрогнул от удара. Похоже, их припечатали сверху чем-то еще.
— Ну, все, — откинулась на матрац Роксалана. — Теперь до Новороссийска даже в дырочку не посмотреть. Тоже мне, морской круиз. Не могли где-нибудь в Италии или Словении выпустить? Дальше мы бы и сами добрались. А спецназовцы узкоглазые небось уже смылись все давно. Сами не знают, в какую дыру нас запихали. Все, все папе расскажу. Ни душа, ни света. Про остальное я уж и не говорю. Господи, и так еще целых пять дней!
Дней оказалось двенадцать. Только на рассвете двенадцатого дня они услышали долгожданные шумы большого порта. Где-то около полудня их контейнер качнулся, совершил короткий перелет и вскоре мелко затрясся, выбираясь из порта на плечах какого-то тягача.
— Господи, как все это обрыдло, — устало стукнулась головой о стену кудряшка. — И какого черта я ввязалась во всю эту историю? И чего мне не каталось на лыжах по светлому снежному склону? Чего не сиделось в номере люкс, с баром и кабельными каналами? Если нас не выпустят в ближайшие два часа, я повешусь.
Но Роксалана не повесилась — несмотря на то, что просидела в железном ящике еще целых двое суток.

Повелитель Шамбалы

Когда после остановки тягача загрохотали рычаги открывающихся дверей, Середин с Роксаланой просто не поверили ушам. А потом по глазам ударил такой ослепительный свет, что им обоим пришлось крепко зажмуриться и позволить кому-то взять себя под локти и аккуратно вывести из железной тюрьмы.
— Сумка! Мою сумку заберите! — предупредил Олег.
— Мы где? Это Новороссийск? — услышал он рядом голос девушки. — Почему так долго? Где папа?
— Сюда, пожалуйста, сюда. Осторожно, ступенька. Теперь сюда.
Падающий на веки свет ослаб. Олег приоткрыл глаза, стрельнул ими по сторонам…
— Электрическая сила! Какой сейчас год?
— Две тысячи пятьсот сорок шестой от пришествия Учителя.
— Очень содержательно…
— А что такое? — Роксалана зачем-то пригнула голову и тоже открыла глаза, восхищенно охнула: — Где мы? Это музей, да?
Они находились в зале размером с афинский храм Афины Паллады и сильно на него похожий: множество беломраморных стройных колонн, стоящих почти вплотную друг к другу, сверху — каменные балки. Поверх балок возвышалась деревянная арка, крытая чем-то разноцветным и полупрозрачным. Между колоннами, заменяя стены, колыхались тяжелые войлочные полотнища с яркими рисунками в виде драконов, свастик, мужчин — пухлых, как сытые младенцы и таких же розовых, — тощих аскетов в позе лотоса, неведомых птиц и зверей с горящими гривами. Пол состоял из плотно подогнанных пластин из кусочков зеленого и розового мрамора, малахита, яшмы, искрящегося полированного гранита. Все вместе они складывались в некую надпись — но иероглифов ведун не понимал. В самом конце зала на выстеленной коврами семиступенчатой пирамиде восседал Гаутама Просветленный — весь из золота, с красной, торчащей вверх косичкой и обращенной вперед правой ладонью, большой и указательный палец на которой были сложены в кольцо.
— Где моя сумка? — Ведун закрутил головой и отобрал у узкоглазого монаха в розовом тряпочном уттарасанге[75] свой баул. Дернул молнию, заглянул. Сабля лежала сверху, и он облегченно перевел дух: с оружием под рукой можно соваться хоть к тигру в пасть. Тут же спохватился, огляделся снова: их окружали пятеро щуплых и невысоких, узкоглазых служителей Будды в характерных, легко узнаваемых одеяниях. На вид — лет по шестнадцать, не больше. Как и освободившим пленников «спецназовцам». Середина кольнуло сильное сомнение относительно того, что храм построен где-то в районе Новороссийска. И вообще — в России. Разве только где-нибудь в калмыцких степях.
— Проходите, — чуть поклонился один из монахов. — Мы приготовили для вас умывание и обед.
— А где папа? — Кудряшка, похоже, продолжала пребывать в иллюзиях.
— Разве вы не желаете совершить омовение и отдохнуть с дороги? — повторил свое предложение монах.
— Может, он сейчас слишком занят? — предположил Олег. — Действительно, пойдем, отмоемся после приключений.
Монахи радостно проводили их за один из пологов — там находилась полностью отделанная яшмой комната с большими жаровнями, горящими по углам. От стенок к середине спускались ступени, уходящие под воду. Поверхность бассейна примерно пять на пять метров была полностью покрыта лепестками розы.
— Надеюсь, она хотя бы теплая. — Олег опустил сумку возле одной из жаровен, разделся и спустился вниз. — И правда теплая, Роксалана! Забирайся. Эй вы, красавцы, ступайте отсюда. Не видите, девушка стесняется?
— Тряпочка для мытья, — сообщил один из монахов, опуская на ступени большую матерчатую мочалку. — Сейчас для вас будет накрыт стол.
— Так что следует поторопиться, — сделал вывод Середин, подплывая к мочалке.
Роксалана разделась, вошла в бассейн, загребла ладонями лепестки:
— Ты смотри, как здорово! М-м-м, а как пахнут! Обязательно дома так же сделаю!
— У тебя дома такая же ванна?
— Пока нет. — Она толкнулась и поплыла на спине среди розовых лепестков. — Но кто мешает сделать? Надо папе показать, как приедет. Такое же хочу…
— Боюсь, на Урале столько яшмы уже не осталось.
— Ты думаешь, это настоящий камень? — рассмеялась девушка. — Обычные пластиковые панельки! Смотри, я сейчас сережкой царапну… Ой, не царапается…
— Смотри, она мылится! — провел Олег мочалкой по телу. — Надо же.
— Отойди от меня! Пены сейчас напустишь. А я поплавать в лепестках хочу… Ой, как хорошо. Первый раз со мной такое. И вода какая-то не такая. Не настоящая. Жасмином пахнет…
В купальню заглянули монахи. Забрали грязную одежду, вместо нее положили темно-коричневые полотнища, по паре вышитых войлочных сапожек с голенищами чуть выше щиколоток. И ушли. Сумку не тронули. Однако Середин все равно забеспокоился, хорошенько намылился с ног до головы, с размаху упал в воду, несколько раз нырнул, после чего вылез и начал одеваться.
— Неужели тебе не хочется понежиться еще? — блаженно поинтересовалась спутница.
— Надеюсь, это купание не последнее. — Олег покрутил перед собой фланелевый отрез, прикидывая, как нужно все это надевать, потом перекинул его через плечо, опоясался вынутым из сумки ремнем, расправил зажатый кусок спереди и сзади. Получилось нечто похожее на римскую тогу, только формата «мини». — Кстати, кудряшка. Горячую воду никто, похоже, добавлять не собирается, а эта уже остыла. Вылезай, простудишься.
— Какой ты… Совершенно не умеешь радоваться жизни. Ладно, мракобес. Иди сюда, спинку потри.
С нарядом Роксалана поступила куда проще, нежели Олег. Она в тряпочку просто завернулась, закрепив ее сбоку чуть выше груди, вставила ноги в сапожки и кротко предложила:
— Пошли?
Монахи ожидали их, восседая перед статуей Просветленного на покрытых арабской вязью молитвенных ковриках. Увидев Олега, все пятеро одновременно задохнулись от возмущения:
— Нельзя! Никак нельзя! С оружием здесь нельзя! Святое место! Нельзя! Нельзя! Священный храм, священная земля, священная гора, священно, священно…
Под таким напором Середин отступил, снял саблю и убрал ее в сумку. Однако святые люди не успокоились и заставили его упрятать туда же и оба ножа. Только после этого они проводили гостей к щедро накрытому в другой комнатке ковру. Здесь были дыни, бананы, яблоки, груши, инжир, пересыпанный специями вареный рис с изюмом и плошки с темным горячим напитком.
— У-у, — соскучившись по горячей пище, Олег в первую очередь схватился за плошку, прихлебнул. — Какая сказка! Ты только попробуй, Роксалана, настоящий тибетский чай.
— Да? — Девушка тоже отпробовала напитка, поморщилась: — Фу, какая гадость. Это же бульон!
— Нет, это чай, — засмеялся Середин. — Просто здесь его принято заваривать с солью и жиром.
— Где это здесь? — замерла девушка. — Мы же в Новороссийске.
— Боюсь, милая, ты несколько ошибаешься. — Олег приподнял брови, отставил плошку и зачерпнул горсть остро-сладкого риса. — Больше всего это похоже… Ну, скажем так, где-то ближе к гористым районам…
— Какого хрена! — вскочила Роксалана. — Мы же договаривались вернуться домой! Куда ты меня опять затащил?! Чего тебе от меня надо?! Да отвяжись ты от меня наконец! Ты меня уже достал своими выходками!
— Я тебя держу? — показал ей руки ведун. — Иди, куда хочешь, на все четыре стороны.
— И пойду! — Она поддала плошку с чаем. — Очень ты мне нужен. Свободен!
— Ты хоть яблочко съешь. Неужели после консервов не хочется?
— Да пошел ты… — Середин еле успел увернуться от розовощекого фрукта, посланного сильным ударом ступни ему в голову. — Дома поем. Сегодня же на самолет…
Она развернулась и выскочила за полог. Ведун пожал плечами, потянулся к винограду, запил его сытным сальным чаем, закусил грушей и двумя дольками дыни. Глазами съел бы все, но в живот снеди больше не помещалось и он поднялся, вышел из комнаты:
— Спасибо за угощение. Все было очень вкусно
— Олег! — вернулась кудряшка. — Они не отдают мне деньги! И документы! И вещи! И сумку не отдают! Скажи им! Скажи немедленно!
— Вы не отдаете ей вещи, — послушно повторил Середин.
— Ты чего, издеваешься? — зашипела Роксалана. — Скажи, чтобы отдали!
— А смысл? Ты думаешь, нас отбивали у Аркаима и везли через полмира для того, чтобы согреть нам ванну и отпустить на все четыре стороны? Я, грешным делом, понадеялся, что им нужен я один. Увы, похоже, что твои глазки опять запали кому-то в душу. Так куда нам теперь, ребята? — поинтересовался он уже у монахов.
— Вы чисты, — ответил один из них. — Вы прошли омовение в священных водах и приняли освященную пищу. Вы чисты снаружи и изнутри. Вы достойны войти в благодатные стены Шамбалы.
— Это здесь?
— Нет. — Монах сложил руки на груди и поклонился. — Следуйте за мной.
— Шамбала? — схватила Олега за руку Роксалана. — Та самая? Неужели та самая? Но разве это не сказка? Говорят, простой смертный не может туда войти.
— Жить в Шамбале способны только ламы, достигшие высшей степени просветления, — сложив руки на груди, ответил монах, продолжая семенить короткими шажками к статуе. — Великий Бодхисатва, прошедший путь Просветленного, уже семьсот лет доказывает возможность постижения этой ступени, ни разу за все время пребывания в Шамбале не выпив ни глотка воды и не вкусив ни кусочка пищи. Многие ламы пытались повторить его подвиг, уходя в Шамбалу и занимая место рядом с ним… — Монах сочувственно вздохнул. — Однако милостью своей великий Бодхисатва дозволяет и простым служителям, честно идущим по пути истины, посещать святое место, созерцать его и выполнять его приказы.
— Всего семьсот лет? — Олег вздохнул облегченно. — Тогда он слишком молод, чтобы оказаться кем-то из моих знакомых.
— Есть многие свидетельства, чужеземец, — недовольно покосился монах. — Бодхисатва пребывает в Шамбале не меньше семи веков. И все это время не принимает пищу.
— Ну и что? На курорте в Швейцарии я тоже не ел целых два дня. И ничего, не умер. Так как нам надлежит туда вознестись? Тела мы уже очистили. Дело осталось за глубокой медитацией?
— Вы не готовы к полноценной медитации, чужеземцы, — отрицательно покачал головой служитель Просветленного.
Обогнув статую, монах толкнул полог, быстро сбежал по открывшемуся за ней коридорчику с лестницей, распахнул дверь. Они оказались на каменной площадке, с одной стороны огороженной отвесной скальной стеной, с другой — храмом, а с третьей — сложенным из крупных валунов высоким сараем с дощатой крышей. В сарае поблескивали свежей смазкой новенькие насосы с бензиновым приводом, покачивалось от порывов ветра с десяток железных бочек. А на самой площадке стоял самый обычный черный потрепанный вертолет. Что-то, похожее на машины, с которыми Америка воевала во Вьетнаме: с длинным салоном и широкими сдвижными дверьми. Возможно — просто трофейный. Вьетнамцы ведь буддисты — значит, могли святому месту и подарить.
Винт «вертушки» медленно закрутился, но пока еще с некоторой леностью, словно и не собирался делать ничего существенного, а так, с ветром играл. Двое монахов остались у двери, трое вместе с гостями забрались в салон. Винт крутился все быстрее и быстрее, сперва начал шумно рубить воздух, потом заревел. Внезапно вокруг покатилась волна пыли и мелких камушков, вертолет резко подпрыгнул, отвалился назад, оказавшись над бездонным ущельем, потом развернулся носом вдоль отрога и стал набирать высоту, оставаясь практически на одном месте. Минута, другая, третья… Десять минут… Скала справа от вертолета все уползала и уползала вниз. Слева, впереди, сзади горы одна за другой обрывались, превращаясь в остро заточенные ледяные пики, зубчатый горизонт уползал все дальше и дальше вдаль.
— Шамбала! — сложили ладони на груди монахи, поклонились вертолетному окну.
Олег привстал, выглянул наружу, с губ невольно сорвалось восхищенное:
— Ух…
— Что, что там? — вскочила кудряшка и тоже восторженно хлопнула в ладони: — Клас-с-с-с… Шамбала.
На самой вершине горы стояла золотая статуя Шакьямуни, опустившего руки перед собой: поза дханьямудра, глубокой медитации. Вокруг шло белое искрящееся кольцо диаметром около полусотни метров. Оно напоминало снег — но Олег сразу заподозрил в материале мрамор. Но самое невероятное, непостижимое — на этой дикой ледяной высоте вокруг мраморной площадки виднелось почти трехметровое кольцо живых цветов! Самых настоящих цветов — это было совершенно ясно даже с тридцати метров. Вертолет прошел мимо Шамбалы, обогнул одинокую скалу и стал резко снижаться на площадку за ней. Едва он коснулся лыжами камня, к машине подбежали с десяток крупных плечистых ребят. Лысых, с татуировкой в виде иероглифа надо лбом, в суконных самгати. То есть, как принято считать у буддистов — в плащах. Правда, одежда эта тоже просто наматывалась куском поверх обычного уттарасанги. Меченные татуировкой поклонились обычным монахам, после чего выстроились в два ряда, образовав проход от машины к тропе шириной всего в метр, что вела от посадочной площадки к Шамбале. Справа поднимался скальный клык, слева… Что находилось слева — лучше было и не думать.
— Олежка, я боюсь, — вцепилась Роксалана в локоть ведуна. — Олежка, я не пойду.
— Великий Бодхисатва не признает насилия, смертные, — вежливо сообщил ближний из «меченых». — Он просит нас воздерживаться от него, как только можно…
Десять плечистых послушников сложили ладони на груди и синхронно поклонились гостям.
— Пошли, — тихо предложил Середин и первым полез наружу. — Если будешь брыкаться и тебя понесут, получится хуже. А они понесут. Буддисты все психованные, они смерти не признают. Им в пропасть прыгнуть — что тебе стакан воды проглотить.
— Мама… — Девушка, продолжая держать его мертвой хваткой, потянулась из салона следом. — На кой черт ты меня сюда затащил, дурак безмозглый? Почему тебе дома не сиделось? А-а-а-олежка, не отпускай меня, миленький, держи-и…
На горной вершине от холода на миг перехватило дыхание, путников качнуло порывом ветра — и кудряшка вцепилась в ведуна уже двумя руками.
— Господи, ну, за что? За что я связалась с этим идиотом? За что ты свалил на меня этого полоумного?
Олег не ответил. Он с удивлением осознал, что ровная тропа, имеющая такую же ширину, как коридор в его квартире, может оказаться совершенно неодолимой. Ноги индевели от холода, неравномерные порывы ветра раскачивали его и девушку, пытались подтолкнуть, заставить поскользнуться.
— Пожалуйста, смертный, просим вас, — подступили сзади «меченые».
— Ой, ё-о-о… — Олег все же заглянул в пропасть, невольно передернул плечами и решительно зашагал вперед по скользкому, припорошенному снегом камню, стараясь держаться как можно ближе к скале. Роксалана отчаянно завизжала — и просто поехала сзади, держась за локоть. — Тут всего метров триста. Какая ерунда!
К счастью, над пропастью нависали только первые полсотни метров тропы. Дальше стало легче: тропа повернула правее, и вместо бездонной бездны в ста метрах внизу оказался ледяной карниз.
— Еще немножко, Роксалана… Ты не могла бы все же шевелить лапками? Тут якорь не нужен, мы не в море.
— Д-д-д-д-д-д-д… — ответила что-то неразборчивое девушка и продолжила ехать дальше. Хорошо, войлочные сапожки скользкие, так что мешала она не сильно.
Ведун дотащил ее до конца тропы и замер, забыв про холод и ветер.
Вблизи Шамбала выглядела еще прекраснее, нежели с вертолета. Прежде всего, она не торчала на самой высоте, как показалось сначала, а тонула в горной породе на глубине примерно пятнадцати метров. Вдоль стены широкой полосой цвели гладиолусы, астры, хризантемы, гвоздики — огромный разноцветный ковер. Дальше начиналась площадка из полированного камня, в центре которой, на семиступенчатой нефритовой пирамиде, возвышалась золотая статуя Сиддхартхи почти десятиметровой высоты.
— Олежка, холодно! — подтолкнула его Роксалана и ведун тронулся вниз по зеленой, как трава, малахитовой лестнице.
Сразу стало тепло, даже жарко. Сюда, в глубину Шамбалы, не долетали пронизывающие ветра, но зато светило близкое раскаленное солнце. Двое послушников обогнали гостей, многозначительно на них оглянулись и пошли по краю мраморного круга. Гости двинулись следом. Описав ровно половину окружности, «меченые» остановились, повернулись к Просветленному, поклонились. А Середин только сейчас заметил, что на ладонях гигантского Шакьямуни сидит, совсем маленький на фоне золотой громады, человек, облаченный в скромный розовый уттарасанга через плечо, с длинными, ниспадающими на плечи русыми волосами… Тонкое вытянутое лицо. Ни усов, ни бороды…
Монахи двинулись вперед, Олег зашагал следом. Метрах в трех от статуи они упали на колени, простерлись ниц. И тогда человек на ладонях Гаутамы развел и вскинул руки, сделал глубокий вдох и открыл глаза.
— Гости доставлены, великий Бодхисатва, — произнес кто-то из монахов.
— Я доволен тобой, Вангьял, — ответил просветленный. — Не уходи. Скоро одному из гостей понадобится твоя помощь.
«Так он еще и пророк?» — мысленно усмехнулся Олег.
Бодхисатва поднялся на ноги, спустился по ступеням и чем дальше, тем сильнее росло у Олега в душе понимание происходящего.
— Вот это ква, задави меня лягушка… Раджаф?! Как ты меня нашел?
— Это было совсем не сложно, маленький самодовольный человечек, — снисходительно кивнул колдун. — После того, что ты сделал с моими землями, я хорошо запомнил, как любишь ты тревожить покой мертвых. И я понял, что, когда ты появишься в этом мире, то обязательно попытаешься поработить его, используя оживших мертвецов. Поэтому десятки моих преданных учеников многие, многие годы следили за лентами новостей, выискивали слухи, сказки, истории, даже самые глупые нелепицы про воскрешение покойников. Такого скандала, что случился недавно в Швейцарии, было бы очень трудно не заметить. Самые лучшие, самые умные и находчивые из моих учеников немедленно отправились туда. Они узнали, что тебя разыскивает полиция, что они уверены в твоей скорой поимке. Осталось только организовать засаду возле места, куда тебя обязательно повезут, придумать для тебя сказку, чтобы ты не сопротивлялся…
— …и подготовить надежный путь эвакуации, — закончил за него Олег. — Что же, это было красиво. Тут спорить не могу, красиво. Только зачем я тебе нужен? Ты хочешь отомстить? Так, Бодхисатва?
Ведун нарочно использовал это имя и, похоже, попал в точку — старый колдун недовольно мотнул головой:
— Учитель завещал нам не тревожить свои души местью. Месть убивает, месть дарит твою жизнь твоему врагу. Когда ты ищешь мести, ты постоянно думаешь о своем враге, ищешь его, мечтаешь о нем. Ты перестаешь жить собственной жизнью и начинаешь жить жизнью своего врага. Каждая месть, которую ты носишь в себе, суть твоя маленькая смерть. Я не собираюсь мстить. Я намерен свершить великий акт всеобщего просветления, который дарует этому миру покой и счастье!
— А весь мир — это не слишком масштабно? — немного успокоившись, поинтересовался Олег.
— Таков завет нашего учителя, смертный, — перевел взгляд на Роксалану хозяин Шамбалы. — И мой долг исполнить его в точности и до конца.
— Как же тебя занесло от Урала на эту вершину? — громко спросил Середин, отвлекая его внимание от девушки.
— Это был долгий путь, — с горечью признал Раджаф. — Очень долгий и полный несправедливости. Когда мне удалось вырваться из ваших лап, я снова оказался среди диких племен. Мне хотелось немедленно собрать силы для освобождения Каима, для победы над предателями и наказания виновных… Но люди диких племен не желали принимать мою власть. Они считали меня колдуном, приносили подарки и жертвы, но не слушали моих приказов. Да и оружия у них не имелось никакого. Мне пришлось уходить на юг, подчинять именем праматери племена кочевников и вместе с ними возвращаться домой. Но вы с Аркаимом успели убежать, страна лежала в разрухе, люди голодали и болели, все мастерские стояли. Все, все нужно было начинать с самого начала. Создавать новую великую страну. Я и взялся за это — ведь на мне лежит долг правителя. Я обязан заботиться о счастье людей и их безопасности. Однажды, проводя обряд плодородия, я заинтересовался, куда ты и твоя спутница отправились после смерти. Вот тогда мне и открылась невероятная тайна. Оказывается, вы так и не попали в мир мертвых! Зная, из каких земель ты пришел, я начал собирать армию, дабы войти в твои земли, покорить их и наказать тебя. Но в степях мало воинов, а оружие их слабо и коряво. Вы же, как я слышал из многих рассказов и убедился в поединках с тобой, воины сильные, умелые и хорошо снаряженные. Посему в начале своего пути я обрушил силы поверивших мне монголов на Китай, разграбил его, отдал богатства семьям воинов, уходящих вместе со мной, вооружил армию, заставил ее поверить в свою несокрушимость.
— Я где-то это слышала, Олег, — наклонившись к ведуну, шепнула ему на ухо Роксалана.
— На уроках истории, — ответил Середин.
— Я прошел на восток все земли, оставив вне своего внимания лишь несколько гористых закутков, населенных мелкими нищими племенами. Моя страна занимала пределы всех обитаемых земель: от вечных снегов севера до таинственной Индии, от океана, омывающего Китай, и до западных границ твоей любимой Руси. Но тебя в этих землях не оказалось. Я искал тебя с помощью тысяч шпионов и тысяч чародеев, искал в мире мертвых и живых, пока, наконец, мудрейший сын Тибета не рассчитал твою линию жизни, сведя в нее все те знания, которые я смог о тебе собрать. Он сказал, что ты не жив и не мертв, а лишь падаешь в небытии, пока не ударишься о сотворенное в этом мире заклинание. Тогда ты проснешься и станешь жить снова. Он даже смог определить, когда ты появишься и где. Но не настолько точно, чтобы можно было послать в это место воинов.
— Неслабо, — кашлянул Олег. — А что стало с твоей империей?
— Я лучший правитель из всех, что рождались под солнцем, — с гордостью напомнил Раджаф. — Разумеется, я наладил жизнь в этой империи так, что люди, верно, по сей день вспоминают о ней, как о золотом веке. От края и до края там протянулись ровные прекрасные дороги, на которых была налажена почтовая служба. Народы забыли о войнах, и битвы случались лишь на дальних, никому не ведомых рубежах. Иногда где-то на Руси, иногда в Персии, иногда в Сиаме. Ремесленники, пахари работали в любом городе, не опасаясь нападения врага, рабства или разорения. Женщины плодили детей, не беспокоясь за их будущее. Дабы все были богаты и счастливы, я назначил совсем крохотный налог, одну двадцатую от дохода каждого работника империи. Для каждого это была кроха — для империи золота хватало и на армию, и на наместников, и для моей казны. Восхитившись мудростью тибетского мага, я построил свой дворец неподалеку от его пещеры. Для своего друга и учителя тогда же я повелел возвести Шамбалу. Место, где он мог прикасаться к свету небес, медитировать, где он мог обрести уединение. Я даже приказал разрушить дорогу, по которой наверх доставлялись рабочие и камни для строительства. Осталась лишь узкая, опасная и плохо проходимая тропа. Но я постоянно поднимался по ней в Шамбалу, чтобы услышать мудрые речи учителя. Я спрашивал его о справедливости и будущем, он говорил мне об истине и любви. Он первым поведал мне, как можно избавить мир от страданий. Для этого достаточно очистить человечество от дурных страстей и желаний. Причина постоянных перерождений — в жажде жизни, наслаждений, земных благ, в дурных страстях. Постоянный круговорот рождений, болезней, бед, смертей причиняет человеку страдание, ибо даже самая счастливая жизнь влечет за собой смерть, а за ней — рождение в новом облике, достойном тех поступков, которые ты совершил в предыдущем воплощении. Только освободившись от всех стремлений, можно прервать эту череду. Лишь тому, кто уже не ищет желаний, дано больше не возрождаться и, умирая в последний раз, достичь совершенства и покоя, блаженной нирваны.
Бодхисатва прошел перед простертыми монахами, глядя на их бритые затылки.
— Я много общался с учителем, чужеземец, и мало уделял внимания делам империи. Вскоре до меня дошли вести, что многие из моих наместников — честные, прекрасные люди — поддались желаниям, пустым страстям и браваде, начали воевать меж собой, превращая большую, счастливую страну в лохмотья, полные нищеты, рабства и страданий. И в то мгновенье я постиг, что жить — это и значит страдать. Я понял, куда ушли боги древности. Я понял, почему сгинули мудрые основатели Каима. Боги, праотцы, создатели — это и есть мы, чужеземец! Наши души чисты и светлы, наши души полны любви и света. Но страсти не дают сохраниться этой чистоте. Жажда наслаждения, дурные страсти, жадность втаптывают наши души в грязь. Я понял, что, когда низменные склонности, страсти, влечения начали проникать в души высших существ, мы все были наказаны. Да-да, чужеземец, мы, боги и создатели, были наказаны. Посланы сюда, в эту приземленную мерзость. Это наш ад, чужеземец. Персональный ад для земных богов. Выйти из него сможет лишь тот, кто обуздает свои страсти. Тот, кто избавится от всех чувств и желаний, кто обретет покой. Тот, кто в образе смертного сможет коснуться нирваны, кто войдет в нее чистым и покойным — снова станет богом.
— Боюсь, земной ад продлится вечно, — покачал головой Середин. — Здешние страсти столь сильны, что обуздать их и умереть навеки смогут лишь считанные единицы. Один на миллиард.
— Есть выход, — улыбнулся Раджаф. — Ты его знаешь. Это врата Итшахра. Только теперь я постиг их истинное значение. Врата Итшахра — путь к вечности, путь к свету и покою. Великий дар, оставленный нам Кроносом, породителем богов. Он смилостивился и оставил нам выход из этого ада, из этой круговерти рождений и смертей. Выход для мятущихся душ из капкана страстей к счастью и безмятежности.
Старый колдун остановился перед Роксаланой, коснулся кончиком пальцев ее губ и тихо сказал ей одной:
— Нирвана здесь. Царство вечного покоя — совсем рядом. Достаточно открыть дверь…
— Что стало с твоим учителем?! — опять нарочито громко спросил Середин.
— Он ушел в нирвану, — отступил от девушки Бодхисатва. — Я решил уединиться здесь навеки, перенеся сюда казну, медитируя наедине со светом, покоем и вечностью. Но уже лет через пятьдесят или сто здесь стали появляться просветленные. Знание о Шамбале бродило между людьми, и многие пытались проникнуть в мою обитель. Кто искал покоя, кто хотел посмотреть на меня, кто стремился к мудрости… Я смирился с кармой. Мне не дано жить одному. Кто-то должен наводить порядок. Кто-то — любоваться цветами. Кто-то — уносить в мир знание. Ученикам потребовалась пища, для обогрева ночных келий им понадобились дрова. До меня стали долетать вести о новых трудах иных искателей истины. Дабы не впускать мир в Шамбалу, я приказал построить внизу новый монастырь. Тот, дальше которого будут подниматься только избранные. Что поделать! Я смог остановить мир за границами Шамбалы, но не сумел остановить себя на границах мира. Мне пришлось ко многому прикоснуться и многое сотворить. Зато я сделал главное… — И он опять остановился перед кудряшкой. — Я нашел ключ от заветных врат. До великого прозрения, до часа Просветления мира остался всего один шаг.
— Поздравляю.
— Спасибо, чужеземец, — улыбнулся Раджаф. — Теперь пойдем со мной. Вангьял, помоги нам.
Он обогнул пирамиду, поднялся по ступеням до тропинки, неторопливо прогулялся почти до самого вертолета, развернулся. Олег, который волей-неволей шел следом, вынужден был остановиться в самом неприятном месте — возле пропасти.
— Я хотел сказать тебе одну важную вещь, — сложив ладони на груди, начал Бодхисатва. — Твое поведение в этом воплощении было крайне неприятно. Твоя карма безнадежно разрушена, и в следующей жизни ты несомненно станешь кем-то вроде увечного цепного пса или грязным насекомым. Однако раскрытие дверей к Просветлению уравняет всех живущих. Посему, чужеземец, будет несправедливо, коли ты встретишь этот час в человеческом облике.
Раджаф кивнул и Олега крепко схватили сзади за локти монахи Шамбалы.
— Как же ты откроешь врата? — не понял старого колдуна Середин.
— Твоя невольница здесь, она знает, на каком алтаре приносились первые жертвы. Осталось лишь свершить последний шаг.
И тут Олег вспомнил! Он вспомнил, что за все время его пребывания в Каиме, за все время пленений, сражений, переговоров и походов Раджаф так ни разу и не видел избранницы Итшахра! Он не видел Урсулы. Все, что он знает о жертве, — так это то, что она путешествует с Серединым и что у нее разноцветные глаза. Он думает, что Роксалана — это и есть та самая рабыня.
Монахи повернули Олега к пропасти, и ведун, наклонившись вперед, глянул вниз.
Судьба… Он один знает, где спрятана Урсула. Лишь у него братья-колдуны могут выпытать этот секрет. Секрет уничтожения всей планеты. Всего шаг — и оба они останутся без своих ядовитых зубов. Один шаг…
И Олег шагнул.
— Держите его! — Пальцы, уже почти разжавшиеся у локтей, снова сомкнулись, рванули Середина обратно. — Что случилось, чужеземец?
— Глупый вопрос, Раджаф. Ты попытался меня убить.
— Нет, чужеземец, это неправда. Это ты захотел сам себя убить. Ты забываешь, с кем говоришь, жалкий смертный. Я вижу тебя насквозь. Сперва ты испугался. Но потом что-то обрадовало тебя, и ты встретил перевоплощение с облегчением и готовностью.
— Тебе-то какая разница?
— Смерть — это твое наказание, чужеземец. Наказание не должно доставлять радости. Если сейчас ты желаешь умереть, я подожду той минуты, когда тебе захочется жить. Так будет справедливо. Вангьял, отведи его обратно.
Роксалана встретила Олега внизу, у ступеней, тут же схватила за руку:
— Ты почему меня бросил? Куда ушел? Ты знаешь, тут все какое-то… странное. А чего он от тебя хотел?
— Я хотел спросить тебя, милая девушка, — остановился сбоку от гостьи колдун, — ты запомнила место, где Аркаим проводил с тобой обряды жертвоприношения?
— Кто? Какие обряды? — не поняла кудряшка.
— Я хочу знать, в каком именно месте тебя лишили девственности и где Аркаим брал твою кровь?
— Да пошел ты со своими вопросами! — возмутилась Роксалана. — Не твое собачье дело, с кем и когда у меня что-то было!
— Ты не желаешь мне отвечать, смертная? — сухим, нехорошим голосом спросил Бодхисатва.
— Засунь свои вопросы себе in rectum!
— Так… — Колдун явно не понял, что именно ему сказали, но ощутил, что его оскорбили в очередной раз. — Вангьял!
Монахи тут же схватили за локти Середина, обошли девушку и сцапали заодно и ее.
— Вангьял, принеси мед!
— Ты чего затеял, старый пердун? — дернулся Олег, однако держали его крепко. Качественно держали.
Монах нырнул куда-то прямо в цветную грядку. Видимо, правитель Каима сохранил привычки родины и устроил жилые помещения Шамбалы внизу, под цветами и мраморными плитами.
Парень выбрался назад почти сразу, подбежал и передал учителю стеклянную баночку.
— Так ты не скажешь, где потеряла девственность? — снова обратился к Роксалане колдун.
Та глянула на банку с медом, презрительно хмыкнула:
— Ручку дверную пососи!
— Ладно… — Раджаф сдернул с нее фланелевую одежку, открыл банку, зачерпнул чуток меда и принялся аккуратно размазывать жертве по груди. — Ты знаешь, милая, здесь, в горах, очень мало цветов. Поэтому горные пчелы всегда голодные и оттого очень злые. Когда они сгрызают себе мед, то не оставляют ни капли. Скорее, они даже прихватывают лишнее.
— Проклятье, — дернулся в руках монахов Олег. Он вспомнил, чем различались Раджаф и Аркаим. Аркаим повелевал мертвыми силами, а Раджаф — живыми. Пчелы для него то же самое, что для опытной вязальщицы — ее спицы. Пчелы будут делать все, чего он только пожелает. — Стой, Раджаф! Стой, ты ведь Бодхисатва.
— Да, я помню, — оглянулся колдун. — Я не применяю силу и призываю воздерживаться от этого своих учеников. Я и сейчас, как видишь, не бью ее и не причиняю боли. Пчелы же — твари безмозглые. Что они могут знать о добре и зле?
— Остановись, Раджаф!
— Ничего страшного, — отступил хозяин Шамбалы. — Она не потеряет много крови. Нам ведь нужна только кровь?
— Она будет страдать от боли! Разве ты сможешь это допустить, Бодхисатва?
— Перенесенные муки очистят ее карму, чужеземец. В следующем воплощении она сможет подняться на ступеньку выше. Может даже, станет мужчиной.
— Ты больной маньяк, Раджаф! Вы с братцем оба изрядные уроды!
— Начнем пока с одной груди. А уже потом намажем тебя целиком, моя милая. Ты не бойся. От пчел смертельных ран не бывает. К тому же, если ты умрешь, я тебя воскрешу. Я умею. Ты будешь умирать и воскресать до тех пор, пока не ответишь на все мои вопросы во всех подробностях.
— А-а-а-а… — потихоньку начала завывать Роксалана. — Олег… Оле-е-ег!
— После того, как на тебе не останется ни клочка кожи, милая, он вряд ли станет так же сильно тобой интересоваться, — любезно сообщил колдун.
Мимо Олега пролетела пчела. Одна, другая. Потом сразу три.
— Все! Все, хватит! — со всех сил рванулся ведун. — Все, прекращай. Я скажу, где находится алтарь! Отпусти ее, я все скажу!
— Нет, чужеземец, — отрицательно покачал головой Бодхисатва. — Я хочу, чтобы это сделала она.
— Не-а-а-а… — закрутила головой девушка. По ее груди уже ползало не меньше десяти пчел. — Нет! Не хочу! Не могу! Уберите-е-е! Это в школе, в школе! Это случилось в школе!
— В какой школе? — не понял Раджаф.
— У тебя нету времени на развлечение, колдун! Тебе нужно лететь немедленно, или будет поздно! Убери пчел, и узнаешь то, что важнее женских истерик. Да отпустите вы! — Олег вырвал локти из рук монахов. — Отпустите ее! Убери пчел.
Бодхисатва взмахнул рукой, после чего пчелы вдруг превратились в бабочек и улетели. Кудряшка осела вниз, на камень, и тихонько заплакала.
— Говори.
— Твой брат где-то рядом.
— Ты его видишь?
— Я знаю. Пока я сидел в контейнере, я много думал. Было, знаешь ли, свободное время. И я все пытался понять, как Аркаиму так здорово удавалось нас вычислять? То в Берне, то возле Женевы. А потом до меня дошло. Твой брат ведь никогда и ничего не делает просто так. В замке он сыграл человека чести и передал мне пятьдесят тысяч франков. Теперь я знаю, почему. В этом красивом портфельчике почти наверняка вделан хороший, мощный радиомаяк. Проклятый чародей разбирается в современной технике в сто раз лучше, чем я — в колдовстве. Думаю, Раджаф, если твой брат еще не здесь, то только потому, что у вас плохо с транспортом. Он наверняка уже мчится сюда на всех парах от ближайшего аэропорта.
— Где маяк?
— Внизу, в сумке остался.
Бодхисатва раздумывал всего несколько секунд, потом кивнул:
— Собирайтесь. Вангьял, сообщи Маатану в Казахстан, пусть выдвигаются. Получи в Нарине подтверждение заправки.
Монахи и сам хозяин Шамбалы ушли. Олег присел рядом с девушкой, попытался укрыть ее фланелью. Роксалана резко отпихнула, всхлипнула:
— Зачем ты все это делаешь? Ну, почему ты так со мной поступаешь? Сперва поесть не дал совсем. Теперь эти пчелы. Что, иначе нельзя?
— Ну, что ты говоришь, кудряшка? Разве это я на тебя пчел натравливал? Я ведь как раз закончить не дал.
— Неужели без этого было не обойтись?
— Я сделал все, что…
— Да перестань ты меня накрывать, в самом деле! Просто больной какой-то! Тянет и тянет, тянет и тянет. Видишь же, у меня вся грудь в меде. Тряпка попадет — липкой будет. Потом сама пачкаться начнет. Думать же нужно сперва!
— И чего теперь делать?
— Ну, то и делать.
— Что?
— Да то самое.
— Что, прямо так?
— А как иначе? Что, есть другие идеи?
— О боги, что вы со мной творите! Почему не дали прыгнуть с обрыва?
— Ну!
— С этими колдунами как только не влипнешь…
— Да давай же наконец! Олег, я ведь не кошка, у меня у самой не получится. Давай, пока эти не вернулись.
Середин вздохнул, но никакого другого способа и правда в голову не приходило. Он наклонился к девушке и стал аккуратно слизывать мед с ее холодной, мягкой и сладкой груди.

* * *

Как бы ни вел себя Раджаф, пытаясь получить от пленницы нужные сведения, но к Шамбале он все же относился с уважением. Оружия в главном святилище не было. Чтобы взять для восьми переодевшихся в синие рабочие комбинезоны «меченых» послушников шесть автоматов и два пистолета, вертушка на пару минут опустилась у «нижнего» храма, и только после этого помчалась на север. Примерно через час они приземлились прямо возле бензозаправки, притулившейся сбоку от шоссе. Размотали шланг, заправились, взлетели и понеслись дальше, не поднимаясь на высоту больше трехсот метров. Следующая заправка произошла уже на каком-то аэродроме с асфальтированной «взлеткой» и тремя десятками небольших самолетиков, стоящих вдоль нее. Два вертолета, кстати, здесь тоже имелись. Колонка оказалась точно такая же, как на обычных заправках. Сел рядом, залился, заплатил — и катись дальше. Еще один бросок — и заканчивали полет они уже в полной темноте. На каком-то непрерывно гудящем аэродроме пленников уложили спать в большой матерчатой палатке прямо на мягкие рюкзаки, сложенные там в два ряда — но еще до рассвета заставили перебраться обратно в «вертушку». Та зарычала, раскрутила винт и деловито помчалась дальше к северу.
Красное от недосыпа солнце выбралось из-за горизонта и остановилось, недовольно поглядывая вокруг. А снизу все уносилась прочь степь, степь, степь… Одна степь! Они же, помнится, по Уралу между лесами плыли?
— А где Урал? — поинтересовался Олег, качнувшись к соседу.
Тот наклонил к нему лысину с татуировкой, выслушал и замотал головой. Похоже, не понял вопроса. Или просто не расслышал — вертушка ревела так, что собственные слова было не разобрать, не то что соседа. Снизу промелькнула одна река, другая. Но ведун больше уже не делал попыток что-либо выяснить. Раджаф в кабине — пусть он и думает.
Через некоторое время вертолет завис над коричневым водным потоком, потом помчался в восточном направлении. Снизу промелькнула группа байдарок, потом еще одна, следом пара плотов. Видать, речушка пришлась туристам по нраву. Наконец голые травяные берега сменились лесистыми, земля вспучилась множеством холмов, кое-где наружу выпирали рыжие скалы.
Полет замедлился. Винтокрылая машина описала короткую петлю и опустилась на зеленую поляну метрах в ста от реки. Две рыжие палатки, что стояли у самого берега, задрожали от потока воздуха, но выстояли. Рыбаки с удочками выпрямились и оглянулись на незваных гостей. Двое. Оба молодые, спортивного вида. И оба — очень коротко стриженные!
У Середина кольнуло под лопаткой: неужели Аркаим оказался хитрее, чем он думал?
Рев мотора затих, монахи повыпрыгивали наружу, не особо скрывая оружие. Чего тут стесняться? Лес, горы. Олег помог вылезти Роксалане и, чуть задержавшись в машине, искоса поглядел в сторону рыбаков. Те присели на прежние места, взмахнули удочками.
Или просто случайные туристы?
— Ну, где? — Раджаф выбрался с переднего кресла, что рядом с пилотом, заглянул в салон: — Чужеземец, где алтарь?
— Да разве так сразу определишь? — выпрыгнул на траву Середин. — Все изменилось, ничего не узнать. Половина лесов в степь превратилась. Где боры непроходимые стояли — там, вон, луга появились. Скалы мхом и кустами заросли, а иные и вовсе обвалились. Ничего не разобрать. — Он повысил голос и добавил: — Надо сперва понять, где дворец Аркаима стоял. Напротив него неподалеку и алтарь будет.
— Вон там дворец находился, вон в тех горах!
— Не может быть, — совершенно искренне не поверил Олег. — Там скалы стояли отвесные, и гора была. С реки пики различались.
— Они и есть, чужеземец. После того, как селение опустело, горы вокруг постепенно деревьями заросли. Никто уже не рубил. И плоскогорье с кладбищем, и пологие склоны. А там и вершины затянуло. Тут же не Тибет, все низкое. Да и оползень случился. Давно, еще во времена моей империи. Половину ущелья со скалами завалило, а другая, наоборот, дальше соскользнула. А потом все тоже заросло.
— Ничего не узнать… — опять покачал головой Середин, подошел ближе к реке. — Ни-че-го.
— От тебя не просят узнавания, смертный, — сурово пресек сантименты колдун. — Я тебе указываю, где находился дворец. Теперь ты ответь: где находится алтарь?
— Сейчас, прикину. Если это там, то дорога к реке выходила куда-то туда… Там еще ручей был… А от него вверх по течению… Сейчас…
Двое спортивного вида туристов… Байдарка на двоих, кострище, две удочки, две палатки… Нафига двум туристам две четырехместные палатки?
Олег отвернулся, махнул рукой:
— Надо пройти вдоль берега, поискать ручей. Каменистый такой, мелкий и широкий. А от него вверх по реке уже и алтарь будет.
— А проще приметы нет? Чтобы издалека заметить?
— Сосна была высокая, наклоненная, верхом с елью срослась. Видать, ветром повалило, притерло…
— Ищем ручей, — отлично поняв мысль ведуна, скомандовал Раджаф. Ручей — это единственное, что могло никуда не пропасть за минувшую тысячу лет. Да и то не факт. — Давай, чужеземец, пошли…
Искатели древнего святилища ступили в сосновый бор. Пара монахов — те, что с пистолетами, — пошли по пятам за пленниками. Автоматчики разошлись в стороны, держа оружие наготове и рассматривая лес. Бодхисатва двигался чуть поодаль от Олега и Роксаланы, в его руках тихо пощелкивали перебираемые четки.
— Ручей широкий, метра два, — припомнил Середин. — Его нельзя не заметить…
В уме он попытался прикинуть, что именно может сделать Аркаим в сложившейся ситуации? Законный правитель Каима, в отличие от брата, знал, где находится вожделенный алтарь Итшахра. По уму… По уму, самое логичное — это устроить возле него засаду. Это то самое место, мимо которого Раджафу ну никак не пройти. Неожиданность — половина успеха. Ударить из засады, перебить бойцов противника, захватить в плен братца, Середина — и можно торжествовать победу еще на половину вечности вперед! Отличный план. А самое приятное в нем то, что ведун нужен Аркаиму живым. Значит, о себе Олег может особо не бояться, он под общую раздачу не попадет. Коли так, то случаем нужно воспользоваться…
— Ты видишь что-нибудь знакомое, чужеземец? — окликнул его колдун.
— Пока нет. Не забывай, алтарь стоял в скалах. Нужно искать скалы. А здесь только… земля вокруг…
Олег заметил валяющееся между соснами корневище. Изогнутое буквой «Г», толщиной в руку и длиной метра полтора, оно, видимо, осталось от молоденького деревца, вывернутого из грунта ветром или рукой бескультурного туриста. За что оному и спасибо…
— Вау-у… — Нога ушла вниз и назад, Середин плашмя рухнул на землю, приподнялся, заскулил, схватившись за ногу, опять приподнялся, снова сел, потер ногу.
— Что с тобой, Олег? — кинулась к нему девушка. — Сломал? Подвернул?
— Кажется, маленько вывихнул… — Он поднялся, в два приема доковылял до палки, оперся на нее, выпрямился, перевел дух: — Ничего, до свадьбы заживет. Ты только рядом держись, хорошо? Чтобы опереться мог, если равновесие потеряю.
— Великий! — оглянулся один из автоматчиков. — Глянь, там за деревьями что-то просвечивает. Похоже на скалы.
Бодхисатва просто кивнул и весь отряд повернул в ту сторону. Олег отчаянно хромал, опираясь на импровизированный костыль и на плечо кудряшки. Двое их охранников шли в шаге позади. Один держал пистолет в руке, другой спрятал оружие за пояс.
— Скалы, скалы… — пробормотал Середин. — Неужели нашли? Там большой выступ был. С одной стороны скальные развалы, с другой — площадка и алтарь. Подход удобный только от реки. То есть, отсюда.
Пулеметы ударили одновременно и отовсюду. Штук пять — и били практически в упор, метров с тридцати. Лес мгновенно наполнился грохотом, падающими иголками, ошметками коры и древесной щепой, порхающей в воздухе. Автоматчики упали — кто оказался убит, кто залег. Раджаф метнулся вперед, прячась за ближнюю толстую сосну, а Середин крутанулся на месте, горизонтально вскинув свой костыль. Удар деревяшки пришелся охраннику с пистолетом в основание носа. В стороны брызнула кровь, монах откинулся на спину. Второй схватился было за оружие, но Олег со всей силы ударил его торцом «костыля» в солнечной сплетение, а когда парень согнулся — с размаху по затылку.
— Бежим! — Середин подхватил с земли пистолет, сунул под ремень, рванул девушку за руку. — Скорее!
Они успели промчаться метров двадцать, прежде чем услышали грозное:
— Стоять!
Ведун не снизил скорости ни на йоту, а потому неведомый противник все же проявился: поднялся из груды сухих иголок, наметенных между соснами, сам похожий на большой кусок лесной подстилки из-за множества болтающихся на уродливом костюме ленточек, лохмотьев и хлястиков, из-за налипших иголок и прелых листьев.
— Стой, стрелять буду!
Чудо-юдо метнулось вбок, загораживая им дорогу, подняло короткий автомат с длинным магазином.
— Стоять, говорю! Убью! Убью, говорю!
— Давай! — В двух шагах от врага Олег толкнулся, падая влево и взмахивая «костылем».
Послушник, несомненно имевший приказ брать Середина только живым, все же дал очередь куда-то по облакам. Сосновый корень ударил его по голени чуть ниже колена и переломился. Чудо-юдо взвыло, падая на землю. Обломком деревяшки ведун хорошенько наддал по автомату, выбивая его из рук метров на двадцать вбок, бросил палку, схватился за пистолет, дернул Роксалану:
— Бежим, чего встала?!
Еще триста метров — они с ходу запрыгнули в салон вертолета, и Олег ткнул стволом в затылок пилота:
— Взлетай! Взлетай, скотина, или ты станешь трупом, а я — байдарочником!
— Скорее! — зло добавила девушка, протянула руку и вытащила из кобуры пилота пистолет, которого Олег не заметил.
Вертолетчик защелкал тумблерами, вдавил какую-то кнопку.
— Быстрее, — взвыла кудряшка. — Не то пристрелю и сама полечу!
— А ты умеешь? — Олег с готовностью вскинул свой «ствол».
— Летим, летим! — закричал пилот. — Не стреляй!
Лопасти и правда начали торопливо рубить воздух, машина пару раз дрогнула, приподнялась и медленно поползла вверх. Звук работающего винта становился все суровее, а вместе с этим стремительно набирал высоту и вертолет.
— А-а-а! — Девушка кинулась в объятия ведуна, принялась его целовать. — Мы сделали это! Мы сделали! Я люблю тебя, Олежка! Мы ушли, ушли, ушли! Я-а-а-а!!! Куда мы теперь?
— До Оренбурга отсюда километров пятьдесят, — привалился к задней стенке салона Олег. — Там высадимся, снимем номер в гостинице. Помоемся, причешемся, покушаем в хорошем ресторане, потом купим билет на самолет и отправимся по домам.
— Не-ет, — покачала пальчиком девушка. — Сперва мы позвоним папе, он поднимет на уши службу безопасности, они прилетят сюда на «крокодилах» и заровняют к чертям собачьим в общий блин и швейцарцев, и пиарцев, и бабуинов, и бодхисинов, и вообще всех, кто шевелится и пукает! А потом мы приедем сюда на красивой машине, сядем у красивого дерева на красивом берегу и красиво съедим по красивому шашлычку.
— Ты так считаешь?
— Да! — вскинула она пистолет стволом вверх.
— Ну, тогда я согласен, — усмехнулся Середин и выглянул вниз. Там, среди деревьев, продолжался бой. Перемигивались вспышки, доносились автоматные очереди.
«Что-то долго они возятся для такой грамотной засады… И больно широко палят, не в одном месте. Неужели Раджаф тоже догадался засаду устроить? Он, помнится, кого-то посылал „выдвинуться“. Видать, резерв у него все же имеется. Ну, братцы-разбойнички, ухари бессмертные, с вами не соскучишься!»
В полу между его ногой и пустым креслом второго пилота неожиданно возникли две аккуратные дырочки.
— Не понял… — потрогал Олег одну из них пальцем. — Они, что, по нам стреляют? Идиоты, мы же им живые нужны!
Бамз-з! — разлетелось в дребезги стекло на пассажирской дверце.
Дзи-н-н! — с короткой искрой появилась вмятина на передней стойке.
— Вот проклятье! Высоту, высоту набирай!
Турбины натужно взревели, дернули машину вверх. Роксалана подскочила к самому порогу, направила пистолет вниз, пару раз нажала на спуск, но выстрелов не последовало, и девушка просто швырнула оружие вниз.
— Радикально… — пробормотал Олег, наклонился, обхватил ее за талию, привлек к себе и посадил на диванчик. Еще свалится, чего доброго.
В полу, прямо посреди салона, появились еще две дырки, машину мелко затрясло. Пилот оглянулся, что-то прокричал, замахал руками, но его все равно было не слышно. Вместо ровного рыка моторов стало раздаваться какое-то пробулькивание, как в легких чахоточного больного.
— Електрическая сила! — Олег выглянул наружу. Стрельба наконец осталась где-то позади, вертушка шла на высоте добрых полутора километров и снижаться пока не собиралась. — Авось, вынесет. Тут всего полсотни верст. Минут десять полета.
Тут же что-то громко хрустнуло, и машина развернулась боком по направлению полета, потом хвостом, потом опять носом, опять боком, закручиваясь все быстрее и быстрее. Пилот орал так, что перекрывал рев турбин, деревья внизу начали стремительно приближаться.
— Мы падаем! — вцепилась ему в плечо Роксалана. — Падаем! Господи, почему? Нет, нет! Не-е-ет!!!
Олег спрятал пистолет за спину, засунув за ремень, открыл сумку, порылся среди склянок и пакетов, выудил запечатанную воском ампулу, взглянул сквозь стекло на «землю предков», потом стрельнул глазом за дверь. Там, в стремительном вращении, лес, горы, степи — все слилось в один большой буро-зеленый диск под голубым небом. На миг мелькнула мысль о том, что земля-то, оказывается, все же плоская.
Ведун выдернул из сумки первую попавшуюся мазь, открыл крышку, опустился на колено, начертал большой треугольник, знак мира света, затем, вершиной в противоположную сторону, второй — знак мира тьмы. Схватил Роксалану за запястье, дернул к себе, прижимая как можно крепче, и встал на границу двух миров — в центр получившейся Соломоновой звезды.
— К тебе, Мара, прекраснейшая из богинь, призываю, — прошептал он, разжал пальцы, роняя ампулу вниз, и раздавил ее ногой. — Твоей милости прошу. Твоей длани, твоего покровительства. Не оставь…
— Неужели кто-то еще помнит обо мне?.. — услышал он знакомый голос, и рядом возникла… Нет, не женщина — всего лишь слабая тень. — Кто-то помнит обо мне, ищет моей чаши?
— Милости… — сглотнув, прошептал Олег.
— Помни о клятве… — Голос растаял, словно отдаляясь в бесконечность, и в тот же миг опора под ногами исчезла.
По ногам ударил холодный ветер. Спутники врезались в колючий холодный сугроб, столкнулись от неожиданного удара лбами и разлетелись в разные стороны, распластавшись на снегу.
— А-а? — Роксалана вскочила на четвереньки, закрутилась, вытаптывая в снегу небольшую полянку. Фланелька развязалась, поползла с нее вниз. Девушка ойкнула, схватила одежду, села, прикрыла тряпочкой грудь. — Как это? Откуда? Где? Что это?
Олег поднялся, отряхнул с «тоги» налипшие белые лепешки.
— Ну, сама посмотри. Свежий воздух вокруг, простор, снег, красота. Наверное, это приключение.
— Ой, идиот! Козел безмозглый! — Она схватилась за голову и закачалась вперед-назад. — Ты хоть понимаешь, что мы чуть не погибли?! Ему все хиханьки да хаханьки. Пошутить он захотел, дебил махровый. Ой, что же теперь будет?
— Хреново будет… — Олег глубоко вздохнул. — То, что нас по времени перекинуло, это понятно. Зимы под вертолетом не было. Вопрос, куда? Да-а… Там, кстати, вроде поле, когда летели, было. Сейчас вокруг сплошняком бор, да еще нехоженый, с валежником и буреломами. Такое не за год и не за век, такое столетиями вырастает. Снег рыхлый — конец зимы. Ай да Ворон, вот тебе и «Земля предков»! Похоже, старик рассчитал все с прицелом.
— С каким еще прицелом? — Роксалана села на корточки, завернулась во фланельку.
— Конец зимы, мы провалились на много веков… Уверен, сейчас те самые дни, когда Аркаим готовит жертвоприношение. Мы можем спасти Любовода и Ксандра, нужно только поторопиться.
— К-куда…
— Вставай, замерзнешь! Не август на улице! К реке нужно выбираться. Река — это жизнь. Вода, дорога, деревни и города. Все — на реках. Вставай!
Он схватил кудряшку за запястье, решительно поднял и повлек за собой.
Ломиться зимой через нехоженый лес — занятие не для слабых. Снегу местами по грудь меж кустами или деревьями наметает, под ноги постоянно стволы попадаются, ветки за ступни цепляются, трава, валежник. Каждый преодоленный метр — маленький подвиг. Одно хорошо: во время такого путешествия не замерзнешь. Не знай Олег, что до реки всего несколько километров — может, и не рискнул бы тратить столько сил на путешествие. Попытался бы на месте обосноваться. Но в этот раз деваться было некуда — и часа через четыре они увидели впереди полосу чистого ровного снега.
Русло. Значит, дошли.
— Я сейчас умру, — свалилась Роксалана в просвет между заиндевевшими кустарниками.
— Куда в снег ложишься? Простудишься!
— Какая разница? Мы все равно умрем. У нас ни еды, ни одежды, ни спичек. Ничего. Жилья нигде вокруг нет. Скоро ночь. Будет еще холоднее. К утру мы замерзнем. Совсем окоченеем. Останутся только сосульки. Зачем ты меня сюда притащил? Мы могли умереть и там. А еще лучше — в вертолете. Бац сразу — и смерть. Никаких мучений.
— Иди лучше валежника пособирай, хвороста.
— Зачем? Мы все равно умрем.
— Тьфу…
Ведун пошел по кругу, выбирая упавшие в этом месте тонкие ветки и одновременно утаптывая снег. Потом начал прохаживаться в разные стороны, проделывая «лучи», выворачивая из-под снега хворост (этот отдельно, он влажный), обламывая торчащие над сугробами веточки (эти точно сухие — их тоже отдельно). Но больше всего его интересовали стебли травы и пучки сухого мха. Всегда есть места, куда не попадает дождь и снег, куда не проникает сырость: дупла, норки под корнями, места под толстыми старыми бревнами. Там чуть-чуть, тут чуть-чуть… Глядишь, горсточку хорошей растопки и набрал. А сверху — тонких сухих веточек, и веточек потолще. Валежник пойдет в последнюю очередь, очищенный от снега и проверенный на сухость. Сырой, впрочем, тоже сгодится — но когда костер заполыхает.
Олег вынул из-за ремня пистолет, передернул затвор, вытащил и кинул в сумку обойму. Дернул затвор снова, поймал вылетевший патрон. Вцепился в пулю зубами, вывернул из гильзы. Высыпал большую часть пороха на кучку растопки, вместо него плотно набил скрученного мха, дослал патрон в ствол, в сам ствол тоже напихал поломанной сухой травы. Потом направил оружие на растопку и нажал на спуск.
Б-бах! — рассыпанный по растопке порох полыхнул ярким белым огнем, опал, но после него осталось сразу множество дымков: мох и трава затлели почти везде. Ведун наклонился, раздул огонь, поправил веточки. Дожидаясь, пока возгорится первое пламя, Олег вернул обойму на место, потом подложил валежник и отправился в лес за новыми припасами дров.
Роксалана дрогнула и на корточках переползла к огню. Вытянула к нему руки. Когда же Середин вернулся с новой охапкой палок, пожаловалась:
— Так сяду — спина мерзнет. Так — живот холодный.
Ведун вздохнул, сложил новую охапку в двух шагах от первого кострища и перекинул под нее несколько угольков. Вскоре на прогалине горели уже два очага. В промежутке между ними стремительно растаял снег, запарила влажная трава.
— Что, так и будем до весны костры жечь? — спросила отогревшаяся девушка. — Жрать нечего, в шаге от поляны — холодрыга. Сидят два полуголых идиота в темном лесу, в сказку о двенадцати месяцах играют. Ты каким местом думал, когда сюда направлялся? Хоть бы как приготовился. Ни фига башкой не думаешь. Только бы палкой помахать, да с пистолетом побегать. Клоун великовозрастный.
— А ведь ты красивая девушка, — присев перед ней, задумчиво произнес Середин. — У тебя чудесные густые кудряшки, красивые, словно самоцветы, глаза, милый носик, алые соблазнительные губы. У тебя стан горной серны, длинные красивые ноги, высокая девственная грудь. Ты удивительно, ты невероятно красива… Думаю, если заткнуть тебе рот, в ближайшем кишлаке тебя можно без труда обменять на пару лошадей и теплую одежду. И тогда всем будет хорошо.
— Что-о?! — полыхнув огнем, вскочила Роксалана. — Ты… Да как ты… Неблагодарная тварь!
Она развернулась и кинулась прочь, в сгущающиеся сумерки. Олег же вытянул ноги и улегся на бок между кострами, подперев рукой голову.
Кудряшка вернулась минуты через две, остановилась над ним:
— Ты… Ты негодяй! Ты мерзавец! Втянул меня в свои грязные делишки, а теперь еще и оскорбляешь. Я тебе этого… Я тебя!..
— Ты можешь ложиться рядом спать, — тихо ответил Олег, — или отправляйся в лес обижаться дальше. Что выбираешь?
— Подонок… — Она тихонько пнула его носком в спину и вытянулась рядом.

* * *

До утра запасенные им дрова выгорели полностью. Пришлось бросать в пламя даже сырые и гнилые палки, только бы не вставать и не уходить в холод — покемарить еще немного, урвать лишний часок. Наутро костер дымил, как паровоз, то черными, то сизыми клубами. Прямо призывный клич на всю округу: смотрите, тут кто-то есть! В обычное время ведун ни за что не позволил бы себе ничего подобного — но сейчас, не имея никакого снаряжения вообще, выбирать не приходилось. Жги все, что найдешь или сможешь отломать.
Когда солнце наполнило лес светом, Олег таки поднялся и снова направился в лес. Теперь подальше — туда, где еще не успел порыться. Искать приходилось на ощупь, притаптывая снег и поднимая сучья и хворостины, что попадали под ноги, — за минуту не обернешься. Собрав уже изрядную охапку, ведун вдруг услышал истошный женский крик, помчался к стоянке…
Их было пятеро. Все в кольчугах, в шлемах, с мечами. На спинах скакунов, что остались на льду реки, болтались только щиты. Ни сумок, ни заводных лошадей. Видимо, обычный порубежный дозор. Приехали глянуть, что за дымы в диких местах появились. Роксалану они распяли прямо на ее немудреной одежде. Двое держали, один спускал штаны, еще двое ждали своей очереди.
— Олег! Оле-ег! Оле-е-е-ег!!! — Девушка бессильно билась в сильных руках и ничего, совершенно ничего не могла поделать.
— Не кричи, я здесь, — перевел дух ведун. — Все в порядке.
— Не-ет!!! Не в порядке! Какой порядок, идиот… — Она перестала выть и заплакала.
— Еще один голенький нашелся! — заржали мужики. — Беглые рабы, что ли? Ты это, не дергайся. Не то быстро меч в брюхо получишь.
— Ой, ребята, — покачал головой Середин. — Вы не понимаете, как часто я мечтал в детстве о такой ситуации.
— Чего? — не поняв, переспросил один из порубежников.
— Да об этой… — Ведун достал из-за спины пистолет, передернул затвор.
— А это что у тебя такое? Ну-ка дай…
Олег поднял оружие и пять раз нажал на спусковой крючок.
— Где ты был, сволочь? — высвободилась из мертвых рук девушка. — Почему тебя никогда нет рядом? Почему ты всегда где-то шляешься?
Она закрыла лицо руками, часто всхлипывая. Олег обошел трупы, выбрал воина примерно своей комплекции, торопливо раздел — и вскоре с наслаждением влез в овчинные меховые штаны, шелковую рубаху, вязаный свитер, кольчугу и налатник, насадил на голову лисий треух, перевесил меч и ножи себе на пояс. Затем принялся стаскивать оружие и броню с остальных порубежников, увязывать вместе с меховыми плащами в тюк. Хорошая кольчуга — это вам не девушка, за кольчугу не двух коней, а целый табун взять можно.
— Ты в седле держаться умеешь?
— Получше тебя, козел вонючий! Три года на ипподроме занималась.
— Хватит тебе хныкать, Роксалана! Тебя же никто пальцем не тронул!
— Тебя бы на мое место, индюк! Я бы посмотрела, как ты запел.
— Извини, не соловей. Петь не умею… — Середин бросил ей пару меховых штанов, рубаху и налатник. — Вот, одевайся.
— Ты с ума сошел?! Это же с трупов!!!
— Ну, как хочешь.
— Оно в крови!
— Как хочешь.
— Черт бы тебя побрал, осел упертый! Мне же холодно!
— Ну, так одевайся! — не выдержав, сорвался на крик Середин.
— А ты что, не мог им в лоб стрелять? — постучала себе над бровями Роксалана. — Умишка не хватило?
— На алтаре сейчас будет происходить обряд, — устало ответил Олег. — Обряд, после которого зарежут моих друзей. Ты это понимаешь? Я должен быть там! Ты поняла? Хочешь — одевайся, хочешь — нет, но давай в седло садись и поскакали!
— Чего ты взбеленился? Мы же не в армии, я не могу за сорок секунд одеться. Сейчас, штаны затяну. А с резинками нет? Как неудобно. А рубашку надевать не буду, хоть ты меня убей!
— Роксалана, очень хочется.
— Иду, иду… Чур, вон та серая лошадка — моя!
Олег собрал оставшихся без седоков коней как заводных и пара верховых во весь опор помчалась вниз по течению. Скакать пришлось недалеко, верст десять. Меньше, чем через час путники увидели впереди, за нетронутой целиной наста, изрытый, истоптанный, перемешанный с темными катышками навоза снег. Следы были — но ни одной живой души. Над лесом стояла тишина. Ведун понял, что опоздал. Он свернул с реки, промчался через лес, спешился у каменной площадки, что лежала у ног зеленого идола с разноцветными глазами, прошелся по ней из края в край… Зола, пепел. Разбросанные тут и там остывшие угольки из жаровен.
Олег провел рукой по камню, растер грязь между пальцами, покачал головой:
— Проклятый Аркаим. Обманул. Опять обманул. Решил поиздеваться, нервы помотать. Старый перечник…
— Что там, Олежка?
— Ничего. Если бы Любоводу и Ксандру, как рассказывал колдун, выпустили кишки, потом гоняли их по кругу, потом резали на куски — тут бы все, все вокруг было в крови. А камень сухой. Только уголь и зола.
— Может, в плен взял?
— Нет, не брал, — покачал головой Олег. — Старый негодяй рассказывал, что добирался до Руси два или три года. Ксандр кормчий. Если бы колдун его захватил, то был бы у Новгорода этим же летом. Никого он не взял и никого не убил. Все вранье. Ребята сбежали. Смылись, когда он потерял бдительность. Молодцы! Раз так, то и нам лучше уходить.
— Куда?
— Домой. Я ведь здесь не в первый раз, Роксалана. Теперь я знаю, как отсюда выбраться. Ворон живет возле Мурома. Придем к нему и он отправит нас восвояси.
— А это где?
— Это здесь, совсем рядом… — Олег поднялся в седло и подобрал поводья заводных коней. — Пустяк, всего три или четыре месяца пути. Поехали.

Александр Прозоров
Каменное сердце

Дорога к дому

Снег далеко вокруг зеленого идола Итшахра был почти сплошь истоптан, перемешан с сажей и золой, из-за чего он приобрел серый цвет подтаявшего городского сугроба. Ровная площадка у ног бога смерти оказалась намного чище — но и здесь на старательно подметенном камне лежали три ровные кучки подернутых белым налетом углей. Ведун присел на колено, опустил руку, не забывая настороженно оглядываться по сторонам. Ладонь ощутила безнадежный влажный холод — огонь погас минимум полдня назад.
Олег выпрямился, с облегчением покачал головой:
— Проклятый Аркаим! Обманул. Опять обманул. Решил поиздеваться, нервы помотать. Старый перечник…
В памяти всплыл сладострастный рассказ колдуна: «…Вспорол я им обоим животы, выпустил кишки и велел связать между собой, после чего их гоняли плетьми по кругу, пока они не упали. Затем я велел раздробить им камнями руки и ноги, после чего порезать на мелкие кусочки, начиная со ступней…»
Законный правитель Каима смаковал все подробности кровавой казни, как истинный знаток — редкое выдержанное вино. Трудно было не поверить. Однако же нигде вокруг вырезанного в камне истукана ведун почему-то не обнаружил ни единого темного пятнышка.
— Что там, Олежка?
— Ничего. Если бы Любоводу и Ксандру, как рассказывал колдун, выпустили кишки, а потом гоняли по кругу, потом резали на куски — тут бы все, все вокруг было в крови. А камень сухой. Только уголь и зола.
С души у него разом упала огромная тяжесть. Теперь можно было не беспокоиться за судьбу друзей. Похоже, им удалось вырваться из цепких лап жестокого повелителя Каима.
— Может, в плен взял?
— Нет, не брал, — покачал головой Олег. — Старый негодяй рассказывал, что добирался до Руси два или три года. Ксандр кормчий. Если бы Аркаим его захватил, то был бы у Новгорода этим же летом.
Он снова с облегчением вздохнул. Древний колдун редко совершал глупости. И уж, конечно, не был таким дураком, чтобы убить единственных возможных проводников в русские земли. Разве только сгоряча, когда увидел, что Урсула исчезла прямо из-под жертвенного ножа. Но тогда здесь остались бы следы казни.
— Никого он не взял и никого не убил, — решительно рубанул ладонью воздух Олег. — Все вранье. Ребята сбежали. Смылись, когда он потерял бдительность. Молодцы! Раз так, то и нам лучше уходить.
— Куда?
— Домой. — Отвернувшись от зеленого идола, ведун быстрым шагом направился к лошадям. — Я ведь здесь не в первый раз, Роксалана. Теперь я знаю, как отсюда выбраться. Ворон живет возле Мурома. Придем к нему, и он отправит нас восвояси.
— А это где?
— Это здесь, совсем рядом… — Олег поднялся в седло, подобрал поводья заводных коней. — Пустяк, всего три или четыре месяца пути. Поехали.
Не дожидаясь, пока закутанная в меховые балахоны девушка заберется на своего скакуна, ведун спустился на лед реки и тут же сорвался в стремительную рысь. Роксалана смогла догнать его в галопе только через четверть часа. Сбавила шаг, пристраиваясь стремя к стремени. Чего было не отнять у директора по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» — она умела не только кататься на горных лыжах, лазить по горам, разговаривать на четырех языках и «немножко» управлять вертолетом, но и отлично держалась в седле. Одно слово — «золотая» молодежь. Далекий богатый папенька на свою единственную дочку денег не пожалел.
— Куда ты гонишь, коли еще три месяца впереди? — недоуменно фыркнула девушка. — Можно подумать, пять минут что-нибудь изменят. А я из-за тебя чуть ноготь не сломала!
— Деточка, а ты не забыла, что у тебя уже второй месяц один глаз синего цвета, а другой — зеленого? — не поворачивая головы, поинтересовался Середин. — И что есть как минимум два правителя — они же весьма неплохие колдуны, — которые хотят такую красавицу наполовину убить, наполовину принести в жертву?
— Ну, ты гад, Олежка, — скривилась Роксалана. — Сперва мне глаза поменял, а теперь сам же над этим глумишься!
— Я тебя предупреждал, — напомнил ведун. — Но ты заявила, что любишь приключения. Вот теперь и не чирикай. Моли лучше бога, чтобы мы зашхериться успели, пока никто не хватился пропавших стражников.
— Ты мне голову-то не морочь! — внезапно встрепенулась девушка. — Я ведь знаю, что они не меня ищут, а эту, как ее… Ну, на «У» ее фамилия. Уренгой, что ли? А я тут ни при чем.
— Про царя Ирода ни разу не слыхала? — ласково спросил Середин.
— Библия-то тут при чем? — пожала плечами Роксалана.
— А при том, деточка, — довольно ухмыльнулся Олег, — что, когда дело идет о государственных интересах, любой правитель предпочтет грохнуть тысячу невиновных, нежели упустить одну опасную личность. А тут — всего одна красотка с разноцветными глазами… Нужно быть полным идиотом, чтобы не перестраховаться. Чик ножом по горлу — и никаких сомнений.
— Врешь ты все, — уже без прежнего энтузиазма парировала спутница. — За свою шкуру боишься. Обманываешь всех вокруг, вот каждый второй тебя убить и хочет.
— Вот тут ты ошибаешься, милая моя, — поправил на голове меховой капюшон Середин. — Как раз я им нужен живой. Иначе им в жизни не проведать, куда пропала настоящая Урсула. Да и вообще, оба чародея отлично знают, что от меня следует ждать сюрпризов. А мертвому очень трудно задавать вопросы. Можно, естественно, но неудобно. Ни пальцы покойнику в тиски не зажмешь, ни пятки на углях не поджаришь. В общем, никаких аргументов.
— Так я и знала! — обрадовалась Роксалана. — Так с самого начала и поняла. Вот оно, мурло твое какое! Так и норовишь за чужую спину спрятаться. Меня, значит, на пытки сдать хочешь, а сам — весь в белом остаться? Ничего, папа тебя найдет. Он тебя из-под земли достанет. Он за меня весь мир перевернет, хоть ты колдуй, хоть ты на картах гадай, хоть умри, хоть в землю заройся…
Куда еще обычно прячутся несчастные жертвы генерального директора «Роксойлделети», Олег дослушать не сумел. Справа, на северном берегу Сакмары, высунув макушку на лед, лежала сломавшаяся под тяжестью обильного зимнего снега сосна. Не снижая скорости, ведун направил свой небольшой караван к ней, пронесся мимо самой верхушки, прошел еще с полкилометра, после чего решительно повернул назад.
— Чего, заблудился? — поинтересовалась спутница.
— Следы заметаем, — кратко пояснил Середин и вновь пустил скакуна рысью.
Несколько минут спустя он промчался назад вдоль левого берега, развернулся, по старому следу добрался до сосенки, спешился и, ведя лошадей в поводу, вдоль самых ветвей свернул в лес через сугроб почти по пояс высотой.
— Ага, ты еще махоркой посыпь, чтобы собаки в этом ущелье заплутали, — прокомментировала его старания Роксалана, однако последовала примеру Середина.
Уведя коней за ближайшую ель, ведун сломал ветку лапника, вернулся, засыпал дорожку, тщательно разметал слипшиеся комья, время от времени постукивая по сосне и стряхивая белые хлопья с ее кроны. Отступил, критически окинул взглядом получившуюся картину. Следы небольшого конного отряда шли вдоль макушки, заманивая возможных преследователей вниз по течению. Наст близ упавшего дерева был поврежден — но ведь девственную снежную равнину могла разрушить и крона сосны, с которой осыпался весь иней. Раз осыпался — значит, упала недавно. Маскировка не идеальная — но если внимательно к рухнувшей лесине не приглядываться, то сойдет. Авось до ближайшего снегопада никто неровным сугробом не заинтересуется.
В безветренном лесу, заросшем густыми елями, наносы поднимались почти по грудь, и первый час дорогу приходилось буквально пробивать конской грудью, меняя скакунов местами каждые десять минут, благо все лошади двигались под седлами. Потом путь пошел наверх, под кроны прозрачного соснового бора. Здесь ветер утрамбовал снег в плотную массу немногим выше колена. Олег довольно быстро одолел почти две версты дороги, перевалив пологую гряду и оказавшись в неглубокой долине.
— Все! — спрыгнул он возле пушистой от инея рябинки, склонившейся над двумя обледенелыми валунами. — Итак, смеркается. Нужно дров приготовить и с барахлом разобраться. Ты как, Роксалана, расседлать сможешь? А я пока валежника соберу.
— Ладно, — вздохнула девушка, — разберусь. Иди, развлекайся.
Разбивать лагерь в четыре руки оказалось намного проще, нежели одному. К тому времени, когда ведун натаскал достаточно объемистую кучу сухих веток, чтобы хватило на костер, его спутница успела освободить коней от поклажи и упряжи и даже догадалась связать им ноги, а сама, путаясь в длинных штанинах широких меховых шаровар, пыталась прыгать с одним из мечей:
— Я — Зена, королева варваров! Хуг, хаг! На колени, несчастный, не то мой верный меч пронзит тебя насквозь!
— Осторожнее, не порежься, деточка, — посоветовал Олег и принялся утаптывать площадку для костра. — Это мужская игрушка.
— Думаешь, женского ума не хватит с вашими ножичками обращаться? — тут же вскинулась Роксалана. Она пригнулась, широко расставив ноги и направив клинок вперед: — Да я не хуже тебя драться умею! У меня, может, черный пояс по карате!
— Да хоть по шахматам, — пожал плечами Середин, укладывая в шалашик тонкие веточки и подсовывая снизу бересту. — Ты, главное, пальцы береги. А то ведь он настоящий.
— Ах так?! Уау-у! — взмахнула клинком девушка. — Ты половой шовинист, Олежка! Я вызываю тебя на бой!
— Кто я? — не расслышал ведун.
— Гендерный шовинист! Угнетатель женщин! Выходи на честный бой, трус несчастный!
— Ну, ладно, — ухмыльнулся Олег, извлек из ножен свой клинок и встал в дуэльную позицию для фехтования на шпагах: вытянув меч вперед в правой руке. Роксалана, грозно гикнув, повторила его жест и… И ее оружие медленно опустилось, уткнувшись в снег.
— От, черт! — Она перехватила меч в левую руку, тряхнула правой: — Чуть плечо не вывихнула. Тяжелый.
— Вот именно. — Ведун снова присел к костру, достал огниво. — Для мужских игр, помимо ума, еще обычная тупая сила требуется. Так что, если твоя Зена кем-то у варваров и была, — он ехидно подмигнул спутнице, — то только не королевой.
— Любимым оружием Зены, между прочим, было метательное кольцо. — Девушка опять попыталась взмахнуть мечом, испуганно ойкнула, и клинок с легким шелестом упал в снег у нее за спиной. — Вот. Она его метала издалека.
— Какая разница? Я, между прочим, кузнец по основной специальности. И каждый день по восемь часов полупудовым молотом работаю. Это не считая постоянных тренировок. Хоть ты кольцом кидайся, хоть кирпичом, хоть бумерангом — я свой булыжник все равно дальше метну. Супротив природы не попрешь… — Середин раздул упавшую на трут искру, запалил от нее тонкий кусочек бересты, сунул его под «шалашик», выпрямился и стал ломать сучья валежника. — Да, кстати. Тем двуручным мечом, которым твоя Зена машет, словно куриной косточкой, даже я орудовать не возьмусь. Тяжеловат-с…
— Хочешь сказать, женщины ни на что не годятся? — Роксалана подобрала оружие, оперлась на рукоять двумя руками.
— Самое страшное женское оружие, леди…
— Знаю, знаю! Ее красота. Опять эта пошлость!
— …Это заколка для волос, — невозмутимо продолжил ведун. — Никогда не знаешь, в какой момент она свой миниклинок выдернет и кому в горло вонзит. Сколько правителей этими шпильками переколото! И не перечесть. А еще есть нож, кистень, засапожник. Ну, и широко открытые наивные глазки с хлопающими ресницами. Меч же ты лучше обратно в сумку сунь. Таскать эту тяжесть муторно, а пользы тебе от него никакой. Косточки у тебя для этого инструмента, извини, слишком тонкие.
— Сам ты тощий, как оглобля деревенская! — моментально парировала девушка. Еще с минуту она упрямо размахивала клинком, удерживая его двумя руками, но потом-таки сдалась и сунула его в ножны. Пояс с оружием, правда, затянула у себя на талии, собрав трофейный налатник в широкие складки.
Олег же, сложив над разгорающимся «шалашом» толстые сучья, принялся осматривать взятые поутру трофеи. Пять кольчуг, пять мечей, поясные наборы, ножи, седла, щиты. Что же, весьма неплохо. Все это стоит хороших денег, есть с чего жизнь в этом мире начать. Одежда, правда, порченая — Роксалана права, стрелять дозорным следовало в лоб. Но это исправимо. Достаточно добраться до ближайшего селения, продать четыре клинка и купить себе что-нибудь приличное, а спутнице — хотя бы по размеру. Только, разумеется, не до каимовского городка, а какого-нибудь чужого. А то ведь вместо мошны с монетами недолго и осину с пеньковой петлей получить.
— Хорошо хоть союзников у них нигде вокруг не осталось, — вслух пробормотал Середин. — На Сакмару не выдадут. Так, что тут еще? Лепешки с рубленым мясом… А здесь? Птичка безногая. Похоже, утка. А у этого? Капуста с яйцом и морковкой и сало… Да, все ясно. Надолго ребята не собирались, припаса взяли всего разок перекусить. Спасибо, хоть соль с перцем прихватили. Ага, у этого хоть что-то имеется. Овес и ячмень. Для торб. Но мы не брезгливые, сами слопаем. Коли пояса затянуть, на недельку хватит.
— Чего говоришь? — присела рядом девушка.
— Два мешка кожаных нашел. Воды надо лошадям дать, сейчас снега растоплю. Ну, и себе вскипятим. А перекусим всухомятку. Ты на диете не сидишь, случайно? Может, тебе капустки оставить?
— Ага, нашел дурочку! Половина курицы моя!
— Сейчас, костер разгорится — согрею.
— Брось ты, Олежка, — отобрала она утку. — Я уже тысячу лет как ничего не ела. И так сойдет.
— Ага, тысячу лет вперед, — тихо поправил ведун. — Та-ак… Пожалуй, оставшиеся штаны и тряпье я пущу на подстилку, а тулупом и налатниками мы укроемся. Ветра тут нет, можно и без шалаша обойтись.
Спутница, как ни странно, насчет общей постели возражать не стала. Видимо, поняла: когда спишь в верхней одежде, за свою честь можно особо не беспокоиться. А может, просто сообразила, что вместе теплее, и всю ночь тыкалась курносой сопелкой к нему в подбородок.
На рассвете Олег поднялся первым, снова разжег костер. Плотно набил в одну из торб чистого белого снега и пристроил над языками пламени, потом оседлал скакунов, повесил заводным на холку сумки. Когда девушка соизволила раскрыть разноцветные очи, путникам оставалось только доесть холодную капустную закуску, запить кипятком — и можно было подниматься в стремя.
— Хорошо-то как, — подняла лицо к голубому небу Роксалана, когда лошади начали тропить дорогу. — Тихо, солнечно, и воздух сладкий-сладкий! А тепло, как летом. Ей-богу, Олежка, кругом снег, а хочется раздеться и позагорать.
— Весна, — пожал плечами Середин. — Мы тут, помнится, как раз ледохода дожидались, когда заваруха случилась. Думаю, сейчас где-то апрель.
— Прямо как в сказке про двенадцать месяцев, — скинула шапку девушка и тряхнула головой, распуская выцветшие от химии волосы. — Улетала в лето, а попала в зиму. Хотела на лыжах в горах покататься, а оказалась на лошадях среди чащобы. Я, между прочим, давно мечтала в верховой поход отправиться, да все никак не получалось. И вот на тебе — пришла радость, откуда не ждали!
— Я рад, что хоть чем-то смог тебе угодить, — склонил голову ведун.
— Честно говоря, — поджала губы спутница, — я бы предпочла обычную турпутевку.
— Разве по путевке можно получить настоящее приключение? — не удержался от укола Середин.
— Не произноси больше при мне этого слова, — попросила Роксалана. — Укушу!
Лошади тем временем поднялись на очередной взгорок и замедлили шаг: снега здесь оказалось опять почти по пояс, и каждый метр пути давался с трудом. Часа три, меняя скакунов и обходя поваленные деревья, путники пробивались вниз. Когда же прорвались наконец через густой заиндевевший осинник, случилось чудо: впереди открылся тонкий, в две ладони, наст с множеством окруженных ледяными стенами проплешин. Местами даже проглядывала жухлая прошлогодняя трава.
— Ты смотри, Олежка! — изумилась девушка. — А здесь будто уже и вовсе май! Мы на юг едем или на север?
— Скачем на север, а склон южный. Солнце уже теплое. Вот и протаивает за день там, где тени нет. Все, привал. Будем останавливаться на ночлег.
— Ты чего, с ума сбрендил? — не поняла спутница. — Мы же еще и десятка километров не прошли!
— Какая разница? — Середин спешился и решительно отпустил подпругу. — Ты вчера птичкой полакомилась, а с утра капусткой подкрепилась. Они же только по паре горстей мерзлой травы из-под снега нарыли. Лошадям тоже есть охота. Пусть хоть здесь чего пощиплют, благо земля наружу выпирает. Коли падут с голодухи, нам тоже к людям вовек не выбраться.
— Так нам чего теперь, целый день тут ждать, пока они пасутся? — не поверила своим ушам девушка.
— Они вчера весь день под седлом провели, — напомнил Олег. — И ночь в снегу ковырялись. Имей совесть, дай скотине брюхо набить.
— Да пускай, мне не жалко… — Роксалана спешилась в некоей задумчивости, отпустила подпругу своей лошади, перешла к заводной, оглянулась. — Мы что же, так теперь и пойдем в день по чайной ложке?
— Природу не перехитрить, — развел руками ведун. — Или ты лошадь кормишь и едешь куда хочешь, или она пасется сама, но стоит на месте. Сейчас не лето, когда везде трава по пояс, за пару часов лошадь на лугу не напасется.
— Ни хрена себе! — закончила она мыслительный процесс и решительно вскинула подбородок. — Да мы с такой скоростью до Мурома года три добираться будем!
— Ерунда, — отмахнулся Олег. — В три-четыре месяца уложимся. Нам бы только до Белой добраться. Реки, в смысле. А там, вниз по течению — до Булгарии, к Волге. За Волгой же до Мурома и вовсе рукой подать. Дороги нахоженные, дворы постоялые на каждом перепутье, люди свои, что от Сварогова корня роды ведут. Я дома по атласу из любопытства смотрел, тут от Сакмары до Белой всего километров сто, за полмесяца доберемся. Ну, и еще пару недель на половодье скинем. Его где-то придется пересидеть.
— Дурак ты, колдун, и двойка у тебя по географии! — раздраженно сплюнула Роксалана. — Хоть бы у меня спросил, коли сам такой тупой. Возле Оренбурга от Урала до Самары всего десять верст! За три часа запросто пройти можно. А Самара, коли не знаешь, в ту же самую Волгу впадает, только чуть ниже по течению.
— Твоего Оренбурга еще лет семьсот и в проекте не ожидается, деточка, — покачал головой Середин, — и место, где он стоять будет, ныне фиг узнаешь. Так что точку, откуда к Самаре сворачивать, ты вряд ли найдешь. К тому же, в этом мире все дороги по рекам идут — что зимой, что летом. Разве только между большими городами иногда тракты протаптываются. Летники, зимники. Но здесь места дикие, порубежье, ничего такого нет. Посему и погоня за нами наверняка вверх и вниз по Сакмаре ушла. На реке мы бы наверняка еще вчера попались. А уж сегодня — точно.
— Чего же мы тогда расселись? Если наш поворот с реки заметят, за час сюда доберутся! За нами след размером с просеку остался!
— Лошади, Роксалана, лошади, — напомнил Середин. — На голодных скакунах все равно никуда не уйдешь. Пока сил не наберутся, придется ждать.
— Это ты потому так, Олежка, что тебе ничего не грозит, — тут же повысила голос спутница, — а вот меня убить могут! Господи, чего я только за последнее время из-за тебя, козла, не натерпелась! И пытали, и били, и насиловали… почти. А тебе все — трын-трава!
— Без коней мы все равно пропадем, — пожал плечами ведун. — Впереди, за перевалом, скорее всего опять сугробы, траву не разрыть. Останутся голодными — ослабнут. Могут сдохнуть.
— А я читала, что монголы на своих скакунах за одну зиму всю Русь с боями обошли, — вдруг встрепенулась Роксалана. — И они тоже траву из-под снега рыли! Если те мерины могли, почему эти не могут?
— Ты эти сказки для студентов-гуманитариев оставь, — усмехнулся ведун. — Они, может, и поверят. А вот лошади — вряд ли. Ты лучше ляг, отдохни, на солнышке позагорай. Тебе ведь хотелось?
— Да иди ты со своим загаром! — передернула плечами спутница. — Какой отдых, если в любой момент может погоня появиться?
— Берег длинный, внимательно весь не осмотришь. — Олег кинул на землю сложенные вдвое штаны, сел сверху, положил рядом прядки конских волос, аккуратно срезанных понемногу из хвостов у разных скакунов, и принялся старательно скручивать из них нити. — Да и не поверит никто, что мы с дороги свернули. Мы же тут чужаки, никаких троп знать не можем, схронов не имеем. Гнаться станут, пока коней не запарят. Дня три-четыре. Потом назад повернут. Еще несколько дней. Коли до того времени наш поворот и не занесет, какая погоня на усталых лошадях? Домой все едино пойдут, за свежими. Это еще день, а то и два. Вот и считай. Мы за то время либо совсем пропадем, либо выберемся. Так что грей свое пузико спокойно. Ему пока ничего не грозит.
— У меня нет никакого пузика! — рыкнула Роксалана. — У меня ровный и красивый, накачанный живот. По три часа шейпинга в день, между прочим!
— Да ну? — поднял глаза Олег. — Покажешь?
— Вот тебе, котяра похотливый! — Директор «Роксойлделети» по маркетингу показала ему два худосочных кулачка и отвернулась к лошадям. Не просто отвернулась, а стала снимать седла и сумки, отирать снегом со спин и боков пот и грязь. Видимо, занятия на ипподроме приучили девушку заботиться о скакунах при любом настроении.
Ведун вернулся было к своему неторопливому занятию, но тут спутницу осенила новая мысль:
— Подожди, Олежка… Ты по какому атласу дорогу выбирал? Автомобильных дорог? С координатами плюс-минус лапоть? Ты уверен, что сможешь найти эту самую Белую реку?
— Легко. Нам главное за водораздел уйти, верст на пятьдесят. Там свернем на первый встречный ручей и двинем вниз по течению. По ту сторону гор любая водичка рано или поздно до Волги дотечет. Главное — успеть как можно дальше до ледохода уйти. Пока вокруг холодно, и нежить с нечистью спит, под ногами не путается, и по льду, как по автостраде, двигаться легко. Ни камней, ни буреломов, ни перевалов.
— Подожди! — чуть не подпрыгнула Роксалана. — Ты же колдун, Олежка! Ты ведь того… мертвецов оживлял, облака разгонял, нас из вертолета в эту тьму-таракань перекинул. Так ты это, возьми нас прямо в Муром и перенеси! Чего зазря ноги топтать?
— Легко сказать, — вздохнул ведун. — Закон сохранения энергии помнишь? Его еще никто не отменял. Даже для чародеев. Чтобы перенести объект с места на место, нужно потратить определенное количество энергии. Чтобы ее потратить, ее нужно где-то взять. Некоторые берут эту силу у мертвецов, растрачивая то, что человек копил всю жизнь, некоторые высасывают ее у живых, кто-то копит свет, кто-то тратит пищу, сжигает нефть или дрова. А когда под рукой нет ничего, приходится ходить ножками. Природу не обманешь, забесплатно даже кошки не родятся.
— Ты чего, других слов не знаешь? — фыркнула девушка. — Заладил про свою природу… Что, хочешь сказать, другие маги перемещаться с места на место не умеют?
— Некоторые могут, — признал Середин. — Раджаф, например, из зеркала в зеркало ходить умеет, у Аркаима кристалл специальный есть, Ворон какие-то снадобья готовит. Но они все равно тратят силу. Зеркало нужно предварительно в нужное место привезти, кристалл заряжается от мертвецов, Ворон просит силу у богов…
— Да ладно мне лапшу на уши вешать! — отмахнулась Роксалана. — Скажи просто, что ничего не умеешь. Маг-недоучка. Двоешник. Географии не знаешь, стрелять не умеешь, перемещаться не способен. И чего я с тобой связалась?
— Я тебя силком не держу, деточка, — вскипел Олег. — Не нравится — ступай на все четыре стороны.
— Ишь, какой умный! — возмутилась спутница. — Верни, где взял, а уж потом права начинай качать! Расскажу папе, как ты надо мной изгаляешься, он тебе быстро мозги прочистит. Никакое колдовство не спасет. Зараза, что за время такое? Ни телефонов, ни вертолетов, ни такси! Просто каменный век какой-то!
— Зато почта есть, — ухмыльнулся Середин. — Выруби свою кляузу на скале — папочка через тысячу лет прочитает. Главное, буковки в е-мейле не перепутай.
— Как же, вырубишь с тобой! У тебя, небось, даже карандаша за пазухой не имеется, не то что зубила. Господи, с кем я связалась?! Сидела бы сейчас в гостинице, пила шампанское, общалась с приличными людьми.
— Ничего, зато я могу осуществить одну твою мечту.
— Это какую?
— Смею уверить, — хмыкнул Середин, — если мы вернемся, в конный поход тебе больше не захочется до самого конца жизни.
— Ты бы лучше помог, трепло базарное. Любишь кататься, люби и коней чистить.
— Я и помогаю, — вернулся к конским волосам Олег. — У нас еды всего дня на три набирается. Попробую силки вечером расставить. Авось хоть зайчатинкой разживемся.

Однако путникам не повезло, за ночь в расставленные возле проталин петли никто не угодил. На рассвете ведун собрал свои немудреные ловушки, и небольшой караван снова двинулся в путь.
Пологий склон поднимался на протяжении почти пятнадцати километров. Снега было мало, но дорога приготовила другой неприятный сюрприз: чем выше они оказывались, тем больше выпирало из земли голых гранитных валунов и скалистых уступов. Поначалу камни удавалось объезжать, потом скакунам пришлось идти прямо по ним. Опасаясь, что лошади переломают ноги в трещинах и расселинах, Олег спешился и зашагал впереди, расчищая снег и проверяя дорогу, прокладывая извилистую безопасную тропу. Непроходимых завалов впереди не попалось, однако темп движения упал до скорости сонной улитки, и ночевать привелось всего в десятке километров от прежней стоянки, причем на голодный желудок: ни травы для коней, ни дров для костра среди скал не нашлось.
К вечеру нового дня путники перевалили седловину между двумя остроконечными скалами, и дорога стала еще хуже. Мало того, что под ногами оставались все те же камни, так ведь на них теперь лежал слой снега почти метровой толщины. Измученные люди вместе с лошадьми жевали утрамбованный ветрами наст, чтобы утолить хотя бы жажду. Роксалана тихо шептала проклятия в адрес ведуна, придумывая для него казни пострашнее. Кони, скорее всего, думали примерно так же, но не могли выразить свои пожелания вслух. Утешало одно: как очень надеялся Середин, позади остался водораздел, рассекающий воду на ту, что положена для Урала, и на ту, которой начертано влиться в великий Итиль, ныне именуемый многими смертными русской Волгой-матушкой.
На рассвете Олег заметил слева внизу темное пятно, свернул к нему, и к сумеркам караван добрался до небольшой каменистой площадки, поросшей уродливыми карликовыми соснами. Кони, перестав слушаться поводьев, тут же принялись ощипывать на деревцах смолистые почки и пахучие зеленые иглы. Середин, наковыряв в снегу охапку хвороста, исхитрился сварить на куцем костерке несколько пригоршней ячменя, щедро приправив его мелко нарезанным салом.
— Боже мой, какая вкуснятина! — в полном изумлении принялась наворачивать импровизированную кашу Роксалана. — Никогда не думала, что ячмень с салом дают такой сказочный букет! Когда вернусь, прикажу на кухне готовить мне такой завтрак каждый день. И папку обязательно угощу. Представляю, как ему понравится!
— Не обожгись, — посоветовал Середин, глядя, как мелькает ложка в ее руках. — У нас даже йода нет, язык тебе помазать.
— Черт с тобой, Олежка, я тебя прощаю, — снизошла до повара девушка. — За такое угощение можно сто грехов отпустить. Попрошу папу, чтобы тебя без наказания пристрелили. Шлеп — и никаких мучений.
Наверное, в ее устах это была высшая возможная награда.

За следующий день путники пробились вниз километров на пять. Каменные россыпи остались позади, по обе стороны от тропы покачивались ольховые и рябиновые ветви, под снегом вновь появилась трава — да только сами сугробы опять поднялись до уровня груди. Усталые голодные лошади отказывались пробивать эту стену своим телом, предпочитая грызть низкие веточки, и Олег, пользуясь щитом как лопатой, прорывал путь для всех. А много ли нароет за день один человек, пусть даже и в относительно рыхлом снегу?
Счастье пришло в полдень нового дня. Выбравшись из тени на противоположный склон ущелья, путники резко оказались посреди зеленого оазиса. На южный склон здешних гор уже ступила весна: снег стаял почти целиком, тут и там тоненькими волосиками проглядывала наружу ярко-зеленая трава, а на отдельных кочках белыми сугробами распустились густо растущие подснежники.
— Все, падаем! — решительно потребовал Середин. — Два дня отдыха. Лошадям — чтобы попастись, людям — чтобы отлежаться. Когда еще так с привалом повезет…
Небо оставалось таким же прозрачно-голубым, как в первый день их похода, ветер в глухое, заброшенное ущелье заглядывать ленился. Отогревшиеся в весенних лучах деревья пахли медом и кардамоном. Зависшее над противоположной вершиной солнце припекало так, что Олег сразу разделся по пояс и откинулся на вывернутый мехом наружу тулуп.
— Отвернись, охальник! — потребовала Роксалана, отошла за просвечивающий насквозь куст боярышника и тоже разделась, подставив теплу смуглое от кварцевых ламп тело. — Как хорошо, Олежка! Ведь буду рассказывать — ни одна собака не поверит. Надо же так, два дня по горло в снегу ползти, чтобы потом голышом среди леса загорать! И ни комаров вокруг, ни прохожих. Ляпота… Отвернись, не то морду расцарапаю!

— Да я и не смотрю. — Ведун грелся на солнышке с закрытыми глазами.
— Брезгуешь, что ли? Правильно тебя старики убить хотели, ни фига вести себя не умеешь. Рядом с ним самая красивая девушка Москвы обнажилась, а он даже глаза не скосил. Ради такого мог бы и с драной физиономией недельку походить. Ты что, импотент?
Импотентом Середин себя пока не ощущал. Он чувствовал себя лопатой, которую наконец-то откинули в сторону за ненадобностью. Хотелось лежать, лежать и лежать. Даже есть не хотелось так сильно, как просто валяться безжизненно на солнцепеке.
Хотя о еде на самом деле стоило позаботиться именно сейчас.
— Но-но, без глупостей! — встрепенулась Роксалана, услышав шевеление с его стороны. — Я просто пошутила. Лежи смирно и повернись в другую сторону.
— Отстань. — Ведун поднялся, притянул к себе и открыл чересседельную сумку. — Пойду, силки попробую расставить. Здесь такая зелень, что вся живность с округи должна собираться. Авось, повезет.
Отойдя от стоянки примерно на полкилометра, к самому краю оазиса, Олег заметил возле нескольких рыжих покатых камней странной формы кочку — с белым хохолком и низкими зелеными краями. Она походила на дошколенка, чудом вырвавшегося из лап криворукого парикмахера и затаившегося среди кустов. Тут явно кто-то побывал, и ведун, махнув рукой на советы бывалых охотников, расставил все свои снасти здесь, вокруг полюбившегося кому-то угощения.
Когда он вернулся, Роксалана спала — раскинув руки, разметав волосы и что-то тихонько бормоча себе под нос. Олег пригнулся, надеясь разобрать слова, ничего не понял и, неожиданно для самого себя, тихонько провел пальцем девушке через грудь, ненадолго задержавшись на остром холодном соске. Даже если директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу и не была первой красавицей Москвы, она все равно выглядела чертовски соблазнительно. А ведун, как ни натаскивал его Ворон на самодостаточность и выдержку, оставался всего лишь человеком. Человеком из плоти и крови. И хотя убить свою незваную спутницу ему хотелось куда чаще, нежели приласкать, сейчас он наклонился к ее губам и осторожно поцеловал.
— М-м, — сонно ответила девушка и чуть потянулась лицом вверх.
Олег поцеловал ее снова, ощутив прикосновение кончика ее языка к своему, скользнул губами по подбородку вниз, потом по щекам, потом к кончику носа, чмокнул мочку левого уха — Роксалана подставляла лицо для ласк, словно кошка свою мордочку под пальцы хозяина. Ее тонкие руки сомкнулись у ведуна на затылке — молодой человек быстро скинул тулуп и опустился на спутницу, всем телом ощутив ее горячую кожу. Теперь уже Роксалана впилась ему в губы, изогнулась всем телом, больно ткнув острой коленкой в бедро, и ведун сам не заметил того мгновения, когда они слились в одно целое. После долгого перерыва страсть полыхнула стремительной вспышкой, чтобы уже через несколько минут закончиться отнимающим все силы сладострастным взрывом.
«Это утомительнее, чем даже снег разгребать…» — мелькнула в голове Середина совершенно глупая мысль, когда он расслабленно простерся рядом с девушкой. Ведь снег никогда не доставлял ему такого наслаждения.
— Это ты? — задала не менее глупый вопрос Роксалана, потянулась и сладко мурлыкнула: — Ну вот, ты меня все же изнасиловал, скотина. Теперь папка тебя точно пристрелит. Причем собственноручно. Как только познакомитесь, так сразу и пристрелит. Надо будет тебя в бассейне представить, там кровь проще отмывать.
— В бассейне? — усмехнулся ведун. — А кто тебе сказал, что мы вообще когда-нибудь доберемся до твоего бассейна вообще и до папочки в частности?
— Но-но, ты так не шути, — приподнялась на локте девушка. — Не то ничего подобного больше никогда в жизни не получишь!
— А если доберемся, тогда что? — закинул руки за голову Олег. — Букет на могилку каждую годовщину приносить станешь?
— Не знаю, не знаю, — не стала обманывать Роксалана. Девушка перекатилась ближе к нему и принялась щекотно целовать обнаженную грудь. — Зато теперь, Олежка, бояться тебе совершенно нечего. Ты меня понимаешь? Совершенно нечего… И не лежи как истукан, а то я могу замерзнуть.

Когда весеннее солнце покатилось вниз по склону горы, а в оазис весны все же заглянула слабая, но колющая холодом поземка, молодые люди закутались обратно в меха и прошлись между деревьями, собирая хворост. Олег наткнулся на сухостоину в полторы ладони толщиной, свалил ее мечом, разделал на четыре куска:
— Нормально, этого до утра хватит. Пойду, снасти посмотрю.
— Я с тобой, — встрепенулась Роксалана. — Все равно я огонь высекать не умею, а сидеть на одном месте холодно.
— Хочешь, пошли, — пожал плечами ведун.
— Вот здорово! Я буду прикрывать твою спину от злых разбойников! — Девушка поспешно опоясалась мечом и ухватила его под руку, повиснув на локте половиной своего веса. — Как думаешь, здесь могут быть разбойники?
— Разбойники водятся только там, где есть кого ограбить.
— А эти… Демоны и злые духи?
— Нечисть в большинстве холоднокровна, как лягушки. В морозы она спит.
— Оглянись, Олежка! Тут же тепло, как летом.
— Ну, может, лешие, берегини, травники уже и очнулись, — предположил Середин. — Да только они все равно еще сонные, в силу не пришли. Можно пока не бояться.
— Ой, смотри, кто это?! Олененок! — Роксалана кинулась вперед, упала возле «стриженой» кочки на колени, протянула руки к подпрыгивающей на одном месте пятнистой, черно-коричневой лани. — Бедненький, запутался… Подожди, я тебе сейчас помогу.
Она решительно рванула из ножен меч, подсунула его под сплетенную из конского волоса нить и перерезала одним легким движением. Зверек восторженно подпрыгнул и бросился наутек.
— Ты… Э… Чего?! — опешил от такого фокуса ведун.
— Не видишь, они в каких-то паутинах запутались? Вот еще один… — Девушка перебежала к кому-то, невидимому за кочкой, и через мгновение еще одна лань, радостно задрав короткий хвостик, улепетывала со всех ног.
— Да ты чего делаешь, ненормальная?! — подбежал ближе Середин. — Мои силки… Добыча… Снасть… Какого хрена ты их выпустила?
— Они же еще маленькие, Олежка, — настойчиво сообщила Роксалана. — Они чуть не погибли.
Ведун сплюнул, безнадежно махнул рукой и отправился обратно, к вещам. Запалил костер, сходил к краю оазиса за снегом, повесил торбу на вытянутый над очагом сук. Когда вода закипела, сыпанул внутрь овса и примерно через четверть часа поставил на землю:
— Угощайся.
— Что это за варево? — заглянула в кожаную посудину спутница. — Пахнет рыбьей прикормкой.
— Она и на вкус такая же, — хмуро сообщил ведун. — Сало и ячмень мы еще утром добили, а вкусный ужин ты самолично отпустила на все четыре стороны. Остался только овес.
— Это был не ужин, — поджала губы девушка. — Это были милые маленькие оленята.
— Восемь кило парного мяса, — перевел Олег ее слова на нормальный язык. — Четыре дня могли бы есть от пуза в свое удовольствие и в ус не дуть.
— Овсянка для здоровья куда полезнее, — взяла свою ложку Роксалана и зачерпнула разварившееся зерно. — Клетчатка, микроэлементы. Пищеварение улучшает.
— От такого пищеварения только брюхо пухнет. Даже у лошадей, между прочим.
— Ну, и чего теперь, за ними по следу бежать? — примирительно ответила Роксалана. — Назад не вернешь. Хватит обижаться, давай хоть этого поедим. Они были такие хорошенькие… Я бы их все равно есть не смогла, Олежка, честное слово. И тебе бы не дала. Не обижайся, ладно? Давай, ложечка за папу, ложечка за маму. Сейчас покушаем и в постель. И я буду очень-очень послушной девочкой. Хочешь?

После заката в их оазис ворвался самый настоящий трескучий мороз, и молодые люди, забыв размолвку, волей-неволей оказались в крепких объятиях друг друга. Разлучить их смогли только жаркие лучи поднявшегося солнца. Роксалана откинулась на спину, оставив у Олега под шеей только свою руку, и уже через минуту подняла его истошным воплем:
— Оре-е-ешки!!!
— А-а?! — Въевшиеся в плоть ведуна рефлексы заставили его метнуться в сторону. Уже через мгновение он стоял на ногах, сжимая в руке меч. — Что случилось?
— Орешки… — Полуобнаженная спутница сидела на тулупе и держала в дрожащей руке горсть темно-коричневых, с серой макушкой, лесных орехов.
— Тьфу ты… — Середин спрятал клинок и принялся одеваться. — Ну, фундук. Ну, лещина. Растет она по лесам. Чего вопить-то из-за этого?
— Ты не понимаешь! — сглотнула девушка. — Сон мне приснился. Что я тут сплю, а ко мне от лошадей голая совершенно девочка подходит, лет пятнадцати. Говорит, что я хорошая и она мне подарок принесла. И, значит, орешки возле щеки кладет. Я просыпаюсь — а там и правда орехи!
— Ну и что? Берегиня, стало быть, ночью к тебе приходила. Видно, и правда проснулась тут в теплом уголке. Странно только, что показалась, коли мы ей никаких подарков не принесли. Обычно они только за ломтик хлеба и чашку молока помогают. Не отошла, видно, после зимы. Ты чего, берегинь никогда не видела?
— Нет, — мотнула головой девушка.
— Духи это лесные. Обычно в облике юных дамочек показываются, да еще и без одежды. Защищают лес, воду, землю и вообще… Ну, а коли их угостить, то и людям помогают, путникам простым.
— А, понятно. Это наяды, что ли?
— Нет, — мотнул головой Середин. — Наяды — это духи воды, русалки по-нашему. Берегини, если на греческий переводить, это уже нимфы получаются.
— Какие нимфы? — возмутилась Роксалана. — Нимфы — это австралийские попугайчики. А духи леса — это наяды!
— Раздави меня утюг, куда катится наше образование? — вскинул глаза к небу Олег. — Ладно, угли посмотри. Может, раздуешь? А я прогуляюсь.
— Я с тобой! — потребовала девушка.
— Куда?
Роксалана глянула к себе в ладонь и высыпала орехи на тулуп.
— Куда угодно! Одна я тут ни за что не останусь!
— Успокойся, берегини добрые.
— А если тут не только наяды, но и еще кто-нибудь проснулся? У меня даже баллончика перцового нет!
— Меч возьми.
— Сам возьми! Его пока поднимешь, тебя десять раз сожрут. Может, тут вампиры живут! Или зловещие мертвецы! Я с тобой пойду. Захочешь в кустики — я лучше рядом отвернусь.
— Да, воистину — Зена, королева варваров, — негромко признал Середин. — Телевизор надо меньше на ночь смотреть. Ну, ладно, пошли вдвоем, коли так.
Примерно за полчаса они дошагали до знакомой кочки, и Олег с огромным удовольствием увидел лежащую среди травы коричневую тушку: похоже, вчерашний шум дичь не распугал, и хоть одна из петель принесла добычу.
— Тебе повезло, деточка. С голоду мы ближайшие пару дней не загнемся.
— Подожди! — Роксалана присела рядом с ланью, приподняла ее голову. — Она еще дышит.
— Подвинься… — Середин выдернул нож.
— Ты с ума сошел! Она же живая!
— Уйди!
— Ты же не убьешь ее, Олежка? — собачьим молящим взглядом уставилась на него спутница. — Как можно такую хорошенькую?
Блеснул клинок, и волосяная петля с тонким щелчком лопнула у самого узелка.
— Да ты!.. — Ведун дернулся вперед, но Роксалана, вскочив, заслонила собой добычу:
— Олег, ты меня любишь?
Ведун от неожиданности на мгновение даже забыл про тяжело дышащее рядом парное мясо.
— Чего? Ты о чем?
— Значит, для тебя это был всего лишь секс, да? — оскалила девушка ровные жемчужные зубки. — Просто секс?
— Тысяча дохлых лягушек, Роксалана! — рассвирепел ведун. — Ты связалась со мной, потому что хотела настоящего приключения, а мне нужен был переводчик! И все! Уйди!
Он отпихнул спутницу, но куда там: оклемавшийся тонконогий малыш, слегка покачиваясь и задевая стволы деревьев, уже улепетывал к густым зарослям дикой смородины.
— Тьфу, зар-раза! Ну что, довольна? Теперь будешь с пустым брюхом сидеть.
— Да ладно тебе дуться, Олежка, — повисла у него на руке довольная собой девушка. — Он же был такой хорошенький, мохнатенький, теплый… Очаровашка просто. Разве такого можно просто сожрать, как печеную картошку?
— Деточка, тебе сало в каше нравится? Так вот оно, когда бегало, тоже было тепленьким и очаровашкой. Или ты думаешь, шашлык и бифштексы на березах растут? Блин, у нас теперь ни сала, ни мяса, да и овса от силы на пару дней. Посмотрим, как ты завтра запоешь, когда на обед, кроме воды, ничего не получишь.
— Да перестань! — Спутница прижалась щекой к его плечу. — Мы же в лесу, не пропадем. Ягоды кушать будем, грибы, орехи.
— Какие ягоды, какие грибы? — схватился за голову Середин. — Апрель месяц на дворе. Тут даже листья еще не распустились, а она ягод хочет!
— Ну, значит, потерпим немного. Ты же сам говорил, что нам всего сто километров до Белой идти. Наверное, всего-то два-три дня и осталось.
— Лучше молчи, — попросил Олег. — Молчи и не нервируй меня. Если даже мы дойдем до реки сегодня вечером, это еще не значит, что на Белой нам не понадобится жрать!

И все же они остались на том теплом пятачке земли еще на день. Как это часто бывает в дальних походах, главным стало не желание людей, а состояние скакунов. Те продолжали с азартом выщипывать молодую травку пополам с жухлой и влажной, прошлогодней, объедали набухшие зеленые почки вместе с тонкими побегами, с громким хрустом прожевывали нападавшие под лещинами полугнилые орехи — и ведун не рискнул седлать лошадей до того, как они хорошенько набьют животы. Кто знает, когда такой оазис встретится второй раз?

В дорогу они двинулись на рассвете третьего дня. Как и обещал ведун — на голодный желудок. Набранные накануне орехи путники сщелкали еще вечером. Штурмовать очередную горную гряду ведун не рискнул и решил пойти вдоль по ущелью, нацеленному куда-то на северо-запад — то есть примерно туда, куда им и было нужно. Если оно отвернет на юг, тогда уж на скалы и полезут.
— Склон, вроде, пологий, почти без камней. Лес, снега немного, кони себе всегда травы отрыть смогут, — пояснил он спутнице. — Лучше небольшой крюк сделаем, чем на каком-нибудь перевале замерзнем.
— Не будет крюка, — авторитетно заявила Роксалана. — Тут внизу летом наверняка какой-нибудь ручеек журчит. Он потом в поток впадает, поток — в реку, река — в широкую реку, а там и Волга недалеко. Правильно? Если прорубь встретится, можно рыбу половить и потом на углях запечь. Я как-то пробовала, очень здорово получается. Особенно семга или осетрина.
— Надо же, я и не знал, что у тебя с собой есть спиннинг. Или мережа.
— Ты же кузнец! Можешь крючок сделать. Да ту же блесну. Или куешь ты так же криво, как колдуешь?
— Можем проверить, — хмуро предложил Середин. — С тебя — уголь, меха, горн, молот и наковальня.
— Вечно у тебя какие-то отговорки, — фыркнула спутница. — Плохому танцору… даже штаны мешают.
Лошади двигались спокойным походным шагом, не забывая ощипывать близко покачивающиеся ветки. Снег был неглубоким, не выше колена, деревья стояли редко, ветер опять стих. Просто парк, а не дикие земли! Солнце, правда, сюда не столько светило, сколько заглядывало в просветы между громоздящимися на северной стороне ущелья скальными пальцами, и его едва хватало, чтобы не замерзнуть в раскрытых на груди налатниках.
До полудня скакуны без особого труда прошли не меньше двадцати километров, и ведун, заметив группу близко лежащих валунов, скомандовал привал. В расселине между камнями должно было получиться отличное укрытие от ветра.
— Все, лошадкам пора кушать, — начал расседлывать скакунов Середин. — Здесь не конюшня, готовое сено никто в ясли не насыплет.
— Нам бы тоже перекусить не мешало, — вздохнула Роксалана. — Там, в сумках точно ничего не осталось?
— Вашими стараниями, леди, — невозмутимо сообщил ведун, — у нас есть всего два способа не помереть с голоду. Или вскрыть одному из коней вену и попить крови…
— Фу, какая гадость! — передернуло девушку.
— …Или одну из лошадей зарезать. Только жалко, нам столько мяса не съесть, большая часть пропадет.
— Как ты можешь, бессовестный чурбак! — совершенно серьезно возмутилась спутница. — Они тебя на себе почти сто километров волокли, снег пробивали, через перевалы перетаскивали, а ты их зарезать собираешься?! Как у тебя язык-то повернулся?!
— Тогда иди, вместе с ними пасись, — предложил Середин. — Снегу покушай, орешков поищи, коли уж такая совестливая. Мышку или суслика увидишь — визжи, я приду.
— Думаешь, все женщины боятся мышей? Маньяк гендерный.
— Их не бояться нужно, а камушком пристукнуть, — парировал Олег. — Я не брезгливый, я и на суслика жареного согласен. Тебе, разумеется, даже не предлагаю.
— Очень надо, — вздернула носик Роксалана. — Я и сама могу кого хочешь поймать.
— Я заметил, — согласился ведун, возвращаясь к привычным хлопотам: собрать дрова, развести огонь, натопить воды для коней, вскипятить себе и спутнице. Разумеется, можно было бы просто пожевать наст — но снег плохо утоляет жажду, студит тело, отнимает лишние силы. Если уж он не мог нормально скотину накормить, так пусть хоть попьют тепленького.
— Нашла, нашла! — эхом прокатился по ущелью восторженный женский вопль. — Смотри, что я нашла!
Олег бросил набранный хворост возле сумок, быстро поднялся по склону.
— Смотри, смотри, — протянула ему полные горсти Роксалана. — Грибы! Самые настоящие, опята! Тут их целая поляна, на всех хватит, вдосталь. Понял, зануда? Грибы, между прочим, по калорийности от мяса не отличаются! И лошадей тоже ими накормить можно, вместо травы этой полугнилой. Они тогда не хуже рысаков вперед помчатся.
— Рысаки в упряжи ходят, — машинально поправил Середин, присел рядом. — Как ты их нашла?
— Ногой зацепила. Споткнулась, смотрю — а из снега гриб вывернулся. Я сугробик раскидала, а их тут целая поляна! Нам тут до самого Мурома хватит, только собирай! Это, наверное, сорт морозостойкий, зимой выросли.
— Нет, просто перед заморозками появились, а потом под снег ушли… — Ведун взял один из грибов, покрутил перед глазами. — Это точно опята, Роксалана? Вид у них какой-то странный, непривычный. Может, ложные?
— Да настоящие они, самые настоящие! Вот, смотри… — Она откусила половину ножки у одного гриба, пару раз сомкнула челюсти и проглотила. — Как, убедился? Я жива и здорова, ничего со мной не случилось…
— Не надо, — послышался от корявой сосенки в нескольких шагах в стороне тихий голос. Обнаженная голубоглазая девушка лет шестнадцати с длинными волосами и тонкими чертами лица покачала головой: — Не ешьте их, опасно…
И шагнула за дерево. Причем с другой стороны не появилась, словно скрылась за разрисованной под зимний лес стеной.
— Ты это видел, Олежка? — жалобно прошептала Роксалана.
— Еще бы, — выпрямился Середин. — Брось их, не трогай. Коли берегиня сказала, что опасно, лучше не рисковать.
— Точно, это была она! — охнула девушка. — Наяда! Та самая, что орехи мне ночью принесла.
— Видать, понравилась ты ей чем-то, коли следом пошла и от беды спасает. А грибы эти брось. За пару дней голодовки ничего с нами не сделается. Чай, не перетруждаемся, верхом едем. А там, глядишь, чего и раздобудем. Или зарежем одну из лошадей, коли деваться некуда будет.
— С ума сошел, Олежка? Наших лошадок? И потом, я же эти грибы пожевала — и ничего. Может, наяда перепутала?
— Они не путают, деточка. Это их мир, они тут каждый камушек и каждую травинку знают, как ты — любую трещинку в своей квартире. Надо же… оказывается, и вправду уже проснулись.
— У нас в квартире нет трещин! У нас ремонт два года назад итальянские дизайнеры делали. Теперь все выглядит, как в Екатерининском дворце. Даже лучше.
— Ква, ма гери ке коми, — покачал головой Середин. — Короче, брось каку, и пошли. Эти грибы есть нельзя. Еще увидим, что будет, когда они у тебя до желудка добегут.
Как ни странно, прогноз ведуна не оправдался. Роксалане не стало хуже ни через четверть часа, ни через час, ни к вечеру. Она чувствовала себя вполне бодрой и здоровой. Только голодной — а когда с самого утра в рот не упало даже овсяного зернышка, поневоле начнешь сомневаться в самых взвешенных своих суждениях.
И все же за грибами Олег не пошел и Роксалану не пустил. Ведун привык доверять хранительницам леса, а потому с первыми лучами солнца повел караван дальше — прочь от столь сильного соблазна.
— А может, наяда пошутила? — почти весь день зудела над ухом спутница. — А может, она для себя эту полянку сохранила? А может, она решила нас напугать? А может, она спросонок чего-то не поняла? Смотри, я же съела, и ничего! Черт, ну надо же, целую поляну грибов бросили! Там их, наверное, килограмм двадцать. Или сорок! Какой суп мог получиться! Наваристый. И ведь ни одного червивого! Я их несколько проверить успела. И вкусные какие были! Даже мороженые и сырые…
Спорить было бесполезно. Гостья из двадцать первого века относилась к духам природы ничуть не серьезнее, нежели к Снегурочке на воскресном утреннике. И этого снисходительного пренебрежения «детскими сказочками» не смогли поколебать ни штурм замка Аркаима ожившими мертвецами, ни посещение Шамбалы, ни перенос ее бренного тела из далекого будущего в нынешние суровые времена. Или просто пустой желудок побеждал остатки разума в этой очаровательной головке?
— Будет привал, поищем еще, — решил хоть немного утешить спутницу Середин. — Раз опята под снегом оказались, может, и другие грибы попадутся. Не такие опасные.
— А эти что, опасные? Я ножку целиком съела и кусочек шляпки попробовала! И ничего! Есть нужно было спокойно и не заморачиваться. И лошадей покормить, а то они от тухлой травы еле ноги волочат. А грибы — пища калорийная. Как мясо. Получше зерна будет.
— Найдем нормальные — можно будет поесть. И даже очень неплохо было бы перекусить. Только не нужно набивать брюхо любой ценой. Добром это не кончится.
— А кто набивает, кто набивает?! Я и так, окромя воды, уже целую вечность ничего не ела! Я что, кролик? Мне прутья и кору на деревьях грызть прикажешь?
Олег понял, что остановить этот поток сознания не получится — ни соглашаясь со спутницей, ни опровергая ее, — и предпочел замолчать. Ущелье же тем временем повернуло почти строго на север, расползлось вширь и стало все больше обрастать вековыми соснами и елями. Сквозь густо переплетенные кроны солнце до земли почти не доставало, и снежные наносы поднялись выше колена.
— Да, грибочки бы сейчас не помешали, — признал ведун. — Лошадям тут до травы не дорыться будет. Ладно, привал.
Чтобы запалить костер и поставить растапливаться снег, ушло не больше часа, после чего Середин побрел вокруг лагеря, ногой раскидывая пушистый ковер под соснами, возле елок, между осинками — там, где, по его мнению, могли остаться с осени замерзшие красноголовики или белые. Как назло, на глаза не попадалось даже поганок. Как, впрочем, и Роксалане — девушка занялась поисками, едва они спешились, возле корней вывороченной ветром сосны.
— Те надо было брать, — буркнула, пройдя мимо, Роксалана и уселась возле костра, протянула ладони к огню. — Врала твоя наяда. Голодная, небось, после зимы, как медведь-шатун, вот от жратвы и отогнала.
— А отравилась бы, что тогда?
— Травятся маринованными, в которых ботулизм, — хмуро ответила спутница. — А от таких не травятся. Опята как опята. Даже от ложных никто не умирает. Стошнит разве, и все. Зато хоть пару часов сытыми бы ходили.
— Неправда. Дохнут люди от поганок и ложных грибов, как тараканы. Ты бы, чем по презентациям скакать, больницу хоть одну посетила. Знаешь, сколько там таких грибников?
— Это потому, Олежка, что у нас возле Москвы экология нарушена. Заводы, транспорт, выбросы, тяжелые металлы, кислотные осадки, радиация. Вот грибы все это и накапливают. А здесь природа чистая, тут даже мухоморы, наверное, съедобны.
— Ты только не пробуй, хорошо?
— Если мухоморы три-четыре раза вымочить, их в любом случае есть можно, — мечтательно закатила глаза спутница. — На сковородку их мелко-мелко покрошить, маслицем оливковым залить и лучку добавить, золотистого, как купол Софии в Стамбуле. А мякоть у них белая, шипящая…
— Ты чего, даже готовить умеешь, мисс Самый Главный Менеджер?
— И не один раз этим занималась, между прочим, — с гордостью ответила девушка. — И рыбу готовила, и мясо, и картошку чистить умею…
— Ну, здесь это неактуально, — утешил ее ведун. — Зато я брусничных стеблей немного надрал. Сейчас заварим, для запаха. Будет вместо бульонного кубика.
— Дурак ты, Олежка, и не лечишься. В кубиках хотя бы костная вытяжка есть и усилитель вкуса. А что в твоей бруснике?
— Витамины, — не моргнув глазом, ответил Олег. — Ученые говорят, что витамины в еде — самое главное. Вот мы самым главным и подкрепимся.
— По-твоему, это остроумно?
— Ну, если тебе так хреново, можно забить одну из лошадок. Нажремся от пуза прямо сейчас и без всякого риска.
— Дурак ты, Олежка, и не лечишься, — повторилась Роксалана и вздохнула. — Думаешь, я смогу хоть кусочек съесть, если буду знать, что он… что это моя чалая была или вон тот серый? Лучше давай твой суп брусничный выпью. И чего я у твоей наяды на поводу пошла? Надо было хоть попробовать не один, а сразу несколько грибов.
— Как хочешь, — пожал плечами Середин и подбросил в огонь несколько веток.
Если девочка брезговала конским мясом — значит, была еще не так голодна, как казалось. Резать лошадей ему тоже совсем не хотелось, а голод… Дней четыре-пять потерпеть можно, это он по собственному опыту знал. А там… Пять дней — большой срок. Авось дичь какая попадется. Или те же самые грибы. Или деревенька с мирными жителями. Или еще что переменится. Там будет видно.
За новый день они одолели всего километров пятнадцать, а то и меньше. Олег и не заметил, как ущелье исчезло, растворившись среди густого, нехоженого бора. Иногда в просветах между деревьями далеко-далеко справа и слева можно было различить плотно стоящие полуовальные холмы, поросшие, словно густыми волосами, зеленым хвойным лесом, но горами назвать это было нельзя. Так, возвышенности.
— Тоже мне, Урал называется, — недовольно бурчал себе под нос Олег, пробиваясь от одного поваленного дерева к другому. — Горный хребет на полконтинента.
Снега здесь было немного — чуть выше колена. Но под его искрящейся гладью скрывались трухлявые и не очень стволы, переплетенные ветки кустарников, острые, как бритва, листья осоки, почему-то совершенно не померзшей за долгую зиму. Копыта по таким бревнам то и дело соскальзывали, один раз заводной скакун свалился, запутавшись в стеблях какой-то стелющейся гадости, похожей листьями на огурцы, а раскрытыми плодами — на конские каштаны. Решив не рисковать, ведун спешился и повел лошадей в поводу, рубя мечом вмерзшие в землю ветви и переплетенные стебли. Утешало только то, что местами заросли расступались, открывая взорам широкие, обрамленные камышами поляны. Или, проще говоря, — замерзшие озера и болота.
— Хорошо, до тепла успели, — радовался ведун. — Через пару недель тут будет совершенно непролазная топь.
На границе одной из таких полянок он и остановился на ночлег. Голодные скакуны с готовностью принялись ощипывать торчащие над сугробами толстые коричневые листья рогоза и высокую осоку. Олег же, уставший так, словно тащил весь караван у себя на горбу, рухнул рядом с охапкой валежника, как только огонь начал разгораться возле высокого, темного от плесени пня. Плесень блестела изморозью, но почему-то все равно оставалась черной, как открытый космос. Ведун даже ненадолго заснул, сомлев в тепле костра, и очнулся от убийственного запаха самой настоящей мясной похлебки, сваренной на большой мозговой кости и протомленной хорошенько в жаркой русской печи.
— Что это? — Он поднялся, тряхнул головой, отполз к пню и прислонился к нему спиной.
— Грибы.
— Здорово… — обрадовался было Олег и тут же осекся, увидев возле лошадей берегиню. Лесная наяда, как называла ее Роксалана, предупреждающе покачала головой и исчезла среди камышей. — Что, милая? Опять опята?
— Нормальные совершенно грибы, — повела плечом девушка. — Я несколько съела, и даже не пучит ни чуточки. И лошадям дала попробовать, кушают с удовольствием. А у них инстинкт, они ядовитого жрать не станут.
— Ага, как же, — кивнул Середин. — Твари милые, но безмозглые. Из человеческих рук даже мышьяк слопают и не моргнут. Они же домашние!
Возле скакунов опять появилась берегиня, повела рукой, отчего кони дружно заржали и шарахнулись к деревьям, моментально застряв в наметенных под лещиной сугробах.
— Не ешьте, — снова покачала головой хранительница лесного покоя, но воздействовать чем-то, кроме уговоров, на существ из плоти и крови она не могла.
— Я не буду этим травиться, — категорически мотнул головой ведун.
— Как хочешь, силой кормить не стану, — весело отмахнулась Роксалана. — Но имей в виду, что кроликов из твоих петель я выпустила, и других зверьков тоже, всех до единого. Так что или грибной суп, или суп из снега. Выбирай.
— Каких кроликов, каких зверьков?! — поднялся на ноги Середин. — Где ты их взяла?
— Из тех самых петель, что ты поставил, пока меня тут не было. Вон там, там и там, — указала она в сторону густых ольховых зарослей.
— Я ничего не ставил.
— Ага, как же! — хмыкнула спутница. — Что, я твои петли не узнаю? Волосяные, скрученные. Я их все порезала, а зверей отпустила, пока живы.
— Проклятье! — схватился за голову Олег. — Надо сматываться! Уходить немедля!
— Куда? Темнеет уже, Олежка. И суп вот-вот готов будет.
— Ты чего, не поняла, ненормальная?! Ты чужие ловушки разорила, чужие! Да охотник здешний, как все это увидит, нас просто в куски разорвет!
— А зачем он зверюшек бедных обижает? Природа — это наша породительница, и относиться к ней нужно с любовью, с уважением. А не потребительски. Вам бы только захапать, урвать, сожрать, срубить, увезти… Вроде, закипело уже. Так чего, точно не будешь? Тогда хоть соли дай!
Ведун сплюнул, сел обратно к пню и подтолкнул к девушке чересседельную сумку. Из всех сентенций, произнесенных довольной своим героизмом Роксаланой, он согласился только с одной: сниматься с лагеря было уже слишком поздно. Солнце ушло за далекие горы, и небо стремительно темнело. Теперь волей-неволей придется ждать утра.
— Ты каким богам молишься, милая леди? — окликнул он спутницу, которая жадно, с чавканьем пожирала суп.
— А тебе зачем?
— Хочу знать, по какому обычаю тебя утром хоронить.
— Ничего со мной не будет, Олежка, — облизала ложку Роксалана. — Вкусные, нормальные грибы. И лошадям не будет, они по паре кило точно умяли. Я думала, откажутся, а они мою поляну вычистили, как газонокосилки. Сморчка порченого не оставили. Так что все, твоей доли больше нет. Слишком долго думал. А я уже наелась, а я уже наелась…
И она весело заскакала вокруг костра, корча Середину кривые рожи:
— Моя-ля шуга-шуга, моя-ля вьюга-вьюга! Ну, что ты сидишь такой кислый?! Смотри, какой вечер славный! Смотри, какой снег! Смотри, какой огонь! Как тут здорово, Олежка! Ну, иди сюда, давай потанцуем. Моя-ля шуга-шуга, моя-ля вьюга-вьюга!
Она закружилась, раскинув руки и подставив лицо уже почти черному небу. Полюбоваться танцем Олегу не удалось — лошади, фыркая и мотая головами, внезапно сорвались с места и помчались через озерцо назад по проложенной утром тропе. К счастью, далеко они уйти не смогли — не поместившись бок о бок на узкой дорожке, застряли среди сугробов на другом берегу. Ускакал только серый мерин, но и тот вскоре вернулся, обнаружив, что остался один.
Спутав ноги скакунам, ведун оставил их возле камышей и отправился кипятить воду. У костра Роксалана, скинув трофейные меховые одежды, в одном только сари, подаренном мудрым Раджафом, прыгала через огонь. Причем во время прыжка она пыталась изобразить некое балетное па с разворотом на сто восемьдесят градусов и раз за разом кувыркалась спиной вперед в занесенный снегом рогоз.
— Оденься, простудишься, — посоветовал ей ведун.
Олег протер торбу от остатков грибного супа, но набить снегом снова не успел: спутница напрыгнула на него, повалив на землю:
— А разве ты меня не согреешь, Олежка? Разве не согреешь? — Она попрыгала на коленях у него на спине, потом кинулась в лес: — Лови меня, Олежка!
Проводив ее взглядом, ведун плотно набил кожаное ведерко, поставил его на угли растапливаться, порубил самые толстые ветки валежника, кинул рядом.
— Ку-ку! — выглянула Роксалана между елями и тут же исчезла, чтобы с хохотом промелькнуть через середину озерца: — Ку-ку!
Лошади смертно захрипели, начали скакать, биться друг о друга. Три скакуна свалились, брыкаясь возле зарослей лещины, два — порвали путы и рванулись куда-то в чащобу. Середин, отчаянно ругаясь, бросился следом. В этот раз лошади весьма удачно ломанулись через редколесье, по мелкому снегу — нагнал их ведун только через полчаса и повернул обратно. Кони громко ржали, мотали головой и то и дело пытались кинуться в сторону.
— Добрую женщину найди, — внезапно появилась справа берегиня, с легкостью шагая босыми ножками по пушистой изморози на поваленной сосне. Следов за наядой не оставалось. — Найди, а то она замерзнет.
— А самой слабо? — огрызнулся Олег.
— Найти могу, согреть — нет, — ответила берегиня, переступая излом ствола, и растворилась в воздухе.
— К костру подсесть ума не хватает?
Возле озера ведун опять спутал лошадям ноги, выдернул из огня торбу с кипящей водой, огляделся и, услышав очередное «ку-ку», пошел на звук.
Бегала Роксалана все ж таки хуже лошадей — уже через полчаса Середин, неся ее через плечо, вернулся к костру. Посадил спутницу возле огня, кинул ей на плечи тулуп, хлебнул горячей воды и отправился к скакунам, три из которых продолжали брыкаться в снегу. Олег распутал веревки, подождал, пока кони встанут, и едва стреножил одного — двое других рванули наутек, причем вместе с недавно возвращенными беглецами. Хорошо хоть, те скакали медленно и неуклюже, рывками переставляя связанные передние ноги.
— Ку-ку! — послышалось позади.
— Разорви меня клопами, — в бессилии схватился за голову Середин. Даже не оглядываясь, он понял, что директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу тоже чесанула куда-то во мрак. — Они все, что, мухоморами объелись?
После короткого колебания он все же развернулся и отправился ловить любительницу осенних опят. В конце концов, Роксалана ввязалась в войну между ним и братьями-колдунами не без его попустительства. Теперь, по совести и справедливости, он должен был вернуть ее к прежней жизни целой и невредимой… Если получится. А лошади, как бы ласковы, трудолюбивы и красивы они ни были, — это всего лишь скотина. Переломают ноги в ночи — пойдут на мясо, и вся проблема.
В этот раз Середин действовал более решительно. Выследив среди серых тощих осин Роксалану, он завернул девицу в тулуп и перепоясал поверх ремнями. Затем пошел по следам скакунов, взнуздал их и привязал к деревьям рядом с догорающим костром. К рассвету в лагере был наведен образцовый порядок: все стояли или лежали по своим местам, костер жарко полыхал от новой охапки дров, недопитая ведуном талая вода была отдана лошадям. Теперь можно было бы и отдохнуть — вот только на память тут же пришел рассказ спутницы об испорченных где-то поблизости ловушках. «Любой нормальный охотник за такую шутку захочет отомстить, — мрачно подумал Олег. — А поскольку заявление в милицию в нынешние века писать не принято, размеры мести могут оказаться самыми что ни на есть неожиданными».
— Эй, красотка, — распустил он ремни на Роксалане. — Ты как, проспалась, кукукать больше не хочется? Тогда вставай, пора манатки собирать.
— Ой, мамочка, как пить хочется, — застонала девушка, выползая из мехового свертка. — Чего это мы вчера нажрались?
— Ведьмин гриб сие прозывается, — прозвучал женский голос из тени за лещиной. — Смертные так нарекли.
— А, точно, — уселась спутница, с силой потерла виски. — Грибы мы вчера варили. Вкусные такие оказались. Так хорошо было… — Она завалилась набок и мгновенно засопела.
— Вставай, говорю, — тряхнул ее Олег. — В дорогу пора.
— Счас, счас, — вяло чавкнула себе под нос Роксалана. — Счас встану.
— Пошли, говорю!
— Ну, пай пы попать немного, — неразборчиво пробормотала девушка. — Те жалко?
— Вставай!!!
— Как-кой ты… — не открывая глаз, широко зевнула Роксалана. — На работу не надо, билеты не горят… Куда ты так спешишь?
— Вставай, зараза, пока гости не пришли!
— Гости… — Девушка дернула бровями. — Мартини докупить надобно, а то погреб пустой совсем. И это… Бьянки. Еще, папа, пожалуйста. Абсент. Абсента так хочется, даже…
— Тебе не абсент, тебе розги нужны!
— И грибы. Они маринованные, соленые… Суп грибной с абсентом, — с причмокиванием ответила девушка и потянула на себя подол тулупа.
Середин покачал головой, взялся за ворот и одним рывком вытряхнул девицу в сугроб с камышами:
— Подъем! Нужно ноги уносить, пока хозяин ловушек не появился. Здесь тебе не Европа. Здесь за воровство вешают без разговоров. Давай, бери себя в шаловливые ручки да коней седлай. Уходим!
— Угу… — Спутница уселась, тряхнула головой, отерла лицо снегом. — Да встаю, встаю, отстань.
— Что, похмелье мучает, пожирательница поганок?
— Ничего меня не мучает! Просто спать хочется.
— Про «спать» ты лучше молчи. Это я за вами всю ночь бегал, пока вы тут танцы с лошадьми устраивали. Все, подъем!
Однако прежде чем оседлать скакунов, их требовалось сначала поднять. В самом прямом смысле: из пяти коней стоя дремали на привязи только два мерина. Все прочие лежали на снегу, целеустремленно зарабатывая отек легких и переохлаждение. После окриков, понуканий и ударов прутом животные все же встали и даже послушно пошли к костру — но при этом покачивались, недовольно фыркали и хватали мягкими губами снег. Середин заподозрил, что пустить кого-либо рысью сегодня не получится никакими силами.
Пока он возился со скотиной, Роксалана успела снова завернуться в тулуп и уже сопела в две дырочки. Олег сломался и будить ее больше не стал. Сам оседлал и навьючил лошадей скромным скарбом, потом просто усадил девушку на серую кобылку, поднялся в седло чалого.
— Н-но, поехали… — Он пнул мерина пятками, тряхнул вожжами, и тот с грациозностью запряженного в арбу вола начал переставлять копыта в сторону соснового бора, на север.
Наверное, ведуну стоило вести караван в поводу, а самому прощупывать дорогу — но за ночь он устал до такой степени, что на время забыл даже про голод. К тому же, на скорости примерно в полтора километра в час падения он особо не боялся.
Разумеется, такими темпами за весь день они не одолели и десяти верст — хотя Середин, надеясь оторваться от неведомого охотника, погонял понурых скакунов до самой темноты. Авось, поленится человек в такую даль за хулиганами гнаться. В конце концов, тот потерял всего лишь несколько волосяных петель. Наверное…
В полусонном состоянии он набрал дров, развел огонь и устало рухнул на расстеленные одежды, проваливаясь в сон. Ему приснилась Урсула: милая, послушная и тихая рабыня, всегда выполняющая то, что приказано, и никогда не повышающая голос. Она сидела рядом, голубоглазая и обнаженная, гладила его по щеке и говорила:
— Ведьмин гриб сил больше отнимает, нежели дает. Пустым весельем смертного радует, к легкому счастью приучает. Раз поешь — снова и снова хочется. Не давай ей этот гриб собирать, за год до смерти высохнет. Она его опять нашла.
«У Урсулы глаза ведь разные, синий и зеленый», — внезапно вспомнил ведун и… проснулся.
В поставленной у огня торбе булькала вода. Лошади, невесть откуда набравшись сил, бегали друг за другом и брыкались, падали на спину и трясли тонкими ногами, покусывали друг друга за шею и круп. Роксалана вертелась, раскинув руки и почему-то не теряя равновесия, что-то напевала и время от времени даже прыгала через огонь, ловко продолжая кружение. Меховые одеяния были, естественно, скинуты, и только на ступнях оставались поршни, похожие на вывернутые шапки-ушанки.
Поколебавшись пару секунд, Олег зачерпнул пару гостей снега, кинул в кипяток, потом потрусил к скакунам: спутница никуда прятаться, вроде, не собиралась, а вот бегать по чащобе за одуревшими лошадьми ему больше не хотелось. Посему он торопливо взнуздал трех коней, пока они кувыркались, одного поймал уже между осинами, куда тот ломился с таким треском, словно пробивал бревенчатую стену. За последним пришлось-таки пробежаться. Метров сто. Потом прямо перед ведуном возникла темная фигура, и в голове взорвалась красочная петарда.

* * *

Когда Олег пришел в себя, его еще били. Пятеро мужиков, стоя широким полукругом и устало пыхтя, пинали ведуна ногами. Было совсем небольно: обувка на них была меховая, сам путник тоже оставался в трофейном налатнике.
— Вы чего, братки? — попытался встать Середин.
И зря: неизвестные зарычали, принялись пинать его усерднее. Иногда даже весьма ощутимо.
— Я тебе покажу, как капканы разорять, кулой безродный! Я тебя отучу чужое воровать… — визгливо выкрикнул один из неизвестных и ударил чем-то в плечо. Чем-то по-настоящему твердым и тяжелым. Теперь стало больно, ведун вскрикнул. От второго удара возникло ощущение, что спина чуть ниже лопаток проломилась до живота, третий пришелся в голову, и Олег снова провалился в блаженную темноту.

* * *

Очнулся ведун, когда его скинули с лошади, — Олег шмякнулся на что-то влажное, чавкающее, невольно застонал. Его опять попинали, но почти сразу попали по голове, и в третий раз сознание вернулось только в порубе — низком срубе, наполовину врытом в землю, с накатанным из толстых жердин потолком и таким же полом. Окон для пленника предусмотрено не было — свет попадал внутрь через многочисленные щели в верхней, выпирающей над землей части сруба. По стенам плелись белесые жилки изморози, под самым потолком тянулись частые балки с веревочными петлями. В первый миг ведун подумал — чтобы вздергивать пленников на дыбу, распинать, подвешивать. Потом сообразил, что для такого маленького узилища петель слишком много. И вешали на балках, скорее всего, не людей, а туши забитого скота или мешки с припасами.
— Зима позади, — пробормотал Олег, пытаясь встать. — Похоже, все уже подъели. Вот и воспользовались пустым погребом, чтобы воришку запереть. Интересно, чего им от меня надо?
В том, что повязали его за разорение чужих охотничьих ловушек, Олег не сомневался. За такую выходку в нынешние времена запросто могли и повесить. Могли просто избить. Однако и в первом, и во втором случае кара свершилась бы на месте, без проволочек. Зачем тратить силы на судопроизводство, на публичную казнь, если и так все ясно? Сажать преступников в тюрьму дураков нет — их ведь там кормить нужно. И охранять. И жилье для них особое делать. А пользы от зэка — никакой. В общем — глупость.
— И чего я тут тогда делаю? В рабство, что ли, продать хотят? В последний раз это кончилось очень плохо. Для моих хозяев. Проклятые ведьмины грибы. Если бы не они, фиг бы ко мне хоть один охотник смог подкрасться. Устал я за психованными лошадьми и девкой гоняться, расслабился. Ну, да ничего, будет и на нашей улице праздник… — Ведун не без труда поднялся, повернулся к освещенной стене, собрался было слизнуть изморозь, как вдруг понял, что это не влага. На древесине выкристаллизовалась селитра, «китайский снег». Основной компонент черного пороха, между прочим. Вот только ни пить, ни есть его было нельзя. Олег вздохнул, опустился обратно на жерди. — Эх, сюда бы еще и угля березового да серы немножко. Я бы такой «бум» устроил, за километр бы обходили.
Однако угля под рукой не оказалось. Имелись только покой и тишина.
— Ладно, раз ни попить, ни пожрать не получается, попытаюсь хоть отоспаться на первое время, — решил Середин и, полулежа устроившись в углу, закрыл глаза.
Почти сразу — словно тюремщики ждали за дверью этого момента — загрохотал засов. Вниз спустились двое упитанных, в возрасте, мужчин, с ног до головы облаченных в войлок: войлочные расшитые сапоги, свободные штаны из мягкого войлока, выцветшие войлочные распашные халаты, под которыми были видны короткие, чуть ниже пояса, жилетки, покрытые яркой вышивкой и опоясанные широкими ремнями. Головы венчали остроконечные войлочные же шапки, правда, отороченные по кругу густым песцовым мехом. Шеи обоих подпирал высокий ворот шелковых рубах, выпирающий из-под прочих одеяний. Смуглые морщинистые лица, тонкие китайские усики и бородки. Прямо братья-близнецы. На вид обоим было уже под пятьдесят, и с такими визитерами Олег без труда справился бы голыми руками — не будь они прочно связаны за спиной.
— Откель вы пришли, несчастный? — без предисловий спросил один из его пленителей. — Кто твоя женщина?
— Она ведьма? — перебивая товарища, поинтересовался второй. — Кто из богов стал ее покровителем?
— Коли поговорить хочется, — скривился Олег, — напоите сперва, накормите, руки развяжите.
Гость в синей жилетке откинул подол халата, снял с пояса плеть и несколько раз хлестнул Середина, норовя попасть по лицу. Спасая глаза, ведун отвернулся, но шею и щеку все равно обожгло болью.
— Теперь ты сыт? — спросил мужчина. — Отвечай! Она ведьма? Какому духу она приносит свои жертвы?
— Как вы догадались? — простонал Середин, лихорадочно соображая, что бы такого правдоподобного соврать, чтобы ему развязали руки.
— Она ходит в странных одеяниях, ест ведьмины грибы, говорит на неведомых наречьях, пляшет странные танцы и видит духов леса, — перечислил тот, что носил жилетку черного цвета. — Шаманка сказывает, что ее устами глаголят боги.
— Я тоже ношу такое сари, — тут же вспомнил Олег. — Оно под одеждой. Развяжите руки, я покажу.
Синежилеточный мужик тряхнул плетью, перехватил ее ближе к ремню, наклонился, раздвинул на Середине полы налатника и кивнул:
— Верно… Ты ее раб?
— Ее зовут Роксалана, служительница Маркетинга. Она дочь великого Менеджера, повелителя Роксойлделети. — В голову ничего не лезло, и ведун рассказал правду.
Гости переглянулись. Разумеется, половины слов они не поняли, но эпитеты «великого» и «повелителя» не могли не произвести на туземцев впечатления.
— Я ее верный слуга и хранитель, — продолжил ведун. — Дозвольте мне вернуться к своей госпоже, преклонить пред ней колени и продолжить свою службу…
«Хоть горшком называйте — только руки развяжите!» — добавил уже мысленно Олег.
— У нее ныне и без тебя слуг хватает, — недовольно буркнул синежилеточный. — Шаманка ни на шаг не отходит. Охрамира дурным воем отгоняет, нового идола в святилище обещает поставить. Вещает про посланницу великой праматери Суджер, голос Уманмее.
— Они не знают, как правильно ей служить! — мотнул головой Середин. — Я прошел с госпожой половину мира, только я достоин умасливать ее ноги и подносить ей кушанья!
Мужчины одинаковым жестом отмахнулись, повернулись к дверям.
— Если не дадите пожрать, я просто сдохну, — пообещал им в спину ведун. — Будете тогда советов у своей шаманки спрашивать.
— Нам не нужны советы рабов, — бросил через плечо один из посетителей, и дверь закрылась.

— Уроды, — вздохнул Середин. — Вот скопычусь, протухну здесь — будете знать. Хрен вам будет, а не погреб.
Спустя пару часов стало ясно, что угроза возымела действие. В поруб спустился широкоплечий туземец с загорелым до черноты лицом и большущей пастью, напоминающей трещину на перезрелом капустном кочане: торчащие во все стороны зубы и неровные, широкие, морщинистые губы. Одет он тоже был в войлок, но и халат, и шапку, и жилетку и даже голенища сапог оторачивал дорогой соболий мех. В одной руке тот держал деревянную миску, в другой — глиняную крынку.
— Давно бы так, — обрадовался ведун. — Развяжи мне руки. Перекушу, потом…
Договорить Олегу не дал сильный удар ногой по лицу:
— Заглохни, кулой! Ты крал добычу у меня, знаменитого Миргень-Шагара. Ты сдохнешь. Я порежу тебя на куски и разложу твое мясо по капканам. Лишь любопытство Джайло-Манапа и мудрого Радозора ныне отодвинуло твою участь. Но я могу пока взять твою руку или ногу, выродок. Говорить ты можешь и без ног. Помни об этом, кулой!
От второго удара Середин увернулся. Продолжать избиение его кормилец поленился и ушел, оставив наедине с щедрой порцией подкисшего и пересохшего, с вкраплениями плесени творога и налитой до краев в крынку водой.
Обед превратился в подобие циркового представления. Пытаясь удерживать зубами край кувшина и одновременно пить, Олег вылил себе за ворот половину воды. Творог со дна пришлось вылавливать языком. Хорошо хоть, не видел никто такого позорища. Расправившись с угощением, ведун раздавил телом крынку и попробовал перетереть путы об острые края осколков — но не тут-то было! Веревок он не видел и не чувствовал, руки еле двигались, глина крошилась. К тому же живот начало скручивать приступами острой рези. Похоже, после нескольких дней голодовки закинутая внутрь порция показалась желудку до обидного маленькой.
А потом про пленника забыли почти на двое суток.
Когда дверь открылась снова, Олег лежал на полу уже в полубеспамятстве, воспринимая окружающий мир через пелену отрешения, словно бредовый сон. Во рту пересохло, язык совсем не шевелился. Увидев над собой лицо с тонкими усиками, Середин усмехнулся. Он различал шевеление губ, догадывался, что у него опять пытаются что-то вызнать, но смысл слов совершенно не воспринимал.
«Так вам и надо, — скорее подумал, чем ответил он. — Сдохну, и ничего вы от меня не узнаете».
— Тебе было велено его кормить, Шагар! — рявкнул на капустнолицего охотника Джайло-Манап. — Или ты каимский колдун и умеешь возвращать мертвых?
— Он крал моих зверей! Он вор и кулой! Почему я должен содержать кулоя?
— Он слуга ведьмы! Кто еще скажет, чего она хочет от наших женщин? Или ты согласен жить с овцами? Он почти сдох, от него воняет! — пнул Олега ногой старик. — Сделай так, чтобы он смог говорить, или отправишься жить к своим зверям. Твое упрямство губит весь наш род!
Недовольно ругаясь, охотник ушел, но вскоре вернулся с новой крынкой, присел возле пленника, влил ему в рот примерно пол-литра молока, потом за шиворот выволок наружу, начал раздевать. Налатник, естественно, так просто не снимался — Миргень-Шагар без колебаний распорол тонкие ремешки, что стягивали локти, сдернул меховую куртку, распорол вдоль штанин и содрал шаровары. Потом омыл тело пленника: выплеснул на Середина три ведра холодной, как лед, колодезной воды. Эта встряска полностью вернула Олега в разум. Он закрутил головой, попытался приподняться на локтях — но руки не то что не подчинялись, ведун их вообще не ощущал. Видел, что лежат по сторонам, но не мог шелохнуть даже пальцем.
— Мальго, Петран, — подманил к себе двух босоногих мальчишек охотник. — Соломы у юрт соберите, в ледник киньте. Я сейчас этого бродягу домою, так чтобы было куда положить.
На Олега обрушилось еще ведро воды, после чего охотник кинул сверху налатник и сари и куда-то ушел.
Вокруг, в поселке, тем временем продолжалась размеренная спокойная жизнь. Судя по многочисленным юртам, это был род каких-то кочевников. Несколько срубов означали, что здесь, в тихой долине, находилась зимовка племени. Сюда пригоняли стада, когда зима покрывала снегом высокогорные пастбища и неудобья. Сюда возвращались люди, здесь заготавливали на зиму сено, выращивали зерно и овощи, здесь забивали лишнюю скотину, чтобы не кормить ее голодными месяцами, здесь наполняли мясом и зерном ледники, погреба, лабазы и схроны. А весной, когда начинали зеленеть травой окрестные земли, кочевья расходились в стороны, оставляя возле пашен и опустевших складов десяток-другой работников. И так — до новой зимы.
— Вставай, — пнул его в ухо вернувшийся охотник. — Назад иди.
Середин не шелохнулся. Миргень-Шагар, помявшись рядом, за волосы приподнял Олегу голову, просунул под спину веревку, потом продел под мышками, потянул. Руки пленника вздернулись вверх, веревка соскочила. Кочевник ругнулся, сделал петлю, накинул ее на ступни, поддернул и решительно поволок к порубу. Минутой спустя он уложил ведуна на охапке соломы, сваленной посреди узилища, присел, приподнял голову, поднес к губам край крынки, дал допить оставшееся в ней молоко.
— Спасибо, Мигрень, — наконец-то смог пробормотать Олег. — Какой ты заботливый. Из тебя выйдет хороший слуга.
Со знакомым шелестом из ножен выскользнул меч, клинок уперся ведуну в горло.
— Ты умеешь оживлять мертвых, Мигрень-Шагар? Я нужен вашему роду куда больше, чем он мне, — с усмешкой прошептал Середин и тут же вскрикнул от боли.
— Моему роду ты пригодишься и со сломанным носом, — сообщил охотник, пряча оружие. — У тебя длинный язык. Это хорошо. Но все остальное я могу отрезать.
Правда, после такого оскорбительного намека утром нового дня охотник уже не появился, прислав вместо себя паренька лет десяти. За ночь руки только-только обрели подвижность, и крынку с молоком ведун еле удержал: не поднимал ее перед ртом, когда пил, а откидывался назад, иначе наверняка бы уронил.
— Это все вода, — утерев губы, сказал он. — Нормальной-то еды принесешь? А то после питья только сильнее жрать охота.
Мальчонка молча отобрал крынку и ушел из поруба.
Олег пожал плечами, прошел вдоль стены. Поднял и опустил руки, потряс, снова поднял и попытался удержать над головой — но уже через секунду они упали и повисли, как плети. Вроде, и есть — а вроде, их и нет. «Надо разрабатывать. Иначе такими навсегда останутся».
Ведун остановился возле плошки, в которой когда-то лежал творог, подумал, потом решительно поднял, тщательно отер соломой, повернулся к стене и начал осторожно, по чуть-чуть, соскребать ногтями «китайский снег».
Ворон всегда учил, что половина колдовской силы — в мудрости чародея, а другая — в его суме. И главное занятие мага — собирательство. На каждом привале, во время отдыха, при пешем переходе пальцы колдуна ощипывают соцветия и макушки растений, подбирают перья и сброшенные змеями шкуры, волчьи следы, лягушачьи кости, могильную землю, клочья линялой шерсти. Все то, что после варки, сушки, смешивания или выпаривания становится настоящим зельем. Иногда приворотным, иногда дарующим силу и здоровье, а порою — несущим сон или саму смерть. Разве можно одарить девицу красотой, не имея лунной воды? Или овладеть чужой волей — не имея под рукой аккуратно собранного следа? Как наслать хорошую порчу, если не на дым и не на перо? Как управиться с богами и бесами, коли нечем начертать кровавую пентаграмму?
Селитра в известные Олегу зелья не входила. Но отчего бы и не собрать, если есть время? Подсушить, с углем перемешать, в котомочке припрятать… А там уж как придется.
Старейшины рода заявились, когда он успел очистить две стены. Встали в дверях, демонстративно распахнув халаты и положив ладони на рукояти мечей. Увы, хотя руки уже и слушались пленника, но сила в бицепсы и трицепсы пока еще не вернулась. Иначе ведун обязательно показал бы гостям несколько неприятных фокусов.
— Откуда вы пришли, кулой? — сурово спросил тот, что носил синюю жилетку. — Что за боги даруют вам столь чудные законы? И что за люди не стыдятся их чтить?
— Меня зовут Олегом, уважаемый Джайло-Манап, — прижал ладонь к груди Середин и чуть склонил голову. Выждал небольшую паузу. Его не поправили, и ведун понял, что с именем собеседника угадал. — Я с радостью отвечу на ваши вопросы. Но что смущает вас в моей мудрой и прозорливой госпоже?
— Все, несчастный, все! — отпустив меч, решительно рубанул ладонью воздух Радозор. — Она призывает наших жен отринуть мужей, а наших дочерей — не внимать словам отцов! Она призывает молиться Уманмее и выбросить из святилища старых идолов. Она требует не пускать мужчин в родные юрты.
Джайло-Манап вскинул руку, и его спутник тут же оборвал горячие речи, поклонился, отступил назад.
— Отвечай! — кратко потребовал глава здешнего рода.
— Мы пришли из далеких западных краев, мудрейший, — начал неспешно рассказывать Середин, по ходу дела облекая в слова странные для здешнего мира понятия. — Наши народы поклоняются великому гендерному равенству. Наши боги учат, что женщины ничем не отличаются от мужчин, а потому не должны никак отличаться в своих правах и обязанностях.
Гости переглянулись, и Радозор недоуменно поинтересовался:
— Разве ваши боги никогда не видели мужчин и женщин? Они не ведают, в чем различия меж нами и ними?
— Наши страны очень богаты, а мужчины изнежены. Они не способны доказать, что сильнее, умнее и выносливее. Наши страны давно живут в покое, и женщин не нужно ни от кого защищать. Наши народы столь ленивы, что перестали рождать детей. Если никому не нужны дети, зачем различать женщин и мужчин?
— И где ж находится столь прекрасная страна? — У Джайло-Манапа хищно раздулись ноздри.
— На западе, на самом краю земли, — повторил Середин. — К сожалению, между вами и нашей страной обитает много диких народов, не признающих великого гендерного равенства. Через их угодья трудно пробраться мирным прохожим. Если бы не милость богов к моей всевидящей госпоже, мы бы погибли много, много раз.
— Жаль… что не все почитают ваших богов, — искренне погрустнел старейшина.
— Вы готовы склониться перед их величием? — приподнял брови Олег.
Джайло-Манап резко рванул меч из ножен, вскинул острие клинка к самому кадыку пленника:
— Ты ее раб, несчастный. Ты знаешь свою госпожу. Сможешь ли ты увести ее отсюда?
— Если меня будут держать в порубе, то вряд ли.
— Ты получишь свободу, жалкий кулой. Свободу и двух быстрых лошадей. Себе и посланнице богов. Но если твоя хозяйка останется здесь… Смерть твоя будет долгой и мучительной. Очень долгой. Миргень-Шагар каждый день придумывает, что еще можно сотворить с тобой, воришка, когда тебя вернут к нему в руки.
— И куда я должен ее увезти? — улыбнулся ведун.
— Куда? — прищурился Джайло-Манап, оглянулся на своего спутника. — Вниз по реке, за двумя излучинами, начинается ущелье Черных Глаз. Там, возле скалы Бельчай находится стойбище рода Чентаев. Пусть Роксалана расскажет им про ваших мудрых богов. Может статься, они поддадутся на ее ядовитые посулы.
— Ты слишком умен для раба, кулой, — внезапно произнес мудрый Радозор и пригладил тонкие усики. — Слишком хитер и сообразителен.
— Ни в коем случае, — покачал головой ведун. — Я не понимаю, например, зачем вам моя помощь, если проповедницу можно просто стукнуть по голове и продать в гарем правителю Каима? Неужели мужчины не справятся с недовольством глупых баб?
— Мы же не можем насиловать своих жен, словно невольниц, кулой! Не можем пороть их и привязывать на веревку! — мотнул головой Джайло-Манап. — Да и кто станет варить похлебку, доить скот, сбивать масло, собирать хворост, следить за детьми, коли связывать женщин в юртах и опасаться их бегства? Жена не может быть рабыней. Воистину ты стал проклятьем этой зимы, гнусный кулой! Убить пророчицу — значит вызвать гнев богов. Слушать же ее речи — значит убить себя и весь наш род.
— Не послал ли тебя кто-то к нашим кочевьям со злым умыслом? — с подозрением спросил Радозор.
— Сами приволокли, — напомнил Олег. — Ладно, я уведу пророчицу. Пошли к ней.
— К ней не пускают мужчин, раб, — аж передернуло старейшину. — Но каждое полнолуние мы приносим жертву владыке ночи, всесильному Мардуку. Пророчица будет там танцевать. Она каждую ночь танцует пред Ургой, а Урга обязательно придет в святилище. Ты увидишь хозяйку и позовешь с собой. Или останешься с Миргень-Шагаром. Ты понял меня, кулой?
— Когда это будет?
— Через два дня, — едва не ткнул пальцами ему в глаза старейшина. — Постарайся не умереть до этого срока, несчастный.

Ужин у костра

На само жертвоприношение пленника никто не позвал. Либо старейшина решил, что недостоин раб присутствовать на священнодействии, либо просто забыл в праздничных хлопотах. Посему бой барабанов, вой труб, песни, мычание быков Олег слушал, сидя в углу своей деревянной тюрьмы. Потом на улице стало заметно тише — хотя временами и раздавались отдельные выкрики, а один раз ведун явственно услышал звон мечей. Наконец в дверь что-то бухнуло, она отворилась нараспашку — вниз заглянул Миргень-Шагар в ярко-красном халате и такой же шапке, захлопал уродливой пастью:
— Вылазь, кулой, старейшины ждут. Давай быстрее! Шевели окорочками. — От охотника за версту несло кислым самопальным пивом. Видать, веселье шло полным ходом, и именно сейчас где-то неподалеку хмельные туземцы опустошали бочонки с брагой. — Да топай же!
Прихватив пленника за шкирку, Миргень-Шагар заспешил между юртами, свернул направо, метров сто отмерил по тропе меж стройных сосен и начал подниматься по извилистой дорожке среди скал. Минуты три — и они оказались на обширной скальной площадке довольно высоко над поселком. Здесь полыхало сразу пять костров, над тремя из которых запекались мясистые туши то ли кабанов, то ли еще кого такого же размера. Ближе к обрыву столпились мужчины. Они гудели, словно рой шершней, рыгали и по очереди опрокидывали в себя вместительные деревянные ковши. Женщины собрались у горного склона. Вели они себя куда тише, но бочонки и ковши имелись и на их стороне. Если это было жертвоприношение, то здесь же где-то стояли и идолы. Их Середин, к сожалению, не разглядел. В нос ему ударил аромат жареного мяса — и желудок прыгнул вверх, застряв где-то под горлом. Почти неделя без еды, после чего его кормили одним молоком, дала о себе знать. Голод заставил сердце биться часто-часто, словно от приступа всепоглощающей любви, глаза не могли оторваться от прочных бронзовых вертелов, слух воспринимал только шкворчание сала, равномерно капающего на угли.
— Проклятье, — сглотнул Олег. — Лучше бы меня удавили сразу.
Он даже не заметил, как охотник, толкнув его к старейшинам, отошел к мужской компании.
— Куда ты таращишься, раб? — тряхнул его за плечо Джайло-Манап. — Вон твоя хозяйка, забирай!
Оказывается, увлеченный мясом, он не обратил внимания на танцующую возле дальнего, пустого костра Роксалану, на уставившихся друг на друга шаманов в черных волчьих малахаях, войлочных чапанах до колен, расшитых красными, синими и зелеными картинками из человечков, квадратиков и треугольничков, с огромным количеством амулетов из зубов, косточек, волосяных кисточек, камушков и раковин, с совершенно одинаковыми посохами и бубнами в руках.
С трудом отвлекшись от покрытой коричневатой корочкой, влажно поблескивающей в свете углей, глубоко пропеченной туши, Середин помахал девушке рукой:
— Роксалана! Иди сюда! Тебе не холодно в тонком сари? Вот, возьми налатник.
— Олежка? — Она улыбнулась, переставляя змейкой ноги и выставив в стороны ладошки, пошла к нему.
— Женщины рожают детей! Женщины растят их в домах рода! Женщины ткут ковры, хранят очаги, зашивают стены, варят похлебки и квасят кумыс! Посему женщинам надлежит владеть имуществом рода, Охрамир! Такова воля богов, и не тебе спорить с их мудростью! — Один из шаманов, оказывается, говорил дребезжащим и сухим женским голосом. — Мужья лишь заходят туда на время и снова уходят к стадам или в походы! Посему и володеть им надлежит лишь седлом и мечом своим!
— Не по обычаю это людскому, Урга! — гудел басом второй шаман. — Не так нам предками завещано жить. Муж к себе жену приводит. Его стадами, трудами, отвагою и юрта, и пища, и самое жена в дом его приходит. Не быть богам женским выше человеческих! Не володеть бабам добром мужним!
— Олежечка, как давно тебя не было… — Роксалана протянула к нему руки, провела пальцами по щекам, резко прижалась, положив голову ведуну на грудь. — Давай споем с тобой вместе? Ты же любишь петь. Давай попробуем: Москва-Москва… Слезам не верит… Кто захочет, тот проверит…
Спор шаманов утих. После недолгого молчания Урга спросила:
— Кто сие есть, пророчица?
— Это Олег, — нежно ответила Роксалана. — Он уже месяц таскает меня по свету от приключения к приключению, от колдуна к колдуну, от беды к беде, от пытки к пытке… Он половой шовинист и садист…
Девушка отступила, отдернула руки, попятилась еще дальше:
— Он убийца и злодей, люди! Он морил меня голодом, он бил меня и насиловал, он бросал меня в пропасть и стрелял из ружья. — Она закрыла лицо руками и сорвалась на визг: — Он хочет снова утащить меня с собой! Не хочу в пропасть! Не хочу собаками! Убейте его, убейте, убейте!
— Ты чего, Ро…
— Убейте! Скорее, скорее! Или он убьет всех, всех, всех! — Она кинулась бежать, упала возле дальнего костра и забилась в припадке среди закопченных камней.
— Ничего себе, козья рожа… — пробормотал вконец опешивший ведун и двинулся за спутницей.
— Стой, куда! — истерично завопила шаманка. — Держите его, он душегуб! Он враг богов и их гласа!
— Только без нервов! — развернувшись, вскинул перед собой руки Олег. — Девочка немножко не в себе. Мы разберемся сами.
— Джайло! Охрамир! — Шаманка затрясла посохом над головой. — Пророчица узнала его! Он враг ее! Он враг богов и нашего рода! Это Котхоз-Кутуй! Убейте его, убейте!
— Кто ты такой, проклятый кулой? — схватился за рукоять меча старейшина. — Ты так ни разу и не назвал своего имени! Ты скрываешь его.
Джайло-Манап осторожно подступал спереди. Справа, перехватив посох посередине, подкрадывался Охрамир, остальная толпа здешних батыров застыла слева. Сути происходящего они пока не понимали — прослушали, видать, пока бражку делили.
— А меня нельзя убивать, — передернул плечами Середин. — У меня на левой ноге охранная татуировка. Вот, смотрите…
Правую ногу он отставил назад, чуть сместил туда же вес тела, наклонился, ткнул пальцем себе в голень.
— Какая еще охра… — Джайло-Манап подступил, тоже наклонился… И тут же получил удар ногой в челюсть: размашистый и сильный. Старейшина не просто отлетел назад — его подбросило немного вверх, и он грохнулся на спину прямо перед Олегом.
— Я же предупреждал, — ведун вытянул у него из ножен меч, — на ноге у меня охранное заклятие.
Он покачал клинком, пытаясь смотреть сразу во все стороны. Но на площадке святилища никто не двигался, словно остолбенев от неожиданности. Легкими шагами Середин отступил к ближайшему костру, левой рукой ухватился за костяшку, правой одним быстрым вращательным движением отсек окорок от туши и тут же жадно вцепился в него зубами. Мясо было сочным и горячим, почти несоленым, но тем не менее — сказочно вкусным. Он откусил раз, другой, третий, когда вдруг от мужской толпы отделились несколько парней и с грозным воем кинулись в атаку.
Первый оказался совсем мальчишкой, щуплым и безусым. Правда, меч в его руках все равно был серьезным боевым оружием. Недоросль попытался уколоть его с разбега — Олег отвел клинок в сторону своим, резко ткнул костяшкой в лицо и тут же с размаху ударил сосунка ногой в пах. Откусив еще кусок, вскинул меч горизонтально вверх, одновременно делая шаг вправо вперед, отвел рубящий удар, что должен был располосовать голову, и тут же вытолкнул правую руку вперед — оголовьем рукояти в висок. Вполне взрослый мужик грохнулся поверх скрюченного мальчишки, а Середин отскочил назад. Еще секунда, и его сбил бы с ног похожий на разлапистый дуб могучий кочевник. Тот затормозил и, гукнув, взмахнул мечом над головой:
— Сейчас ты умрешь, жалкий червяк!
Олег не ответил: он торопливо прожевывал очередной кусок. Откинулся, пропуская над собой тяжело шелестящий клинок, отпрыгнул, уходя от нового удара, пригнулся, откусил еще мяса, резко вскинул оружие, парируя выпад, и крутанулся вдоль правой руки богатыря, приближаясь к нему. Окорок с размаху врезался в лицо кочевника, а ведун поднырнул вниз-влево, скользящим режущим ударом распарывая верзиле бедро. Кочевник, вскрикнув, упал на колено. Ведун отступил подальше от его меча, поднес окорок ко рту и… щелкнул в воздухе зубами: от сильного удара все мясо слетело с кости.
— Вот ведь невезуха… — Он отбросил кость, подошел к другой туше, отсек себе новый окорок, с удовольствием оторвал зубами огромный кусок, которого обычно хватило бы на полноценный ужин.
В святилище тем временем наступила пауза. Первая волна добровольцев корчилась на камнях, новая еще не успела собраться. Олег сумел довольно плотно набить животик, прежде чем услышал знакомый голос:
— Не мешайте! Я сам убью этого кулоя!
— Мигрень-Шагар? — улыбнулся бывшему тюремщику Середин. — Разве ты умеешь еще что-то, кроме как подносить рабам молоко и мыть им ноги?
— Подлая тварь! Жалкий вор!
Выдернув меч, охотник кинулся в атаку, пытаясь с ходу попасть клинком в основание шеи. Ведун перехватил его в перекрестье меча и изрядно погрызенного окорока, повернулся, пропуская мимо себя, и добавил хорошего пинка, направляя прямо в костер. Пламя встретило гостя взрывом искр, треском и шипением. Охотник с воем выскочил назад, зашипел от боли и злости:
— Ты умрешь, гнусный кулой. И сам же станешь молить о смерти!
— Пока мне больше нравится жизнь, — подмигнул ему Олег и откусил еще немного мясца. — Бросал бы ты пить, Мигрень-Шагар, а то ведь ноги совсем не держат. Глядишь, и станешь просто Шагаром, без мигрени.
— На куски порежу!
Охотник сделал глубокий выпад. Середин отпрянул, но тут противник обратным движением попытался рассечь ему колено — ведун едва успел подставить клинок. Шаг вперед, удар в пах — Олег, оказавшийся в неудобной позе, опять еле-еле сумел отбиться, теперь окорочком, а меч кочевника уже летел в голову. Пришлось падать. Ведун откинулся назад, выпрямился — и очень вовремя, чтобы отбить сразу три стремительных удара, обрушившихся, казалось, одновременно и со всех сторон.
Теперь Середин уже остро жалел, что не убил охотника сразу, пока тот еще не протрезвел после посещения костра. Миргень-Шагар оказался чертовски ловким и умелым бойцом. Олег с ужасом заподозрил, что, может быть — даже более умелым, чем он сам. Скорее всего, ведун оставался жив до сих пор только потому, что кочевник хотел его не просто убить, а сперва покалечить, чтобы потом вдосталь насладиться мучениями беззащитной жертвы.
— Проклятье! — Олег еле успел откачнуться, и кончик вражеского клинка распорол налатник на груди. Целься враг в шею — ничто бы не спасло. Но тот явно метился всего лишь в ключицу. Оставить без руки и взять тепленьким. — Проклятье…
Умирать в чужих землях и в чужом времени совсем не хотелось.
— Рано стонешь, кулой, — довольно осклабился охотник. — Плакать будешь потом.
— Злой ты, Мигрень, — фыркнул Олег и, уходя от очередного удара, прикрылся окороком. Клинок кочевника срубил его наискось и едва не пропорол ведуну ногу. Середин развернулся, рубанул охотника поперек шеи. Тот, естественно, успел закрыться — но ведун, вместо того, чтобы отступить, сделал шаг вперед, оказавшись с тюремщиком лицом к лицу, глядя в синие глаза поверх скрещенных клинков. — Такие долго не живут. — И он резко вогнал в шею охотника им же заточенную костяшку.
Миргень-Шагар мгновенно забыл о поединке, выпучив глаза и схватившись за горло, а ведун, оставив в ране уже ненужную костяшку, расстегнул на кочевнике пояс, перекинул его себе через плечо и без особой спешки отправился вниз по тропе.
— Держи его!!!
Поняв, что в этот раз паузы не будет, Олег сорвался на бег, стремглав пронесся до поселка, свернул влево. «Помнится, старейшина говорил, что ниже по реке будет другое кочевье. Значит, где-то поблизости река, а к реке ведет нахоженная дорога. Вода-то нужна постоянно: готовить, мыться, полоскать, скотину поить. Да и рыбку половить — тоже. По льду можно бежать и ночью: на пни не наткнешься, в яму не провалишься. Следов не останется — наверняка, река вдоль и поперек возле поселка исхожена. Только бы от туземцев хоть ненадолго оторваться. Луна на небе, как прожектор. За версту все видать…»
Олег промчался мимо своей присыпанной землей тюрьмы, перескочил брошенные кем-то сани, выбрался на утоптанную дорогу, повернул влево, прочь от корежащих ночное небо горных отрогов, пробежал мимо сваленных высокой грудой жердей, миновал темный низкий шиповник с морщинистыми мелкими ягодами… Как вдруг:
— Иди сюда!
Он увидел в кустарнике просвет. За ним — обнаженную длинноволосую девушку. Рефлексы сработали быстрее разума, и он рыбкой нырнул прямо в живот берегини. Ветки за спиной сомкнулись, зашевелились, сплетаясь в непроходимую стену. Ведун перекатился на спину, перевел дух и приподнял голову, вслушиваясь в ночь.
— Держи его! Руби! Руби, хватай! Вон, вон он к Вороньему камню побежал! Сто-ой!!!
Топот погони миновал шиповник, скатываясь вниз по пологому склону. К реке.
Олег откинул голову и закрыл глаза. Оценил расклад сил. Если берегиня взяла его под защиту, то ни одна собака его не найдет и не догонит. Силы справиться с человеком у этой нежити, конечно, не хватит, но духи леса, лешие, травники, болотники, водяные, растения и зверье ее обычно слушаются. Спрячет — никакая сила не доберется. Так что про погоню можно забыть, ребятам не повезло. А что до него самого…
Он вогнал меч в ножны, растянул перед собой снятый с охотника ремень. Два ножа, два подсумка, небольшой кожаный мешочек. Классический поясной набор. Все, что нужно нормальному человеку для жизни. Даже не заглядывая, ведун знал, что найдет в мешочках и сумках: огниво, перемешанную с перцем соль, пару иголок, нитки, ремешки, немного растопки, пару амулетов, пару туесков с лекарственными зельями или едкими смесями для отпугивания хищников. Типа махорки с перцем, против которой самые злобные и натасканные псы пасуют. Тряхнешь горсть себе на след или прямо в морду зверя, коли совсем плохо придется — даже у тигра аппетит мгновенно пропадет. Ну, у Миргень-Шагара могли быть еще конские волосы, крючки, шила и петли для ловушек.
— Отлично. Теперь я в любой переделке не пропаду, — сделал вывод Середин. — Вот без штанов тоскливо. Но ничего, из сыромятины какой-нибудь потом сошью.
Вместо распоротых перед «помывкой» шаровар тюремщик ему так ничего и не выдал. Зато у ведуна оставался испорченный кровью и порезами налатник и тонкое сатиновое сари. Олег вытащил из-за пазухи тряпочный сверток с собранным в порубе «китайским снегом», переложил в одну из сумок, опоясался и решительно встал, намереваясь спуститься к реке и, обогнув погоню, двинуться куда подальше. К рассвету Середин хотел оказаться достаточно далеко, чтобы его не мог догнать ни один обитатель зимовья.
— На лошади было бы быстрее, да только где ее взять? — посетовал он себе под нос. — Табуны рядом с домом никто не выпасает. Если, конечно, не хочет по колено в навозе ходить. Благодарствую тебе, хозяйка леса. Жаль, отдариться нечем. Но помнить о добром поступке твоем я буду и при случае отблагодарю, как смогу.
Он низко поклонился кустарнику, а когда выпрямился — берегиня стояла прямо перед ним.
— Чур меня! — отпрянул от неожиданности ведун. — Ты откуда?
— Ты должен вернуться, смертный внук Сварога, — сообщила ему лесная наяда.
— Ну да, — усмехнулся Середин. — Чтобы меня на кусочки порезали? Там не меньше сотни рыл бражку пили. А за мной от силы треть погналась. Нет, милая, с такой толпой мне не управиться. Пусть живут.
— Ты должен вернуться и спасти добрую женщину.
— Это кого? Роксалану? — на всякий случай уточнил Олег. — Которая только что велела здешним папуасам меня прибить на месте? Вот уж фигушки, пусть сама теперь выкручивается, как хочет. Она ведь ныне пророчица! Вот туда ей и дорога. А я пошел.
— Она невинна! — Берегиня возникла в паре шагов перед молодым человеком. — Ее ведьминым грибом обкормили.
— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — прошел мимо хранительницы леса Середин. — Пусть считает, что мечта сбылась. Меня в ее мире больше не существует…

За те дни, что ведун провел в порубе, природа успела разительно перемениться. На земле больше не было снежного наста с редкими проталинами. Наоборот, это снег теперь прятался мелкими обмякшими кочками за стволы, в ямки между корнями. Тут и там расправлялась трава, на ветках набухали почки, стряхнули с себя иней и сосульки могучие сосны. Да и запах стал совсем другим. В воздухе перемешивались ароматы смолы и прелости, сдобренные полынной горечью. Желтый свет полной луны позволял уверенно обходить препятствия, перепрыгивать рытвины, подныривать под поваленные стволы. Время от времени Середин поглядывал на белую ленту реки, что просвечивала между деревьями, но выходить на открытое место не рисковал.
— Ночь и день завтрашний отшагаю, — прикинул он, — отосплюсь, а там можно и не таиться. Не станут же они из-за одного беглого раба дозоры во все стороны на день пути рассылать? Да и управлюсь я с маленьким дозором. А для больших разъездов в стойбище людей не наберется.
Разумеется, это означало еще не менее полутора суток без еды. Но после сегодняшнего ужина ведун был уверен, что вытерпит.
Вскоре после полудня берег пошел вниз, и спустя некоторое время Середин выбрался на край обширного болота. Солнце уже успело здесь хорошенько потрудиться, и вместо ровного ледового поля путник увидел перед собой черный торфяной ковер с десятками блестящих ледяных проплешин, окаймленных водой. Весна стремительно превращала вязи из удобных дорог в смертельные ловушки. С другой стороны — на теплой влажной земле тут и там желтели первые цветки вездесущих одуванчиков. Травки не самой вкусной — но вполне съедобной.
Вырубив мечом прочную слегу, Олег двинулся к зеленеющему впереди, в полукилометре, островку из сосен и высоких берез. Прощупывание топи перед каждым шагом отняло немало времени, но когда через полчаса беглец с облегчением растянулся среди ивовых кустов, он наконец-то ощутил себя в безопасности.
— Сюда погоня точно не сунется, — сладко потянулся ведун. — Так что можно и передохнуть.
Полчаса у него ушло на обустройство лежака из лапника, еще столько же — на сбор сухого валежника. Вытряхнув из поясного мешочка горсть наконечников для стрел, Олег нашинковал в него салат из одуванчиков, заморил червячка, потом там же вскипятил воды и вытянулся на подстилке, закинув руки за голову:
— Ну что? Жизнь, вроде, налаживается.
— А добрая женщина по твоей вине томится в неволе.
Едва не подпрыгнув от внезапности, Олег сел, подтянул поближе меч.
— Это Роксалана добрая женщина? — Он сплюнул прилипший к зубу кусочек одуванчика. — Эта зараза, которая приказала меня убить, которая переломала мои и чужие капканы, которая нажралась поганок и ухайдакала меня так, что я погони не заметил? В гробу я видел таких доброжелательниц!
— Ты должен ее спасти.
— А она уже спасена, берегиня. — Середин зевнул и снова вытянулся на подстилке. — Ее ценят и уважают, ее считают пророчицей, гласом богов. Внедряют в массы ее учение об этом… Э-э-э… Ну, когда женщина получает право таскать шпалы, а мужики — рожать детей. А, вспомнил. О гендерном равенстве.
— Шаманка кормит ее одним только ведьминым грибом и заставляет прыгать в огонь.
— Насколько я помню, она занималась тем же самым безо всякого принуждения.
— Но от этого гриба она умрет еще до новой весны! Его нельзя есть так много! Его вообще нельзя есть!
— Слушай, наяда, — передернул плечами Середин. — Тебе не зябко в такую погоду голышом шастать? На тебя смотреть холодно!
— Мне казалось, смертным нравится видеть меня именно такой, — пожала плечами хранительница леса, обошла вокруг костра… И внезапно оказалась почти на голову выше, темно-каштановые волосы собрались на затылке, тело скрылось под плотным парчовым платьем, возраст на вид увеличился лет до тридцати. — Так лучше, смертный?
— Солиднее, — признал Олег.
— Теперь ты спасешь Роксалану из неволи?
— Далась она тебе, берегиня! Чего ты о ней так печешься?
— У нее доброе сердце, смертный. Впервые за многие, многие века я увидела человека, который не хватал все, до чего мог дотянуться, а оберегал это. Она предпочла страдать от недоедания сама, но не тронула ни единой живой души. Спасла тех, что попались в силки и капканы. Мучилась голодом, но отказалась причинять боль другим.
— Мучился я, — поправил ведун. — А она как раз лопала от пуза. Сказать, что именно?
— Это все ведьмин гриб. Он одурманивает разум и насылает дурное веселие.
— Ну да, конечно, — кивнул Середин. — Во всем виноват наркотик. А те, что пьют или колются — это белые и пушистые ангелы. Несчастные жертвы. Даже когда кого-то режут или калечат.
— Она же не убила тебя, смертный!
— У нее просто не получилось. — Он зевнул и закрыл глаза. — Она сделала свой выбор. Все! Теперь каждый за себя.
Поутру ведун растопил себе еще немного воды, остатками залил угли и двинулся дальше — через болото к новому островку, потом еще к одному и через три часа вышел на сухой каменистый берег. Ориентируясь по солнцу, он направился на север, перевалил холмы, увенчанные острыми скальными уступами, начал спускаться через удивительно чистый сосновый лес — ни валежника, ни сухостоя, ни ломаных деревьев. Неожиданно краем глаза он ощутил движение, повернул голову… На камушке сидел бородатый пузатый малыш полуметрового роста, лохматый, в кожаном костюмчике, и ковырялся в сапоге с широкими отворотами. Ведун замер, поняв, что видит лешего — а эти шутники так просто никому на глаза не показываются.
— Чего вытаращился? — недовольно буркнул тот, не поворачивая головы. — Шишка под пятку попала.
Малыш снова натянул сапог, притопнул, встал, повел плечом. Лохматые волосы оказались серым мхом, ноги — кривыми корневищами, а сам леший — обычным еловым пнем. Олег свернул, подошел ближе. Тронул мох рукой. Пень как пень.
— Привиделось, что ли?
По уму, этой нежити не мешало бы оставить небольшой подарок, подношение — но Середин ныне был гол как сокол, а потому просто пожелал пню доброго лета и двинулся дальше, вниз по склону, пока не услышал громкое ржание. Ведун замедлил шаг, начал красться вперед уже не открыто, а прячась за деревьями, и вскоре увидел небольшой, на сотню голов, табун, ощипывающий молодую травку на открытом солнцу южном склоне.
— Южный… — уже вслух недоуменно повторил он. — Солнце напротив, освещен до самой подошвы. А шел я на север… Так какого лешего?
Над ухом кто-то громко хихикнул. Ведун оглянулся, никого не заметил и стал спускаться дальше. Уже через минуту он разглядел дальше, вниз по ущелью, десятка три юрт и несколько низких срубов, присыпанных землей. На северном склоне, на высоте метров пятидесяти, над поселком возвышалась площадка с отвесными скальными краями. Там тоже стояла юрта, больше похожая на индейский вигвам, над ней вился слабый дымок. На самом краю Середин разглядел каменную бабу: плечи, голова, зеленый венок на шее. Другие истуканы, скорее всего, стояли дальше.
— Вот проклятье… Я что, ходил по кругу?
— Ты должен ее освободить, — тихо сообщила ему женщина в парчовом платье и опустила веточку, чтобы святилище стало лучше видно. — Сейчас она спит, но шаманка уже варит для нее грибы. Она насушила их много, очень много. Хватит, чтобы убить Роксалану еще до первого снега.
— Какая заботливая! Интересно, наяда, а почему здешние кочевники решили, что эта глупая наркоманка пророчица?
— Когда она говорила, смертный, к ней слетались птицы и бабочки. Когда она останавливалась, у ног ее вырастала трава и распускались цветы. Да еще этот ведьмин гриб… Он делает человека странным.
— Птицы? Бабочки? Цветы? — усмехнулся Олег. — Интересно, откуда у нее взялись такие таланты?
— Я видела, как смертные бьют тебя. Слышала, что они желают убить тебя, замучить. Я испугалась за добрую женщину и послала к ней птиц. Смертные увидели ее, увидели птиц, удивились ее речам и решили, что она — один из духов леса.
— За нее ты, значит, испугалась? — неприятно кольнуло Середина. — А меня зарежут — так это ничего?
— Никто не вечен, человек. Каждому начертано подойти к концу. Кто-то умирает, кто-то благодаря этому продолжает жить, кто-то рождается, чтобы занять место умершего. Зачем мешать неизбежному? Таковы законы мироздания.
— Что же ты Роксалану спасаешь?
— Она необычная женщина, смертный. Ее душа возвышенна и жертвенна. Она должна жить. Она не такая, как ты, ее нужно беречь.
— Вот и береги, — прикусил губу ведун. — А у меня дела.
Он развернулся и быстрым шагом начал подниматься обратно в гору. Спустя полчаса по уже знакомой седловине ведун перевалил гребень усыпанного валунами взгорка, стал спускаться с другой стороны — и вдруг заметил высоко на сосне, на нижней ветке, бородатого малыша, беспечно помахивающего ножками в коротких ботфортах. Олег наклонился, подобрал шишку, а когда выпрямился — в кроне было уже пусто. На месте лешего сияло ослепительное солнце. То есть — било своими лучами прямо в лицо.
Ведун остановился, сплюнул, развернулся, двинулся назад — и вскоре по глазам опять ударили яркие лучи. Олег покачал головой, перевалил гребень еще раз — и уселся на валуне, подставив лицо солнцу.
«Чтобы снять морок, — припомнилось ему, — нужна сброшенная змеиная кожа, перо и цветы зверобоя. Кожу и перо я еще, может, найду. Но где сейчас взять зверобой? Да и поможет ли это против лешего. Ворон вроде ничего про них такого не сказывал. Только то, что пугают иногда да по кругу водят, если обидишь или не так чего в лесу сделаешь. Нет, вроде не ставят они морока, свои хитрости используют. Откупиться от них можно… Да только нечем».
— Здесь хорошее место, смертный. Во все стороны далеко видать.
Услышав рядом женский голос, Середин ничуть не удивился и даже головы не повернул.
— Там же больше ста воинов, берегиня, — вздохнул он. — Стража, опытные охотники. Неужто они свое стойбище надежно защитить не смогут? Где посты стоят, я не знаю. Попадусь, как кур в ощип. Заметят, тревогу поднимут. Пророчицу они, конечно, не любят… Но чужаков у себя в доме наверняка любят еще меньше.
— Я все продумала, смертный. Птицы соберут пустырник и сон-траву и перед закатом бросят их в котлы здешних людей. Смертные поедят перед сном и уснут крепко-крепко. Ты убьешь их всех, заберешь добрую женщину и уведешь по реке.
— Убить всех? — Тут уж Олег повернулся к наяде всем телом. — Почему?
— Они плохие люди. Они держат у себя добрую женщину и заставляют ее есть ведьмин гриб.
— Роксалана себя жертвой, как я заметил, не считает.
— Перед закатом ее опять отравят, и ночью она станет танцевать и давать пророчества. Увидев тебя, она может закричать и поднять тревогу. Сон-трава убаюкивает всех по-разному. Многие могут проснуться. Они плохие люди и попытаются тебе помешать. Утром они погонятся за тобой и поймают. Они попытаются тебя убить, а Роксалану снова станут кормить грибами.
— Я понял, — кивнул Середин. — Если вечером я проберусь в юрты и вырежу всех плохих людей — мужчин, женщин и детей, — добро победит зло и восторжествует справедливость. Правильно?
— Да, — согласилась нежить, почему-то не заметив сарказма. А ведь считается духом-покровителем, упырь лесной!
— Может, резать пока не станем? — предложил Олег. — Может, вы с лешим просто погоню закружите, заморочите, чтобы со следа сбилась?
— Когда добрая женщина закричит, поднимется тревога, — напомнила берегиня.
— Я постараюсь тихонечко, — улыбнулся ведун. — Согласись, народу на стойбище очень много. Пока всех перережешь… Долго, муторно.
— Хорошо, — снизошла берегиня, — можешь не резать. Я проведу тебя через густую чащу. Там искать не станут.
— Спасибо, прекрасная наяда, — низко поклонился Середин. — Только имей в виду, ни пустырника, ни сон-травы у меня нет. Не успел запастись. Как у тебя с припасами?
— Трава? — Дама поправила прическу, чуть поддернула подол, спустилась немного по склону. — Пожалуй, она будет расти здесь.
— Секундочку, — встрепенулся Олег. — А-а… морковку ты вырастить можешь?
Леди в парчовом платье улыбнулась кончиками губ, указала пальцем — и прямо у ног ведуна в земле стремительно набухли рыжие пимпочки с резными темно-зелеными хвостиками. Он дернул сразу две — в руках оказались сочные морковины толщиной в три пальца и в пол-локтя длиной.
— Здорово! — Он выдернул нож, быстро счистил грязь вместе с кожуркой, с осторожностью вкусил волшебный плод.
Морковка оказалась сахарной, как переспелая груша, сочной, как молодой огурец, и хрусткой, как свежая капуста.
«Просто сказка, — покачал головой Олег и запоздало подумал: — Дыню нужно было просить. Пока столько моркови сжую — челюсть отвалится».
Меж тем лесная наяда продолжала дирижировать над освещенной ласковым весенним солнцем поляной. Словно на ускоренной видеосъемке, ровной полосой из земли поднялась тонкая сочная зелень, набухла, потемнела, выставив под лучи разрезные листья. Удовлетворившись результатом, берегиня сложила руки и вытянула трубочкой губы. Уже через несколько секунд на ветви ближних рябин начали усаживаться мелкие лесные пичуги. Через минуту деревца склонились под тяжестью сотен птиц, а шелест крыльев слился в густой равномерный шум. Взмах — разносортная стая сорвалась с места, спикировала на зеленую полянку, пронеслась над самыми растениями. Каждый клювик отхватил от травы по крохотному кусочку, чтобы тут же унести его вниз по ущелью, и новорожденная «грядка» почти мгновенно превратилась во все тот же голый кусок земли. Разве только покрытый ежиком коротеньких жестких стеблей.
— В этот час злые смертные всегда варят пищу, дабы насытиться перед сном, — сообщила нежить. — Когда солнце сядет, все они будут крепко-крепко спать.
— Тогда и у меня есть немного времени. — Олег снял налатник и бросил его поверх ощипанных под корень стебельков. Расстегнул пояс, растянулся под солнцем.
— Отдохни, гость мой, закрой глаза. — Возникнув рядом, женщина погладила его по голове, провела ладонью по телу, породив волну тепла. — Тебе будет здесь хорошо…
Берегини испокон веков умели создавать ощущение уюта и безопасности для каждого, кто попадал в их владения. Руки нежити, совсем недавно предлагавшей убить сотни невинных людей, несли покой и отдохновение. Середин провалился в сон мгновенно, как в пропасть, поплыл по мягким ласковым волнам, напитался нежностью и безмятежностью. И когда он два часа спустя открыл глаза, то ощутил себя отдохнувшим так, словно целую неделю валялся на перине возле теплой деревенской печи.
— Пора, — только и произнесла берегиня.
— Тогда я пошел, — кивнул ведун, опоясался и бодрой трусцой побежал вниз по склону.
Солнце успело уйти за горные кряжи, но его лучи еще подсвечивали небо зловеще-красным цветом. С востока же начинала вскарабкиваться на небосвод пока еще бледная луна. Воздух стал заметно прохладнее, но брать с собой налатник Олег не стал. Лишняя одежда — лишняя тяжесть. Только движения стеснять будет.
Он миновал заросли рябины, пробежал с полкилометра между соснами, обогнул россыпь крупных валунов, перемахнул тонкий ручеек, опять помчался между редкими соснами. Вниз — это вам не в гору забираться. Только ноги успевай переставлять. Впереди показался густой ивняк, за которым открывался широкий, до самых северных отрогов, луг. Здесь лениво выщипывали молодую травку лошади, рядом с ними паслись два десятка овец. Табунщики отдыхали на самом краю, возле слабо тлеющего костра. Ведун повернул к ним. Как можно тише просочился меж низких ив к очагу, бесшумно вытянул меч, поднялся возле пастухов…
Старания были напрасны: трое кочевников безмятежно спали, развалившись вокруг котелка с остатками густого кулеша. От соблазна подкрепиться ведун устоял, но от другого не смог: он подобрал холодный уголек, наскоро нарисовал самому молодому из табунщиков усы и бородку, пожилому — большие круги вокруг глаз, третьему просто поставил на лоб три крестика, после чего забрал у старших пастухов седла, отошел на луг и принялся ловить лошадей. Двух скакунов посимпатичнее он оседлал, еще пару просто взнуздал, дабы увести в качестве заводных, после чего поднялся в стремя и широкой рысью помчался в сторону стойбища.
Коновязь имелась только перед одной юртой — восьмистенной,[76] крытой нарядной, вышитой кошмой и выделанной кожей. Здесь ведун и остановился — оставлять незнакомых лошадей без привязи он опасался. После короткого колебания, он откинул полог и заглянул в походный дом.
В центре юрты, в выложенном камнями очаге еще тлели крупные красные угли. Слева, прямо на полу, на коврах, посапывали бок о бок несколько малышей и одна женщина, накрытые общей овчиной. Судя по размеру — сшитой из доброго десятка шкур. Справа храпели всего трое крупных дядек, каждый на своей постели, если можно так назвать волчьи шкуры в качестве одеяла и непонятные скрутки вместо подушек. В одном из кочевников Середин узнал Джайло-Манапа. Старейшина спал беспокойно, метался на толстом пушистом ковре, стонал и поминутно взмахивал руками. Видать, чувствовал, что на стойбище творится неладное — но одолеть чары сон-травы никак не мог.
Обогнув спящих, ведун поднял с сундука у стены синий вышитый халат, встряхнул. Одеяние показалось ему красивым и удобным. К тому же, под халатом были приготовлены мягкие штаны, жилетка, а рядом стояла пара сапог. Хмыкнув, Олег быстро оделся. Сапоги показались слишком тугими — но войлок не резина, растянется. Жилетка наоборот — слишком свободной. Но никто не мешал запахнуть ее и халат поплотнее.
Совесть Олега не мучила ни секунды. Ведь кочевники отобрали у него пять лошадей, пять мечей и столько же поясных наборов. Он забирал четырех скакунов, один меч и еще немного мелочей. Вполне честная сделка. Пожалуй даже, туземцы оставались в наваре. Чего стесняться?
Ведун прошел по юрте, подобрал чересседельную сумку, сунул в нее пару мешочков с зерном, куль с сушеным мясом, связку вяленой рыбы и покинул гостеприимное жилище. Припасы он навьючил на одного из заводных коней, и только собрался идти дальше, как в стоящей через дорогу юрте дернулся полог, и на улицу, покачиваясь, выбрел обнаженный добрый молодец с Олега ростом и столь же широкий в плечах. Он пристроился к кустику крапивы и… только тут заметил незнакомца в одеяниях старейшины стойбища.
— Привет! — помахал ему рукой ведун и подошел ближе. — Ты чего, не ужинал, что ли?
— Нет, не до того мне ныне, уважаемый… — прищурился молодец. — Ты кто?
— Да я свой. Вот смотри…
Олег вскинул вверх левую руку и, когда кочевник проводил ее взглядом, с силой ударил его ногой в пах. Бедолага охнул, складываясь пополам, Середин дернул меч и со всего замаха ударил его по основанию черепа. Естественно, плашмя. Русские воины никогда не убивают безоружных — и рука сама повернула клинок. Молодец завалился головой в крапиву, а ведун, поколебавшись, скользнул под еще покачивающийся полог.
Этот походный домик имел всего пять стен и очаг, в котором прыгали языки пламени. На правой, мужской половине, под белой овчиной почивала круглолицая девица лет двадцати на вид, с поразительно белыми руками, вытянутыми над головой. При появлении незнакомца она округлила глаза и открыла рот — но Середин успел приложить палец к губам:
— Тихо, красавица. Молчи и отвернись, и ничего не случится.
Хозяйка юрты не отвернулась — но, по крайней мере, не подняла крик. Пройдя вдоль стены на левой половине, Середин быстро подобрал то, что нужно: долгополую полотняную рубаху, пару сапожек, шаровары, халат, похожую на пилотку шапку. Прибрал бы и еще что-нибудь, да обворовывать человека прямо на его глазах было неудобно. Нехорошо как-то. К тому же, где-то совсем рядом вдруг расплакался ребенок, неожиданным криком ударив по нервам. Олег попятился, выскочил наружу, пихнул одежду в подсумки, отвязал лошадей и повел за собой — наверх, к святилищу.
На скалистой площадке горели два костра, меж которыми, напевая, кружилась Роксалана. Рядом негромко постукивала в бубен одетая в старые коровьи шкуры шаманка.
Вигвамов здесь оказалось два. Они стояли друг против друга по разные стороны святилища, разгороженные добрым десятком грубо вытесанных каменных идолов. Даже странно, что в первый раз ведун не заметил этих истуканов. Видимо, запеченные туши глаза застили.
Оставив коней перед святилищем, Олег вытянул меч, прокрался к шаманке и аккуратно стукнул ее по затылку. Бубен умолк.
— Олежка-а! — раскинув руки, радостно побежала к Середину девушка.
— А-а!!! — грозно взвыв, кинулся к нему же из левого вигвама шаман в волчьих шкурах.
— Ежкин кот! — Олег отпрыгнул, уходя от удара посохом, увернулся от следующего, сделал выпад, но шаман попятился, не подпуская его на ближнюю дистанцию, опять взмахнул своим оружием. Послышался громкий шлепок. Шаман охнул, округлив глаза — ведун, пользуясь заминкой, скользнул вдоль палки и кольнул его в живот. Крутанулся…
«Пророчица» лежала с кровоподтеком на половину лица и блаженной улыбкой на губах. Со рта срывались слабые облачка пара — значит, жива.
— А может, так оно и лучше, — решил Олег, поднял Роксалану на руки, отнес к лошадям, перекинул через холку, сам поскорее поднялся в седло и двинулся с горы.
От стойбища далеко разносился детский плач — глотки драли уже не меньше полудесятка младенцев. В промежутках слышались тревожные голоса. Все как всегда: из сотен людей нашлись десять-пятнадцать, кто не стал ужинать, на кого отвар подействовал слабо или кто слишком быстро избавился от дурманящего воздействия. Теперь они метались по селению и пытались понять, что происходит. Дабы не вызвать слишком раннюю погоню, к юртам Олег сворачивать не стал. Ушел вправо, к пастбищам, за угасшим костром табунщиков направился к склону и верхом меньше чем за час перевалил гребень поросшего сосновым бором холма.
Еще до полуночи он добрался до болота и натянул поводья перед неподвижной фигурой в черной монашеской рясе, подпоясанной тонкой пеньковой веревочкой. Глубоко надвинутый капюшон полностью скрывал лицо — если оно вообще было у этого существа.
— Это ты? — недовольно спросил болотник.
— Думаю, что да, — кивнул Середин.
— Туда скачи, — посох указал на темнеющий у самого горизонта остров.
Несколько мгновений ведун колебался. Каждому известно, что болотник именно так людей и губит — прикидываясь путником и указывая дорогу в непролазные бездонные топи. Однако на этот раз прямо у Олега на глазах рыхлый мох, усыпанный клюквенными веточками, вдруг вспучился пологим валиком, словно сжатый с боков, уплотнился, в стороны покатилась выдавленная из пор вода.
— Эх, где наша не пропадала, — решился Середин и ткнул пятками скакуна: — Пошел!
На рысях он промчался через вязи всего за полчаса и вскоре спешился на пологом взгорке, заросшем черничником и вереском. И все это — под кронами могучих сосен. Расседлав лошадей, он бросил толстые войлочные потники на траву, положил на них Роксалану, прикрыл нарядным женским халатом. Сам вытянулся рядом и закрыл глаза. Почти сразу над ухом раздался оглушительный треск. Олег вскочил, выдернул из ножен меч — и понял, что наступило утро.
— Это ты, Олежка? — приподняла голову девушка. — А где Урга?
— Кто это такая?
— Тетка местная. Очень забавная. Научила меня будущее предсказывать. Она мне в бубен играла, а я танцевала. С ней очень здорово.
— Здорово у костра под бубен плясать? — хмыкнул Середин. — Не думал, что ты так соскучилась по дискотекам. Ладно, ты полежи, а я осмотрюсь. Вроде как стрелял кто-то…
— Из ружья? — встрепенулась Роксалана. — Я тоже слышала. Мы вернулись, да? Мы опять в двадцать первом веке? Я с тобой!
— Как хочешь. Только оденься, — указал ведун на женские вещи. — Не май-месяц на улице.
— Отвернись, — подняв перед собой и встряхнув рубашку, скомандовала девушка. — Кстати, а где Урга?
— Вроде шуршит что-то?
Олег направился на звук, пролез через заросли орешника, раздвинул колючие свечи можжевельника. Впереди между соснами что-то мелькало. Он пробрался еще на несколько шагов дальше и наконец-то понял, что случилось: по реке катился ледоход. Полюбовавшись несколько минут на размеренное, но неудержимое движение, Середин прошел вниз по течению и через две сотни метров остановился на узком мыску, тонущем в воде аккурат между рекой и болотом. Из болота в русло впадал ручеек всего в пару метров шириной. Никакого ледохода на нем, разумеется, не начиналось, но вдоль обоих торфяных берегов тянулось по талой полоске в два локтя.
— Вот, трах-тибидох… — сплюнул Середин. Жизненный опыт подсказывал ему, что намного безопаснее попытаться упрыгать на тот берег реки по льдинам, нежели переправляться через болотную протоку. При ширине с воробьиный шаг она запросто может ошарашить глубиной в два десятка метров и разваливающимися в пальцах берегами, на которые способна выбраться только водомерка в погожий жаркий день. — Кажется, мы крепко засели в этом уютном безопасном месте. И хорошо бы, чтоб грядущее половодье не превратило его в узкий куриный насест. Интересно, а куда Роксалана пропала? Давно должна была нагнать…
Как оказалось, девушка уже опять благополучно спала, одетая в ласкающий глаз туземный костюм: синий с вышивкой мягкий войлок халата, чуть более светлые шаровары, плотно стянутые вокруг сапожек, шапочка с высоким белым пером. Тревожить спутницу ведун не стал. Прикрыл своим халатом, чтобы не мерзла, а сам отправился исследовать остров. Владения оказались не особо велики — сотня метров в ширину, четыре в длину, примерно три в высоту. Из живности здесь имелось неведомое количество крыс и невидимые охотники на оных. Во всяком случае, ведун наткнулся на свежие остатки чьей-то трапезы: потроха и голый хвост. Пользуясь случаем, ведун вымочил в крысиной желчи кусок обломанной тут же коры и любовно припрятал в поясную сумку: пригодится, коли от нежити загораживаться придется. Или, наоборот, ее вызывать.
По дороге назад он набрал охапку хвороста и валежника, развел под стеной одного из крупных валунов огонь, вскипятил воды, заварил кашу. Растолкал девушку:
— Ау, Роксалана! С добрым утром! Есть будешь?
— Урга, это ты? — зевнула она так широко, словно собралась вывихнуть челюсть. — Дай грибов пожевать, а то глаза совершенно слипаются.
— Грибов не будет, — сообщил Середин, — будет крупка с мясом. Вставай.
— Ой, Олежка? — Открыв глаза, она снова зевнула. — Ты тоже здесь? Тебя нашла Урга?
— Это я ее нашел, — поправил ведун. — Вставай, есть будем.
— У меня руки не шевелятся, Олежка, — застонала спутница. — И болит все. У тебя парочки опят не найдется? Хотя бы сушеных?
— Они тебе еще не обрыдли, деточка? Садись, крупы пшеничной с мясом попробуй. Забыла, небось, когда последний раз ела нормально.
— Спать как хочется, Олежка, просто мрак, — опять зевнула она. — У тебя же должны быть грибы. Хоть немного. Неужели ты совсем ни одного не сорвал?
— Мне только поганок в сумках не хватает! Ешь же ты наконец, а то остынет!
— Как спать хочется…

Роксалана так в этот день и не поела, свалившись обратно на потники. Как не стала есть ни на второй день, ни на третий. Она спала с утра до вечера и с вечера до утра, лишь изредка принималась звать Ургу и молить Олега об опятах. Но ведун не мог угостить ее отравой, даже если бы захотел. На острове грибов не росло вообще — ни плохих, ни хороших. Имелись едва развернувшиеся папоротники, пушистые хвощи да заячья капуста, по берегам произрастали осока и рогоз. Правда, рогоз Олег выщипал почти весь, добывая вкусную, чуть сладковатую сердцевину.
Утром четвертого дня, осоловело хлопая глазами, Роксалана соизволила откушать приправленной салом ячменной каши, после чего снова отвалилась спать. Однако Середин решил, что это уже прогресс и первый шаг к выздоровлению.
— Она жива, смертный? — Лесная наяда, по обыкновению, здороваться не стала.
— Как медведь в берлоге, — ответил Олег. — Я уж решил, что ты про нас забыла, берегиня.
— Нет, смертный, — покачала головой женщина с безупречной прической и в темно-бордовом парчовом платье. — Я решила, что обязательно спасу ту, которая ценит жизнь лесных зверей выше своей собственной. Собирайся, скоро половодье. Вам пора уходить.
— Ты научишь меня ходить по воде?
— Плавать, — лаконично поправила нежить. — Готовься, спускайся к берегу. У тебя мало времени.
— Ладно, — не стал разводить лишние разговоры ведун. — Жди.
В опытных руках седлание лошадей не занимает много времени. Узда — в зубы, потник и седло — на спину, сумки — через холку. Вот только Роксалане просыпаться никак не хотелось, и Олег, кое-как запихнув девушку в седло, ремнем стянул ей ступни под брюхом скакуна — чтобы не свалилась.
— Я готов, берегиня, — спустился он к берегу, ведя в поводу снаряженных лошадей.
— Жди, — кивнула нежить и испарилась, скользнув темным облаком в сторону стремнины.
Снова она явилась минут через десять, с независимым видом спускаясь вниз по течению на обширной льдине, в которую вмерзли две скрещенные лесины. Берегиня не совершала никаких действий и даже смотрела куда-то в сторону, но льдина тем не менее подплыла к острову и ткнулась в камни, смяв молодую осоку. Олег, не дожидаясь приглашения, быстро завел скакунов на ледяной плотик, и течение понесло его дальше вниз по реке.
— Интересно, этот ручеек впадает в Волгу или в Урал? — поинтересовался Середин. — До Казани мы доплывем? Ах да, ее ж еще не построили. А до Булгара?
Никто не ответил. Наяда исчезла.
— Вы удивительно общительны, леди, — вздохнул Олег.
Река текла по темной границе между бескрайними болотами, уже проснувшимися, успевшими окраситься цветами и прикрыться зеленым моховым ковром и скалистыми обрывами, на которых лишь изредка встречались чахлые сосенки и березки, чудом уцепившиеся за какие-то невидимые щели. Однако часа через три скалы осели почти до уровня воды, болото, наоборот, отошло, уступив место травяному ковру, из которого местами торчали камни и тонкие деревца. Еще через час берега окончательно подровнялись: одинаково крутые, одинаково заросшие нехоженым сосновым бором, одинаково темные и мшистые. Льдина такого зрелища не выдержала и стала многозначительно потрескивать. Белый пузырчатый лед, что обрамлял более тонкую лесину, начал откалываться мелкими кусочками и отплывать в сторонку от импровизированного парома.
— Мы так не договаривались, — забеспокоился Олег. Он опустился на краю на колени и стал торопливо подгребать ладонями.
Его стараниями ледяной плотик приблизился к берегу и вскоре на хорошей скорости вылетел на каменистый мысок, выпиравший почти до середины русла. Послышался нежный хрустальный звон — и лошади все вдруг ухнулись в воду почти до самой холки. Середину было проще всего: сидевший на краю, он провалился всего по колено и сразу выскочил на сушу, стал ловить перепуганных лошадей за поводья. Веселее же всех досталось Роксалане: она проснулась по пояс в ледяной воде и теперь отчаянно вопила, ничего не понимая, дергалась в стороны, лупила по воде руками, однако не могла ни соскользнуть с лошади, ни хоть как-то ею управлять. Прошло не меньше трех минут, прежде чем она разобралась в происходящем и перешла на человеческий язык:
— Ты чего, идиот?! Что ты со мной сделал? Ты какого черта связал мне ноги?
— Так получилось, милая. — Пряча улыбку, Олег поймал повод ее скакуна и повел выше на берег. — Неужели ты проснулась, красавица?
— Ты дурак, да? Иди, сам по шею макнись! Костер разводи, чего таращишься.
Этот день стал первым, когда Роксалана не нудила просьбами о грибах и когда она не свалилась в беспробудном сне еще до сумерек. Наоборот, она долго лежала на спине, глядя в звездное небо, а потом вдруг изрекла:
— Как здесь все-таки хорошо, Олежка. Ради такого отдыха никаких денег не жалко.
Середин благоразумно промолчал, подозревая, что у нее все еще остались некоторые нелады с головой.
Утром девушка помогла ему собраться: убрала потники, оседлала коней. Правда, в седло они так и не поднялись: в нехоженой чащобе ветки висели слишком низко. При каждом шаге приходилось выбирать, куда ставить ногу, чтобы не вывернуть ее на камне и не провалиться в трухлявое бревно. Однако Роксалана не роптала. Шла следом, ведя на длинной привязи пару скакунов, отмахивалась сорванной веткой от первых, пока еще ленивых, полусонных комаров. В общем, стала совсем нормальным человеком. Даже лучше, чем была раньше. А вот дорога оказалась настоящим мучением: по километру в час, не более. Олег даже начал подумывать о банальном плоте: срубить сосну, связать плот в четыре бревна да покатиться вниз по течению. Раз в пять быстрее получится! Но при этом пришлось бы бросить на произвол судьбы несчастных коней, а трудолюбивую скотинку было жалко.
Неожиданно непролазный бурелом оборвался, они оказались на широком песчаном пляже, от края до края изрытом тысячами копыт.
— Водопой, — сообразил ведун. — Изрядные стада, однако, тут пасутся. Явно не пара лосей изредка заглядывает.
— Дно какое чистое, — согласно кивнула девушка. — Летом тут загорать просто сказочно. Лучше, чем в Марь-дель-Плата.
— Может быть, чтобы ноги не ломать, попытаемся вдоль по тропе пройти? Она наверняка на открытые луга выведет. Пойдем по ним на север. Думаю, там дальше еще выходы к реке будут.
— Подержи коня, я вон с того камня помыться попробую, чтобы сапоги не мочить.
— Повезет — поселок какой найдем. Попытаемся лошадей на лодку сменять. А если места дикие, то просто отпустим их и плот срубим. Тут, на лугах, уже не пропадут.
— Вот черт, все волосы спутались! И расчесать нечем. Так ты коней подержишь?
— Да-да, конечно…
Лошади фыркали и тянулись к воде, но поить их Олег не торопился. После питья скакунам положен обед и отдых, а ведун не был уверен, что есть смысл останавливаться на дневку.
— Ах ты сволочь! — прервала его размышления звонкая пощечина. — Как ты мог так поступить, скотина?!
И прежде чем Середин успел отреагировать, он схлопотал еще одну оплеуху.
— Ты чего, с ума сбрендила? — Ведун отпустил скакунов и попытался поймать девицу за руки.
— А это, это что? — тыкнула себе в щеку Роксалана. — Откуда этот синяк?! Откуда? Ты меня бил, ты меня бил, сволочь!
— Когда, ненормальная?
— Откуда синяк? Думаешь, я ничего не помню?
— А что ты помнишь?
— Все помню!
— Что?!
— Ну, помню, как мы через перевал шли, — несколько понизила тон спутница.
— Дальше?
— Долину помню…
— А Ургу? Бубен, костры, коровья шкура, ай-люли, ай-люли… — Олег затряс руками и закружился, слегка притоптывая. — Про пророчества помнишь?
— Точно! Помню! — потерла лоб девушка. — Помню, хорошо так было… Я им говорила, чтобы мужиков на три буквы посылали, если те начинают права качать. Типа, начал требовать, чтобы сапоги снимала или ноги мыла, — к телу на хрен не допускать. А полезет силой, так просто уйти. Свалить там в лес или к маме. И детей им не рожать, если хамят. В общем, равноправие, или пусть вообще без женщин живут.
— Совсем сбрендила, малышка? Какое равноправие? Сутками в седле стада с пастбища на пастбище перегонять и овец стричь с рассвета до заката?
— Ты считаешь, женщина хуже мужчины управится с ножницами?!
— Нет, женщина лучше, — моментально пошел на попятный ведун, поняв, что коснулся опасной темы. — Ты говорила, тебя научили пророчествовать?
— Еще как! Урга учила. Она настоящая ведьма, не то что ты.
— Ну да, конечно, — хмыкнул Середин. — Куда нам, грешным. Может, предскажешь, что нас ждет?
— Запросто. — Роксалана закрыла глаза, запрокинула голову, подставила ладони солнцу. Начала вращаться, тихонько подвывая.
— Ну, и что?
— Мы придем в селение… Там много юрт… Ну вот, все вижу. Мы будем сидеть на коврах в сытости и полном кайфе, нас будут ублажать, как заморских принцесс. А потому… А потому… Нет, не потому. Просто я буду дочерью подгорного князя! Вот.
— Ну-ну. А дочерью луны ты не станешь?
— Сам дурак, — небрежно парировала Роксалана. — Я, между прочим, и так дочь подгорного князя!
— Это как?
— А чем, ты думаешь, мой папа занимается? Так вот, не считая всякой ерунды, он еще и нефть добывает. Наша фирма то есть. Так что он самый настоящий хозяин земных недр. Или того, что под землей, под горой. Самый настоящий подгорный князь. Что, съел? — И она показала ему лиловый, обложенный белой сыпью язык.
— Вот проклятье! — спохватился ведун, но было поздно. Забытые за спором скакуны уже опустили свои морды к воде. — Ну вот, вопрос решен. Теперь никуда не денешься. На опоенных конях скакать нельзя. Насосутся — отведем их на лужок, пусть поедят немного. А там видно будет.
Ближайшая поляна оказалась всего метрах в пятидесяти от реки. Трава здесь стояла если не по колено, то все равно довольно высокая. Олег спутал скакунам ноги, занялся костром, и вскоре они со спутницей растянулись на попонах по сторонам от огня.
— Ты представляешь, Олежка, — продолжала копаться в своих воспоминаниях девушка, — они продают своих дочерей за выкуп. Они заставляют женщин себя мыть. Считают для мужчины оскорбительным дотронуться до грязной посуды. Все праздники проводят только мужчины, а женщины должны в это время оставаться в юртах! Представляешь? Естественно, я объяснила, что всякое имущество они зарабатывают вместе с мужьями. И для благополучия детей это добро нужно считать женским. Ведь детей рожаем именно мы, правда?
Олег тоже вспомнил о своем пребывании на злополучном стойбище, открыл сумку, нашел туесок с селитрой, аккуратно рассыпал его на обрывок сари — пусть подсохнет на солнце. Ковырнул из костра продолговатый уголек, оставшийся от ивовой ветки, немного выждал, пока тот остынет, и, раскрошив между пальцами, высыпал поверх «китайского снега». Сюда не мешало было бы добавить и серы, но единственным доступным ему сейчас источником этого минерала было ухо. А там оно с салом и кремнием. Хорошо хоть, долю элемента в составе можно снижать вплоть до двух-трех процентов.
— Ты меня слышишь, пижон?!
— Слышу, слышу, — кивнул Середин. — Вот только, помнится, когда меня позвали на жертвоприношение в честь полнолуния, тетки там хлестали брагу наравне с мужиками.
— Да, да, точно! — обрадовалась девушка. — Это тогда первый раз удалось… — И тут она осеклась. — Подожди, это там тогда… Я тебя… О господи! Олеженька, милый, извини! Сама не знаю, что там на меня нашло. Я тебе так обрадовалась, помню, так хорошо мне было. А потом чего-то вспомнилось, как мы через снег шли, и как у Аркаима на крюк меня вешали… И ведь правда вешали! А ты и пальцем не пошевелил, чтобы меня спасти! Ты бесчувственный чурбан! Ты эгоист и самовлюбленный тип! Да-да, отверни морду! Не нравится, когда правду в лицо говорят? Глаза колет? Как я тебя терплю столько времени, просто сама себе поражаюсь. У тебя, кстати, вода закипает. Посоли ее и можешь бросать крупу.
Поначалу Олег собирался пообедать и двигаться дальше через луга. Но после еды его одолела лень. Он подумал, что после долгого дня пастухи наверняка пригонят ближайшие стада на водопой, и прямо здесь можно будет узнать про окрестные селения, здешние нравы и обычаи, про возможность поторговать. Увы, до самой темноты никто на берегу так и не появился. Путникам пришлось дожидаться утра, собираться и скакать неспешной рысью по утоптанной дороге, пробитой сквозь изумрудно-зеленую траву. Пастбища казались девственными, ни разу не тронутыми, но уже перед полуднем Олег и Роксалана миновали отару овец минимум в две тысячи голов. Сторожили тонкорунных бяшек пятеро пастухов. Один, заметив незнакомцев, подъехал ближе, но в полусотне метров отвернул и галопом помчался обратно.
— Хоть бы словом перемолвился, — прикрыв глаза от солнца, проводил его взглядом ведун. — Ты смотри, он не к своим, он куда-то к лесу скачет. Там горы. Значит, мы опять в долине.
— А ты где думал оказаться? В море?
— На равнине, деточка, на равнине, — вздохнул Олег. — Интересно, куда мы успели добраться? Где-нибудь в окрестностях Уфы бродим или еще до Белой не добрались?
— Карту с собой взять ума не хватило?
— Хватило, Роксалана, хватило. Карту Швейцарии. Если ты помнишь, мы ехали именно туда.
Дорога начала поворачивать вправо. Медленно и осторожно, как железнодорожные пути. Только через час путники поняли, что, обогнув темный лесок в низине, из которой врастопырку торчали десятки каменных пальцев, они направляются прямиком в горы. Луга закончились, но дорога, оставаясь такой же утоптанной, как и раньше, поползла через редколесье. Вскоре камней вокруг стало больше, чем земли, лес поредел до состояния отдельно торчащих стволов — и тут впереди открылась новая зеленая равнина. Или, скорее, плоскогорье. Впереди, спрятавшись от ветров в широкой расселине, стояли десятки нарядных войлочных юрт. Из конических макушек большинства из них вверх тянулись сизые дымки. Однако на улице не было видно ни единого человека.
— Значит, сказываешь, нас усадят на ковры и будут потчевать от пуза всякими вкусностями, пророчица? — придержал поводья Середин.
— Руку даю на отсечение, — поклялась Роксалана. — Я еще ни разу с пророчествами не ошибалась.
— И много у тебя их было, о образованнейшая из пифий?
— Не знаю… — пожала плечами девушка. — Но Урга всегда радовалась, что я одну лишь правду изрекаю.
— Ладно, — решился ведун. — Коли правду, тогда поскакали.
Широким шагом они подъехали к поселку. Возле крайней юрты ведун из вежливости спешился и вошел в кочевье, ведя скакунов в поводу. Роксалана последовала его примеру. Они миновали первый походный дом, второй… Пятый.
Никого.
— Ты не знаешь, какое сегодня число? — шепотом поинтересовался Середин. — Может, это… Первомай? Вальпургиева ночь?
— Какой же праздник, если никто не веселится?
— Праздник нечистой силы, мудрейшая из пифий, — ухмыльнулся Олег. — Никто из дома не выходит, чтобы в лапы к бесам не попасть.
— Не называй меня так. Мне не нравится.
— Хорошо, буду называть глупейшей…
Ответить Роксалана не успела. Улица вокруг внезапно наполнилась людьми, одновременно выскочившими из юрт, из-за жилищ, поднявшимися из-за опрокинутых повозок и высоких груд толстых неошкуренных жердей. Причем это были лишь крепкие мужчины. Олег рефлекторно схватился за рукоять меча — но никто из туземцев оружия не обнажал, и он тоже оставил клинок в ножнах.
— Ты уверена, что нас будут ублажать, а не резать? — шепотом уточнил он.
— Сто процентов, — ответила спутница и лучезарно улыбнулась: — Здравствуйте, товарищи дикари!
У Олега что-то едко дрогнуло в груди — но туземцы, видимо, не поняли смысла последнего слова. Во всяком случае — никак недовольства не показали. Даже наоборот: из толпы выдвинулся седовласый кочевник в богато расшитом серебряными нитями халате, в высокой войлочной шапке с загнутыми вверх полями, прижал руки к груди:
— Приветствуем вас на наших землях, люди рода Манап.
— И вам всем здоровья, уважаемые, — после короткой заминки поклонился Середин.
— Вы должны помнить, дорогие гости, каким уговором закончилась последняя война между нашими родами, — не опуская рук, продолжил кочевник. — Не будет отныне меж нами ни крови, ни мира, и не ступит уроженец одного рода на земли рода другого. А кто нарушит запрет, тот наказан будет немедленной смертью…
Ведун и дернуться не успел, как множество ладоней схватили его за плечи, локти и запястья. Руки быстро свели за спину, смотали вместе.
— Эй, подождите! Вы чего? Мы… Мы не из рода Манап! Мы не нарушали никаких запретов!
— На вас одеяния с шитьем из родовых знаков этого рода, — невозмутимо напомнил кочевник.
— Это не наше! Наша одежда испорчена! Мы купили ее в соседнем стойбище!
— Никто и никогда не продаст одежды с родовыми знаками, несчастный. Ты лжешь. Страх совсем одурманил твой разум.
Олег ощутил, как веревочная петля легла ему на шею, как в затылок уперлись гладкие деревяшки прочной рогатины.
— Да посмотрите же на нас! — дернулся он. — На морду мне посмотрите! Я же белый, я не местный! Посмотрите на нас, рожи китайские!
— На вас знаки рода Манап, — покачал головой кочевник. — И если Джайло придумал какую-то хитрость, тем хуже для вас.
Он махнул рукой, и Олег ощутил, как петля начала затягиваться.
Роксалана в это время тоже говорила. Точнее, кричала во все горло:
— Отпустите меня! Отпустите немедленно! Папа вас найдет! Он порвет вас всех в куски! Пустите! Папа! Вам всем конец! Мой папа сильнее всех! Он качает нефть и строит заводы! Чертовы дикари! Мой папа качает кровь земли! Он качает кровь земли и превращает ее в золото. За меня он отдаст все! Он отдаст все, чтобы найти меня и выжечь вас, как клопов! Я дочка хозяина «Роксойлделети», козлы! Нефтяного магната! Дочка хозяина недр! А-а-ай, сволочи, не-ет! Я все расскажу! Я… Я дочь подгорного князя…
Петля стянулась, и девушка перешла на хрип. Олег тоже ощутил смертельное сжатие веревки, земля ушла из-под ног, в глазах заплясали разноцветные мошки, уши наполнились утробным гулом, виски внезапно резануло болью, словно в них вонзили тупые граненые стилеты. Ведун в отчаянной попытке вытянул носки, надеясь достать до опоры — но ничего не получилось. Только справа и слева начала быстро сгущаться тьма.
«Мара, — одними губами прошептал он. — Прекраснейшая из богинь…»
Пришел миг его последней чаши: костяной, оправленной золотом и до краев полной густого дурманного вина.
И тут опора вернулась. Правда, ноги почему-то отказались повиноваться, и если бы не заботливые руки кочевников, подхвативших его, ведун упал бы на землю. Кто-то ослабил врезавшуюся в горло петлю, кто-то разрезал стягивавший локти ремень. Темнота отступила, и Олег различил оживленно спорящих кочевников. Пожилые, хорошо одетые туземцы размахивали руками, тыкали пальцем в сторону девушки, указывали на горы и землю. К сожалению, услышать их Середин не мог — в ушах еще бушевал непонятный гул, похожий на непрерывный вой ветра. Наконец его поволокли куда-то влево, к стене, ограничивающей расселину с востока. Минута — и он вслед за Роксаланой был впихнут в узкую дверь, плотно сбитую из толстых, в руку толщиной, почерневших от времени досок. Ноги ведуна очень вовремя восстановили подвижность — и вместо того, чтобы пропахать носом пол, он всего лишь сделал несколько шагов, столкнувшись со своей спутницей.
— Осторожнее ты, увалень! — пихнула его девушка. — Ногу мне отдавил, слон неуклюжий!
Это означало, что слух тоже вернулся, преодолев гул невидимого трансформатора.
— Значит, сказываешь, будут холить и ублажать? — потер ладонью ободранную шею Олег и с чувством добавил: — Клас-сная из тебя получилась пророчица.
— Но ведь отпустили же! — с гордостью парировала Роксалана. — Я думаю, они моего отца знают. Или про его фирму слышали. Ты заметил, нас отпустили, как только я сказала про «Роксойлделети»?
— Я вообще не заметил, чтобы нас отпустили. — Ведун пошарил по поясу. Ремень ему оставили, но чьи-то заботливые руки вытянули из ножен и меч, и оба ножа.
— Это пока, — отмахнулась спутница. — Я думаю, они сейчас свяжутся с папкой, скажут, что я здесь, и он пришлет «вертушку». Сколько отсюда до Уфы? Километров двести, триста? Думаю, часа через три все уже закончится.
— Отсюда до Уфы лет шестьсот, — хмыкнул Середин. — Плюс-минус двести метров.
— Дурак ты, Олежка, и шутки у тебя дурацкие.
— Уж кто бы говорил! Или ты вправду веришь в существование вертолетов?
— Я на них сто раз летала! И вообще! Может, мы ни в какое прошлое не попадали? Может, нас при аварии в дикую тайгу выбросило? У нас в тысяче районов люди и сейчас еще как в каменном веке живут!
— Насчет «сейчас» это ты точно подметила…
Олег достал из туеска горсть перемешанной с углем селитры, расстелил тряпицу перед узким окошком на притолоку, высыпал зелье на нее — пусть сохнет. Мысленно он отметил, что наличие окна в их бревенчатой, с каменным полом и одной каменной стеной тюрьме — очень скверная примета. Это означало, что пленников заперли не просто в свободной от припасов кладовке. Помещение предназначалось специально для людей. Кулям с зерном или мерзлым тушам ни свет, ни свежий воздух ни к чему. С другой стороны — с чего бы это вдруг такая забота о полоне?
За дверью послышались шаги, шорохи, тяжело громыхнул деревянный засов. Ведун попятился, рука хватанула воздух над пустыми ножнами. Внутрь протиснулись бочком трое крепких ребят в остроконечных шлемах, собранных из железных пластин со щелями почти в палец. Для вентиляции, что ли, дыры оставили? Вместо жилеток и халатов на них были толстые панцири из войлока с нашитыми чешуей большими круглыми пластинками. На поясах красовались мечи и топорики с узкими лезвиями: настоящие чеканы. Парни почтительно поклонились, прижав руки к груди — однако вся их внешность показывала, что пленникам нужно вести себя как можно благоразумнее.
Вслед за воинами внутрь проскользнули хрупкие девушки и принялись торопливо… раскатывать ковры! Прямо на пыльный каменный пол ложились изумительные по красоте набойные войлочные, пушистые шелковые, катаные шерстяные прямоугольники. Еще несколько полос кошмы были споро прибиты к стенам деревянными клинышками.
Одни красавицы выскочили, вместо них появились другие, с глиняными и деревянными мисками. Узилище наполнилось ароматами горячего мяса и острым запахом пряностей. Урюк, мед, чернослив, изюм, еще горячее мясо, политое коричневым соусом, чищеные орехи, слоистые лепешки с коричневой корочкой, творог, сметана…
— А?! Что я говорила?! — громко хмыкнула Роксалана. — Они уже созвонились с моим отцом! Вы говорили с папой? Он пришлет за мной вертолет? Он приедет сам? Что он сказал?
На губах туземцев застыла восковая слащавая улыбка. Они поспешно шмыгнули за дверь, грохнул засов.
— Кажется, папа просил подержать тебя здесь подольше, — сделал вывод Середин.
— Наверное, свободный борт не нашли, — отмахнулась спутница, по-турецки присаживаясь возле угощения. — Такое сплошь и рядом бывает. Знаешь, сейчас работы вокруг сколько? Да еще местные с «социалкой» постоянно напрягают, на совесть давят. То больных возить приходится, то учебники, то пожарников. Да и с погодой накладки случаются. Тут солнечно, а в Уфе, может, сейчас снег идет! Или Челябинск тут ближе получается?
Олег промолчал, взял из миски пару кусочков убоины, кинул в рот. Убежденность Роксаланы его ничуть не поколебала, однако… Однако впервые за время своих приключений он попал в поруб, где к пленникам относились с таким трепетом и заботой. Как бы то ни было, ситуацию стоило использовать как можно полнее, а потому Олег, тоже поджав ноги, уселся напротив спутницы и приступил к обстоятельной трапезе.
Рай земной продолжался пять дней. Угощения приносили регулярно и кормили вдосталь. Без напоминаний выносили горшок и подменяли чистую воду для умывания. Однако ни на какие вопросы ни девушки, ни одетые в броню стражи не отвечали. Только напрягались и пытались сделать вежливое лицо. Вечером четвертого дня одна из кочевниц осталась вместе с ними — она села возле стены, сжавшись в комочек, и тихонько заплакала.
— Опа, кто это тут такой несчастный? — присел перед ней Олег. — Что случилось? Тебя заставляют есть по утрам манную кашу?

Она мотнула головой.
— Хочешь мед? Сотовый, сладкий, настоящий… Снова нет? Ну, тогда я и не знаю, чем помочь, — развел руками Середин. — Может, скажешь, в чем твоя обида? Честное слово, я попытаюсь тебе помочь.
— Я не хочу умирать… — тихонько всхлипнула малышка лет четырнадцати и облизнула губки.
— Так и не нужно, — улыбнулся ведун. — Не умирай. Я разрешаю.
Вот тут у новой соседки и случилась истерика. Она выла в голос и ревела в три ручья, размазывая сопли, пытаясь рвать на себе волосы. Те были плотно стянуты на голове тугой черной косой и не поддавались. Олег по привычке сунулся в сумку, но нужного для такой ситуации пустырника среди собранных припасов не нашлось. Пришлось брызгать малышке в лицо водой для умывания, давать ей пить, обнимать ее и гладить по голове. Прошло не меньше часа, прежде чем он решил, что кочевнице можно снова задавать вопросы.
— Так что, милая? Отчего ты решила, что есть риск умереть?
— Так мы же… Нас же… Гномам…
— Что «гномам»?
— Нас отдадут гномам. А они скормят горным демонам.
— Горные демоны — это кто?
— Это великаны. Великаны, что служат гномам. Каменный великан Ессей оберегает подземный мир от чужаков и роет новые пещеры, железный великан Фарух сражается за гномов в войнах, а золотой великан Люклин охраняет их сокровища. Гномы жертвы им приносят. Людьми-и-и… — И девочка снова завыла.
— Подожди, — присел перед ней Олег. — Почему ты решила, что гномы такие кровожадные?
— Им корми-ить нужно… — не забывая подвывать, ответила малышка, — де-емонов… Они воевали много за это… Мы им жертвы даем, а они нам железо прино-осят. Мечи, топоры, подковы, стремена-а-а… И серьги, обереги, амуле-еты…
— Железные? — удивился ведун.
— Золотые и ме-е-едные…
— Гномы воевали с людьми на право давать вам золото и железо? Украшения, мечи и инструменты.
— Да-а-а… У них де-емоны, их не одоле-еть…
— Понятно… — зачесал в затылке Середин.
На самом деле понятного было мало. Получалось, гномы воевали с людьми, требуя с них дань «кровью». И победили. Причем не раз. Но они не просто берут дань, а в обмен снабжают побежденных оружием, украшениями и нужными в хозяйстве железяками. Какая доброта! Может, девчонка что-то путает по незнанию? Хотя, с другой стороны, кочевники от такой дани могут уйти, ищи их потом в чистом поле! Зато, если приманить людей вещицами, которые те сами сделать не способны, но в которых остро нуждаются, можно удержать их на месте, приручить.
— Мышки плакали и кололись, но продолжали жрать кактус, — пробормотал себе под нос Середин. — Тебя как зовут-то, милая?
— Та-ария, — всхлипнула бедолага.
— Тария… Красивое имя. Скажи, а гномы только девушек просят или и парней тоже? Стариков, женщин бесплодных?
— Девушек, — коротко всхлипнула малышка.
— С чего же ты решила, что людей именно скармливают? Скормить и старика можно. Если только девушек хотят, то, может… Может, они на вас просто женятся?
— Вам хорошо, дочку подгорного князя не тронут. Гномы ее своему повелителю вернут. А меня отдадут велика-анам! — Тария попыталась еще немного взвыть, но у нее не получилось. Видимо, устала.
— На меня посмотри, — предложил ей Олег. — Вот уж меня точно никто замуж не возьмет. Если и пригожусь, то только как корм. Но я же не плачу!
— А может, ты вместе с дочкой подгорного князя в мир сбежал? — предположила девочка. — Тебя тоже не тронут.
— Я что, похож на гнома? — хмыкнул ведун.
— Нет, — покачала головой Тария. — Гномы — они маленькие, нам по пояс будут. И головы у них вытянутые вверх, как репка перевернутая.
— Да ты что? — Олег отошел к Роксалане, уселся на ковер перед спутницей, глядя ей в глаза. — А подгорный князь — это главный из гномов?
— Да…
— Почему же вы поверили, что мы с этой мудрой пифией имеем отношение к здешним карликам?
— Многие не поверили. Но старейшины решили не рисковать и отдать вас обратно подгорному князю. Пусть он сам увидит, она это или нет.
— Бред все это, — отвернулась Роксалана. — Бред сивой кобылы. Никаких гномов не существует.
— Кабы так, дорогая моя предсказательница. Да только все народы на всех концах планеты хором рассказывают о существовании такого вот подземного народа. Думаешь, сговорились папуасы с шотландцами, а полинезийцы с германцами?
— Может, в Альпах эти твари и водятся, — парировала девушка, — но вот на Урале про гномов никто никогда не слышал. Здесь их нет!
— Какие мы категоричные! — покачал головой Олег. — Меньше нужно шубки покупать, а больше родной историей интересоваться. Про ломоватовскую культуру, про пермский звериный стиль, про сисанидское серебро ты когда-нибудь слыхала? Я, пока по двадцать первому веку бегал, здешними краями поинтересовался. И прошлым и будущим. Здесь, если хочешь знать, бронзовые топоры отливали еще тогда, когда египтяне зубами гранит в пустынях грызли. Кто это по-твоему делал, люди? Так они в это время, говорят, еще дикими и лохматыми зверьми выглядели. Получается, пять тысяч лет назад здешние рудники, кроме гномов, копать было некому. Так-то вот, леди директор.
— А почему египтяне зубами камни грызли? — не поняла Роксалана.
— Потому что даже бронзовых инструментов у них тогда не было, — напомнил Середин. — А строили они все из гранита и тому подобных базальтов. Ровно обкусанных и полированных.
— Понятно, — кивнула спутница, — юмор изображаешь. Так вот, дорогой сатирик… Ты не забывай, с кем разговариваешь. У меня отец всю жизнь в геологии, и я с детских лет только об этом и слышу. Нет на Урале никаких гномов, и никто их тут никогда не видел. Хозяйку Медной горы встречали — тут никто не спорит. Сколько раз она горняков о грядущих обвалах предупреждала, не счесть! Призраки мертвых шахтеров людям встречаются. Но гномов никто и никогда на Урале не видел, забудь! Я скорее в белокурых двухметровых арийцев поверю, что тут якобы пятьдесят веков назад фабрики строили, нежели в гномов. Забудь. Вот. А справочники свои засунь туда, откуда брал. Там им самое место.
— Значит, про арийцев ты знаешь? — несколько сбавил тон ведун.
Роксалана громко, презрительно фыркнула и принялась ощипывать края свежей лепешки.
— Что-то не то, — спохватился Олег и обернулся к Тарии. — Если старейшины решили вернуть нас ее папочке, при чем тут ты?
— Гномы каждые три года требуют по три девственницы, — сообщила кочевница. — Старейшины урядили, что жертв будет опять три, как всегда. Каждому демону по жертве. Гномы дадут за нас полный выкуп, хоть и неурочный, — она опять всхлипнула. — Медью, железом и золотом.
— А волосы у ваших гномов случайно не белые? — поинтересовался Олег.
— Никто не знает, — пожала плечами Тария. — Они все время в толстых шапках ходят. Чтобы о камни и потолки головой не биться.
— Значит, не арийцы, — сделал вывод ведун и отошел к двери. Там он аккуратно собрал подсохшее зелье в горку, связал уголки тряпицы, дабы смесь оказалась в подобии мешочка и принялся его переминать. Хочешь получить качество — не жалей сил. Равномерного и качественного перемешивания за минуту не получить, и даже за час. Нужен как минимум день. А лучше и два.
Ввечеру им в который раз поменяли воду, принесли свежеприготовленное мясо, сласти, жидкий, чуть солоноватый айран из кобыльего молока. Напиток тут же поделили на троих — в узилище почему-то постоянно хотелось пить, — и приступили к трапезе. Олег съел всего несколько кусочков и понял, что больше ему ничего не хочется. Ни есть, ни пить, ни спать. На ведуна напало безразличие, отрешенность от мира. Он увидел, как распахнулась дверь, как внутрь вошли женщины с закрытыми лицами и начали расчесывать Тарию и Роксалану. Выход остался свободным — но у Олега не возникло желания ни убежать, ни схватить спутницу и вырваться на свободу. Открытая дверь оставалась для него всего лишь светлым прямоугольником в стене.
Кочевница перестала плакать, Роксалана никак не возражала против того, что чужие руки вытворяли с ее волосами — сидела спокойная, как замерзший между оконными стеклами таракан.
«Видимо, ей что-то добавили в питье, — посетила Середина безучастная мысль. — На бром похоже или календулу. А может, и опий. Маков тут летом должно быть преизрядно».
Между тем девушкам поменяли рубашки на вышитые, с алыми подолом и краем ворота, пояса — на войлочные, вышитые бисером и цветной нитью, на плечи повесили золотые медальончики. А может, и бронзовые, просто хорошо начищенные. По виду Середин цветные металлы не различал. На висках у девиц появились кольца с овальными прорезями, в ушах — массивные серьги с шелковыми кисточками, на шее — монисто из шестигранных чешуек. Олега эти украшательства не коснулись. Видимо, парней в путь к гномам и вправду никто никогда не снаряжал.
Затем Роксалане и Тарии водрузили на головы войлочные шитые пилотки, украшенные пучком распушенных разноцветных перьев, с поклоном поднесли им по серебряной пиале, полной тягучего янтарного меда. Те выпили. Перед ведуном тоже склонилась юная красавица:
— Испей, брат мой, — сказала она. — Заговоренный мед подарит тебе крепость для долгого пути. Жертва твоя придаст силы нашему роду для долгой жизни. Испей и иди предначертанной тебе дорогой во имя живых.
«Какие красивые слова, — расслабленно улыбнулся Олег. — Видать, она очень хотела поддержать меня. Нельзя отказывать столь милой девушке…»
Он принял пиалу, осушил ее до дна. Хоть и подозревал, что в мед опять подмешано какое-нибудь отупляющее зелье, но отказаться пить не смог. Не хватило силы воли. Ему казалось, что он спит, что все происходящее с ним — это всего лишь сон. Не нужно сопротивляться, не нужно протестовать. Надо просто покатиться по течению, досмотреть грезу до конца. Потом он проснется, и все будет хорошо.
За распахнутой дверью смеркалось. На фоне серого неба появился седовласый старейшина, вежливо поклонился:
— Час настал, дети мои. Идите со мной.
«Раз говорят — нужно идти», — вяло подумал ведун и первым вышел на улицу.
Похоже, никаких фокусов от своих жертвенных барашков туземцы не ожидали. Снаружи не было стражи, не собралось никакой толпы. Трое кочевников солидного возраста, пара крепких парней без щитов, копий и брони, да еще шаман в волчьих шкурах, увешанный бубенчиками и костяными оберегами, с длинным посохом — и все.
— Идите за мной, — повторил старейшина, поманил их за собой и спокойно двинулся вдоль юрт.
Покинув расселину, он свернул вправо, к россыпи крупных, с откормленного гуся, окатанных камней, среди которых тут и там торчали шесты с конскими и коровьими черепами. Кочевник, уверенно перешагивая с валуна на валун, пересек эту полосу препятствий. Олег, заметив камни с гладко натертыми, словно отполированными макушками, так же легко прошел за ним, остановился рядом. Позади послышался вой и мелодичный звон, мерное перестукивание. Это шаман, пристукивая посохом и вздрагивая всем телом, принялся расхаживать вдоль границы травы и гранитной россыпи, напевая заклинания и молитвы. Видно, запирал границу двух миров. Все, кроме жертвенных девушек и обоих молодых парней, остались там, в царстве живых.
— Идите сюда, — снова пригласил старейшина и повел их вниз через густо заросшую молодняком лиственную рощицу.
Слева от узкой влажной тропинки стояла похожая на плетень, плотная стена из ивового кустарника и осиновых стволиков в руку толщиной. Справа тянулась отвесная каменная стена, покрытая мелкими извилистыми трещинками. Путь занял всего минут десять. Они оказались в тупике, на ровной площадке между плотно стоящими скалами. Под ногами мягко пружинил серый мох, жалобно потрескивали тонкие веточки, осыпавшиеся с деревьев еще осенью.
— Стойте здесь, дети мои, — кивнул старейшина. — Сюда должны принести товар. Пора.
Парни привычными движениями дернули с плеч веревки, достали из-за спины криво изогнутые рога, сделали по глубокому вдоху, поднесли к губам костяные мундштуки. Среди камней покатился низкий тяжелый гул, словно кто-то завел тепловоз на максимальные обороты. Уши мгновенно заложило. Олегу даже показалось, что от этого чудовищного звука затряслась сама земля. Хотя, кто знает, может, она и вправду дрогнула?
— Ждите! — скорее угадал по губам, чем услышал Олег просьбу старейшины и замер на месте.
Прошла минута… Пять… Десять… Ничего не происходило. Уши отпустило, ведун стал различать шорохи ветра среди скальных вершин, жужжание ночных насекомых, сонное чириканье бестолковых птичек в лесу за спиной. Появилось нездоровое желание оглянуться, посмотреть, что там происходит. Однако старейшина такого приказа не давал, и Олег сдержался.
«Или все-таки оглянуться?» — подумалось ему.
— Может, оглянемся? — предложил он уже вслух.
Похоже, действие зелья мало-помалу ослабевало, и в душе пленника стал зарождаться бунт своеволия. Хотя бы в такой малости — оглянуться без приказа.
Опять задрожала земля. Одна из скал впереди вдруг взлетела вверх на добрых пять метров, замерла, сдвинулась в сторону и опустилась на землю. В темноту открывшегося тоннеля уползли чудовищные руки толщиной с крупного африканского слона, вместо них выдвинулась грубо вытесанная из серого базальта безносая рожа с большими круглыми глазами и широким ртом. Больше всего она бы напоминала сильно запылившийся поезд метро с увеличенной вдвое кабиной машиниста, если бы не острые купированные уши, поросшие густой черной шерстью.
Наверное, в этот миг Олегу следовало испугаться — но безразличие, все еще не покинувшее душу, позволило ему сохранить полное, просто кладбищенское спокойствие. Да и девицы в праздничных нарядах не издали ни звука. Великан как великан, чего нервничать?
Монстр утробно гукнул, отполз назад. В темноте замелькали пунцовые огоньки факелов. На полянку один за другим начали выходить пузатые, толстоногие и крупнорукие карлики в остроконечных овчинных шапках, в серых войлочных куртках и штанах, в прочных деревянных башмачках. Они несли окованные железными полосами сундуки, тяжело позвякивающие при толчках. Помимо носильщиков, среди босолицых карликов обнаружились «осветители» с горящими факелами в руках и еще несколькими запасными, увязанными за спинами, а также копейщики. Самые настоящие, в кирасках и шлемах, с длинными тоненькими пиками. Тонкими потому, что были целиком — и острия, и ратовища — выкованы из стали. Из мягкого железа подобное оружие делать просто глупо.
Острия наконечников нацелились на приведенных подземным жителям жертвенных «барашков», один из маленьких воинов качнул похожим на половинку страусиного яйца шлемом в сторону пещеры:
— Входите.
Олег не ощутил в его приглашении ничего особенного и последовал приказу. Девушки шагнули следом.
Проход размерами напоминал холл станции метрополитена, а потому ощущения тесноты не возникало. Вот только света было маловато. Десяток факелов скорее подчеркивали мрак подземелья, нежели разгоняли его. Гномы шагали быстро и уверенно. Они, видимо, знали, что люди плохо различают дорогу, и указывали им направление, время от времени прикасаясь к плечам холодными копьями. Вскоре впереди разлилось зарево, и метров через сто пленники поравнялись с каменной аркой в человеческий рост высотой, обложенной камнями. Напротив резных деревянных дверей в бронзовых держателях горели четыре факела. Еще столько же — по обе стороны от входа, над головами двух широкоплечих бородатых копейщиков.
Возможно, держатели были и золотые. Желтые, сверкающие… С гномов станется.
— Приказ подгорного князя! — громко заявил сопровождавший людей воин и стукнул ратовищем о каменный пол.
— Славься, подгорный князь! — хором ответили стражники, тоже ударили в пол тупыми концами пик.
Двери медленно поползли в стороны, гномы подтолкнули пленников вперед.
Для подземных карликов вход, возможно, представлялся величественным — а вот Олегу пришлось пригибаться. Зато по ту сторону каменной кладки обнаружился обширный, высоченный зал. Насколько обширный и высокий, разглядеть было невозможно — но эхо летало от стены к стене довольно долго, воздух казался свежим, как на улице. Похоже, тут имелась хорошая вентиляция и мощный увлажнитель. Свет четырех факелов вырывал из мрака только один краешек помещения: высокий, кроваво сверкающий трон из горного хрусталя в полусотне метров напротив арки.
Пленников подвели шагов на десять, после чего перед ними опустились копья, закрывая путь. Теперь люди могли увидеть двух могучих — в плечах не уступающих Середину — молотобойцев в доспехах, что застыли справа и слева от трона, опираясь на пудовые кувалды. Возможно, у гномов это считалось ритуальным оружием, парадно-выходным. А может, и нет — боевые молоты у многих народов существовали на самом деле. За охранниками, на ступеньку выше, стояли карлики, менее впечатляющие телом, но вызывающие уважение одеждой: отделанные темными мехами накидки, сверкающие самоцветами перстни, застежки, гривны и просто брошки. Шитые золотыми нитями шапки, сапоги с серебряными носками. Знать, советники или министры. Сам правитель был облачен в мантию с белой оторочкой. Под мантией проглядывала куртка с золотыми и серебряными украшениями, вместо шапки на голове возвышалась золотая трехлепестковая корона. Борода, усы — вот и все, что смог разглядеть ведун. Факела, что полыхали за троном, ярко освещали пленников, но хозяев подземелья оставляли в тени.
— Кто же из них моя дочь, Алхон? — задумчиво спросил правитель.
— Кто из вас дочь подгорного князя? — громко повторил вопрос левый советник.
Люди молчали.
— Их опоили зельем, княже, — зевнул правый министр. — Всегда опаивают, дабы падучая не случалась, когда сюда через врата ведут. Спят они, хотя и ходят, и глаза открыты. Выждать хоть день надобно, дабы отвечать могли.
— А ты как мыслишь, Шантар?
— Полагаю, вон та, самая малая. Бычка, пожалуй, ныне убрать можно. Ему дочкой никак не назваться.
— Взгляни на его лицо, Шантар, — покачал головой правитель. — Он не из рода Чентаев. Он вообще не из верхних людей. Иноземец. Когда ты последний раз видел здесь иноземцев, Шантар? Оставь. Кто знает, что удастся выведать из его уст.
— Отведи их в ближний ствол, Бендор, в верхнюю северную ветку, — распорядился Алхон. — Пусть будут рядом, когда князь пожелает побеседовать с ними.
Копья плашмя ударили пленников в грудь, приказывая развернуться. Конвой вывел людей из зала, заставил два раза повернуть влево, потом забраться в нору высотой от силы полтора метра. Еще один поворот — на этот раз вправо, — шесть шагов вперед, и Олег едва не врезался головой в стену. Ощупывая руками препятствие, Середин пошел вдоль него и вскоре наткнулся на деревянную дверцу. Похоже, они уже добрались до конца пути. Это была камера. А раз так — значит, следовало устраиваться на ночлег.
Пошарив по сторонам и не найдя никаких постелей, ведун вытянулся на песчаном полу, копнул себе ямку под плечо и бедро, в изголовье нагреб небольшую кучку и закрыл глаза.

Сердце великана

— Тысяча китайцев, тут свет когда-нибудь включат?! Да чтоб вас всех, червяки навозные! Свет дайте! Уже дня два тут сидим, и хоть бы свечку кто принес!
Бушевала, разумеется, Роксалана. Тария вполне могла поплакать и в темноте.
— Какие дни, о мудрейшая из пифий! — зевнул он. — По моим ощущениям, часов десять, не больше. Проклятие, как голова болит! Это после зелья успокаивающего, что ли, похмелье такое?
— Я же сказала, чтобы ты так меня не называл!
— А ты сказала, что нас будут холить и лелеять, пророчица поганкина. Ну, и где толпы слуг и невольниц, ананасы в шампанском и перина из пуха жаворонков?!
— Тебе бы только пожрать! Вечно ты меня в напасть какую-нибудь втравишь. Какого хрена мы вообще в эту деревню пошли? По реке не могли сплавиться? Теперь видишь, чего ты добился?
— Ничего не вижу, — покачал головой Олег. — Интересно, тут хоть вода есть?
— Тут вообще ничего нет! Побейся лбом о стену — может, искры из глаз посыплются. Хоть какая польза от тебя будет. Давай, давай, Олежка, не спи! Придумай чего-нибудь. Если ты нас отсюда не вытащишь, тогда… Отец тебе такое устроит… — Она помолчала, придумывая, что бы такое можно сделать со сгинувшим у гномов человеком, и вдруг рявкнула: — Да вставай же ты!
— С чего ты решила, что я лежу?
— Ты думаешь, я еще и глухая? Давай, вставай, вытаскивай нас отсюда! Блин горелый, сам затащил, сам и вытаскивай!
— Не встану, — опять зевнул Середин. — Стен прочнее темноты еще никто не придумывал. Даже если дверь открыть — куда мы денемся? Среди коридоров заблудимся, в ствол упадем, в первой же ямке ноги переломаем. Сюда-то, может, хоть воду кто принесет, а там точно сгинем.
— Так что теперь, лапки сложить?
— Не знаю, — откинулся на спину Олег. — В принципе, мы где-то недалеко от входа. Вниз ведь не спускались. Значит, выше уровня земли. Где-то в толще горы. Нам бы в зал вернуться… Там, может быть, окна есть, раз он тоже в горе вырублен. Или можно попробовать его взорвать.
— Чем?
— Ну, что-то типа пороха у меня есть… Горсточка…
— Так взрывай!
— Что? Дверь? Так взрыв в замкнутом пространстве — это проще головой об стену, чтоб не мучиться. А коли и вышибем, ты дорогу в зал запомнила? Доведешь?
— Как я ее запомню? Там же темно!
— Неужели заметила?
— Сам дурак! И как меня угораздило с тобой связаться? Ума не приложу! Сидела бы сейчас в гостинице, смотрела телевизор. На лыжах бы каталась. Папка, наверное, беспокоится. Я ведь, получается, ему ни разу не позвонила!
— А он?
— Ему некогда, у него работа…
Разговор угас. Все, что оставалось делать пленникам, так это ждать. Ждать и надеяться на удачу.
— Интересно, куда берегиня наша запропастилась? — где-то через час, два, а может и спустя полдня вспомнил Середин. — Как все хорошо — так от нее не отвязаться. А как нужна — так ее и в помине нет.
— Зачем тебе наяда, Олежка? Замок открыть?
— Да хоть бы светлячков привела, и то спасибо. А то совсем в темноте тоскливо.
— Гномы не любят света, — внезапно вступила в разговор Тария. — Сказывали, пока война шла, они днем в норах прятались и токмо ночью нападали. Коли пленные али увечные на солнце оставались, так слепли все.
— Ну, при таком образе жизни это не удивительно, — ответил Олег. — Глаза привыкли к темноте. Но хоть какой-то свет им все же нужен, иначе от зрения вообще пользы не будет. Наверное, факела им хватает, чтобы метров на двести во все стороны разглядеть. Там, где нам полный мрак чудится.
— Почему на двести? — не поняла Роксалана.
— Это я так, наугад предположил. Может, на сто видят. Или на пятьдесят. А может, тут по стенам какая-нибудь светящаяся плесень водится. Мы ее вообще не различаем, а им хватает.
— Тут растет плесень? Фу, какая гадость! Надеюсь, я в нее не вляпалась?
— Вряд ли. Тут слишком сухо. А для плесени нужна влажность.
Опять наступила тишина, и ведун в темноте, тепле и покое даже задремал — а проснувшись, безнадежно потерял счет времени. Был это ночной отдых или короткая дневная дрема? Сколько часов он таращился в непроглядный мрак, сколько успел проспать?
Внезапно в полутора метрах перед ним обрисовался грубо обработанный потолок с несколькими уходящими вверх трубами диаметром в руку.

— Я научился видеть в темноте? — изумленно пробормотал ведун, прежде чем обратил внимание на тени, что отбрасывали неровности. Источник света находился сбоку. Олег повернул голову и увидел факел за распахнутой дверью. — Интересно, чем они смазывают подпятники? Ничего не слышно. Ни как закрыли, ни как открыли.
— Выходите, — устав ждать, приказал факельщик. — Великий подгорный князь желает вас видеть.
Олег вслед за девушками выбрался в коридорчик. Скрючившись, добрел до высокой шахты, с наслаждением выпрямился.
— Ступайте, — распорядился карлик и стремительно зашагал, перепрыгивая мелкие каменные осколки. Пленники потрусили по сторонам, стараясь держаться в круге света. Факельщик не обращал на людей никакого внимания, а палку с потрескивающей и пахнущей соляркой паклей нес перед собой. Олег даже подумал было стукнуть его по шее и унести ноги — но он совершенно не представлял, куда бежать. А если бы и представлял — тоннель, через который их впустили, надежно запирался камнем. Через него было не выбраться, даже если вспомнить каждый свой шаг по дороге сюда.
Направо, налево, направо, налево. Сюда их, помнится, вели другой дорогой. Опять налево. Впереди показалось зарево.
— Прибыли, — негромко сообщил Олег. — Что-то народу многовато. У князя сегодня приемный день?
В тоннеле между факелами собралось свыше полусотни гномов. Большинство — в простых курточках и штанах, но некоторые красовались в плащах, в стеганых поддоспешниках, украшенных нашитыми на груди медными медальончиками с семейными сценами: двое людей покрупнее сидят рядом, а ребенок стоит между ними, или родители стоят, держа ребенка за руки, или родители вместе, ребенок сбоку, или ребенок на руках, родители обнимаются. Медальоны были крупными, с ладонь, и ведун их отлично разглядел.
— Странные, однако, у них тут фотографии, — хмыкнул он и перевел взгляд на стену.
После долгого пребывания во мраке зрение обострилось, и теперь Олег различил, что стена над аркой уходит куда-то вверх, выше тоннеля. В месте стыка потолка и кладки многие камни оказались «половинчатыми»: они не упирались в потолок, а прислонялись к нему. Если снизу подорвать, завал вполне может отрезать тронный зал от прочих подземелий.
— Приказ подгорного князя! — вскинул над собой факел их конвоир.
— Славься подгорный князь! — ответили стражники, громко ударив ратовищами копий в пол.
Створки поползли в стороны. Факельщик посторонился и кивнул, указывая людям на дверь. Олег вздохнул, склонил голову и вошел первым.
Внутри было светло! Не то чтобы как днем, но проникавшие через три небольших оконца под самым потолком лучи позволяли легко различить не только толпу из доброй сотни карликов, собравшуюся внутри, но и стены, овал купола, пустые каменные троны, что выстроились вдоль стен. Монолитных каменных стен, для которых горсть черного пороха — все равно что укус комара. А жаль, потому как свобода совсем рядом — всего несколько метров гранита со стороны окон… Может, попробовать подорвать стену? Паника, пыль, дым, груда камней вместо дверей. Пока шум да дело, попробовать забраться наверх и выскочить наружу…
— Идите сюда, жалкие существа! — потребовал восседавший на подсвеченном факелами, а потому рубиново-алом троне коротышка в красной войлочной мантии. — Гляньте на них, дети мои. Один из этих человечков заявил, что является моей дочерью!
По залу прокатилась волна хохота. Середин оглянулся, мысленно отметил, что среди карликов нет ни одной женщины. Может, среди подземного народа их не существует вообще?
— Это я жалкое существо?! — Роксалана подобных слов стерпеть не могла. — Ты на себя-то в зеркало хоть раз смотрелся, редиска пересохшая? Маску бы хоть надел, смотреть на рожу противно.
— Ты был прав, Алхон, — рассмеялся князь. — Без дурманного напитка они стали куда забавнее. Надо бы и впредь использовать их лишь после того, как они вернутся в чувство.
— А ты как был брюквой, так и остался, — парировала Роксалана.
— Как использовать? — навострил уши Олег и уже громче уточнил: — Это правда, княже, что вы скармливаете девственниц трем своим демонам?
Зал опять содрогнулся от хохота. Правитель подземного мира откинулся на троне и забился в конвульсиях, дрыгая ногами:
— Ой, порадовал, человечишко, ой, посмешил!.. Так вот что измыслили о нас верхние люди?! Ой, позабавил. Видать, славно припугнули вас наши рабы, коли, кроме них, вы ничегошеньки и не заметили!
Олег оглянулся на арку, расстегнул сумку, нащупал в ней сверток с зельем. Как бы, не привлекая внимания, отступить к двери и сунуть заряд в какую-нибудь щель? Еще ведь поджечь нужно… Пообещать показать фокус?
— Ты хочешь узнать нашу тайну, жалкое существо? — продолжая смеяться, выпрямился на троне князь. — Зачем она тебе, коли ты никому не сможешь ее поведать?
— Человеку свойственно любопытство. — Олег чуть приподнял сверток, опустил его назад. — Именно так мы познаем тайны, которыми делимся друг с другом. У кого-то спрашиваем, где-то смотрим, кому-то рассказываем или показываем интересные фокусы.
«Взять факел со стены и метнуть его в заряд! — наконец придумал он. — Пусть только он разрешит этот фокус показать…»
— Наш пытливый ум постоянно желает узнать что-то новое или поделиться своими открытиями с другими.
— Откуда у тебя ум, жалкое двуногое? — оборвав смех, наклонился вперед гном. — Чем ты способен поделиться с нами, правителями из высшей земной расы, глупый переросток? Ведомо ли тебе, что мы строили свои города еще тогда, когда твои предки не умели подоить корову и сшить себе шкуры для одежды? Что мы ковали мечи и пили пиво еще в те века, когда твои пращуры грызли друг друга зубами, голодая зимой в заброшенных нами холодных пещерах? Чему ты способен нас научить, чем удивить, жалкий хвастун?
— Сколько же лет вашему миру? — на миг отвлекся от своего плана Олег. Все же любопытство иногда оказывается сильнее всех прочих чувств.
— Счет нашим векам утерян еще в незапамятные времена, — небрежно отмахнулся подгорный князь. — Какой смысл перебирать эти бессмысленные числа?
— А вы считать-то умеете, князь? — заподозрил подвох в ответе правителя Середин. — Складывать, вычитать, умножать?
— Он и вправду воображает себя умнее нас, княже, — покачал яйцеобразной головой тот, кого в прошлый раз называли Шантаром. — Он так глуп, что не способен признать величие чужой мудрости пред своим умишком. Ты знаешь, человек, у нас есть присказка: «Нет твари хитрее и изворотливее крысы, нет животины тупее и медлительнее быка». Ты понял ее, хвастунишка? Наверное, нет. Я объясню. Рост любого живого существа происходит за счет его разума. Чем мельче зверь, тем умнее ему приходится быть для выживания. Все крупные звери безнадежно глупы. Среди двуногих рас дело обстоит точно так же. Мы, гномы, имея меньший рост, стали самой мудрой расой. Вас, тупых переростков, мы без труда подчинили и приручили горстью простеньких железок. Но самыми глупыми тварями оказались, разумеется, великаны. Они годятся только в рабы, ибо ничего не способны делать без команды. Они рубят для нас новые пещеры и сражаются за нас в битвах.
— Коли вы такие умные, чего по подвалам сидите?! — ехидно спросила Роксалана. — Чего на землю не подниметесь?
Зал опять разразился хохотом, Шантар же глубоко вздохнул и снисходительно улыбнулся:
— Жить наверху? Там, где половину года вас грызет мошка, а все остальное время мучают холода? Где то вода с небес льется, то жара донимает, то солнце слепит, то ночь все мраком покрывает? Где вас донимают ветра и болезни, где постоянно приходится перетаскивать с места на место дома, где каждого ослабевшего тут же сжирают дикие звери? Ты полагаешь, мы для того построили себе этот город, чтобы бросить его и отдаться стихиям? Здесь всегда тепло и безопасно, здесь нет насекомых и зверей, мы не допускаем сюда болезни, здесь всегда есть крыша над головой и жилище для отдыха. Все же вы безнадежно глупы, жалкие переростки…
— А едите что? Жратву-то у тех, кто наверху, выменивать приходится. Вот плюнут они на вас — и не дадут ничего. Что делать станете?
— Невероятно глупы, — согласился с советником князь. — Так кто из вас назвался моей дочерью. Я желаю узреть сего нахала!
— Про шампиньоны никогда не слыхала, пифия? — тихо поинтересовался у спутницы Олег. — Со жратвой в пещерах напряга может и не быть, коли с умом местом пользоваться.
— А одежду они тоже из грибов катают?
— Я задал вопрос, несчастные! — повысил голос правитель.
Тотчас возле людей возникли около десяти копейщиков, опустили оружие. Олег ощутил несколько уколов, девушки тоже взвизгнули:
— Совсем сдурели, лилипуты?! — отмахнулась от воинов Роксалана. — Я дочь подгорного князя, я!
— Ты ошибся, Шантар, — усмехнулся князь. — Это оказалась не самая маленькая, а самая наглая.
Он спустился с трона, обошел Роксалану кругом, причмокнул языком:
— Что же, она меня устроит.
— Что тебя устроит, замухрышка? Кто тебя о чем-то спрашивает? Я и есть дочь подгорного князя! Мой отец занимается нефтедобычей и геологоразведкой. Он хозяин недр! Всех подземных богатств! Самый настоящий! Если вы не отвезете меня к отцу, он вас тут всех с отрубями смешает, понятно?
— Хозяин подземных богатств? Неужели ты веришь, что глупость, обманувшая верхних людей, способна заморочить и нас, несчастная? — Правитель поднялся по ступеням обратно к трону, встал рядом, опершись на подлокотник. — Ведите ее сюда.
Четверо копейщиков уперли свое оружие Роксалане в спину, попытались толкнуть. Она крутанулась, отмахиваясь, но маленькие воины, угрожающе тыкая ей то в грудь, то в живот, то в лицо, заставили пленницу попятиться.
— Ты все же получишь высокую честь, самозванка, — пообещал ей подгорный князь. — Ты воссядешь на моем троне!
Доброты в его голосе не ощущалось, и ведун сделал шаг ближе:
— Так зачем тебе нужны девственницы, княже?
— Да уж не рабов кормить, глупое долговязое двуногое, — покачал головой правитель. — Ты, верно, и не знаешь, чем наш род отличается от вашего. Все мы, люди верховной расы, рождаемся взрослыми. Мы никогда не растем. От голода мы становимся меньше, меньше, и если слишком скукоживаемся, то умираем. Но пока у нас есть пища и вода, мы не меняемся ни внешне, ни душой. Для вас мы бессмертны. Хотя рана или болезнь, конечно, способны убить и нас. Но откуда такие напасти в наших городах?
— Забавная физиология, — облизнув губы, кивнул Олег. — Только зачем вам девственницы?
— Он так и не понял, — оглянулся на советников князь, и они все вместе рассмеялись.
— Посмотри на наш народ, глупое животное, — посоветовал Алхон. — Разве ты не видишь: мы не способны появиться тем же путем, что низшие живые твари? Когда рождается гном, он разрывает живот своей матери. Для вторых родов она уже непригодна.
— А-ав-в… — жалобно взвыла, сунув в рот скрюченные пальцы, Тария.
— Можно, я покажу тебе фокус? — торопливо спросил Олег, доставая из сумки сверток.
— Потом! — скинул с себя мантию подгорный князь, потом расстегнул и повесил на спинку трона пояс с мечом, похожим на нож-косарь, и двумя ножами, смахивающими на булавки.
— Ты чего задумал, козел пархатый? — забеспокоилась Роксалана. — Ты чего хочешь…
— Сажайте, — махнул гном, продолжая раздеваться.
Копейщики, опустив оружие, прыгнули к девушке, схапали под белы руки, заволокли на трон и усадили, заведя руки за спинку.
— Пустите! Пустите, ублюдки! — Она отчаянно брыкалась, но управиться с широкоплечими коротышками никак не могла. Олег оглянулся на арку, прикусил губу. Все его планы катились кувырком. — Пустите! Твари! Выродки! А-а-а! Сволочи!
— Сам, — кратко сообщил о чем-то князь, встал к трону, развел верхние края халата, сладострастно потискал скрытые одной лишь тонкой рубашкой груди и принялся стаскивать с девушки шаровары.
— А-а-а! — продолжала отчаянно, но безуспешно брыкаться Роксалана. — Пусти, говнюк! Выродок! А-а-а! Сволочь! Ублюдок! Пусти-и! А-а! Оле-ег! Оле-ег!!!
— Не брыкайся, покалечат, — посоветовал Середин и прикусил губу.
Шаровары сползли почти до колен. Полный мужиков зал затаил дыхание, карлики подались вперед, наблюдая за соблазнительным зрелищем, пожирая жертву глазами, завистливо сглатывая. Ведун покосился влево, вправо, на ближних воинов. Гномы чуть не в ступор впали, созерцая таинство зарождения жизни.
Он усмехнулся уголком рта, нацелился взглядом на крайний факел, выдохнул и, вознеся мысленную молитву своим радуницам, метнул сверток. У него имелась только одна попытка.
Д-дах!!! — даже у Олега, ожидавшего что-то подобное, от грохота заложило уши. По лицу ударила горячая волна — ведун рывком наклонился, схватил копье ближнего воина, дал ему пинка, несколько раз взмахнул стальным прутом, раскидывая вооруженных и безоружных коротышек, прыгнул к трону. Одному молотобойцу, упавшему лицом вниз, саданул тупым концом копья по затылку, наотмашь хлестнул по спинам воинов, державших Роксалану, кольнул второго молотобойца острием в распахнутый рот, отпустил оружие, схватился за рукоять висящего на троне меча, дернул к себе. Увидев прямо перед собой лицо спутницы — она тут же наградила его двумя оплеухами, — ведун взмахнул клинком, рубя поперек физиономии тех, кто держал ее за другую руку, сцапал за шиворот опрокинутого князя, притянул к себе, надежно подхватил сгибом локтя под горло, прижал снизу лезвие меча, облегченно перевел дух. Потом пинками раскидал копошащихся рядом оглушенных взрывом и ударом гномов. Окинул взглядом зал.
Заряд оказался не столько взрывным, сколько дымовым — все вокруг тонуло в белых густых облаках. Правда, грохнуло тоже неплохо. В просветах на полу были видны сбитые с голов шапки, отползающие на четвереньках представители «высшей расы», брошенное оружие.
— Обленились от мирной жизни, карапузики? — засмеялся ведун. — Ничего, я вас научу князя вашего любить.
Роксалана подпрыгивала, натягивая шаровары, что-то шипела себе под нос, и Олег решительно рявкнул:
— Тария! Сюда бегом! Молот бери. Кто со спины подойти попытается, бей без раздумий. Ясно?
— Да, господин! — вынырнула из дыма кочевница, подхватила оружие одного из стражей, крякнула от тяжести и спряталась за ведуна.
— Роксалана, второй бери!
— Не брыкайся? — подскочила к нему спутница и принялась лупцевать по щекам с такой силой, что Середина закачало. — Не брыкайся, значит, козел?! Я тебе устрою «не брыкайся»!
— Тише! — взмолился Олег. — Тише, я же его зарежу!
— Я его сама зарежу, — переключила свое внимание на здешнего правителя девушка и вцепилась в руку с мечом. — Пусти, зарежу! Отдай!
Она дергала руку, ведун не поддавался, лезвие елозило гному по горлу, тот хрипел и лягался.
— Отдай! — И она вцепилась в кулак зубами.
— Назад!!! — Из-за боли крик получился столь отчаянным, что коротышки, показавшиеся из медленно рассеивающегося дыма, попятились. Роксалана тоже разжала зубы. — Уйди, дура, мешаешь! Назад, не то я его зарежу! Уйди, ненормальная. Скажи, чтоб ушли!
— Отойдите! — прохрипел князь. Как-то сообразил, что обращаются именно к нему.
— Зе-ена-а! Королева варваров! — наклонившись, еще громче заорал Олег. — Мне нужна Зена, королева варваров! Или мы тут сдохнем! Дошло?! Бери молот, прикрывай мне спину!
Роксалана, чуть успокоившись, кивнула, схватила оружие второго стража. Но, проходя мимо Середина, все же отвесила ему пинок:
— Я с тобой еще разберусь!
— Назад, или я зарежу князя! — снова предупредил Олег и встряхнул пленника. — Назад! — повторил он.
Гномы попятились, образовав почтительный полукруг на удалении в десять шагов. Правитель вскинул руки к мечу, предупредил:
— Ты умрешь в муках, несчастный. Отпусти, не то ты проклянешь этот день.
— Заткнись, дай подумать, — снова хорошенько встряхнул его ведун.
Самый ближний из выходов — под потолком — теперь уже не казался наиболее удобным. Добраться до него при ста недоброжелательных вооруженных зрителях — никаких шансов! Да еще арка осталась целой, подмога может появиться в любой момент. Отступать по тоннелю? Он закрыт скалой. Спрашивать о другой дороге у заложника? Обманет.
— Ты коснулся подгорного князя, жалкая тварь, — продолжал хрипеть правитель. — Могучий Ессей уже ползет сюда. Он раздавит тебя, как слизняка.
— Я его видел, придурок. Ему не попасть в зал. Он не пролезет в арку.
— Как вы тупы, долговязые… — в очередной раз изумился подгорный князь.
Земля уже содрогалась. Коротышки, переглядываясь, начали оттягиваться к стенам.
— Девочки, внимательней! — предупредил спутниц ведун. — Они что-то затевают. Кто приблизится, бейте сразу!
Пол зала ощутимо шевелился, трон подпрыгивал на месте, ступени перед ним цокали друг о друга, как зубы мультяшного трусишки. На миг наступила тишина — а потом от страшного удара разлетелась мелкими брызгами каменная кладка, среди дыма и пыли выросла темная масса. Каменный великан выпрямиться не мог — потолок заставлял его согнуться до высоты третьего этажа, крепко сжатые кулаки, каждый размером со средний бульдозер, угрожающе покачивались. Громадная голова с глазами-иллюминаторами что-то пыталась выглядеть в пыльном сумраке, изо рта вырывалось утробное дыхание, напоминающее рев разъяренного льва.
— Счас один раз кулаком даст, и будут две мокрые лепешки, чмок-чмок, — наклонившись к князю, обрисовал ему ситуацию ведун. — Тебя зарезать, чтоб не мучился?
— Не-ет! — хрипло попросил правитель.
— Тогда прикажи левую стену ломать. Понял? — Олег поддернул гнома вверх, прижал сильнее меч и даже чуть повел им в сторону. — Ломай левую стену!
— Ессей! — полушепотом крикнул князь. — Я здесь, раб! Внемли! Сломай эту стену.
Великан наклонился ниже, почти к самому трону, утробно гукнул. Повернулся и двумя размашистыми хуками заставил стену содрогнуться. Послышался треск. Совсем не страшный звук, какой-то шелестящий. Монстр гукнул снова, ударил — стена начала медленно и величественно разваливаться на огромные, с деревенскую избу, куски. Огромное количество булыжников посыпалось сверху, часть кусков повалились внутрь зала, по глазам ударил ослепительный свет. Гномы завопили так, словно их ошпарило кипятком, попадали, стали натягивать на головы куртки и накрываться плащами. Князь тоже отпустил меч и прижал к глазам ладони. Ессей шарахнулся назад, мотая головой.
— Уходим! — Олег бросил карлика и, уворачиваясь от валунов, кинулся наружу, ежесекундно оглядываясь на спутниц. — Скорее, скорее!
Тария спотыкалась, с трудом волоча молот. Ведун перехватил у нее оружие, сунул меч себе в ножны и забрал железку у Роксаланы. Знакомый инструмент показался ему более надежной вещью, нежели крохотный ножичек правителя подгорного мира.
— Ходу давайте! — Глаза болели от яркого света, почти ничего не замечали. Однако то, что оставалось позади, было страшнее подпорченного зрения.
— Убей их! Убей их, Ессей! — услышал позади ведун и закрутил головой:
— Сюда!
За сочным, ослепительно-зеленым лугом виднелась лиственная роща, правым краем прижимавшаяся к горному отрогу. Олег погнал спутниц за него, там остановился, переводя дух, выглянул из-за камня. Невдалеке возвышалась бесформенная груда скал, в которой он ни за что бы не узнал бывший тронный зал. Через огромные валуны перебиралось чудище. Теперь оно наконец-то смогло разогнуться и поднялось до высоты девятиэтажного дома. Отсюда, снизу, лицо его стало казаться правильным. Разве только по-прежнему безносым. Великан крутил головой, пытаясь одновременно и смотреть в стороны, и закрывать глаза от солнца рукой. Получалось у него, естественно, плохо — однако монстр вдруг нагнулся, подобрал камень пугающего размера и метнул вперед. Заревел, схватил другой, снова метнул. Многотонные глыбы ударились в луг, заставив горы дрогнуть, покатились по лесу, оставляя широкую просеку. Одна, прежде чем остановиться, раскололась натрое. Ессей взревел, покачался на месте, а затем двинулся вперед, время от времени наклоняясь и проводя головой у земли, — то ли принюхивался, то ли присматривался.
— Сматываемся, — сглотнул Олег. — Как бы не заметил…
Он побежал было по тропинке вдоль скалы, но вдруг сообразил, что это тот самый путь, по которому их вели на поругание, свернул в заросли и стал проламываться сквозь них. Позади послышался злой рев. Очередной монолит, годный для закладки памятника Петру Первому, прошелестел над головой и врезался в гору немного дальше, отбив изрядный кусок.
— Он нас видит! — визгнул кто-то из девушек.
Олег схватил ближайшую за руку, резко повернул влево, пробрался через ивняк и рванул по поляне к сосновому бору. Вовремя: великан швырнул камень почти точно в то место, где они были полминуты назад.
— Молчать, дуры, — еле слышно потребовал он. — Ессей полуслепой, но не глухой.
— Сам кретин! — снова замахнулась Роксалана, но Олег успел прикрыться молотом.
Великан же, метнув в ивовые заросли еще один валун, двинулся туда. Остановился, приглядываясь и прислушиваясь. Взялся за скалу: пару раз ударил кулаками, потом схватился за вершину, раскачал. Посыпались осколки и мелкая труха. Отломав кусочек тонн на пятнадцать, он кинул его за кустарник, второй валун швырнул в сторону бывшего тронного зала, третий — аккурат на бор. Девицы хором вскрикнули, Ессей зарычал, и следующий камень упал метрах в пятнадцати от беглецов.
— Новый отламывает! — Середин кинулся к проложенной предыдущими обломками просеке, домчался по ней до следующего луга, заметно ниже прежнего. Сюда, следуя законам всемирного тяготения, один за другим скатились от соснового бора четыре скалы — только успевай уворачиваться. Бора, кстати, больше уже не стояло — так, отдельные деревца.
— Бежим, — перевела дух Роксалана, когда они спрятались за одним из таких валунов. — Когда его глаза привыкнут к свету, нам точно хана. Прихлопнет, как мух.
— Куда? Он бегает быстрее, ты не заметила?
— Черт возьми, это все твоя затея! Вечно ты меня в истории втравливаешь!
— Предпочитаешь лежать на троне? Не поздно вернуться!
— Ага, на троне. Всю жизнь мечтала. Да, пока нас еще не прибили… Спасибо тебе, Олежка. Я уж решила, ты меня предал.
— Не имею таких привычек. — Олег выглянул наружу. — Ты не помнишь, как Одиссей от Циклопа избавился?
— Уплыл!
— Классно! Тария, как нам к реке добежать?
— Он по морю уплыл, олух необразованный!
— Какая разница? Я просто пить хочу. Похмелье никак не отпускает… Вот проклятье, сюда идет. Бежим!
В несколько бросков, от валуна к валуну, они кинулись поперек пути монстра, поднялись чуть наверх и затихли среди переломанных ивовых зарослей — почти за спиной великана. Тот остановился среди камней, начал их подбирать и швырять дальше. Наугад. По кругу. Одна из скал оказалась направлена в беглецов. Или почти в них — но когда примерно в твою сторону летит нечто величиной с паровоз, трудно сохранить спокойствие. Путники кинулись бежать. Ессей то ли заметил, то ли услышал их, четко повернулся, в два шага нагнал и… Вместо того чтобы схватить людей, стал разламывать очередной горный кряж, с яростным рычанием смахивая всякую мелочь — то, что поменьше «Жигулей», — и откладывая снаряды покрупнее. Под непрерывным камнепадом Олег не придумал ничего лучшего, чем забиться в узкую щель меж замшелых валунов, накрыв собой спутниц. Они выпучивали под его тяжестью глаза, но даже Роксалана не попыталась протестовать. Правда, когда великан замер, осматриваясь, ведун все же поднялся и позволил девушкам встать рядом, всего в пяти шагах от левой ноги гиганта. Кочевница округлила глаза и зажала себе рот. Директор по маркетингу затаила дыхание. Ессей, потрескивая, как остывающая электрическая плитка, медленно водил головой из стороны в сторону. В правой руке лежала наготове гранитная глыба.
— Вы здесь? Я вас уже три дня найти не в силах!
— Уау-у! — Ессей резко наклонил голову на звук, встретился взглядом с берегиней и тремя беглецами.
— Кажется, он прозрел, — молвил Олег.
Великан взревел, замахиваясь, — люди рванули в стороны, и камень накрыл одну только наяду. Ессей нажал на скалу, кроша ее, растирая в мелкую пыль, потом раскидал пальцами, ища добычу. Недоуменно зарычал.
Беглецы собрались за его спиной, кинулись наутек и, пока монстр стенал, жалуясь на неудачу, успели распластаться среди высокой лебеды.
— Ее убило? — тяжело выдохнула Роксалана.
— Почему он это сделал? — почти одновременно спросила наяда.
— Присядь, заметит! — взмолился Середин.
Нежить перевела взгляд на взявшего новый валун великана, вскинула руки. Полынь зашелестела, поднимая стебли и выпуская в стороны листья. Через пару минут островок травы загустел так, что Олег своих спутниц почти не различал. А уж с расстояния и вовсе никто ничего не смог бы заметить. Похоже, у людей появился шанс немного расслабиться.
— Как думаешь, Олежка, — шепотом спросила Роксалана, — гномы ночью на облаву не вылезут?
— Может, и вылезут, — так же тихо ответил Середин. — Если под камень своего громилы попасть не побоятся. Плохо то, что в темноте он будет видеть намного лучше нас.
— И что делать?
— Ждать. Авось поверит, что мы отсюда ушли, и пойдет искать в другом месте.
Но Ессей не верил. Он бродил кругами, ломал скалы, швырялся валунами во все стороны и дважды едва не накрыл заросли полыни прямым попаданием. Беглецам еле хватило силы воли усидеть на месте. Бежать они боялись ничуть не меньше, нежели быть раздавленными в укрытии.
Когда стало смеркаться, великан наконец-то сел. Похоже, швыряние скалами его все-таки утомило. Теперь он просто крутил головой и время от времени гукал, словно заблудившийся в тумане пароход. Потом раздвинул несколько лежавших рядом валунов и улегся между ними. Гул стал на пару тонов ниже и протяжнее.
— Спит, что ли? — приподнялась Роксалана.
— Кто его знает? Век-то у него, видишь, нет. Закрыты глаза или нет — непонятно. Может, хитрит. Ждет, когда покажемся.
— Ему же неудобно! — забеспокоилась наяда. — Голова на камнях, под спиной пни.
Женщина в парчовом платье исчезла из полыни и тут же появилась возле Ессея. Рука берегини скользнула ему по лбу, по щеке.
— Поднимись, мальчик мой. Сейчас я сделаю ложе удобнее… — Подчиняясь взмаху ее руки, из травы вверх густым упругим ворсом взметнулись ивовые ветви, которые тут же согнулись под многотонной тяжестью, но все же удержали ее на весу, мягко покачивая в нескольких ладонях над сырой землей. Пни зашевелились, начали распадаться, пожираемые какой-то живой мелочью. — Отдохни, гость мой. У тебя был тяжелый день. Подремли. Твои сновидения станут легкими, мысли светлыми, из плоти твоей вытечет тяжесть, и ты встанешь куда более могучим, нежели был вчера…
— Она сошла с ума? — пихнула Олега локтем Роксалана. — Этот тролль устал, пытаясь нас убить!
— Берегиня, что с нее возьмешь? — пожал плечами ведун. — Ей что сиротинушку маленького пожалеть, что людоеда — все едино. Кто в ее мир пришел, всяк желанный гость. Если, конечно, не станет злобно и настырно пакостить. Спит, не спит? Может, ноги унести, пока твоя наяда ему зубы заговаривает?
— Кто ты? — вдруг вполне членораздельно спросил Ессей.
— Я стану хранить твой покой, пока ты отдыхаешь, — опять погладила огромное лицо берегиня. — Отдыхай. Я чувствую, как ты устал. Я подарю тебе легкие и приятные грезы. Спи.
— Ты красива… — удивился монстр. — Тебе не противно меня касаться?
— Ты тоже красив, — улыбнулась нежить. — Мне приятно видеть тебя рядом.
— Ты лжешь! — дернулся, поднимаясь, великан. — Я туп и уродлив! Я ни на что не способен сам. На меня противно смотреть, меня противно слушать!
— Ты могуч и велик, гость мой. Твоя сила завораживает и восхищает. Разве такая мощь может быть уродливой, мой мальчик? К тебе так и тянет прикоснуться. Кажется, что хоть малая часть твоей силы достанется и мне.
— Это точно, — завистливо вздохнула Роксалана. — Мужчина чуть страшнее черта — уже красавец. Это нам все беспокоиться нужно: макияж, массаж, шейпинг, платья от Версаче. А вам только мяса нарастить для понта — и готовы. Даже бриться ленитесь.
— Ты правда так думаешь? — Ессей сел, поджав под себя ноги: скала среди скал, груда серых шевелящихся валунов. — Тебя не тошнит от моих рук и от моего лица?
— Я ведь сама пришла к тебе, гость мой, — вскинула голову наяда. — Разве ты не заметил?
Громадная рука раскрылась, ладонь скользнула к женщине со стороны спины.
— Береги-и-ись!!! — вскочила из укрытия Роксалана. — Берегись, сзади!
— Ты чего?! — вскочив, попытался опрокинуть ее Олег. — Она же нежить!
Но было поздно: Ессей взревел, сгреб ближние валуны, распрямился.
— Не смей! — решительно потребовала наяда. — Не смей ее трогать! Она добрая женщина и не должна страдать!
Монстр застыл с камнем в поднятой руке, опустил взгляд себе под ноги:
— Она добрая, как ты?
— Эта гостья жертвовала собой, дабы избавить от страданий других, — ответила берегиня. — Она мучилась от голода и мерзла, но не позволила убить для еды многих маленьких зверей, на которых охотился вон тот смертный. Его убивать можно, а женщину трогать нельзя. Пусть таких милых смертных становится больше.
— Вот упыриха, — выдохнул Олег, не отрывая глаз от высоко зависшего камня. — Одно слово — нежить.
— Князь приказал убить их всех, — задумчиво ответил гигант.
— Князь — это тот, который называл тебя уродливой и тупой тварью?! — громко уточнил Середин.
— Ты это слышал, верхний человек? — удивился Ессей.
— Нет. Но нас он называл точно так же. Правда, мы оказались не столь доверчивы.
— Ты такой огромный и сильный! — сложила рупором ладони Роксалана. — Ты не мог бы опуститься? Мне хочется потрогать твои руки, а так мне не достать. Мне бы хотелось коснуться твоих губ, но они слишком высоко.
Великан чуть наклонил голову, поколебался, опустил наконец-то валун, выбив пыль из земли в трех шагах от девушки. Разжал ладонь. Роксалана приблизилась к ней, провела руками по указательному пальцу. Подняла глаза:
— Ты чувствуешь? Ты ощущаешь мое прикосновение?
Ессей неопределенно гукнул.
— А губы? Можно дотронуться до них?
Монстр встал перед девушкой, ростом в его мизинец, на колени, опустился на живот, поставил подбородок на землю. Роксалана подошла, положила ладони на узкую щель рта, провела из стороны в сторону.
— Я чувствую… — вдруг пробормотал гигант. — Я тебя чувствую!
— Какой мужчина! — округлились глаза у девушки. — Ты просто великан!
— Вот уж открытие так открытие, — хмыкнул Середин, у которого неприятно кольнуло в груди. Хоть и не испытывал он страстных эмоций к Роксалане — а все равно ее восхищение монстром ведуну не понравилось.
— Это мой гость! — внезапно возникнув рядом, решительно отстранила девушку берегиня. — Ему нужен отдых, а вы раздражаете и возбуждаете его!
Оставшись перед лицом монстра в одиночестве, наяда уже сама провела ладонью по щели сомкнутого рта, посмотрела в глаза. Улыбнулась, покачала головой:
— Я подарю тебе настоящий отдых. Тот, что ты заслужил не за день или год, а за все века своих мук и трудов. Обещаю, когда первый рассветный луч коснется твоих глаз, ты ощутишь настоящее счастье.
Роксалана остановилась возле Олега, буркнула ему в ухо:
— Я его возбуждаю! Возбуждаю! Ей завидно? Она что, ревнует? Но какой мужчина…
— Нежить не может ревновать, — так же тихо ответил ведун. — Это же… нежить. У нее нет инстинкта продолжения рода и половых проблем.
— Любовь зла, полюбишь и козла, — сказала девушка и зачем-то чмокнула Середина в щеку. — Глянь, как воркуют. Даже завидно.
— Ерунда, — покачал головой Олег. — Просто… Просто Ессей впервые в жизни ласковое слово услышал. Помнишь, как подгорный князь привык общаться со всеми, кто выше его ростом? А тут берегиня… Берегини всегда обо всех заботятся. С ними ночь всего проведешь, и уже чувствуешь себя влюбленным. Они это умеют.
— С кем проведешь? — давно не стриженные ноготки спутницы вонзились в его ухо.
— Да перестань ты, — отмахнулся ведун. — Тоже мне, главная жена нашлась. Вспомни, как сама орешки от берегини щелкала. Вот и вся ночь с наядой. У тебя только одно на уме.
— Это вы все вечно одним заморочены, — отпустила его Роксалана и подтянула шаровары. — Ко-озлы!
Олег посмотрел на ее крутые бедра, кивнул и громко спросил:
— Скажи, Ессей, а почему ты служишь подгорному князю? Чем он тебя очаровал?
— Он мой господин, смертный. Я должен его слушать.
— Почему, друг мой? Зачем делать то, что хочет он, а не то, чего хочется тебе?
— Хозяева сказывали, я слишком глуп, чтобы выжить самому…
— И тебе ни разу за много веков не хотелось это проверить? Не может такого быть, Ессей! Ни разу не хотелось бросить все и уйти куда глаза глядят? Просто плюнуть и поваляться, ничего не делая? Попробовать сотворить что-то свое? Кто мог бы остановить такого неодолимого богатыря?
— Я боялся.
— Ты боялся? — не поверил своим ушам Олег. — Ты, каменный великан, который сильнее гор и выше деревьев, чего-то боишься?! Этого не может быть!
— Подгорный князь владеет моей жизнью… — Великан погрустнел, попятился, вставая на колени.
— Как это? — не понял Середин. — Он… Он угрожает тебя убить?
— Подгорный князь забрал мое сердце и прячет его где-то среди подземелий. Князь сказал, чтобы я не боялся смерти. Если меня раздавит обвалами или убьют в сражении, он польет это сердце водами, прошедшими три стихии, и я вырасту снова, прежним, как и был. Даже не замечу, что умирал. Если же я перестану слушаться, он откопает сердце и расколет его на куски. И тогда я умру по-настоящему, где бы я ни был.
— Бедный мой… — Берегиня с трудом дотянулась до его коленки. — Уйдите все! Вы не даете ему отдохнуть! Ложись, мой мальчик, ложись. Забудь про них, забудь про князя. Я здесь, я с тобой. Все будет хорошо. Ляг, дай мне посмотреть на тебя, дай к тебе прикоснуться. Как же они тебя измучили. Ты никогда не отдыхал, тебя никто не жалел, с тобой никто не говорил, бедный ты мой. Но теперь все пойдет иначе. Я всегда буду с тобой, всегда буду рядом. Ты научишься улыбаться. Я знаю, я обещаю тебе. Ты будешь радоваться рассветам и отдыхать ночью, ты узнаешь доброту и любовь.
— Она приторна, как соевая шоколадка, — передернула плечами Роксалана. — Как он может слушать этот бред столько времени?
— Ты ревнуешь? — настала очередь ведуна ехидничать над спутницей.
— Да, и скрывать не собираюсь, — огрызнулась девушка. — Какой мужчина! Вот уж воистину, как за каменной стеной! Жалко только… — Она оглянулась на великана, вздохнула. — Ну, ладно, я бы чего-нибудь придумала. Сказала бы, что его. Все мужики верят.
— Надо будет запомнить, — усмехнулся Олег, усаживаясь на ближнее из поваленных деревьев.
— Тебе? — Роксалана гыкнула не хуже Ессея. — Да кому ты нужен, тетеря! Кто я — и кто ты! Я — директор по маркетингу одной из крупнейших корпораций страны! А ты — обычный слесарь. Ну, и о чем ты размечтался? Такие мезальянсы только в сказках бывают. Ребенка от тебя завести еще можно… Потом, когда штамп в паспорте будет. Но замуж… Боже упаси! Не комильфо. Смотри, как стемнело. Звезд нет совсем.
— Пасмурно, — предположил Середин. — Я за весь день ни разу на небо не глянул.
— Я тоже. — Девушка уселась рядом. — Ну-ка, дай попробовать…
Роксалана провела ему по губам кончиком пальца.
— Нет, не то. У него холодные, что сталь. И суровые такие… Ты не обиделся?
Она толкнула его плечом, наклонилась к Олегу и крепко поцеловала в губы. Резко отпрянула, сплюнула несколько раз подряд, принялась тереть рот руками:
— Вот черт! Ты же весь в пыли, чуня! Неужели и я такая же?
— Да вроде ничего, не тошнит.
Ведун тоже встал, повернулся к отдыхающему великану. Тот не спал. Беседовал с наядой и пытался погладить ее пальцем по волосам. Берегиню качало, сгибало, она теряла равновесие — но почему-то только смеялась и «ласки» не запрещала.
— Тария, надеюсь, не сбежала?
— Ты бабник, Олежка! Ты это знаешь?
— Без нее нам в темноте реки не найти.
— Да, помыться нам не мешало бы.
— И ноги подальше унести. Пошли, пока Ессей про нас забыл. А то как бы князь ему про сердце не напомнил.
— А наяда? Ты хочешь ее бросить?
— Это нежить, деточка, — в который раз вздохнул Олег. — Ее почти невозможно убить, совсем невозможно взять в плен, для нее не существует расстояний и боли. Захочет — окажется рядом с нами, куда бы мы ни ушли.
— Может, хотя бы предупредить?
— Зачем? Им и без нас хорошо. Пошли… Тария или в полыни таится, или… Нет, никуда не денется. В стойбище ее за побег от гномов…
Девочка и вправду лежала среди высокой, едко пахнущей травы. Разглядев в темноте спутников, она поднялась, теребя перекинутую вперед косичку.
— Молотки мои стережешь? — подмигнул ей ведун. — Ты как, понимаешь, где мы находимся?
Кочевница кивнула.
— До реки далеко?
— Верст пять будет, господин.
— Ну, коли не лениться, до рассвета успеем. Показывай дорогу.
— Вниз по этому склону. Там расселина будет, господин. Две скалы большие. Так идти не между ними надобно, а вправо. По карнизу обрыв обогнуть, спуститься на Дождевой луг. С него спуск в конце пологий будет, там завсегда коров гоняют. Спуск в овраг упирается…
— Ты собираешься остаться? — перебил ее Середин.
Тария подумала и отрицательно замотала головой.
— Тогда просто веди к реке.
Девочка кивнула и побежала по траве, петляя между валунами.
— Вот черт, подошва какая мягкая, — почти сразу запрыгала Роксалана. — Сквозь нее камни колются!
— Пошли скорее. А то убежит. Вон, даже не оборачивается.
Тария взмахнула руками — ноги скользнули вперед по траве, и девочка охнулась спиной оземь. Тут же вскочила, на четвереньках стала карабкаться назад:
— Гномы! Тут гно-омы!!!
И правда, впереди среди камней то и дело мелькали плохо различимые во тьме детские фигурки.
— Если у них есть луки, нам капут, — тихо сообщил Олег. — Для нас видимость метров десять, а для них — как днем. Перебьют.
— А-а! — Тария проскочила мимо и нырнула ему за спину.
— Сдаваться будешь, или как? — поинтересовался Середин.
— Чтобы из меня одноразовый инкубатор сделали? Хрена вам всем лысого.
— Тогда держи, Зена, королева варваров! — Он вытянул игрушечный гномий меч, отдал его спутнице, а сам перехватил кувалды ниже по рукояти. — Ну, кому тут гвоздик забить?
Первые коротышки набежали на них бестолково, просто выставив копья и зловеще завывая. Олег широко взмахнул левой рукой, отбрасывая первые три острия, шагнул вперед, вколотил ближнему гному голову в плечи, пнул второго, вскинул вверх левый молот, ломая последнему противнику челюсть, и отступил назад.
— Спину мне прикрывай, — приказал он Роксалане. — А спереди нас не взять.
Подскочили новые противники, полезли сразу с двух сторон. Олег воздел правый молот, поднырнул под пики, одновременно спасаясь от тех, что слева, впечатал кувалду в грудь одного гнома. Тут же взмахнул ею, проламывая ухо другому, развернулся, метнул правый молот в близко подступивших врагов, снес сразу двух стоявших друг за другом копейщиков, перехватил за стальное древко оружие растерявшегося на миг недоростка, дернул к себе и тут же пришлепнул коротышку крепким ударом по голове. Швырнул второй молот в бойцов справа, присел, широким взмахом подрубил ноги десятку скопившихся слева и отступил, перехватив пику посередине.
— Так будет проще, — перевел он дух. — Молот не меч, никакой центровки. Боевой посох в сече надежнее.
И тут же толкнул копье вперед, вдоль вражеского древка. Рука ведуна оказалась длиннее, и он пробил горло гному, не получив даже царапины.
Тем не менее ситуация складывалась ахово. Драться с коротышками оказалось дьявольски неудобно. Он привык к более высоким противникам, к прямым выпадам. Лупить куда-то ниже пояса руки отказывались. Не отрабатывал он подобные удары! Вдобавок, разом потеряв десятка два воинов, гномы перестали лезть в одиночные схватки и сбились вокруг людей в плотные ряды, выставив вперед копья. А отбить два десятка одновременных уколов со всех сторон не смог бы даже Ворон. Кинутся разом — и хана. На Олеге даже простенького доспеха не имелось. И глаза недоросткам было не отвести. Сам, может, и ушел бы, но Роксалана…
— Хорошая ты девчонка, пифия. Жалко, врешь с предсказаниями. — Несколько рывков поставленной вертикально пики в очередной раз раскидали слишком близкие наконечники. Но их было чересчур много, и Олегу пришлось пятиться, прижимаясь спиной к горячей спине спутницы. — В одном ты права: не судьба мне стать твоим мужем. И ребенка нам родить — не судьба. Напрасно знакомились.
Тут огромный валун врезался в землю в трех шагах от ведуна, больно обдав его мелким крошевом. Гномы заметались — кто испугался, кого покалечило скользящим ударом. Еще камень рухнул по другую сторону. Послышался устрашающий рев, и уже перед самым носом Середина рухнул огромный гранитный кулак. В груди екнуло, нежданная подмога напугала ведуна даже сильнее, чем острые копья подземных жителей. Он неуверенно посмотрел вниз… Нет, повезло. Ноги целы, по пальцам не попало. Посмотрел вверх… и обнаружил на расстоянии вытянутой руки глаз Ессея. Сглотнул, прошипел:
— Спасибо, брат…
— Внизу есть ход, — от голоса гиганта заложило уши. — Сейчас я его заткну.
Земля дважды дрогнула. Оказавшись на полторы сотни метров дальше, великан принялся энергично трясти, ломать тамошние скалы, обрушивая валуны себе под ноги и время от времени их притоптывая.
— Так что ты там говорил насчет детей? — ласково прошептала в ухо Роксалана. — Я не расслышала. Про детей, про мужа?
— М… М-мегальянс, — опять сглотнул Олег. — Тут вокруг должно быть полно гномов. Нужно выследить их и перебить. Как бы со спины не ударили.
— Мегальянс — это большой союз, чуня, — хмыкнула девушка. — Шведскую семью предлагаешь?
— Нет, ты мне нравишься, Роксалана, — мотнул головой Середин. — Только дай дух перевести. Мне чуть ноги не оттоптали.
— Нравлюсь и.?
— Гномы! — Он опустил копье и кинулся к камню. Но трое коротышек, бросив оружие, сыпанули в разные стороны.
— Ну вот, уже отмазку придумал, — задумчиво произнесла сзади девушка. — Если тепленьким не взять, обязательно выкрутится.
Нагнать хоть одного из подземных жителей Середину так и не удалось. Драться с ним никто из карликов даже не пытался, а уворачивались, находили лазейки и укрытия они с такой скоростью, словно заранее пути отхода распланировали. Трудно ночью полуслепому против зрячих.
— Нужно засыпать тронный зал, — промелькнув сверху, сообщил Ессей. — Оттуда тоже можно попасть наверх!
Спустя полминуты грохот ломаемых камней послышался уже от вершины.
Махнув рукой на уцелевших недоростков, Олег вернулся к Роксалане и Тарии, подобрал кувалды.
— Хоть и не оружие, а бросить жалко. Инструмент. Как плот свяжем, никаких хлопот с ними не будет. Не на горбу же повезем, вода понесет.
— Нехорошо это, — покачала головой Роксалана.
— Молоты?
— Уходить нехорошо, не попрощавшись. Он все же от смерти нас спас, и сейчас ради нас старается. А сердце у него одно. Где-то под землей зарыто, у кочерыжки морщинистой. Вдруг он его прямо сейчас расколоть собирается?
— Я даже близко не представляю, где оно может быть спрятано, — развел руками Олег. — И как искать…
— Нужно позвать его с собой. Что ему тут теперь делать?
— Если успеем. Подгорный князь, думаю, только сейчас узнал о его предательстве. Как раз в эти минуты, небось, бежит за сердцем.
— Ты что, радуешься?
— Идем скорее, — оставил Олег без ответа глупый вопрос. — Счетчик тикает. Хоть попрощаться.
Ессей запечатывал тронный зал долго и старательно, обдирая макушки всех ближайших гор и выступающие скалы. После его работы на карту можно было смело наносить новый высотный пик. Словно в ознаменование победы, склоны осветились рассветными лучами. Великан распрямился, прикрыл глаза ладонью, сотворил глубокий вздох:
— Это правда. Так хорошо мне не было никогда в жизни! Счастье — это когда все вокруг так?
— Будет лучше, — пообещала берегиня. — Я горжусь тобой, могучий Ессей. Разве можно не любоваться таким, как ты?
— Я — Ессей! — захохотал гигант. Его смех заставил во всех окрестных лесах сорваться с гнезд и взметнуться ввысь птиц, колыхнул деревья, разогнал тонкую пелену облаков. Но он не был пугающим. Это был смех счастливого человека.
— Ты слышишь меня, брат?! — помахал от места недавней битвы Середин.
До этого подойти к богатырю ближе он не рисковал: вокруг трудяги сыпались камушки по центнеру весом.
— Да, смертный, — поставил руки в боки великан.
— Мы идем в славный город Муром! Дорога будет долгой и нескучной. Не желаешь ли пойти с нами? Мы все будем рады такому товарищу!
— Му-уром… — Разумеется, лицо гиганта повернулось к наяде. — Не знаю. Я никогда никуда не ходил. Уходить рано! Из города подгорного князя есть еще два выхода. Нужно заделать их, чтобы гномы не вышли и не убили вас всех. Это там…
Гигантскими шагами Ессей спустился с горы, за минуту пересек долину полукилометровой ширины, поднялся на соседнюю гору и принялся энергично боксировать со склоном.
— Откуда он знает, как эти лазы выглядят снаружи? — не поняла Роксалана. — Он же всю жизнь провел под землей.
— Старики сказывали, гномы посылали его воевать с людьми, — поправила Тария. — Он знает, откуда выходить наверх и как возвращаться в пещеры.
— Господи, как же они отбивались от такого монстра? — перекрестилась Роксалана.
— Мы проиграли войну, — с горечью признала кочевница.
— Мог бы нас и отнести… — Середин прикусил губу, мучаясь в сомнениях, но обе кувалды все же спрятал за пояс, также прихватил два тонких и длинных вороненых копья. Заметив у некоторых погибших карликов мечи, забрал четыре штуки, сунул пару Роксалане, еще два — Тарии и кивнул: — Пошли.
Люди перебирались от горы до горы не меньше часа: пока спустились, пока шагали через густую, выше колена, траву, пока карабкались наверх через гладкие, словно окатанные морем валуны, сваленные один на другой. Восхождение прервал зловещий вой — оглушающий, как голос Ессея, но не знакомый.
— Он что, теперь еще и поет? — усмехнулся Олег. — Похоже, жизнь парня окончательно вошла в новую колею.
— Помогите! — внезапно возникла перед ним берегиня. — Помоги Ессею, смертный! Они его убивают!
— Кто? Кого?
— Там, — махнула рукой наяда. — Возле входа. Откуда гномы могли выбраться в мир.
— Подождите здесь, — крикнул Середин девушкам, а сам, свернув, стал карабкаться на отдельно стоящий скальный палец.
Разумеется, из двух спутниц его послушалась только кочевница. Роксалана забралась следом. Вместе они увидели, как Ессей взмахнул рукой, и он него отлетел сверкающий, словно солнце, шар. Однако сзади на великана запрыгнул саблезубый тигр, вогнал в плечо длинные клыки, рванул плоть, еще раз, еще — гигант поймал его за шкирку, несколько раз шарахнул о горный склон. В это время золотой шар развернулся, став чем-то похожим на броненосца, только с щупальцами под брюхом, и прыгнул, норовя спутать Ессею ноги. Тот бросил кошку, наклонился ко второй твари. Она торопливо схлопнулась в шар — и великан поддал этот мячик, откинув на добрых полкилометра в чащу леса. Там затряслись вершины, причем вполне целенаправленно — невидимый враг торопился назад к месту схватки, где саблезубый тигр рвал великану ногу. От могучих ударов сотрясалась гора и раскалывались камни. Словно щепки, разлетались вековые ели и сосны.
— Это Фарух и Люклин, — сообразил Олег. — Демон железный и демон золотой. Гномы натравили на Ессея двух оставшихся стражей.
— Они же охраняют что-то там внизу!
— Ты забыла? Ессей замуровывает выходы из города на поверхность. Им сейчас уже не до жиру. Послали то, что есть.
Люклин исхитрился-таки спутать ноги великана и свернулся кольцом, защищая тонкие гибкие щупальца прочной броней. Ессей пытался порвать путы, бил их все сокрушающими кулаками, но безуспешно. Над кронами взметнулся тигр — гигант потерял равновесие, и все трое покатились вниз, мимо вцепившихся в скалу зрителей. Роксалана вскрикнула, берегиня исчезла, чтобы оказаться внизу, на их пути. Демоны, снося деревья и скалы, неудержимой лавиной прокатились по ней… Но нежить, разумеется, не пострадала — осталась стоять там же, где была.
— Ну, Олежка! — затрясла ведуна девушка. — Ну, чего застыл?!
— А что я могу? — выдернул плечо Середин. — С кувалдой туда прыгнуть? Ноздрю Фаруха своим телом заткнуть?
— Придумай! Придумай что-нибудь! Ты же колдун, черт тебя дери!
— Проклятие… — Олег открыл поясную сумку, стал лихорадочно рыться среди припасов. Но ни единого зелья в ней, разумеется, не появилось.
— А-а-а! — взревел, распрямляясь, Ессей, отшвырнул саблезубого тигра, наклонился к золотым кандалам на ногах, рванул… Они не поддались. Тигр приготовился к новому прыжку, взметнулся… В этот раз великан успел пригнуться, пропустив врага над собой, и, упав на живот, на одних руках полез через почти уничтоженный бор к северному отрогу. Фарух прыгнул снова — Ессей отбился. Еще раз — и опять не смог вцепиться. В промежутках между прыжками каменный богатырь продолжал ползти. Остановившись на гребне отрога, он взялся ломать ближние скалы и вколачивать их куда-то вниз.
— Закупоривает последний гномий проход, — прошептал Олег.
Тигр запрыгнул на золотое кольцо, принялся рвать великану бедра. Ошметки плоти летели в стороны: что-то сверкающее, что-то белое и протяженное, опять коричневые куски камня, потом что-то разноцветное. Ессей почему-то не отбивался. Терпел и торопливо работал.
— Хочет успеть закончить до смерти… — понял Середин. — Ему не победить. Он это понял. Надеется хотя бы успеть.
— Так помоги же ему! — толкнула его Роксалана, едва не сбросив вниз.
— Помогите! Помогите ему, смертные! — опять показалась на скале берегиня. — Сделайте хоть что-нибудь.
Олегу показалось, что она сейчас расплачется. Надо же — нежить, а умеет так переживать.
Он решительно расстегнул пояс, перевернул над скалой обе сумки, высыпая содержимое. Разворошил рукой. Ничего… Все, что он успел запасти, это кусочек коры с крысиной желчью. Ведун поднял его, размышляя.
— Ты чего застыл?! — опять толкнула его спутница.
— Желчь… Защита от магических порождений. Можно начертать круг и спрятаться внутри от любой нечисти. Можно начертать пентаграмму и вызвать в нее демона.
— Ну и что?!
— Не мешай, я думаю, — отмахнулся Олег.
— И что?!
— Если начертать незавершенную пентаграмму, демон ее не заметит. Заманить его внутрь, завершить рисунок — и он окажется в западне!
— Как заманишь? Это ведь не голодная курица!
— У нас есть хорошая приманка… Мы сами. Наверняка подгорный князь не забыл позора, и демоны получили приказ нас уничтожить. Если показаться на глаза, вполне могут погнаться за нами.
— Так рисуй!
— Место нужно. Так, чтобы демон поместился внутри.
— Так пошли вниз!
Сунув кору за пазуху, Олег спустился метров на десять, потом просто спрыгнул, чуть не сбив Тарию с ног, и махнул руками:
— Все в стороны! Мне нужен чистый камень, чтобы линия не разрывалась. И широкое место.
Овальный валун под скалой, метров пяти шириной в узком месте, подходил идеально. Олег закрыл глаза, сосредоточиваясь и вспоминая все уроки Ворона, мысленно разметил звезду, резко выдохнул, опустил кору и повел ею по граниту, оставляя четкую коричневую линию.
— Быстрее ты можешь?!
— Уйди! Если ошибусь хоть чуть-чуть, нас сожрут… — Пятиугольник правильной формы. На каждой стороне, кроме одной, надо разметить правильный треугольник. Знаки света снаружи, знаки тьмы изнутри, знаки жизни в треугольниках. — Кажется, все… Роксалана, смотри сюда! Вот тебе кора. Вот здесь, у треугольника, не хватает одной линии. Когда демон войдет в пентаграмму, ты должна ее замкнуть. Понятно?
— М-может, ты сам? — вдруг испугалась девушка. — Я… Я могу неправильно нарисовать.
— Хорошо, давай я, — кивнул Олег. — А ты показываешься железному монстру, ждешь, чтобы он погнался за тобой, забегаешь сюда, и когда…
— Ладно, я нарисую, — вырвала порядком стершийся кусок коры спутница.
— Подожди… Их же два! Ищите место для второй ловушки.
— Скорее, смертные! Он умирает, — совершенно деревянным голосом попросила наяда.
— Позади, внизу, — указала пальцем Тария. — Там такой же камень остался.
— Отлично, — прыгая через камни и кусты, помчался по склону Олег. — Сейчас, сделаем. Роксалана! Смотри, вот здесь я оставляю место для линии. Если повезет, она заменит ловушке замок. Знаки сюда, знаки сюда… Вроде, все на месте… Держи кору. Бежим.
Не замечая усталости, он стремительно взбежал наверх, вскарабкался на скалу и запрыгал на макушке, размахивая руками:
— Эй, я здесь! Я здесь, зде-есь! Фарух! Люклин! Смотри-ите! Это я-я!!! Сюда, кретины! Убейте меня, убейте! Ну же, уроды! А-а-а!!!
Все было бесполезно. Золотой обруч продолжал стягивать великану ноги, саблезубый тигр рвал ему плоть. Олег вдруг понял, что ноги Ессея уже отделены от тела полосой мелких лохмотьев, издалека мало похожих на камень. Фарух огромными клыками раздирал спину, прожрав широкую дыру почти насквозь, до груди. Человек бы погиб уже очень давно, однако гигант все еще шевелился, подгребая что-то отовсюду, куда дотягивались руки, ссыпал перед собой, утрамбовывал кулаками, опять подгребал. Железный тигр прыгнул из ямы на затылок своей жертвы, вогнал клыки в плечо. Рывок, еще рывок, еще… Рука, потеряв опору в теле, упала.
— Проклятие… — Ведун невольно схватился за свое предплечье. — Опоздали.
В несколько минут Фарух оторвал вторую руку и победно взвыл, вскинув морду к небу. А потом медленно повернул ее к Середину. Ведун молча сглотнул. Саблезубый тигр, откованный из великолепной стали и оживленный неведомыми чарами, взметнулся в грациозном прыжке и помчался через склон.
— И-идет!!! — В этот раз ведун не слез, а сорвался со скалы, обдирая руки, лицо и красивый халат далекого старейшины. — Готовься!
Он стукнулся спиной о поваленную сосну, отлетел на какой-то уступ, скатился на валун. В тот же миг над краем утеса появилась желтая рожа с длинными, сверкающими, словно хром, клыками. Кошка перемахнула сосну, мягко приземлилась на валун, медленно и уверенно пошла к Олегу. Он на локтях как мог быстрее пополз от нее, не в силах оторвать взгляд от черных отверстий, заменявших зверю зрачки.
— Оппаньки! — над самым ухом воскликнула Роксалана. — Молодец, Олежка! Классно ты его подманил! Прямо как репетировали оба!
— Подманил? — Ведун глянул вниз и понял, что только что выдернул ноги из пределов пентаграммы. Тигр же стоял на месте, упираясь носом в невидимую стену, что проходила над коричневой линией внутреннего рисунка. — Роксалана, я тебя люблю. Нет, я тебя обожаю.
— Люклин!!! — закричала Тария.
Молодые люди рывком шарахнулись друг от друга, между ними ослепительно сверкнуло солнце, ударилось о край камня и заскользило дальше вниз.
— Уйдет! — Роксалана прыгнула следом.
За спиной раздался оглушительный рев — демон, не в силах достать до Олега считанных метров, заметался в колдовской клетке. А внизу, в полусотне шагов, стояла на валуне на коленях директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу и шаловливо покачивала пальчиками, дразня странную тварь, не имеющую ни глаз, ни рта, ни носа. Только массивный золотой панцирь и шевелящиеся щупальца под ним. Середин замер, понимая, что теперь уже от него ничего не зависит.
Чудище размышляло невероятно долго — наверное, целую минуту. Потом прыгнуло, намереваясь накрыть жертву сверху. Роксалана проводила его взглядом, приоткрыв рот и чуть высунув язык, и, когда до гибели оставалось всего сотая доля секунды, решительно чиркнула по камню и поднялась, отряхивая ладони:
— Как думаешь, Олежка, она правда из золота? Тут тонн пятнадцать будет. Валютный запас средней европейской державы. Если ее разделать, мы богаты, как хрюшки.
— Это не она, это он, — поправил Середин. Люклин бился в тесном узилище так же буйно, как тигр, но не издавал ни звука. — Пошли, плюнь на них. Раз попались, значит, все правильно. Не вырвутся. Пошли, вдруг что-то еще можно сделать…
Увы, спасти могучего Ессея было уже невозможно. Клыки железного монстра превратили его в бесформенную глыбу гранита, хрусталя, мрамора и яшмы. Пока в теле еще теплилась жизнь, она как-то стягивала все это в единое целое — но ныне о великане не напоминало уже ничто. Их странный друг, всего лишь прошлой ночью познавший свободу, был мертв. Среди камней бродила берегиня, волоча по пыли подол парчового платья, и тихо плакала. Она не издавала ни звука, но слезы непрерывно катились из ее глаз.
— До последнего нам помочь пытался, — устало отер лицо Олег. — Классный парень. С таким в огонь и в воду не страшно. И почему первыми всегда умирают самые лучшие?
— А он не умер! — вдруг вскинулась наяда. — Нет, неправда, он же не умер!
Она закрутилась, побежала к скале, оказавшейся недосягаемой для рук великана, застучала по ней ладонями:
— Нет, не умер! Там есть его сердце. Там где-то спрятано его сердце. Если омыть его водой трех стихий, он оживет. Он вырастет снова. Он станет таким же. Таким же, как был. Нужно только найти сердце. Оно где-то там. Здесь. Я его найду. Конечно же, найду. И он вернется…
Берегиня пошла вдоль стены, поглаживая ее руками. Наконец остановилась, уперлась лбом в камень:
— Здесь… Здесь есть дорога… Есть, я чувствую… — Издав глубокий спокойный вдох, нежить качнулась вперед и исчезла.
— Вот так, — снова отер лицо Середин. — Боюсь, она больше уже никогда не будет берегиней. Теперь это кто-то другой.
— Она найдет сердце Ессея, Олежка? Ну, скажи мне правду, найдет?
— Не знаю… Если у подгорного князя было сердце великана, зачем он посылал против Ессея демонов? Почему не расправился сам? Он вполне мог придумать эту сказку, чтобы держать великана в рабстве. Запугивал своей властью над его жизнью и бессмертием.
— Что же ты наяде не сказал?
— Я не знаю, как рождаются великаны, малышка. Кто создал его, как вдохнул жизнь? Что, если вчера ночью мы убили князя, и теперь никто не ведает, где тот заныкал живое сердце? И вообще, кто из нас пророчица?! — решительно отмахнулся Олег и пошел прочь. — Ты здесь пифия, тебя учили. Вот ты нам про это и скажи!
— Стой! Постой, сумасшедший! — Роксалана нагнала его, развернула, рукавом очень старательно протерла рот, приподнялась на цыпочки и так же обстоятельно, крепко, взасос поцеловала. — Я тебя тоже люблю! Пойдем.
Она взяла его за руку, зашагала рядом.
— Только ты не надейся. Замуж я за тебя не выйду. Я тебя не так люблю. Ну… Ну, не как шуры-муры. В общем, не впсихушечную. Просто, когда такое заканчивается… Когда деремся, деремся, и вдруг — все, а мы живые опять. Я в такие моменты так тебя люблю, что и ребенка тебе согласна, и замуж. Только и думаю, как момент урвать. А потом проходит немного — и ничего такого. Так что я тебя люблю, наверное. И ребенка от тебя рожу. Ну, когда замуж выйду. Но ты ничего не думай, понял? Просто люблю, но у нас ничего не будет, ясно? Согласен?
— Согласен, — ничего не поняв из долгого монолога, кивнул ведун.
— Точно?
— Угу.
— Тогда давай, вон туда. Да, здесь. Пока никого нет вокруг. Ты меня правда любишь?

Меч в камне

— Господин, ты убьешь демонов?! — кинулась навстречу Тария, едва Олег и Роксалана показались возле утеса. — Они грызут камень! Они подкапывают рисунок!
— Не подкопают, — успокоил ее Середин. — Сила пентаграммы вниз уходит так же, как и наверх. Упрутся в стену.
— Ты их отпустишь? — сделала странный вывод кочевница.
Хотя, может, и не странный. Оставлять монстров в таком виде было нельзя. Если кто-то или что-то повредит линии — демоны вырвутся на свободу. Хорошо, если рисунок простоит долго, и путники успеют убраться в далекие-далекие края. А если нет? Тюрьма построена не столь прочно, чтобы быть в ней полностью уверенным.
— Убить демонов невозможно, — пробормотал Олег. — Они и так нежить.
— Но ведь Ессея убили!
— Я помню. Кто из нас войдет в клетку и разорвет Фаруха на куски? — вопросительно приподнял брови ведун.
— Придумай что-нибудь! Ведь это они убили Ессея! Мы должны им отомстить.
— Отомстить… — Середин прикусил губу. — Ладно, быть по-твоему. Тария, ступай в кочевье, прикажи принести нам сюда мяса и сластей, всякой другой еды, поставить юрту. Похоже, мы застряли тут надолго. Месяца два, не меньше. Предупреди: станут капризничать — выпущу демонов. Кто сомневается, может прийти и посмотреть.

На долгие пятьдесят четыре дня жизнь путников стала скучной и однообразной. Вначале Олег строил по внешнему краю пентаграмм стену из камней и глины. Высота ему требовалась не меньше пяти метров, и чтобы сооружение не развалилось, толщину у основания пришлось делать больше метра, а у верхнего края свести до десятка сантиметров. Работать приходилось в одиночку. Кочевники появились возле горы только один раз, да и то остановились посреди долины, издалека оценив мощь пойманных монстров. После этого они если и подглядывали за гостями, то только прячась в лесочке на дальнем горном склоне. К счастью, требования победителя демонов они выполняли безропотно, передавая через Тарию все, что просил Олег.
Только через месяц Середин оставил башни на просушку и начал вырубать вокруг березы, стаскивая их к двум ямам, что напоминали о вывороченных Ессеем валунах. Набитые с горкой емкости ведун запалил и завалил сверху сырыми ветками и землей. Точнее — песком и мелкой каменной крошкой. Через сутки у него было кубов десять отличного угля. Достаточно для обычной кузни — но слишком мало для его целей. Ямы пришлось набивать новой порцией дров, а пока они перегорали — через верх перекидывать топливо в домны. Фарух недовольно рычал, метался, норовя выбросить уголь обратно, но длинные скошенные клыки и когтистые лапы — не лучший инструмент для перегрузки объемной мелочевки. Правда, приплясывая и утрамбовывая уголь, демон забирался все выше, но пока эта проблема Олега сильно не беспокоила. Золотой стражник гномов отнесся к поведению людей куда спокойнее. Возможно, просто не понял, что за гадость против него готовится.
После пяти заходов с пережиганием дров Середин заполнил узилища демонов углем примерно наполовину, вдобавок на верхнем валуне лежала куча примерно двадцати кубометров про запас. К этому времени в радиусе двух километров ни одной целой березки уже не осталось.
— Ну, — наконец решился ведун, — вроде, все готово. Ничего не забыл. Молитесь, кто кому умеет, о помощи, девочки. Начнем.
Он опустился на колено возле горки бересты, начал высекать искру.
— А что это будет, Олежка?
— Ты никогда не задумывалась, милая моя, отчего колдуний сжигали на кострах?
— Чтобы помучились.
— Нет, неправильно. Их сжигали потому, что огонь уничтожает все тонкие материи. В том числе и души, магию, сглазы, колдовство. Когда сжигаешь ведьму, уничтожаются ее чары, а сама она лишается бессмертия.
— Ты хочешь сжечь демонов? Так ведь железо не горит! Что, если Фарух остынет и оживет?
— Кто же ему даст? — усмехнулся ведун. — Думаю, если этого зверя хорошенько прокалить, большая часть его души исчезнет. Как демон он перестанет существовать.
— А вдруг уцелеет?
— Никаких «вдруг» не будет. — Олег зажег от первой бересты еще пять, обошел кругом домну и сунул по одной в специальные продыхи, оставленные в основании с самого начала стройки. — Теперь остается только ждать. Можно выпить по пиале кумыса и отправляться спать.
— Как спать? А огонь?
— Расслабься, красавица. Это все процесс долгий и измеряется сутками. Чай, не шашлык готовим. Пошли спать. Завтра это может уже и не получиться.
Завтракали они на улице, перед пятистенной юртой. Простенькая, но сытная пища: курага, изюм и очищенный от косточек чернослив, распаренные и перемешанные в тягучем гречишном меде, плюс молоко. Когда Олег допивал вторую пиалу, внутри верхней домны вдруг раздался грохот, ввысь взметнулся сноп искр. Девушки вскрикнули, Роксалана отставила свою плошку и схватилась за гномий меч:
— Не выскочит?
— Уголь снизу подвыгорел, вот он в пекло и провалился, — поднялся Олег и скинул халат. — Что же, вот теперь самая работа и начинается.
Половину дня он трудился кочегаром-эквилибристом: забирался на скалу, оценивая сверху, насколько ровно лежит уголь, потом спускался вниз, через стену кидал уголь, снова забирался наверх, оценивая работу, опять спускался. И так, пока домна не наполнилась почти до краев. После этого он сунул в один из продыхов гномье копье, подождал, пока оно раскалится, и, используя один из молотов как наковальню, быстро изготовил изогнутую лопатку на длинной ручке.
— Как у тебя ловко получается, — не удержалась от похвалы Роксалана.
— Это же каждый знает, пифия. Не все колдуны — кузнецы, но все кузнецы — чародеи, — подмигнул ей Олег. — Отправь Тарию в стойбище, пусть привезет пару старых, поношенных войлочных халатов, войлочные рукавицы, шаровары… И емкости для воды. Завтра утром мне понадобится очень много воды. И принеси попить. Мне отсюда отходить нельзя. За топкой нужно следить.
Почти весь день раскаленная поверхность угольной лавы шевелилась, подпрыгивала, гуляла волнами. К сумеркам движения прекратились. Однако Середин не обольщался. Разогреть несколько тонн качественной стали — это не гвоздик на горелке прокалить. Нужно время, хороший наддув и топливо. Причем хорошо бы не березовый уголек, а дубовый — но выбора не было. За плохое качество пришлось платить временем и количеством.
За ночь он прилег раза три, и то ненадолго. Уголь выгорал с пугающей быстротой, а уменьшение горячего слоя сверху означало потерю тепла внутри. И потому — бегом на скалу, оценить высоту и равномерность загрузки, спуститься, подбросить, опять наверх, опять подбросить… И так до самого рассвета. Когда же низкие облака пасмурного неба посветлели, недовольно пропуская солнечный свет, он взялся за кувалду, примерился и принялся взламывать стену.
— Она не рухнет? — забеспокоилась Роксалана.
— Не каркай, — отмахнулся Олег. — Вообще, глина давно уже в монолит спечься должна. Лучше воды и халаты принеси.
Снаружи стена его домны была просто теплой. На глубине полуметра она оказалась уже раскаленной. Ведун намочил истертые халаты, окатил себя из ведра и стал пробиваться дальше, отбрасывая розовые шипящие валуны. Когда наружу посыпались ослепительно-белые угли, он отступил, натянул на себя мокрую одежду, рукавицы, нырнул в пекло, увеличил пробоину до полуметрового диаметра, выскочил назад, скинул в корыто высохшую и начавшую обугливаться одежду, оттуда же плеснул водой себе в лицо.
— Олежка, да у тебя все брови и ресницы обгорели! — охнула Роксалана. — Гляди, и усы скрутились все.
— Скоро и волос не останется, — пообещал Середин. — Где моя кочерга? И второй халат давай. Я пошел…
Наклонившись к пробоине, он бывшим копьем стал выгребать наружу уголь, пока не добрался до покрытого окалиной продолговатого куска, похожего на тигриную лапу. Выскочил назад, стряхнул сухую одежку, натянул мокрую, окатился, молча отобрал у спутницы меч, взял кувалду и нырнул в пекло.
— Тария! К реке скачи за водой! — услышал он за спиной голос Роксаланы. — Он таким темпом за полчаса все припасы изведет.
Олег дотянулся до лапы, прислонил к ней вместо зубила меч, двумя сильными ударами отрубил кусок, выскочил обратно, кочергой подтянул добычу и тут же принялся расплющивать слиток в длинную полосу.
— Роксалана! Меч второй возьми и поворачивай его, поворачивай… Да не клинок, слиток!
— Я тебе, что, грузчик?
— Извини, милая. Но никого другого у меня нет. Не тормози, остывает!
Превратив слиток в длинную тонкую полосу, Олег сунул ее обратно в уголь, нырнул в топку, оторвал еще кусок стали, тоже расплющил. Потом третий. Кинул его в жар, выковырял первую полоску и, заставив спутницу удерживать ее на молоте, принялся быстро проковывать грани, превращая в длинный обоюдоострый клинок.
— Работа топорная, — признал он, — но и с инструментом напряг. Одной кувалдой художественной ковки не сделаешь.
Брошенный в корыто клинок возмущенно зашипел. Ведун подождал, пока он остынет, достал, сунул в руку девушки:
— Вот такой примерно у Зены и был. Попробуй, как он?
— Ой, ничего себе… Это же лом натуральный, а не меч! И рукоятка неудобная.
— Рукоятки пока нет. Это так, хвостовик. Место для ее крепления. Впрочем, какая разница? — Он перехватил у девушки оружие, несколько раз играючи разрубил им воздух, с размаху вогнал острием в валун и тут же испуганно охнул: — Ты видела?!
— Что? Что видела?
— Ты видела, как он вошел? Как в масло! На половину клинка вонзился! Это же гранит, а не суглинок какой-нибудь. Я думал, он просто в трещинке застрянет…
— Ты уверен, что в нем не осталось никакой магии? — присела рядом с мечом Роксалана и осторожно потрогала его пальцем.
— Теперь не знаю, — хмыкнул Середин. — Видать, нутро демоническое в нем все-таки уцелело. Хотя через защитную пентаграмму, говорят, сам бес проникнуть не мог.
— Да она уж сгорела наверное, линия твоя!
— Тогда почему мы еще живы? — Ведун пошел обратно к домне. — Помоги, попробуем сделать игрушку поменьше.
— Чего ты задумал, Олежка?
— Хочу тебе меч по руке сделать. Гномий тебе явно мал, человеческий зело великоват. Нужно размер и балансировку так подогнать, чтобы ты его частью самой себя ощущала, как руку или ногу. Тогда и уставать меньше будешь, и бить точнее.
— Ты же говорил, что женщинам в мужские игры играть не дано!
— И еще раз повторю, — кивнул Олег. — Женщина должна дарить жизнь, а не отнимать ее, женщина должна вызывать восхищение и поклонение, а не страх, женщина должна служить любви, а не ненависти. Но за последние дни ты уже дважды прикрывала мне спину в кровавых сварах. Раз уж так получается, то пусть у тебя будет настоящее оружие, а не схваченный в суматохе мусор. Стали у нас навалом, весь слиток надобно на кусочки расчихвостить, чтобы не сросся, как «второй терминатор». Так почему бы и не постараться?
— Олежка, я тебя люблю! — прыгнула к нему девушка, крепко обняла и поцеловала. — Скоро ты станешь настоящим феминистом! Вот оно, благотворное влияние экологически чистой местности!
Ведун помолчал, пытаясь уяснить смысл ее умозаключения — и смирился с тем, что ему этого не дано.
— Ладно, сейчас сначала клещи сделаем, с ними работать будет намного проще. А потом попытаемся снова…
К вечеру валун возле домны украшали три десятка клинков — Середина просто завораживало, с какой легкостью демоническая сталь входила в прочнейший гранитный монолит. Он был готов делать мечи снова и снова, лишь бы еще раз повторить это чудо. Вот только обратно оружие не выдергивалось. Даже скованный на конус трехгранный стилет — Олег специально для пробы отковал такой нож.
Для Роксаланы удобный клинок получился с двадцатой попытки. По виду это был натуральный шамшер: тонкий и узкий, а потому необычайно легкий. Большой изгиб клинка позволял девушке при короткой руке наносить длинные режущие удары и колоть кончиком с самого неожиданного положения. Правда, рубить им было почти невозможно — но у Роксаланы для этого все равно не хватало силы.
После этого его личная пифия пошла в лес позабавиться с новой игрушкой, а ведун с помощью Тарии сделал добротный меч себе, несколько ножей, пару топоров, две горсти гвоздей и десяток скоб. На сем его фантазия иссякла, и прочие добываемые из раскаленной топки слитки он просто плющил и мял — чтобы потом никто не смог составить их обратно в тело демона. Однако даже эта несложная процедура требовала времени. Раскромсать несколько тонн стали, да еще в одиночку, да еще как можно быстрее, чтобы раскаленный металл не успел остыть — это сродни подвигу Геракла.
— Ты и второго так же терзать будешь? — спросила утром Роксалана не спавшего уже вторую ночь ведуна.
— Там все проще, — отмахнулся Олег. — Он же золотой, он просто расплавится и вытечет. Пара пустяков.
— И можно будет сделать золотые слитки, типа банковских?
— Можно.
— И украшения всякие отлить.
— Можно.
— Только для этого ведь надо формы сделать?
— Можно.
— Можно я это сделаю? Я все уже поняла.
— Можно.
Глаза у Олега слипались, в голове давно стоял туман, и он даже примерно не мог предположить, к чему приведут старания скучающей спутницы.
К полудню уголь в запасенной куче закончился. К утру догорел и тот, что лежал в домне. Еще несколько часов оставшийся слиток удерживал жар, и с ним можно было работать. Если не ковать — то хотя бы рубить на куски, продвигаясь от стремительно остывающих краев к нутру. Вскоре исковерканный за несколько суток гномий меч, вместо того чтобы резать красное железо, начал плющиться сам. Это был конец: ведун сделал все, что мог. Бросив бесполезные отныне инструменты, Олег петляющей походкой ушел в юрту, упал на ковер справа от входа и мгновенно потерял сознание.
Потом он ощутил, как кто-то тихонько потряхивает его за плечо.
— Олега… Олежка… Олежек… Ты чего, спишь?
— Я умер, — простонал Середин. — Чего тебе надобно, старче?
— Зенки тебе не выцарапать?! Я тебя года на три младше!
— Роксалана, ты ли это? Конечно, ты… Кто еще станет гордиться своей инфантильностью?
— Слушай, золотой демон не плавится!
— А должен? — тряхнул головой Середин. — Сколько времени?
— День уже. Солнце давно взошло, а дождь кончился.
— Дождик был? Когда?
— Сегодня! Олежка, вставай! У меня золото не вытекает!
— Да что вам всем не спится… — Ведун поднялся, опять потряс головой, отчаянно зевая. — Какое золото, откуда?
— Пошли, я покажу!
Вслед за Роксаланой ему пришлось карабкаться к домне с золотым демоном, над которой поднимался слабый серый дымок. В нижней части стены, между двумя продыхами, была пробита дыра, из которой тянулась тонкая, как фольга, желтая полоска. Рядом лежали несколько влажных глиняных пластинок.
— И в чем проблема? — не понял Середин.
— Там же монстр был с кита размером! А у меня из пробоины всего горсточка металла натекла. Вот, видишь? Я несколько колье сделать хотела, браслеты, подвески и слитки. А натекло только на четыре колье, и все!
— Подожди, — тряхнул головой ведун. — Не проснусь никак. Ты его расплавила?
— Ну да, ты же сам велел!
— Когда?
— Позавчера.
— Не помню…
— Я спросила, можно или нет, ты сказал, что можно. Я подожгла и пошла формы делать. Десять штук слепила. Думала, отливать буду не торопясь. Пока последнюю заполню, первая как раз остынет. А еще колье сделала. На влажной глине аккуратно вырезала.
— И как долго все это горело?
— Как и у тебя! Я раза три уголь подкидывала, чтобы слой ровно лежал, следила за всем. Первую ночь так оставила, а потом следила.
— Роксалана, та такая милая, такая умница. Так здорово, что ты захотела мне помочь…
— Ты это как-то не искренне говоришь, — недоверчиво прищурилась девушка.
— Нет, вполне искренне, — не смог сдержать усмешки Середин. — Я всегда буду рад видеть тебя рядом, что бы в нашей жизни ни случилось.
— Ты глумишься?
— Нет, что ты! Просто десяток тонн золота для нас были бы как жернов для утопленника. Ну, как нам его отсюда уволочь в таких количествах?
— Куда делось мое золото? — опустив голову, нехорошим голосом спросила спутница. — На что ты намекаешь, шкодливый фокусник?
— Понимаешь… — Олег неопределенно пошевелил пальцами. — Понимаешь, у золота, как металла, есть одна злобно неприятная привычка. Оно, понимаешь, угорает при переплавке. Просто взял, расплавил, тут же отлил — а оно уже угорело. До десяти процентов теряется при такой простенькой процедуре. То есть десять процентов — это считается ничего, терпимо. В пределах нормы… Если просто расплавить и тут же лить…
— Так какого хрена… — медленно облизнула она пересохшие губы. — Какого хрена у тебя огонь почти двое суток горел?!
— У меня?! — опешил Середин. — Я все это время кувалдой махал!
— Это ты столько угля туда засыпал, олух полоумный! Зачем столько?! Ты о чем думал?! — Она схватилась за голову. — Десять тонн! Мама… Десять тонн! Отец меня убьет.
— При чем тут отец? Это же не его.
— Но я же ему все расскажу, дурак плешивый. Десять тонн… Он меня убьет, когда услышит!
— Не убьет, — покачал головой Середин, проводя ладонью по голове. Волос спереди действительно не осталось, все обуглились. — Он ни единому твоему слову не поверит.
— Десять тонн!
— Мы бы все равно не смогли его забрать.
— Мы могли его спрятать. Вернулись бы в будущее, нашли и откопали.
— Да… — вскинул брови Олег. — Об этом я как-то не подумал. Тогда нужно посмотреть. Может, там еще что-нибудь осталось?
— Чего стоишь?! — Роксалана сорвалась с места, подхватила два кожаных ведра с водой, добежала до домны, метнула содержимое через верх. Вернулась назад, схватила бочку, поднатужилась, но поднять не смогла и перебежала к корыту: — Да чего же ты стоишь, истукан?! Туши его! Там ведь сейчас последнее выгорает.
— Не суетись…
Олег повел плечами, забежал на валун с остатками верхней домны, подхватил кувалду, так же быстро вернулся, взмахом от плеча вогнал тяжелый молот в булыжник на высоте человеческого роста. Тот, перекаленный, лопнул, раскрошился — а вот глиняная оболочка осталась целой. Ведун размахнулся снова, выбил соседний камень вместе с куском пузырчатой керамики.
— Тария! Воду, воду давай! Неси, вези! Сколько есть! — громко требовала Роксалана. — Тария, куда ты пропала?!
Середин рассмеялся себе под нос, опять размахнулся.
За десять минут он пробил в стене сквозное отверстие, и девушка тут же плеснула туда два ведра воды, принесла еще. Потом уже Олег дотащил до домны почти опустевшую бочку и ливанул ее в пробоину. Во все стороны, словно из жерла вулкана, били струи пара, домна шипела, словно разъяренная кобра — но уже через мгновение внутри вновь засветились раскаленные угли.
— Нет, так не пойдет, — понял ведун. Отодвинув бочку, ткнул в нее пальцем: — Наполняйте!
Сам он продолжил энергично работать кувалдой и примерно через полчаса смог пробить по низу домны щель метра на три длиной. Через нее Олег выгреб кочергой угли, до которых смог дотянуться, а когда они перестали сыпаться — отскочил и опрокинул бочку, направив поток воды в щель. Скала содрогнулась, как от взрыва, во все стороны ударил плотный белый пар.
— Ничего себе, — замахал руками ведун. — От пороха меньше дыма было. Мое сооружение, верно, и вовсе разнесло.
Он ошибся — на домне не появилось даже трещинки. Зато внутри наконец-то не осталось ни единого красного огонька.
— Еще пяток ведер для страховки, — сделал вывод Олег, — и можно спать. Гореть он не горит, но камни и стены внутри такие горячие, что внутрь лучше не соваться. Запечешься, как цыпленок. Пусть немного остынет.
— А золото? Золото там осталось?
— Я знаю, ты не заснешь, пока не узнаешь. Но придется потерпеть. Не видно.
— Может, побольше воды вылить?
— Дело вкуса. Коли не лень, оно, конечно, поможет. Но я — спать.
Второй раз Роксалана растолкала его уже в сумерках. Лицо ее светилось от счастья:
— Есть! Там еще с тонну, верно, осталось! В трещину в камне натекло! Мне его даже не оторвать!
— Щель — это плохо, — сквозь полудрему ответил ведун. — Из нее золото будет не выковырять.
Но утром оказалось, что трещиной девушка назвала обычную выемку на камне, в которой собралась золотая лужа примерно в полтора метра диаметром. И на вес в ней было не тонна, а от силы центнер — Олег даже смог этот драгоценный блин слегка приподнять. Но ведун предпочел спутницу не огорчать:
— Куда? Я его через полмира с собой не потащу.
— Э-э-э… — растерялась девушка. — Ты не знаешь тут надежного тайника?
— Знаю. Прячем туда?
— Да, да, неси!
— Я что, лошадь? Топором края обрубим, потом в несколько ходок отволочем.
— А может, тогда с собой пару кусочков возьмем?
— Не нужно, — покачал головой Середин. — Вспомни, сколько раз за время нашего пути мы успели потерять все свое добро до копейки. А ведь позади чуть больше ста верст из примерно двух тысяч. Проще заныкать. И груза на горбу меньше, и сохраннее будет.
— Ладно, — тяжко вздохнула Роксалана. — Прячь.
Организовать клад никакого труда не составило. Золото он свалил в яму, в которой пережигал уголь, присыпал камнями и мелкой гранитной крошкой, поверх камня накидал веток и коротких обломков от сосновых бревен. После поединка великана с демонами этого добра вокруг хватало.
— Сейчас тут никто клады не ищет. Лет за сто все это перегниет, — пояснил он, — еще через двести тут сосны с останкинскую телебашню вымахают. Ни одна собака ничего не заподозрит. Запоминай приметы. Попадешь домой — прилетишь сюда на вертолете.
— А ты?
— Меня ты позовешь, когда сама найти не сможешь, — рассмеялся Олег. — Ну что, прекрасная леди, кажется, здесь мы сделали все, что хотели. Пора трогаться дальше. Что по этому поводу советует твой пророческий дар?
— Мой дар говорит… — Девушка обняла его за шею и, притянув к себе, заглянула глубоко в глаза. — Он говорит, что на один ма-аленький часик мы можем задержаться.

* * *

Предыдущий опыт подсказывал, что лошади — не самый лучший транспорт в здешних, совсем еще нехоженых землях. А потому еще один день ведун потратил, чтобы построить плот. Это оказалось на удивление просто: топоры из демонической стали срубали самое толстое дерево за два-три удара, ножи — резали его лучше бензопилы. Правда, таскать получившиеся бревна получалось все равно на своем горбу. Но Олег валил лес прямо на берегу, на месте строительства, и много сил на ворочанье хлыстов не потратил. А еще у него имелся запас гвоздей и скоб, что позволило обойтись без долгого и нудного вязания узлов. Шесть метров в длину, три в ширину, крытая кошмой палатка, два весла. Что еще требуется для комфортного путешествия?
— Вот и все, — кивнул Середин, когда, поддавшись давлению слеги, плот сполз на воду и под бревнышками зажурчала вода. — Тария, твои сородичи догадаются, что юрту, коней и ковры можно забрать обратно, или их нужно предупредить?
— Когда лошади вернутся в табун, в стойбище поймут, что ты ушел, господин.
— Это хорошо, — бросил слегу ведун. — После встреченного там гостеприимства меня совсем не тянет с ними прощаться. Тогда можно отчаливать. Ты поедешь с нами или останешься?
— Как я могу остаться, господин. Ведь я твоя жена.
— Что-о? — высунулась из палатки уже забравшаяся на плот Роксалана.
— Кто? — растерялся и сам ведун.
— Но ведь я уже много дней живу в твоем доме, господин, — забеспокоилась девочка. — Мы спим под одной крышей, я готовлю тебе еду, пою твоих коней и стелю твою постель. Все кочевье знает, что я твоя жена. Как же они примут меня обратно? Разве я покрыла себя позором, чтобы прогонять меня прочь? Ты хочешь меня прогнать? Я не пойду в кочевье, они побьют меня камнями! Я побегу следом за тобой и буду молить тебя о прощении!
— Олежка, да ты, оказывается, женат! — громко хмыкнула Роксалана и опять скрылась в походном домике.
— Гальку мелкую собери и на углу плота насыпь, — указал Олег. — Для кострища. Чтобы бревна не занялись.
— Да, господин! — обрадовалась Тария. — Сейчас, господин. Ты не пожалеешь, господин. Я буду хорошей женой, господин. Я понимаю все, господин. И твою старшую жену я тоже буду слушаться.
— Что?! — вновь высунулась из палатки Роксалана. — Ну-ка, ну-ка, с этого момента поподробнее. У него есть еще и старшая жена?
— Конечно, госпожа. Ты, госпожа.
— Что? — икнула та.
— Кто? — фыркнул ведун.
— Ты ведь старшая жена, госпожа? — Тария почувствовала, что сказала что-то не то, и вдруг с надеждой переспросила: — Или младшая?
Середин свалился с берега на край плота и затрясся от смеха.
— Я ему не жена!
— Господин тебя прогнал?
Олег застонал.
— Я просто его знакомая, поняла?
— Сестра?.. Родственница?..
— Ну, что ты ржешь, как лошадь?! Объясни ей.
— Ты лучше молчи, малышка, — сквозь приступы хохота посоветовал ведун. — Ты лучше молчи.
— Как это «молчи»? А вдруг она это при ком-нибудь постороннем ляпнет?!
— Вот потому и молчи два раза, мисс дочка подгорного князя. Помалкивай.
— Не хами. А то я тебе сама рот закрою!
— Ты не в Швейцарии, милая, — наконец справился со смехом Олег. — И не у тебя дома. В этом мире женщина может быть или женой, или рабыней. Либо, до того момента, пребывать под покровительством кого-то из родственников. Ты не можешь быть «просто так». Если ты ничья, то любой имеет право забрать тебя себе. Кто нашел, того и вещь.
— Я не вещь!
— Замучишься объяснять. Так ведь не поймет кто-нибудь, да и приберет для хозяйства. И назад ведь не потребуешь, коли сама признаешься, что ничейной оказалась.
— Ты… Ты тупой мужлан!
— Я знаю. Но давай это останется нашей маленькой тайной.
— Господин, плот отплывает!
— Пускай.
— Я не успела собрать камни!
— Ничего, река длинная. Найдется еще, где пособирать. Ложись, отдыхай.
Тария опустилась на колени на краю плота, настороженно глядя то на Олега, то на Роксалану.
— Не беспокойся, она не станет возражать. А ты иди сюда.
К удивлению Олега, Роксалана послушалась и села рядом.
— Чего тебе, ненормальный?
— Скажи, тебе сильно понравится, если тобой начнет командовать водитель твоего папы?
— С какой стати?! — моментально вскинулась спутница.
— Я так и думал, — кивнул Середин. — Так вот, для Тарии тоже есть только два варианта отношений. Или ты старшая жена, и тебя надлежит слушаться, или… Или даже разговоры только через меня. Ибо я единственный владыка и защитник. Ты же умная девочка. Что скажешь?
— Ладно, — неожиданно легко согласилась Роксалана и поднялась. — Но только старшей женой. И спать я буду между нею и тобой. Знаю я, чего у тебя на уме!
— Да, дорогая, — кивнул Олег. Он тоже встал и взялся за весло, выводя плот на середину неширокой, всего метров десять, реки. — Как скажешь, дорогая.
Хоть от одной проблемы он избавился. Еще ему не хватало испорченным телефоном несколько месяцев работать! И всем подряд объяснять, что за забавные отношения у него со своими дамами.
— Течение тут километра три, — на глазок прикинул он. — Плыть, коли все спокойно будет, тысячи две. Значит… по двенадцать часов в сутки… Где-то два месяца выходит.
Двенадцать часов в сутки — это предел. Совсем без остановок не получится. В темноте не поплывешь. К тому же дрова нужно регулярно набирать, о еде как-то заботиться. Ну, и естественные надобности.
— Ладно, два так два. Лишь бы Ворона никуда от Мурома не унесло.
Роксалана вышла из палатки, сунула в воду кусок глины, пополоскала. Покрутила перед собой:
— Олег, а чего это с ним?
— Что там?
— Оно все в пятнах и разводах!
Ведун бросил весло, взял у нее что-то тонкое и ажурное, но все в коричневых пятнах и щербинах. Он потер металл пальцем, до изначального желтого цвета:
— Золото, что ли?
— Ну да, колье! Я же сделала четыре штуки. Я форму аккуратно палочкой делала, все выемки. А оно, смотри, все как пожевано!
— Глина была сырая?
— Естественно! Как же иначе форму рисовать?
— Ты налила горячее золото, вода закипела, превратилась в пар. Вот тебе и каверны по всей поверхности. А грязь смоется. Просто много мелких щелочек, вот она и держится.
— Что же теперь делать? Они все испорчены!
— Все как всегда, терпение и труд, — вернулся к веслу Середин. — Кусок мягкой кожи, немного песка и пара дней работы. Воды вокруг в достатке. Тереть и полоскать, полоскать и тереть. Пока не отполируется до блеска. Ну, или войлоком тоже можно.
— А получится?
— Получится, получится, — кивнул ведун. — Это как посуду мыть. Сначала вся закопченная, а потом сверкает, как новенькая.
Одарив его взглядом кошки, которую пытаются накормить свежим сеном, Роксалана ушла в палатку и вскоре вернулась еще с тремя кусками глины.
— Какая это неудобная штука — сундук. Ничего не найти… Ну вот, и эти такие же… Ладно, причаливай, эксплуататор. Пойду, песку наберу. А то младшая жена почивать изволит… Куркуль!
В общем, занятие нашлось для всех. Директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу старательно начищала золотые побрякушки, иногда привлекая к себе в помощь Тарию. Но все же «младшая жена» большей частью занималась стряпней, умело разбираясь со взятыми в дорогу продуктами, и следила за огнем. Олег стоял у руля, не позволяя плоту налететь на берег, а река текла, текла и текла, даже не замечая, что ее оседлали трое маленьких существ, прихвативших с собой изрядный, по их мнению, груз.
Русло иногда сужалось почти до ширины плота, и вода с шипением и брызгами проносилась по расселинам меж высоких скал, иногда растекалась метров на пятнадцать и принималась лениво петлять по просторным долинам. В таких случаях на сотни метров по сторонам колыхались заливные луга. Во все остальное время путники видели только плотный, как стена, сосновый лес, лишь изредка разрываемый отвесными скалами, за которые не удавалось зацепиться даже тонким травинкам. Пару раз настроение портили дожди. Но погода стояла теплая, так что Олег просто раздевался, чтобы потом натянуть сухое, а девушки прятались под кошму — и останавливаться не приходилось.
На четвертый день их река слилась с другой, столь же широкой. Середин обрадовался, думая, что уж теперь-то точно попал в Белую — но спустя два дня течение вынесло плот в величавые воды еще более солидного потока. На этот раз ведун зарекаться не стал — мало ли что? В Башкирии он никогда не был и, как выглядит их главная река, не знал. Может, она и вовсе с Волгу шириной? Тогда все еще впереди.
— Ты смотри, получается, — наконец признала Роксалана, любуясь сверкающим в солнечных лучах колье. Сужаясь к концам, оно посередине расходилось примерно на три пальца. Тонкая вязь рисунка напоминала переплетенные контуры церковных луковок. Снизу рядком тянулись сверкающие шарики, прикрепленные к украшению солнечными лучиками. Девушка приложила свое изделие к груди: — Как, нравится?
— А что, очень неплохо получилось, — кивнул Олег. — Молодец. Талант в тебе пропадает.
— Не пропадает, — утешила его спутница. — Украшательство — это часть моей работы. Эх, жалко зеркала нет. Тария! Давай тебе примерим. Со стороны хочу посмотреть.
Застежек, разумеется, Роксалана сделать не могла. Она осторожно развела концы колье, сместила их немного вверх и вниз, наклонила набок и провела за шею девочке. Поправила, чуть сжала сзади:
— Как, держится? А то бухнется за борт, больше и не увидим.
— Может, не стоит, госпожа? — Тария прикрыла украшение ладонью.
— Нужно-нужно. Такие вещи делаются, чтобы их носили, а не место в сундуке занимать. Опусти же руки, дай посмотреть. И правда неплохо смотрится. А ведь с первой попытки и без всяких эскизов! Слышал, Олежка? С первой попытки, и в точку.
— Остальные такие же?
— Все с индивидуальным дизайном! — возмутилась девушка. — Сейчас покажу.
Торопливо наводя последний блеск, она обтерла и сполоснула остальные украшения, подняла перед собой.
Пожалуй, это были все же не колье, а гривны. Тяжелые шарики на концах, чтобы удобнее сдвигать и раздвигать украшение, массивная средняя часть. Шарики и толстая полоска треугольного сечения; шарики и витая полоса, подозрительно похожая на вмятую в глину веревку; шарики и широкая пластина, по типу царского оплечья.
— Здесь бы еще чеканку сделать, — указал на «оплечье» Олег. — Как раз по матовой поверхности хорошо смотреться будет. Но в общем, ничего. Такое подарить не стыдно.
— И я так ду…
Услышав хрип, они одновременно повернули головы к костру. Тария, выпучив глаза, обеими руками вцепилась в край колье, но пальцы глубоко вдавило в кожу. Верхняя часть украшения погрузилась в шею уже так глубоко, что первого ряда «луковок» было не различить. Шарики на концах, которые всего минуту назад не доставали друг до друга, теперь захлестнулись и продолжали сжимать захват.
— Проклятье!
Они одновременно кинулись на помощь, попытались растянуть шарики в стороны — но куда там! Их было проще оторвать, чем развести. Да и оторвать — не так-то просто.
— Она же умрет! — взвизгнула Роксалана.
Середин рванул меч — и тут же сунул обратно. Золото вошло в тело так глубоко, что подцепить его, не раскромсав половины горла, было невозможно. Кочевница уже не хрипела — колье окончательно пережало ей горло. Лицо девушки быстро начало синеть, тело скрючило судорогами — оно вырвалось из рук Роксаланы, запрыгало на бревнах, выбивая какую-то бессмысленную чечетку.
— Оле-ег!
Ведун решился — выхватил клинок, рубанул ей по шее сзади и сбоку. Украшение с металлическим звоном слетело вниз, поверх него хлынула струя крови.
— Ты же ее убил! Ты ее убил, идиот!
— Не ори! Сзади артерий нет. Тряпку лучше найди, рану зажать.
— Где я ее тебе найду?
— Держи рану! — Олег упал на колени, рванул с Тарии шаровары, ножом отсек нижний край рубахи, располосовал ленту пополам, один из кусков сложил, сунул Роксалане под руку. — Держи! Сильнее дави, с этой стороны не задушишь! Держи… Повязкой на горле так не затянешь.
— Течет!
— Дави и жди… — Середин вскочил, подправил веслом движение плота, чтобы не наскочить на поваленную осину.
— Вроде, дышит.
— Коли пережила, теперь должна выкарабкаться.
— Ничего себе, шутки.
— Держи… — Олег вернулся, присел, намотал на шею кочевнице тугую повязку, приложил ухо к груди. — Слабенько, но есть. Подвинься, я ее в палатку отнесу.
Он пристроил девочку под навесом к теплой, освещенной солнцем стене, прикрыл кошмой, вернулся на свет.
— Иногда так курить хочется, просто невмочь. — Роксалана держала в руках обрубки колье. — Значит, говоришь, огонь убивает любое колдовство? Что-то у этого золота дурная наследственность. Да и у мечей твоих тоже.
— Меч нужен, чтобы убивать, — подобрал Середин остальные украшения. — Ему кровавая наследственность не помеха. А это… Представляешь, еще кто-нибудь по незнанию напялит?
Он взвесил гривны в руке, широко размахнулся и…
— Ты что?! — повисла Роксалана у него на руке. — Это же золото!
— Это золото убивает, малышка. Будет лучше, если оно исчезнет.
— Нет, не нужно! — не отпустила его рукава девушка. — Его не надо носить. Его испортить можно. Сломать, расплющить. Но это же все равно золото! В монеты переплавить можно, медальоны какие-нибудь, аксельбанты, фольгу сусальную сделать. Не все же на горло цепляют. Тут его тысяч на пять евро, а у нас ни копейки денег! Глупость делаешь, Олежка. Оставь. Сунем подальше в сундук, и никаких хлопот. Коли приспичит, локти кусать придется. А так — отломаем кусок, и все. Мы при капитале.
— Ладно, убери, — с доводами спутницы было трудно не согласиться. — Только аккуратнее там. Вдруг, они еще и ползают?
— Умели бы, давно приползли. Бедная девочка… Я теперь, наверное, никогда в жизни ничего надеть не решусь. В смысле, на шею.
— И я, — передернул плечами Олег. — Что же это за магия, что нежити такую силу придает?
Плот плыл по реке, и небольшие волны, заплескиваясь на бревна, старательно слизывали не успевшую свернуться кровь.
— Она выживет? — после небольшой паузы поинтересовалась Роксалана.
— Должна, если повезет.
— В каком смысле?
— Крови она потеряла немного. Слабой пару дней будет, но потом все восстановится. При хорошей кормежке, естественно. Если мха болотного успеем в ближайшие часы найти и к ране приложить, то заражения крови можно не бояться. Он отличный антибиотик. Ну, и все. За пару дней все запечется, потом только заживать будет.
— А я думала, антибиотики только в двадцатом веке изобрели.
— Ага, — хмыкнул ведун. — А колесо в двадцать первом? У тебя мания величия, милая. Или, точнее, у всех вас. Вы воображаете, будто стали умнее далеких предков. Будто живете лучше. Будто все ваши открытия — это что-то новенькое, неизвестное раньше. И до появления христианской цивилизации везде жили дикие косматые обезьяны, что носили шкуры, плодились как кролики и дохли как мухи.
— Да? Может быть, в древности было что-то вроде двигателей внутреннего сгорания и самолетов? Может, люди не умирали от голода и эпидемий? Может, они имели аппараты искусственного дыхания и умели пользоваться презервативами?
— Где-то на грани нынешних веков в мире появится новая вера. Придут на счастливые земли необразованные, но уверенные в своей правоте мракобесы, объявят древние мудрости богопротивным колдовством и погрузят человечество в хаос и жестокость. Пройдут многие и многие века, прежде чем древний эллинский культ здоровья и красоты, любви и радости снова вернется к людям. Но даже в двадцать первом веке его придется охранять законами о свободе личности и праве на частную жизнь. Люди начнут придумывать всякие резинки и таблетки, чтобы в конце двадцатого века заявить о безопасном и надежном контроле над рождаемостью. И это в то время, как вокруг все так же растут мята, морковка и укроп. Те самые дикая морковь и сильфион,[77] которые больше двух тысяч лет позволяли женщинам всего мира избегать нежелательной беременности. Вы производите виагру, чтобы заменить сельдерей, стрептоцид — вместо ноготков, жрете непонятную химию вместо настоя морковных семян. Новый мир не стал лучше, Роксалана. Он просто сошел с ума. Вы говорите про повышение уровня жизни — а питаетесь хуже египетских рабов или аркаимских шахтеров. Хвастаетесь могуществом техники и производства — но отлить второй гуптской железной колонны или сдвинуть блоки Баальбекской веранды.[78] Не понимаете, как можно было с такой точностью сориентировать стелы Стоунхенджа — и воображаете, будто достигли высот в астрономии и математике. Можно подумать, что, не имея телевизора, индийские йоги не могут испытывать такого же удовольствия от своей жизни, как вылупившийся в одноглазый ящик пьяный инженер.
— Ты бы меньше трепался, милый, а больше по сторонам смотрел. Нам нужен мох, ты не забыл?
— Тысячелистник, подорожник тоже отлично кровотечение останавливают. Сок растений. Хрен — тоже. Так что, если заметишь — кричи. Ромашку можно использовать только как отвар…
— Тебя послушаешь, половину леса можно на лекарство пустить!
— Весь лес. Только с разными целями. Но мох проще всего найти. Любой затончик возле реки, непересыхающая лужа, болотинка. Здесь, в долине, они обязательно должны быть. Ага, видишь? Вон, просвет среди сосен, низкие осины, березки белеют. Вот и болотце нашлось.
Олег направил плот к земле, стянул сапоги и шаровары, спрыгнул на низкий берег, перебрался через бугор из трех поваленных деревьев и быстро набрал с чавкающей поляны бежеватых ростков с мягкими шелковистыми листьями. Вернувшись назад, грубо и жестоко, словно мочалку, отжал букет, разделил на две неравные части:
— Это мы подсушим. На всякий случай. Сумка ведь по-прежнему совсем пустая. А этим сейчас перебинтуем…
Когда он осторожно освободил рану от окровавленной тряпки и заменил ее прохладной подушечкой из мха, Тария открыла глаза, улыбнулась:
— Господин… Я знала, господин. Я сейчас. Я встану.
— Лежи, малышка. Как твой господин, вставать ближайшие два дня я тебе запрещаю. Лежи, все будет хорошо. Закрой глаза и попытайся уснуть.
— Холодно, господин.
— Это из-за раны. — Он снял халат и кинул поверх кошмы. — Скоро пройдет.
Когда ведун оттолкнулся от берега и вывел плот на стремнину, Роксалана задумчиво сказала:
— А ведь хорошая девчонка. Не склочная, трудолюбивая, послушная. Не лезет куда не просят. Всегда поможет, права не качает. Даже не верится, что такие бывают.
— Хорошее воспитание, — кивнул Олег. — Такие нравятся всем.
— В нашем мире она ведь пропадет… Я ее к себе заберу, в загородный дом, понятно? Будет там всегда и сыта, и одета, и в безопасности, и все при всем. При мне будет, я ее в обиду не дам. Только смотри, если ляпнешь кому, что она была твоей женой, я тебя убью. Ни к чему ей такая клякса в резюме.
— А про тебя говорить можно?
— Можно, — плотоядно ухмыльнулась девушка. — Тогда тебя убьет папка.
— Смотрю, настроение у тебя улучшилось? Тогда отгадай загадку. Сейчас нам самое время приготовить обед. Кто из нас двоих будет стряпать, если я стою на веслах?
— Зануда ты, Олежка. Ладно, сейчас посмотрю, что там в сумках осталось. Ох, Тария, Тария… Я по тебе уже скучаю.

Спустя два дня девочка и правда поднялась на ноги. Хотя ее и покачивало от слабости, она пыталась помогать с костром Роксалане, а когда та прогнала — уселась в палатке вышивать зеленой нитью виньетки на вороте Олегова халата. Спустя еще два дня Середин снял с нее повязку. Рана закрылась, но на шее бедолаги остался уродливый шрам от удара меча, и еще один, ровный и тонкий, вокруг шеи — от злополучного колье.
Река за это время окончательно покинула горы — отроги временами, при поворотах русла, можно было различить где-то далеко на горизонте, в голубоватой дымке. Вокруг же, вместо могучего, скрипучего и пахнущего смолой бора шелестели мелкими листиками липы, осины, вязы и березки, попеременно сменяя друг друга.
— Смотри, дымок, — за очередной излучиной указала вперед Роксалана. — Интересно, пожар, или люди там живут?
— Для пожара слишком жидко. Стойбище, я думаю. Странные места. Вокруг чащи непролазные, а живут кочевники. Где они тут стада выпасать ухитряются? Не проще ли дом срубить и поле засеять?
— Это хорошо, Олежка. Самое время в магазин сбегать.
— Милая, мы не на садовом участке, — оглянулся на нее Середин. — Здесь нет ларьков с пивом и круглосуточных супермаркетов. Нужно идти к незнакомым людям с самыми неожиданными убеждениями, знакомиться и пытаться договориться. Последние два раза эти знакомства добром не кончились. Может, не станем рисковать снова?
— Смотри сам, — разрешила «старшая жена». — У нас все сумки с припасами опустели. Только мед и горсть сушеного мяса остались. Или мы закупаемся на здешнем базаре, или тебе придется высаживаться в лесу и копать корешки.
— М-мда…
— Ты что-то сказал, Олежка?
— Вилка, — вдохнул Середин. — Или безопасно пастись на подножном корму, но тогда не получится плыть вперед, или рискнуть и познакомиться с туземцами. Зато потом еще месяц нигде не останавливаться. Все как всегда… Ладно, подплывем ближе и попробуем причалить. Ну-ка, ответь, о чем нашептывает твое пророческое чувство?
— Ты будешь смеяться, но оно обещает веселый пир, почет, поклонение и уважение. Ты станешь великим ханом, а я — настоящей амазонкой.
— В этом диком лесу? — Олег покачал головой. — Поня-ятно. Дело пахнет новыми неприятностями. Запоминайте, девочки: ни с кем не разговаривать, никуда не ходить. Поздоровались, на краю деревни купили еды и тут же развернулись назад. И никому, ни под каким соусом, ни при каких обстоятельствах не отдавайте оружия. Лучше плыть дальше голодным, чем остаться здесь мертвым. И чего мне дома у телевизора не сиделось?

Когда впереди показался пляж с характерными признаками водопоя, ведун останавливаться не стал. Из перестраховки он уткнул плот в торфянистый берег за излучиной, почти на версту ниже по течению — чтобы тот никому на глаза случайно не попался. Забрал из сундука обломок зловещего колье, повесил на пояс, проверил, как выходят из ножен меч и ножи, потом так же тщательно проверил снаряжение Роксаланы, шепнул ей на ушко:
— Очень прошу тебя, Зена, королева варваров. Не забывай, милая: тут на тебя смотрят не как на человека, а как на добычу. Будь осторожна, не ищи лишних приключений.
— Я сама кому хочешь приключение устрою!
— Вот именно этого я и опасаюсь. Тария, ты тут посидишь или с нами пойдешь?
— Как скажешь, господин.
— Умница. Учись, Роксалана.
— А ухо левое тебе не отрезать, муженек?
— Почему левое?
— Ну, раз на правое ты согласен, могу пойти навстречу…
— Меч коротковат, дорогая. А ты с нами пойдешь, девочка. Если пропадет плот, я переживу. Потерять тебя будет обидно.
— Спасибо, господин.
— Шовинист.
— Нет, я с тобой, пожалуй, разведусь, грубиянка. Пошли.
Вдоль берега тянулась узкая, временами исчезающая тропинка. Это открытие ведуна совсем не порадовало: значит, всякие рыбаки и бездельники вдоль реки все-таки бродят. Хотя, если обернуться быстро, с их плавсредством ничего не случится. Зато идти по дорожке было легко и просто. Уже минут через десять они оказались у водопоя, свернули на влажную истоптанную дорогу, которая очень быстро растворилась среди некошеного луга. Однако белесая струйка дыма хорошо различалась на фоне далеких лесистых гор — не заблудишься.
Через полчаса впереди показалась обширная отара, перекатывающаяся меж двумя опушками, подобно пенистым гребням моря. Недавно стриженные, овечки обросли пока совсем белыми, пушистыми завитками. Над стадом возвышались мрачными черными силуэтами фигуры пастухов на вороных конях и в черных широкоплечих бурках. Путников заметили сразу — пара всадников помчалась им навстречу, еще один сорвался в галоп, уходя в сторону дыма.
— И что нас ждет на этот раз? — Олег поправил меч, погладил наскоро сделанную из бараньей масталыги рукоять и закрыл ее полой халата. — Роксалана, постарайся в разговор не влезать. Некоторые народы могут воспринять это за оскорбление.
— Они не верят в говорящих женщин? — прошипела девушка.
— Они уверены, что младшие не должны первыми заговаривать со старшими. Надеюсь, ты не считаешь себя здесь самой старой?
Вместо ответа спутница пихнула его локтем. Однако ведун уверился, что уж теперь-то она рта не откроет.
— Доброго вам дня, путники! — скатился с коня первый из пастухов, круглолицый и розовощекий, со вздернутым носом, на самом кончике украшенным десятком веснушек. Он припал на колено и коротко склонил голову: — Гость в дом — радость в дом! Дозвольте проводить вас в кочевье, досточтимые!
— Доброго тебе дня, путник! — Второй пастух оказался в летах, лет тридцати, длинноусый и с бритым подбородком. Но и он не поленился спешиться и преклонить колено: — Гость в дом — радость в дом! Я послал в кочевье вестника, наш род устроит праздник в честь вашего появления. Дозвольте, мой сын Саакым укажет вам дорогу. Он храбрый и умный отрок.
— И вам желаю хорошего дня, — прижал ладонь к груди Олег. — Я не хочу беспокоить ваш род лишними хлопотами. Мне достаточно купить припасов в дорогу. Я заплачу золотом.
— Ты обижаешь нас, добрый человек, — прямо отшатнулся от него пастух. — Все, чего ты пожелаешь в нашем кочевье, ты получишь бесплатно! Гость в дом — радость в дом. Мы не отпустим тебя, пока ты не оценишь нашего гостеприимства! Саакым, отдай гостю своего коня и покажи ему путь.
— Вот и влипли, — прошептал себе под нос Олег. — Уже не отпускают.
— Поднимись в седло, добрый человек, — с поклоном предложил мальчишка. — Пусть твои ноги отдохнут от пыли дорог. Я отведу коня под уздцы.
— Спасибо за внимание, Саакым, — склонил голову Середин. — Но мне хотелось бы размять ноги. Я пойду пешком.
— Как пожелаешь, добрый человек, — не стал спорить мальчишка, однако и сам садиться верхом не стал, пошел ножками.
— Не сердись, добрый человек, — поклонился старший пастух. — Мне надобно остаться с отарой.
— Его зовут Олег! — не утерпела-таки Роксалана, ойкнула, спохватившись, и, словно в оправдание, добавила: — А я его жена. Старшая.
Пастухи стыдливо отвели глаза, Середин покачал головой:
— Ну, зачем ты, деточка?
— А чего они все «добрый человек» да «добрый человек».
— Роксалана… — вздохнул ведун. — Здесь никто и никогда не называет своего имени. Зная имя, можно наслать на человека порчу.
— Но ведь тебе сказали, как зовут Саакыма!
— Это знак большого уважения и доверия, — чуть громче, чтобы пастухи расслышали, ответил Олег и понизил голос: — Перестань спорить, перед людьми позоришь.
— Если тебе так доверяют, чего ты хмуришься?
— Все слишком хорошо. Именно с этого и начинаются все неприятности…
Кочевье раскинулось на пологом взгорке на краю подозрительно ровной долины, поросшей чахлыми и уродливо изогнутыми березками и сосенками. Справа под холмом журчал ручеек в два шага шириной, слева выпирали похожие на пеньки низкие скалы, за которыми начинался плотный осинник. Юрт было всего десятка полтора, и нигде окрест из земли не торчало ни единого сруба или земляной крыши. Это означало, что гости попали к летней стоянке.
Как и все кочевники, здешнее племя после совместной зимовки разделилось на семьи и разошлось по родовым пастбищам, чтобы не тесниться. Большие стада ведь не столько пасутся, сколько землю вытаптывают. Скотина съедает все слишком быстро, друг другу мешает, приходится постоянно гнать ее с места на место. А если не жадничать, то здесь, в низине, можно на одном месте до снега простоять. Вокруг сырость, травы много. Води отары и табуны по кругу — пока на одной стороне трава подъедается, на другой успевает отрасти. Вот и все кочевание.
«Вот только рядом с болотиной зря они осели, — покачал головой Середин. — Или вокруг просто нет удобных возвышенностей? Чтобы и вода, и сухо, и до пастбищ не больше одного перехода».
— Прошу в наш дом, уважаемый Олег. — Саакым поклонился и отступил в сторону, с лошадью в селение не пошел.
На свободном пространстве между юртами уже кипела работа. Дети суетливо носились туда-сюда, что-то выкрикивая, женщины расстилали на земле кошму и ковры, выносили миски, подносы, кувшины. Вдоль ручья четверо мужчин волокли двух возмущенно блеющих барашков. Дети постарше бегом доставляли от осинника охапки сухих веток и мелкий сухостой. К самому центру кочевья обнаженный по пояс юноша выкатывал большущий медный котел.
— Ого, — хмыкнула Роксалана. — Туземцы взялись за дело всерьез. Фейерверк будет?
— Если до темноты доживем… — кивнул Середин.
— Мы несказанно рады видеть тебя здесь, уважаемый Олег, тебя и твоих прекрасных женщин! — раскрыв объятия, кинулся к нему долговязый кочевник с узким, словно приплюснутым с боков, лицом: круглые глаза, тонкий нос, узкий рот, длинная белая бородка, прижатые, почти незаметные уши. Под распашным халатом блеснул медными пластинами кожаный пояс с двумя ножами, но без меча. В последний момент туземец будто передумал, сложил руки на груди и поклонился: — Мой дом — твой дом, мой стол — твой стол, уважаемый. В нашем кочевье всегда рады встретить гостя. Мое имя — Бий-Султун, я самый старший в нашей семье.
— Благодарю за добрые слова, уважаемый, — поклонился в ответ Середин. — Пусть стада твоей семьи будут тучными, дети — здоровыми, а юрты — восьмирешетчатыми.
— Здоровья и радости тебе, уважаемый Олег, — появился с другой стороны упитанный и щекастый туземец в сплошь расшитом тонком халате, из-под которого виднелись шаровары и заправленная в них полотняная рубаха. Он тоже низко поклонился: — Мой дом — твой дом, мой стол — твой стол, уважаемый. В нашем кочевье всегда рады встретить гостя. Я — Фтахран, брат досточтимого Бий-Султуна, а это — моя юрта. Буду рад принять тебя под свой кров.
— Благодарю за добрые слова, уважаемый…
— Здоровья и радости тебе, уважаемый Олег! — уже торопился к гостю очередной кочевник. — Гость в дом — радость в дом!
— Здоровья и радости тебе, уважаемый Олег!
Когда только они все успели узнать его имя? Пастух ведь остался возле отары, а Саакым не успел перемолвиться здесь ни словечком!
— Благодарю…
— Здоровья и радости!
— Благодарю…
Юрт в кочевье оказалось тринадцать. И каждый хозяин подошел отдельно, рассыпался в добрых пожеланиях, пригласил к себе, пообещал кров и уют. Пока Олег раскланялся со всеми, под полным котлом полыхнуло пламя, на коврах появились груды сластей и лепешек, миски с орехами и медом, творог и шарики сыра размером с грецкий орех. Из юрт выкатили бочонки с кумысом, выложенные изнутри белой тканью, похожей на тончайший сатин.
— Вы утомляете гостя! — неожиданно понял Бий-Султун, когда все его родственники — три брата, два зятя и восемь племянников — представились. — Пора садиться к столу.
Он хлопнул в ладони. К Олегу подбежала девочка лет десяти, чуть поклонилась, подала серебряную пиалку с айраном — жидким, чуть солоноватым кефиром. Ведун выпил — а девочка уже убежала, и пиала осталась при нем. Старейшина подвел его к накрытому достархану, поправил брошенную на толстую подстилку подушку, помог сесть, сам опустился справа. Следом наконец-то расселись и остальные мужчины, потом женщины. Роксалану и Тарию уже успели оттереть от Олега в сторону, и они восседали во главе другого стола.
— Позволь, гость дорогой, для облегчения трапезы налить тебе кумыса, — опрокинул над пиалой кувшин Бий-Султун. — Бери лепешки, макай в мед, отведай орехов наших да черносливом закуси. Ныне у нас праздник! Отроки наши скакунов седлают, поединок желают устроить. За то, какому дому дозволено будет слева от тебя сесть и мясом тебя потчевать. Чабык! Где дети наши? Нешто ждать гостя дорогого заставите?
Кривоглазый, низкий, плечистый кочевник — единственный из всех в кожаном панцире и с мечом — поднялся из-за стола, побежал вниз по холму. Старейшина же снова наполнил опустевшую пиалу кумысом. Олег, и правда успевший проголодаться, взял мягкую слоистую лепешку, порвал. Как ему и советовали, макнул в мед, зачерпнул орехов, отправил все это в рот.
— М-м, как вкусно! Давно такого прекрасного хлеба не пробовал.
— Сыр гостю нашему подвиньте, пахлавы дайте, — продолжал командовать староста. — Пусть все попробует!
Пахлава оказалась всего лишь более рассыпчатой лепешкой со сладкой начинкой, сырные шарики Середину и вовсе не понравились — безвкусные. Но он все равно похвалил и то, и другое, после чего вернулся к первому блюду.
Наконец из-за осинника ураганом вылетели два десятка всадников. С воинственным гиканьем они закружились по лугу перед холмом. Молодые ребята лет четырнадцати-восемнадцати сперва играли прямыми тяжелыми мечами, то рисуя сверкающие круги справа и слева от себя, то в стремительном падении срубая колоски на траве и тут же выпрямляясь обратно в седле. Затем, спрятав клинки, молодцы принялись на всем скаку спрыгивать и обратно заскакивать в седла, перелетать с одного коня на другого, пролезать под брюхом или вольтижировать, вытянувшись вдоль конского туловища. Роксалана, забывшись, даже захлопала в полном восторге — но непонятливые туземцы ее не поддержали.
Наконец в круг неспешной походкой вошел кряжистый Чабык, вытряхнул из мешка козленка и так же неторопливо пошел к столу. Бело-черный малыш запрыгал сперва к холму, следом за кочевником, потом развернулся обратно. Все это время круг всадников смещался, удерживая жертву в самом центре. Чабык уселся на свое место, осушил чашу кумыса, поставил ее, отер губы и хлопнул в ладоши. Круг мгновенно сломался. Юнцы разом рванули к середине, замерли в невероятной давке, закричали. Одна из лошадей поднялась на дыбы, в два прыжка пробила толщу тел. Кочевник на ней, улюлюкая, удерживал во вскинутой над головой руке пойманного за ногу козленка. Толпа качнулась, переплелись тела и руки, всадники рванулись куда-то на пастбище — причем козленка удерживал уже другой парень. На лугу осталась одна лошадь, что взбрыкивала ногами, не в силах встать, и трое отроков. Один, прихрамывая, уходил в сторону, двое других побежали вслед за толпой.
Кавалькада мчащихся за козленком всадников ушла к одинокому вязу вдалеке, обогнула дерево и понеслась обратно. Подростки толкались и пинались, отнимая друг у друга несчастное существо, и когда раскрасневшийся Саакым, осадив перед ковром скакуна, спрыгнул и подал козленка Олегу, тот больше походил на старую, бесформенную половую тряпку.
— Благодарю тебя, молодец, — кивнул Середин. — Из тебя вырастет настоящий воин!
Пастух поклонился, под приветственные крики побежал с холма, поймал под уздцы своего скакуна, принялся его успокаивать. Причем почему-то совсем рядом с женским столом. Молоденькие девушки целомудренно смотрели мимо победителя на небо, он так же старательно бросал взгляды над головами красавиц.
— Мы запечем для тебя этого козленка на праздничном костре, уважаемый Олег! — пообещал Бий-Султун, забирая у Середина добычу. — Ныне же пора приступить и к трапезе. Иди к нам, племянник мой Улсак! Сын твоего брата принес победу твоему дому, тебе выпала честь угощать нашего долгожданного гостя праздничным блюдом. Исполни свой долг так, чтобы он не испытывал обид и разочарований!
Олег загрустил. Он не первый раз пировал с кочевниками и знал, что у них самому почетному гостю полагалось не менее почетное угощение: баранья голова. Есть голову ведун не умел и не любил. Он предпочел бы что-нибудь простенькое, вроде окорока от передней ноги — но мужчинам такого мяса не предлагали. Женская пища, позор невиданный! Мужчинам выделялся крестец или ребра. Но это уже так, второй сорт. Не для почетного гостя.
Однако плечистый Улсак — кочевник с выпученными глазами, короткой окладистой бородкой и рыжими усами — первым делом выдернул ножи, почиркал ими друг о друга. На этот звук какой-то мальчишка подсунул на ковер доску, положил на нее шматок горячей грудинки. Чик-чик-чик-чик, — застучали ножики, и через пять секунд перед воином лежало несколько костей и кучка рубленого мяса. Сзади подали большую оловянную миску, наполовину налитую дымящимся бульоном. Улсак взял доску, ссыпал порубленное мясо в бульон и с вежливым поклоном подал получившийся суп Олегу.
— Выглядит очень вкусно. — У Середина и правда потекли слюнки.
— Зачерпывать сорпо можно пиалой, — тихо посоветовал Бий-Султун.
На луг перед стойбищем вышли нарядно одетые девушки — в шароварах, настолько широких внизу, что они казались юбками, в черных, вышитых спереди золотом жилетках, в рубахах с длинными и широкими, «цыганскими» рукавами и в войлочных пилотках, украшенных распушенными перьями. Они запели и пошли в самый настоящий русский хоровод — с наклонами, колыханием рук и разворотами. Потом были песни под бубен и песни под свирель, мужские игры в шапки, девичьи — в воротки, потом опять хоровод. Олег размяк от забытого ощущения покоя и безопасности, он пил кумыс, ел густое сорпо, иногда закусывал сырными шариками, которые с супом шли очень даже неплохо. После того как девушки вернулись к столу, а парни опять исчезли за осинником, настала очередь козленка, все это время жарившегося на вертеле. Не спрашивая гостя, ему принесли переднюю часть без ног, остальное поставили перед его женщинами. Действительно, разве можно поделить тушку как-то иначе?!
На лугу опять появились всадники. На этот раз они играли факелами на длинных рукоятях — жонглировали, перебрасывали друг другу и даже, рассыпая искры, устраивали что-то вроде поединков. Олег, наблюдая за этим, отодвинул блюдо с мясом — в него больше не влезало. Заметив это, староста наклонился:
— Доволен ли ты, гость мой. Все ли было хорошо, есть ли у тебя еще какие-то желания?
— Нет, спасибо, — покачал головой Середин. — Все просто изумительно. Приятно встретить вдали от дома столь хороших людей. Клянусь, с этого момента вы можете считать меня верным другом и союзником.
— Наш гость доволен всем, братья мои! — с облегчением объявил Бий-Султун. — У него нет больше никаких желаний!
Над кочевьем мгновенно повисла тишина.
— Коли так, — не очень уверенно сообщил старейшина, — надобно проводить вас в дорогу.
— Да, пора, пора. — Роксалану и Тарию без грубостей, но весьма настойчиво подняли из-за стола, отвели к Олегу.
— Идемте, гости дорогие, — почтительно поклонился им Бий-Султун. — Я покажу путь.
Вслед за кочевником они спустились к болоту. Позади сомкнулись полукругом молодые лихие парни с факелами.
— Вот и обещанный фейерверк, Роксалана, — задумчиво пробормотал Олег. — Чего-то я не понимаю. Совсем. Предскажи что-нибудь, пророчица.
— Тария сбежит с Саакымом, — вздохнула спутница. — Эх, такая хорошая служанка из нее могла получиться. И вот на тебе.
— Вам нужно идти вон туда, — указал на берег за болотом, километрах в двух, Бий-Султун. — Там будет дорога, которая выведет вас из ущелья к Бычьему Языку.
— К какому языку?
— Бычий Язык — это каменный мыс на излучине Агидель.
— А что такое Агидель?
— Это наша река, дорогой гость.
— Мы знаем более удобную дорогу, уважаемый Бий-Султун.
— Нет, наш дорогой гость. Вам придется идти здесь.
— Почему?
— Таков наш обычай, уважаемый Олег. Мы встречаем каждого гостя со всем уважением, устраиваем праздник в его честь, исполняем все его прихоти. Когда же веселье заканчивается и гость больше ничего не желает, мы провожаем его этой дорогой.
— Насчет любых прихотей нас не предупредили! — возмутилась Роксалана.
— Вечер, болото… — Рука ведуна скользнула к костяной рукояти. — В такое время любят появляться из своих гнезд анчутки и навки, всплывают утопленники. Нехорошее это время для прогулок, мой дорогой Бий-Султун. Мы бы хотели уйти другим путем.
— Это будет не по обычаю, долгожданный гость.
Олег опять оглянулся на плотный строй факельщиков. На хмурого Чабыка, замершего у кромки воды с рукой на мече. Теперь все это выглядело совсем иначе.
— Хватит заговаривать мне зубы, старейшина, — покачал головой ведун. — Скажи просто и прямо, что происходит?
— Мы хотим, чтобы после праздника, который мы со всей искренностью устроили в твою честь, ты бы вместе с женщинами покинул наше кочевье этой дорогой.
— Через строй навок, мавок и утопленников?
— Они воруют наших детей, — наконец признался Бий-Султун. — Заманивают или ловят возле болот. Иногда хватали и женщин, тех, что послабее.
— Тогда почему бы тебе не откочевать в другое место?
— Эта долина принадлежит нашей семье, чужеземец. Мы не можем уйти из нее. Другие пастбища принадлежат другим родам и семьям. За них нужно воевать, а наше кочевье не самое сильное и многочисленное. Мы можем признать себя рабами чужих родов и откочевать к ним. Иные так и делают. Но большинство хотят оставаться свободными.
— Поменяйте стоянку. Зачем жить бок о бок с нечистью?
— Здесь везде болота, чужеземец. В нашей долине это место лучшее из всех. Два раза в лето мы приносим им жертву. Отдаем больных, к ним уходят старики и вдовы. Когда к нам являются чужеземцы, мы посылаем к кочкам их. После этого нечисть перестает охотиться. Надолго. Иногда, после большой жертвы, никто не исчезает уж до зимы.
— Кочки? — удивился Середин. — Первый раз слышу.
— Мы встретили вас как дорогих гостей, чужеземец. Мы постарались сделать этот вечер для вас хорошим. Мы не хватали, не оскорбляли и не пытали вас. Не бросили в болото, как бессловесный скот. Ты можешь умереть мужчиной, уважаемый Олег. С мечом в руке, сражаясь до последнего мига. Неужели тебе хочется, чтобы мы раздели тебя и загнали в воду огнем? Мы уважаем своих гостей и помогаем им сохранить честь и достоинство.
— Кочки, кочки… Ворон не поминал про такую нежить ни разу. — Он снял халат и накинул его Тарии на плечи. — Хоть бы посмотреть сначала, что ли… Но скоро стемнеет, времени совсем мало. Что же ты раньше ничего не сказал, старый хитрец?
— Ты пойдешь, наш долгожданный гость, — вскинул подбородок Бий-Султун, — или нам придется помогать тебе в этом выборе?
— До того берега далеко, старейшина. А болото наверняка рыхлое, с топкими окнами.
— Они хотят нас убить? — наконец начала проникаться ситуацией Роксалана.
— Они предлагают выбрать это нам, дорогая, — хмыкнул Середин. — Чтобы уйти отсюда, нужно перебить или нежить в этом болоте, или мужчин в этом стойбище.
— Мы не позволим тебе умереть, Олег! — покачал головой Бий-Султун. — Кочки не принимают мертвых. Ты попадешь на болото живым.
— Ты собираешься их всех уничтожить? Всех-всех? Оставить здесь целое стойбище вдов?
— Нас много, — забеспокоился старейшина, — и все мы храбрые и умелые воины!
— Нет, Роксалана, — повел плечами ведун. — Они, конечно, чмошники еще те… Но, в общем, приятные ребята. Совсем неплохие для нынешнего времени. Не стали бить по голове, грабить и кидать связанными в омут. Устроили нам прощальный праздник, почетно проводили в последний путь. И даже предоставили какой-то выбор. В общем, малышка, не знаю, как тебе, а мне они симпатичны. К тому же, истреблять нежить мне нравится. А убивать людей — нет. Ты как, пойдешь со мной?
— Я? — Девушка облизнула губы, ее глаза сузились. — Ты опять собираешься втравить меня в историю?
— Насколько я помню, ты любишь приключения.
— И что это будет?
— Ну, например, криксы. Летающие твари с зубами и когтями. Когда связываешься с этой публикой, очень важно, чтобы кто-то прикрывал спину. Еще анчутки. Эти умеют принимать любой облик. Навки, мавки… Нежить. Пытаются утопить, под водой высасывают тепло — этим и живут. Утопленники. Тупые и слабые твари типа зомби из боевиков. Еще есть болотник. Этот уже силен и хитер. Но он на каждом болоте один. Болотницы. Его жены. Просто пытаются убить.
— И ты полезешь в такой гадюшник?
— У меня есть приглашение. Отказываться невежливо.
— Так ты пойдешь, Олег? — начал терять терпение Бий-Султун.
— Помолчи, смертный, — повысил голос Середин. — Так что, Зена, королева варваров… Ты со мной?
— Скажи, что женщина ни в чем не хуже мужчин.
— О-о! У женщин столько достоинств, что мужчинам и не снилось.
— Нет, ты скажи, что считаешь нас равными!
— Подумать можно? Хотя бы до завтра? Или ты иначе не пойдешь?
— Я готов пойти с тобой и драться с кочками, чужеземец! — вдруг вызвался один из держащих факелы парней.
— Не смей! — обернулся староста. — Болотных хозяев невозможно победить. Нас и так слишком мало, чтобы умирать.
— Умирать не хочет никто, — хмыкнула Роксалана. — Ты долго думаешь, Олежка.
— Извини. Не хочу врать.
— Вот гад какой! — покачала она головой. — Ладно, черт с тобой, шовинист проклятый, я пойду. Должен же кто-то прикрыть твою тощую спину.
— Здесь зимой выпадает снег, — повернул голову к старосте Олег. — Значит, у вас должны быть лыжи. Принеси две пары. Не хочу случайно ухнуться в рыхлый торф. У вас в кочевье есть хромые? Если есть, спрячь в доме и не выпускай. Всех хромых стану рубить без предупреждения. Роксалана, ты слышишь? Когда нежить облик людской принимает, ходить она по-нашему не может. Всегда хромает. Кого хромого встретишь — убивай без колебаний.
— Ты и вправду собираешься пройти через болото, чужеземец? — не поверил своим ушам Бий-Султун.
— Ты же сам послал меня на тот берег, — развел руками Середин.
Староста посмотрел ему в глаза, словно пытаясь что-то определить, подманил Чабыка:
— Сходи к Раваку, скажи, чтобы отдал охотничьи лыжи. Мои старые и новые. Раз гость так желает, мы исполним его просьбу.
— Тарию я оставляю на твою ответственность, — кивнул на девушку ведун.
— Ты должен пойти туда со своими женщинами. Таков обычай, чужеземцы уходят все.
— Придется сделать исключение. Она ранена и будет нам мешать, — отрезал Олег и отвернулся к спутнице. — Запоминай, милая: если ты их колешь, они не замечают. Если разрубаешь — срастаются. Нежить, она нежить и есть.
— Тогда какой смысл?
— Не сразу срастаются. Выигрываем время. А если повезет вытащить такую тварь на солнышко, она погибнет. Тоже неплохой результат. Нам главное не убить, а извести. Но для этого нужно сходить и посмотреть, кто там живет… Ну как, газировочка в руках загуляла?
— Да, есть немножко, — шумно втянула воздух девушка. — Пошли скорее, а то испугаюсь. Лыжи, вон, уж несут. Мохнатые.
Широкие березовые лыжи были подбиты снизу лосиной шкурой. Наверное, чтобы назад не скользили. Крепление на них было самое обычное — ременные петли. Достаточно просто воткнуть носок, и можно идти.
— Твое место слева сзади, — отдал последний приказ ведун. — Прикрывай спину и все. С остальным я сам. И умоляю, без фантазий. И да забудет про нас на сегодня прекраснейшая из богинь. Пошли!
— Удачи тебе, чужеземец, — вдруг расщедрился на пожелание Бий-Султун и помахал рукой.
— Удачи, удачи! — подхватили юнцы. — Дойдите туда, чужеземец! Дойдите! Хок, хок, хок! Мы с вами! Хок!
Молодые, горячие. Что с них возьмешь?
Первые два десятка метров по тонкой болотной траве Олег пробежал, как по насту. Потом пришлось пробираться сквозь череду черных березок в полтора роста высотой и толщиной в палец, а за ними начался мох. Густой, сочный. Бактерицидный. Лыжи тонули в нем почти на полметра, нежные листики колыхались на уровне колен. Олег понял, что дальше берез никто из смертных не ходил — провалились бы, как в перину.
— А значит, жертвы нежить пожирала прямо здесь… — Он вытянул меч, в левую руку вместо щита взял косарь, настороженно осмотрелся. В первую очередь глянул на небо. Ведь свалится крикса прямо с зенита — в секунду голову оторвет.
Болото спало. Слабый ветерок прокатывался над мшистым простором, покачивал деревца, освежал лицо. По небу бежали облака третьего сорта — какие-то ватные обрывки, между которыми поблескивали звезды и кривился растущий полумесяц. Тишина.
Олег двинулся дальше. Шаг за шагом, метр за метром. Лыжи вязли, и он все меньше смотрел вверх, а все больше под ноги. Временами снизу слышалось чавканье. Видать, растительный ковер был так тонок, что прогибался даже под лыжами.
Вдруг слева и справа взметнулось что-то черное и мокрое, по ушам ударил визг — Олег шарахнулся назад, выполняя клинками «пологий крест»: снизу вверх назад, просадка клинка, и тут же снизу вверх в обратном положении. Повернулся всем корпусом, рубя одновременно и косарем, и мечом. В мох рухнула тяжесть, обдав все вокруг тиной, и ведун оказался на узкой зеленой полоске между двумя черными трясинами.
— Роксалана, хватит орать, — полуобернулся он. — Если тебе страшно, руби саблей. Если очень страшно — руби сильнее и быстрее. Такие вот должны быть рефлексы. Ты заметила, что это было?
— Что-то большое.
— Понятно. Не забывай следить за небом.
С берега донеслись восторженные крики. Видимо, подростки успели их мысленно похоронить и теперь радовались, что представление еще не закончено. Отвечать было некогда. Уж больно зыбкая почва колыхалась под ногами. Олег заскользил вперед, стараясь удержаться посередине тонкого моста, а когда вышел на однородный травяной ковер, то расставил ноги пошире, чтобы снизить давление. Слева колыхнулись листики белокрыльника, появилась водяная прогалинка. Не дожидаясь продолжения, Олег рубанул туда саблей — что-то плеснуло, и окошко закрылось.
— Что это было? — спросила спутница.
— Не знаю. Но ты не бойся. Если здешняя нежить никого, кроме детей, утащить не способна — значит, она мелкая. Только числом может одолеть. А на такой случай у нас клинки имеются.
— Ой, котенок!
— Назад!
Зеленоглазая мохнатая тварь с лягушачьими лапами скакнула на девушку прямо из-под мха — но меч Олега оказался быстрее и перерубил тельце чуть ниже передних лап. Куски пролетели мимо жертвы и плюхнулись в торфяное окно. Промоина, оставшаяся на месте прыжка, быстро затянулась плавучими веточками моха. Издалека смотреть — ровное поле, да и только.
— Не зевай, Роксалана, не зевай. Руби все, что к тебе двигается. Потом разберешься. А меч-то как классно рубит! Пополам одним взмахом! Вместе с костями. Бей!
В этот раз возник водоворот справа от девушки — какая-то сила круговыми движениями пыталась разорвать тонкую пленочку из мха и корней. Девушка кольнула прямо в центр, и шевеление словно оборвалось.
— Идем, идем… — поторопил спутницу ведун. — Как бы вниз не утащили. Отсюда это легко.
Они проскользили с полсотни метров, срубив еще две мохнатые карикатуры на лягушек, и наконец выбрались с моха на травяной, колышущийся над вязью, настил.
— Кажется, кормушка позади, — облегченно перевел дух Олег.
— Какая «кормушка»?
— Ну, где жертв нежити здешней отдавали. Там слишком часто людей на дно твари всякие утягивают, вот трава никак плотным слоем и не нарастает. Рвут ее постоянно.
— То есть мы прорвались?
— До того берега еще далеко, но самое трудное позади. Здесь опора твердая. И кочек травяных вон сколько. В крайнем случае с одной на другую можно прыгать.
— Может, тогда и лыжи снять?
— Попозже. Сыро все же еще. И потом, пока не ясно, что там впереди.
Олег услышал явственный влажный бульк за спиной, оглянулся и увидел, как Роксалана с округлившимися глазами проваливается вниз в объятиях непонятного чудища с человеческим телом — но очень грязным и мокрым, покрытым белыми толстыми волосками. Ведун прыгнул назад, в последний момент ударом плеча опрокинув их обоих набок, снизу вверх резанул по мохнатой руке косарем, одновременно мечом срубая голову. Застрявшая по пояс в торфянике девушка закричала, глядя вверх. Олег откинулся на спину, рубанул поперек — тело прыгнувшего на него болотного человека развалилось пополам. Ноги нежити задергались, пальцы верхнего обрубка попытались влезть в рот и глаза. Ведун схватил этот кошмар возле плеча, отшвырнул, поднялся — а когда выпрямился, обнаружил перед собой сразу двух врагов с раскрытыми объятиями. Он поднырнул, резанул их понизу, воткнул косарь в ножны, схватил спутницу за шиворот, рывком выдернул из ямы, но тут потерял равновесие.
— А-а!
Повернувшись, Олег успел увидеть только падающие половинки: Роксалана разрубила очередного монстра от паха до макушки. Но любоваться было некогда. Спереди лезли из торфа два человека — пока успели подняться только до пояса. По пояс ведун их и разрубил. Одного за его спиной обезглавила девушка, еще троих, подбежавших откуда-то со стороны, они располосовали на куски вдвоем. Демоническая сталь кромсала плоть, словно фруктовое желе, почти не замечая сопротивления. Болотные люди упали в траву — и наступило затишье.
— Ты поняла, откуда они появляются? — держа наготове меч, оглядел болото ведун.
— Нет, Олежка. Пусто, пусто, а потом бац — и уже в полный рост, и за бока хватает. Я их что, убила?
— Это же нежить, Роксалана. Она и так мертвая. Хоть коли, хоть режь, сейчас опять срастется… — Олег глянул на ошметки двух последних болотных людей, чуть выждал, присел рядом. Обрубки лежали неподвижно, поблескивая в лунном свете влажными боками. Никаких попыток шелохнуться. Ведун перевел взгляд на грубо прокованный клинок, провел пальцем по холодной стали возле самой рукояти. — Какой интересный сюрприз…
— Опять что-то двигается! — отвлекла его девушка. — Вроде… Вроде вот тут, у кочки…
— Пошли, — поймав ее за руку, снова встал на лыжи Середин. — Пошли, пока небо чистое. В любой момент могут появиться, твари.
— Тише ты, опрокинешь! — выдернула она пальцы, наклонилась, заправляя ноги в крепления, вдруг передернула плечами: — А почему у них кровь не течет?
— А нету у них крови, Роксалана. Водичка одна. Как на солнце попадают — течет, что из гнилых яблок.
Ощутив прикосновение к правому плечу, он повернулся и увидел рядом счастливую спутницу. Она улыбнулась, закинула руки ему за затылок и потянулась губами к губам.
— Нашла время и место, — хмыкнул Середин, наклоняясь навстречу. Но в последний миг душу кольнуло беспокойство. Что-то показалось ему странным, неправильным. Руки на затылке?
Он вскинул меч, поставив его между своими губами и губами девушки:
— Где твоя сабля?
— Любый мой, желанный, — нежным бархатным голосом ответила Роксалана. — Возьми же меня, ненаглядный.
От таких слов Олег вздрогнул, мышцы его напряглись. Но резануть сразу он все же не рискнул, просто чуть отклонился:
— Назови фамилию Юбера Живанши!
— Иди же ко мне. Истомилась по губам и ласкам твоим.
— Мм-м-м… — Олег чуть не застонал, прикусил губу и рывком вправо резанул красавицу по горлу.
— Подлый выродок! — сказала голова, скатываясь на землю, а тело, толкнув его в грудь, бросилось, хромая на обе ноги, бежать к далекому кочевью.
Роксалана, стоя рядом, но повернувшись влево, уже слилась в поцелуе с…
— Твари!
Коротким выпадом он вогнал клинок образине в глаз и крутанул «конусом», срезая верх черепушки. Нежить всего лишь дернулась, не отрываясь от жертвы. Но… Но Роксалана, целуясь, никогда не закрывала глаза.
Такого вопля Середин еще не слышал. Девушка выла так, что у него заложило уши, защемило в животе и чуть не вырвало. Она орала и выкрикивала его имя, трясла криксу, принявшую человеческий облик, за плечи, одновременно плакала и угрожала. Олег, пользуясь возможностью, срубил двойнику голову и отсек ноги у самых бедер. Роксалана взвыла еще громче, подхватила оброненный шамшер и широким взмахом рубанула воздух, едва не располовинив самого ведуна.
— Ты че… — договорить он не успел: спутница обрушилась на него в яростной атаке.
Он еле успевал подставлять клинок и отворачиваться от выпадов. Над болотом покатился частый перезвон, от сыплющихся искр стало светлее. К счастью, через пару минут девушка стала уставать. Улучив момент, Олег отбил ее саблю вверх, поднырнул и коротко ударил кулаком в живот. Спутница, охнув, согнулась, и он наконец-то смог опрокинуть ее в траву, крепко прижать к влажной почве:
— Это я, Роксалана. Это я! Вот он я, здесь! Ну же, очнись!
Она завыла, мотая головой и колотя ногами. Но на этот раз завыла тихонько. Олег сдвинулся немного вперед, прижал ее локти коленями, полез в сумочку, зачерпнул немного соли с перцем, растер по ее губам. Девушка закашлялась, принялась яростно отплевываться:
— Ты чего творишь, козел пархатый? Пусти, урод!
— Я вижу, ты меня узнала, — усмехнулся Олег, отваливаясь в сторону. — Небольшая профилактика. Они тут на болоте все, конечно, бактерицидные. Но осторожность не помешает. Мало ли, животину какую мелкую оставили.
— Это же был ты! Ты так на меня смотрел… И говорил…
— Смотрел голодными глазами, — выпрямился Середин и протянул Роксалане руку. — Болотные твари хотят одного: высосать твое тепло, загрести душу. Некоторые и плоть сожрать не против. Они слабы, а потому стараются просто обмануть. Заманить и утопить, обмануть и присосаться. Не верь ничему, будь осторожна. Силой нас не одолеть, не те тут создания.
— Ты уверен? — указала вперед спутница. Со стороны противоположного берега на путников беззвучно надвигалась толпа в полторы сотни болотных людей.
— Не слабо… Ты саблю-то не потеряла? Если не опрокинут, прорвемся. Спину только прикрывай. Ты — мне, я — тебе. Роксалана?
— Здесь я, здесь, — слева ответила девушка. — Может, просто обойдем? Вон, вдоль сосенок сколько места свободного.
Она стояла, спокойная, как снежная королева. Лицо в лунном свете отливало неестественной белизной.
— Роксалана?
— Да?
— Скажи: «Любый мой, желанный. Истомилась по губам и ласкам твоим».
— Ханурик ты нестриженый! — хмыкнула девушка.
— Спасибо, милая, я так и думал. Я узнаю тебя среди тысяч. А отступать или обходить нам нельзя. Она ведь нас в топь оттеснить пытаются. Помнишь? Заманить и утопить. Идти надо туда, где страшно. Там самое безопасное место. Ты готова, Зена, королева варваров?
— Господи, Олежка, я ведь думала, что ты умер! — покачала она головой. — Но ты тоже паразит изрядный. Не мог его аккуратнее зарезать? Ладно, я готова. Пошли.
С десяти шагов толпа нежити ринулась вперед, растопырив руки и однотонно воя.
— Только не упади! — крикнул Олег. — Массой задавят!
И широким взмахом вспорол животы первым четырем болотным людям. Они стали заваливаться вперед, на их спины тут же полезли другие, падая на собратьев сверху. Ведун, хоть и знал, что нельзя, но начал пятиться, отчаянно работая мечом. Сверху вниз вправо, довершить оборот, чтобы не останавливать клинка, — и тут же удар сверху вниз влево. Вправо-влево, вправо-влево. «Мельница» работала безупречно, закрывая людей с обеих сторон сверкающими кругами. Те же, кто пытался ее обойти, попадали под кривой шамшер Роксаланы. Несколько минут — и нежить схлынула. Над болотом повисла мертвая тишина.
— Олежка? — окликнула ведуна спутница.
— Да?
— Олежка…
— Что?
— Олежка…
— Я здесь.
— Олежка… — Роксалана нервно расхохоталась, тихо тявкнула. — Олежка, а ведь мы уже половину дороги прошли.
Она рывком приблизилась и вдруг резко поцеловала — нет, скорее укусила в губы. Отскочила, крутанулась, быстрыми движениями срубила две ближние сосенки, вскинула руки с шамшером к небу и громко, по-волчьи завыла. Потом резко крутанулась, рубанула воздух:
— Олежка, как тут классно! Черт побери, некогда в жизни я не чувствовала себя такой счастливой!
— Это адреналин, Роксалана. После драки бывает. Можно сказать, ты просто сильно пьяна.
— Пошляк ты, Олежка, — положила она клинок тупой стороной на плечо. — Все тебе только химия да травки-муравки. Мы идем или будем куковать тут вечно?
— Лыжи надень. Под нами бездна, прикрытая лишь тонким ковриком из переплетенных корней. Ступишь в дырку — провалишься в мир, который уже тысячи лет живет по иным законам. В нем ты даже не добыча. Просто корм.
— Ой, какие мы грозные! — Роксалана с видимым наслаждением провела кончиками пальцев по клинку шамшера и вдруг напряглась: — Ты слышал?
— Что?
— Кто-то плачет!
— Не бери в голову.
— Ребенок плачет! — Девушка скорым шагом направилась к кучке низких деревьев непонятной породы.
— Здесь нет детей! Роксалана! Вот упрямая баба… — Ведун подхватил лыжи, поспешил следом.
— Ой, откуда ты тут, малыш?
Она наклонилась над высокой мшистой кочкой, вытягивая руки, и Олег во все горло закричал:
— Стоя-ять!!!
Девушка вздрогнула, оглянулась:
— Тут ребенок!
— Меня подожди…
Середин нагнал ее, бросил лыжи возле ее ног, подмигнул пухлому, розовощекому, голенькому младенцу, который жалобно хныкал, размахивая ручками с маленькими белыми пальчиками, и сучил скрюченными ножонками.
— Ой, какой милый! Знакомься, Роксалана, это анчутка. Как сказал бы Ворон, анчутка классический. Подманивает жертву плачем, а когда берешь на руки — вцепляется зубами в горло. И все, кушать подано. Если не повезет, просто обжирает лицо и грудь, сколько откусить успеет. Покажи зубки, малыш?
Анчутка замолк, перевернулся и принялся споро зарываться в мох.
— Убить бы его надо, — вздохнул Середин.
— Не могу, — покачала головой Роксалана. — Это же ребенок!
— И я не могу, — причмокнул Олег. — За счет этой жалости они и выживают. Надевай лыжи. Не забывай: болото — это мир нежити. Ничему не верь, ни на какие чувства не поддавайся.
— А тяжко не доверять, любый. Так истомилась я по губам и ласкам твоим.
Ведун замер. Роксалана сглотнула и вскинула руки:
— Это была шутка. Просто шутка. Олежка, ты половой шовинист! И если ты еще хоть раз назовешь меня бабой, я исцара… Сзади!
Середин резко присел и развернулся, пронося меч широким замахом. Болотный человек сомкнул свои объятия в воздухе, а клинок перерубил ему ноги чуть выше колен. Нежить рухнула набок, и вторым взмахом ведун разрубил его пополам. Обернулся к девушке:
— Откуда он взялся?!
— Не знаю. Не успела заметить.
— Странно. Странная нежить. Спасибо, Роксалана. Ты спасла мне жизнь.
— Пустяки, я уже привыкла. Пошли, а то тут становится скучно.
— Тысяча дохлых кошек! Роксалана, тебе вредно пить так много адреналина. Ты совершенно на себя не похожа.
— Просто ты меня плохо знаешь, малыш! — хмыкнула девушка и показала ему язык.
— Стой! — Олег приопустился на колено. — Там что-то шевельнулось!
— Где? — огляделась спутница.
— Вот здесь, возле тебя. Под этой кочкой… А не ковырнуть ли ее мечом? — Небольшая травяная кочка, каковых было раскидано на болоте не одна тысяча, дрогнула, чуть приподнялась. На Олега уставилась пара белесых глаз. — Вот это да…
Нежить, поняв, что обнаружена, загудела, дернулась, начала стремительно расти, распахивая смертоносные объятия, но не успела вымахать и до пояса, как стремительный шамшер, хищно блеснув, снес ей сперва голову, а потом отсек обе руки.
— Не за что, Олежка. — Роксалана довольно фыркнула и вернула шамшер на плечо. — Кто еще выручит старого матерого вояку, как не хрупкая неопытная девушка?
— Смотри, какая тварь! — Пропустив бахвальство опьяневшей от крови девушки мимо ушей, ведун поймал голову за волосы, приподнял перед собой. — Похоже, они сидят в трясине по самые уши, одна макушка наружу. Волосы такие, что от травы не отличить. Кочка и кочка. Когда кто-то оказывается поблизости, выскакивают, обнимают и затаскивают к себе. А дальше или жрут, как утопленники, или высасывают, как навки. Или еще чего. Случается нежить и с фантазиями.
— Это я поняла. И что дальше?
— Ничего. Пошли. Вон, всего метров триста осталось. А все кочки на пути будем срубать. Траве все равно, а нежить не нападет неожиданно.
Идея оказалась плодотворной — первые метров сто. А потом то ли у «кочек» взыграло чувство самосохранения, то ли они уразумели, что добыча уходит — но болотные люди полезли со всех сторон многими десятками. Олегу пришлось прорубать дорогу сквозь тела, и он уже чуть ли не молился на свой демонический клинок. Обычная сталь давно завязла бы в костях — а эта крошила и крошила, словно на пути возникали бесплотные киношные картинки. Он так увлекся, что, попав в осинник, метра два направо и налево валил деревца, прежде чем понял: болото осталось позади.
— Кажется, выбрались… — Не убирая меча, ведун крутанулся вокруг оси, глядя вверх.
— Ты чего, Олежка?
— Криксы по ночам любят возле вязи в таких вот рощицах посидеть. И с высоты на зазевавшуюся жертву спикировать. Странно, что мы их ни одной не встретили. Не бывает болота, да без крикс.
— С кем же я тогда целовалась? — сплюнула девушка. — С тобой?
— Они разные. Бескрылых мало — они обычно облик и меняют. Большинство размером с кошку, редко больше. Они с крыльями и нападают с воздуха. Иногда, кстати, и в дома залетают, если от топи родной не очень далеко. И болотника мы не встретили. Ну, он ладно, мог и полениться. Но болотницы?
— Может, они… того? Эти кочки, про которые ты не знал — может, они их выжили?
— Выжить крикс и болотниц? — вскинул брови Олег. — Хотя… Их же нет.
— Тоска, — вернула шамшер в ножны Роксалана. — Я мечтала, как выйду на берег, как упаду, раскинув руки, на травку. Вздохну со сладострастием. И не только вздохну. А тут чего? Пеньки и кусты вокруг. Присесть даже некуда. Где обещанная дорога?
— Тебе сказать, или сама догадаешься?
— Догадалась, — вздохнула девушка. — Ты был прав. Они все-таки чмошники.
— Каждый выживает, как умеет. — Олег выбрал пенек потолще, двумя ударами сделал сверху паз, потом еще один на пеньке подальше, кинул сверху тонкий стволик. — Присаживайтесь, леди. Или сразу назад пойдем?
Роксалана провела по коре пальцами, поднесла к глазам:
— Грязное-то какое! Нет, ты прав. Пошли обратно. Светает, или мне кажется?
— Светает. Но до завтрака должны успеть.

До кочевья они возвращались почти два часа. Без приключений и в этот раз не обошлось: два раза болотные люди кидались, раз пять — кошко-лягушки. Перед окном «кормушки» во мху неожиданно обнаружился паренек, сказавший, что его послали отвести их домой. Прихрамывая, он дошел до ровной полянки, уступил дорогу — но получил от Олега такого пинка, что летел аж до середины топкого окна и мгновенно ушел в него с головой. Но в целом путь оказался более-менее спокойным. Когда из-за далеких гор наконец выбралось солнце, болото и вовсе затихло, приходя в себя после бурной ночи.
А на берегу, судя по толпе, собралось все кочевье. И женщины, и дети, и мужи, и отроки. Женщины махали руками, дети визжали, парни то и дело выкрикивали свое: «Хок, хок!» Спокойствие сохраняли только старейшины — хозяева юрт, главы отдельных семей.
— Они прошли, прошли! Они вернулись! Хок чужеземцам, хок!
Как только кончики лыж коснулись берега, кочевники бросились к гостям, начали их подкидывать. И Олега, и Роксалану. Устав, опустили на землю — и давай обнимать, хватать за рукава, обещать вечную дружбу и даже побратимство.
— Лучше бы попить дали с дороги, — обмолвился Середин, и через считанные секунды ему протянули сразу пять полных кумыса крынок. Утолив жажду, он помахал старейшине: — Уважаемый Бий-Султун! Мы можем перемолвиться парой слов наедине?
— С большой радостью, уважаемый Олег, — приложил руку к груди кочевник. — Прошу, пройдем ко мне в дом, сядем у очага, вкусим холодного айрана и горячих лепешек. Прошу.
После шумной встречи за пологом теплой юрты показалось оглушающе тихо. Здесь еще тлели в очаге мелкие угольки, оставались неубранными постели на женской половине. Пожилая кочевница в туго повязанном коричневом платке и черном платье торопливо прятала в сундук какие-то тряпки. Видимо, подстилки с мужской половины или ночные рубахи.
— Курайли, накрой нам стол, — кивнул ей староста и указал Олегу на ковер возле очага. Вслед за гостем сел сам, недовольно глянул на Роксалану, что заняла место рядом с мужчинами, но промолчал. — Сегодня ты и твоя женщина совершили великий подвиг, уважаемый Олег. Вы прошли нашу вязь туда и обратно и не раз сражались с нежитью. Удивительно. Многие вступали в подобные схватки, но мало кто смог уцелеть. О сем чуде будут складывать легенды.
— Сказать тебе, отчего ты такой грустный, дорогой Бий-Султун? — предложил Середин. — Ты думаешь о том, что наш путь все равно не сможет повторить ни один смертный. Кочки же и криксы остались в болоте и продолжат свою охоту. Подвиги и слава — это все игрушки для детей. Хозяин думает о благе рода. Для вашей семьи было бы лучше, если бы они нас сожрали и остались сыты хотя бы до осени.
— Попей кумысу, уважаемый Олег, — предложил Бий-Султун, когда женщина поставила на ковер дощечку с пиалами. — Отведай сыра. У тебя была долгая ночь. Ты… вы… несомненно, проголодались.
Утверждения гостя он оспаривать не стал.
— Давай обсудим, дорогой Бий-Султун, какую награду я получу от вашего кочевья, если изведу всю нежить в ваших топях.
— За последние семь лет, чужеземец, болото убило четырех шаманов и чародеев, обещавших сделать то же самое.
— Ты кое о чем забыл, досточтимый, — улыбнулся ведун и пригубил кумыс. — Ты забыл, что я все же пережил эту ночь.
— Да, ты справился, — распрямился Бий-Султун. — Ты сделал то, во что все мы потеряли веру. Я решу так! Наше кочевье… Коли ты изведешь нежить и докажешь это, наше кочевье… Наше кочевье готово дать тебе в жены самую красивую из наших дочерей! Даже двух доч… — Заметив, как сузились глаза Роксаланы, а рука ее поползла к мечу, он осекся и тут же поправился: — Двух табунов… Два табуна самых лучших коней, лучшую юрту, самые прекрасные одежды, все, что пожелаешь!
— Боюсь, с табунами и юртами мне будет не управиться, — усмехнулся Олег. — Все обойдется вам намного дешевле. Сейчас мне нужна чистая одежда для меня и жены, место для ночлега, проводник, чтобы собрать нужные для зелья составляющие, и… И принесите сюда мои вещи. Мой плот привязан примерно на версту ниже водопоя. К сожалению, дело это не простое, и мне придется потратить не меньше десяти дней. Считая с того момента, как я найду одолень-траву.
— Одолень-траву? — подалась вперед Роксалана. — Разве она существует?
— Это белая лилия, не видевшая света солнца, — пояснил Середин. — Уверен, в реке или на каком-нибудь озерце ее удастся отыскать.
— Я велю принести вам одежду, колдун, — поднялся хозяин.
— Я не колдун, Бий-Султун, — покачал головой Середин. — Колдуны — это те, что магией своей прибыток получить желают. Себя поднять, других припугнуть, злобу свою черную на слабом сорвать. А я — так, ведаю кое-что в этом деле да пользуюсь, коли нужда заставит.
— Разве может существовать лилия, которая никогда не бывала на солнце? — шепотом спросила Роксалана.
— Сколько угодно, — так же шепотом ответил ведун. — До завтрашнего утра я соберу целый пучок. Важно собирать ее перед самым рассветом. Иначе зелье может не получиться.

В магии очень многое, кажущееся неофитам чем-то жутким или невероятным, на деле оказывается вполне простым и доступным. Лилии, которые никогда не видели солнца, банально растут по южным берегам водоемов и всегда находятся в тени. Плоть невинного младенца — это волоски, ногти или даже просто пот, и ничьей смерти тут не требуется. Белая кровь и святоярское зелье — всего лишь зверобой, собранный на рассвете или вечером, вампирий корень — багульник, способный от этого самого вампиризма исцелять. Цветок папоротника — это огонь, в котором нужно сжечь его засушенные листья. Борода папоротника — это его корень. Отличное, кстати, средство от ленточных глистов, домовой нежити и приворотной любви.

Объездив верхом окрестные леса, Олег за день собрал почти все, что нужно для отвара, отпугивающего болотную нежить. Ну, и кое-что для себя, разумеется. Самым долгим было отнюдь не чародейство. Долго было сушить многие травы и корешки. Корень лилии — пять дней на солнце, лепестки бутонов — в тени до полного высыхания. Зверобой — в замкнутом сосуде, удерживающем эфирные масла, до состояния легкой вялости.
Возможно, старания чужеземца не привлекли бы особого внимания, если бы не один пустяк: каждый вечер он вместе со «старшей женой» уходил на лыжах в проклятое болото, отобравшее столько жизней, и возвращался только под утро. И если в первые ночи их провожали и встречали приветственными криками, то потом просто смотрели с суеверным ужасом, а женщины начали обходить стороной.
— Чего ты добиваешься, Олежка, — на шестой вечер не выдержала даже Роксалана. — Хочешь, чтобы для нас все же нашлась достаточно сильная тварь, или чтобы мы прозевали бездонное окно в трясине? Это приключение начинает приедаться.
— Я должен честно исполнить свою клятву, — пожал плечами Середин, скидывая чистую одежду и переодеваясь в шаровары, насквозь пропитавшиеся болотным духом. — Мне нужны кости всех тварей, живущих в болоте. Иначе для кочевников ничего не изменится.
— А у тебя получится?
— Не знаю. Это зелье не применял еще никто и никогда.
— Даже так? — привстала директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу. — Рисковый ты парень. Может, стоит вспомнить проверенные и надежные методики?
— Других нет, — улыбнулся ведун. — Твари болотные весьма живучи, а их мир хорошо отделен от нашего. Правда… Правда, как-то раз Ворон рассказал, что одолеть нечисть можно. Нужно только в зелье одолень-травы добавить другие травы, ненавистные нежити по разным причинам. И привязать их к тем тварям, от которых хочешь избавиться. Хочешь прогнать русалок — кинь волос русалки. Хочешь извести крикс — сунь ноготь криксы. Собираешься избавиться от мавок — добавляй их пальцы. Ну, и так далее. Кусочек плоти каждого народца, лишнего в твоих водах.
— И что такого сложного в этом вареве?
— Ты забыла? Нежить неистребима. Если отрезать палец мавки или вырвать волос русалки — он уползет и прирастет на место. Сбежит. Исчезнет. Или растает на солнце, превратившись в воду.
— Но ведь мы…
Олег вскинул палец к губам, и девушка осеклась.
— Неважно, почему такое стало возможным. Не стоит рассказывать вслух о некоторых маленьких секретах. Главное, что плоть нежити перестала срастаться. И мы должны собрать как можно больше кусочков от самых разных тварей. Упустим хоть одну породу, и раса этой нежити останется донимать людей. Так ты идешь?
— Иду.

* * *

Погода выдалась удачной — солнечной и почти безветренной. В таких идеальных условиях лепестки лилий всего за восемь дней высохли до состояния, когда легко растирались между пальцами в порошок. Той же ночью, уйдя за ручей, ведун вскипятил в мягком кожаном ведре «текучую воду», с приговором заварив в ней все собранные травы. Он хотел сделать это тайно — но Роксалана последние дни не отходила от него ни на шаг, и пришлось взять ее с собой. Потом посмотреть, что за огонь светится среди камышей, пришел угрюмый Чабык, следом появились несколько его пареньков, назначенных ночью в дозор. Рассказали они кому еще про творимое чародейство или нет — но уже через считанные минуты у костра возникли Бий-Султун с братом. В стороне собрались, вытягивая шеи, два десятка женщин. Олег ощутил себя клоуном на арене цирка — но останавливать обряд было уже поздно. Сняв ведерко и заслонив его от зрителей, Олег высыпал туда плоть нежити, сунул руки в поднявшийся пар:
— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору, спущусь в черный бор. Наберу в бору черную вязанку. Наберу из жизни, из нежити, из травы и дерева, из земли и воздуха. Увяжу вязанку ивовым прутом, змеиной кожей, конским волосом, конопляным стеблем… — Одну за другой кинул он нужные составляющие. — Скреплю вязанку рыбным клеем, бараньим жиром, схвачу вязанку кошачьей лапой…
Кошачью лапу пришлось заменить веткой можжевельника, и этот момент беспокоил ведуна больше всего.
— …Отнесу вязанку в глубоку пещеру, положу в темный колодец. — Вот теперь и настало время одолень-травы. Олег достал из кармана порошок из лепестков лилии и высыпал его над водой. — Ляг на вязанку холод зимний, лед каменный, мороз неодолимый, укрой вязанку снег белый, снег чистый, снег глубокий. Накрой вязанку снег живой, оставь вязанку навеки мертвой!
Он вскинул ладони, словно хирург перед операцией, мучительно вспоминая: все ли он сделал правильно, не упустил ли какой-то части колдовского обряда, не забыл ли какой составляющей. Обычно заклинания составляются так, чтобы каждый элемент зелья был перечислен точно и недвусмысленно. Но если ты перепутал некие слова — что-то может оказаться вне памяти.
— Пора проверять… — И он опустил руки в воду.
Толпа охнула.
— Ты чего, кипяток! — ринулась вперед Роксалана и споткнулась о его улыбку.
— Уже нет. Я, барышня, произнес наговор на вечный холод. Разве после этого об воду можно обжечься? — Он извлек и показал ей целые и невредимые пальцы. — Кажется, получилось.
— Получилось… Получилось-получилось-получилось… — побежал шепоток среди собравшихся кочевников.
— Ну что… — Олег заглянул в ведерко. По поверхности зелья плавала серая пенка, не вызывающая никаких добрых ассоциаций. Откуда что берется?
Под взглядами десятков кочевников он дошел до ручья, спустился до самого устья и осторожно вылил свое зелье в воду. Потом туго скрутил ведро и сунул под мышку, отступил к старосте:
— В следующем году на этом болоте появятся белые лилии. Они покроют всю открытую воду. До тех пор, пока они будут здесь расти, нежить в вашей топи не появится.
— Вот как, чужеземец? Нежить пропадет только будущим летом, а плату ты хочешь получить сейчас? — Лицо кочевника, казалось, стало еще площе, чем обычно.
— Нежить исчезнет до завтрашнего вечера, уважаемый Бий-Султун. Она убегает уже сейчас, но это не может случиться мгновенно.
— Рад слышать, — кивнул староста и хлопнул в ладоши: — Чабык! Приставь стражу к нашему дорогому гостю. Я хочу быть уверен, что до завтрашнего заката с ним ничего не случится.
— Селим, Алатай, Нурза, — взмахнул плетью кривой кочевник. — Не спускайте с колдуна глаз! Вы слышали, что сказал ваш дед.
— Какая трогательная забота. — Олег покрутил ведро в руках и протянул одному из парней. — Благодарю покорно, уважаемый. Я как раз хотел хорошенько выспаться.
Охрана ведуну не досаждала. Может быть, потому что после нескольких бессонных ночей он провалился в объятия Морфея почти на сутки. А проснувшись — из юрты никуда не выходил. Перекусил набившими оскомину шариками сыра и медом, выпил немного кумыса, благо бочки с ним стояли справа от входа в каждой юрте, и специально им никто гостей не угощал. Просто пей сколько влезет, если хочется.
Бий-Султун явился еще до заката в сопровождении Чабыка, чье лицо не выражало никаких эмоций, и Фтахрана, которого просто распирало от эмоций. Тот и высказал общую тревогу:
— Люди беспокоятся с самого утра, чужеземец. Они не верят, что воду из ручья ныне можно пить. И многие видели в топях шевеление. Сказывали, нежить не ушла, а токмо разозлилась. Кони беспокоятся и не подходят к кочевью.
— Вот уж не думал, что мнение лошадей для вас важнее собственного, — хмыкнул Середин. — Пойдем, друг мой, посмотрим на ваш ручей.
Старейшины посторонились. Олег и Роксалана вышли наружу, где их уже ожидала изрядная толпа. Человек сто. То есть почти все жители стойбища.
— Сегодня для вас хороший день, смертные, — сообщил Олег, пока никто не ляпнул чего-нибудь другого. — И где там ваш ручей? Неужели покрылся льдом?
Он легко сбежал по склону, скинул сапоги, засучил шаровары и по колено вошел в воду. Наклонился, не торопясь умыл лицо, шею, плеснул немного на голову и пригладил волосы, потом зачерпнул полные ладони и напился, делая большие, хорошо различимые глотки.
— Ты чего, Олежка! Она же не кипяченая!
— А чего беспокоиться? — выпрямившись, стряхнул воду с рук ведун. — Неужели ты не веруешь в Чистую Экологию, дорогая?
— Ну, в общем, да… — задумчиво решила Роксалана, тоже подошла к ручью, присела, зачерпнула ладошкой, отпила, зачерпнула еще, снова попила, отерлась и выпрямилась. — Вкусная.
— А чего бы ей такой не быть? — выбрался на берег Середин и натянул сапоги. — Без лишних обитателей только чище стала. Чего беспокоиться?
— Чтобы не прослабило, — тихо ответила ему девушка.
Олег сделал вид, что не расслышал, и по берегу отправился к месту, откуда начинался последний путь невезучих гостей кочевья. Он посмотрел на небо:
— Смеркается… Ну что, храбрые воины, есть ли среди вас доброволец? Я-то пересеку болото легко, это вы знаете. Для вашей уверенности отправиться туда должен человек вашего рода. Которому вы поверите.
— Я пойду! — первым успел вскинуть руку Саакым. — Пойду, и если нужно — сражусь со злобной нежитью!
— Рад твоей храбрости. Рад и тому, что она не понадобится.
— Ты дозволишь, дядя? — оглянулся на старейшину юноша.
— Иди, — кивнул Бий-Султун. — Да пребудет с тобой удача!
— Лыжи ему дайте, — напомнил ведун. — За березками трясина тонкая, провалиться можно и на них, так что будь осторожен. Сажен двадцать минуешь — трава начнется. Дальше можно и пешком. Особо не торопись: ямок много, ногу недолго подвернуть. Ну, иди. Удачи.
Кочевники, следя за отважным джигитом, затаили дыхание. Неуклюже поднимая и ставя лыжи, Саакым прошагал по траве, перебрался через моховый валик возле берез, осторожно тронулся дальше. Через десять минут остановился, скинул деревяшки и дальше двинулся спокойной и уверенной походкой.
— Прошел, прошел… — зашевелились кочевники.
— Он воин, — тут же заспорили другие. — Кочки и раньше воинов не трогали. Они детей хватают.
— Коли кто на болото заходил — всех тащили!
— Не всех! Баб больше ловили! И малых наших!
— Роксалана, — наклонился к девушке Олег. — Принеси пахлаву на блюде, сделай милость. Иначе этот спор никогда не кончится.
— Где ее взять? У нас в юрте одни шарики из сыра. Даже лепешек нет. Я теперь до конца жизни ничего молочного жрать не смогу.
— Должна же она быть хоть у кого-то в этой деревне? Поищи пожалуйста. Меня не отпустят, пока парень не вернется.
— Хорошо, попробую.
Дорога до дальнего берега и назад заняла у храброго юноши часа два. Он бы обернулся быстрее — но злополучные лыжи, без которых трясину «кормушки» было невозможно одолеть, заставили его буквально волочить ноги лишних полчаса. Роксалана вернулась как раз на эти полчаса раньше. На круглом деревянном блюде у нее лежали три ломтя пахлавы: два больших и половинка. Поправив угощение, Олег пошел навстречу юноше еще до того, как тот выбрался на берег, поставил блюдо на мох под одной из березок, развернулся и вышел на берег сразу за Саакымом.
Кочевники встретили ведуна хмуро. Настолько, что даже забыли похвалить паренька за храбрость. Среди зрителей было изрядно маленьких детей — но стоило Олегу обратить на кого-то из них внимание, как мамы моментально прятали чадо за спину. И подальше, за спины близких родичей.
— Вот проклятье. Так мы ничего не добьемся, — понял Середин, расстегнул свой пояс и отдал его Роксалане. — Саакым, иди сюда! У тебя есть меч? Покажи!
Юноша с готовностью продемонстрировал свой клинок. Короткий, в локоть, толстый и тяжелый, он не был образцом кузнечного мастерства, но для грубой работы вполне годился.
— Отличное оружие, — кивнул Олег и опустился на колени. — Слушай меня, юный, но отважный воин. Сейчас на болото выйдет ребенок. Тот, которому захочется одному съесть всю медовую пахлаву. Если с ребенком что-нибудь случится, ты тут же отрубишь мне голову.
— Не-ет! — испуганно вскрикнула Роксалана.
— Да! — решительно повторил Олег. — Не подпускайте ее ко мне! Саакым, ты способен выполнить мое поручение?
— Да, чужеземец.
— Вот и хорошо… — Кочевницы по-прежнему продолжали прятать детей, но теперь, стоя на коленях, ведун видел многих из них из-за ног родителей. — Эй, малыш, иди сюда! Хочешь пахлавы?
На призыв откликнулись сразу четверо босоногих ребят, но троих успели перехватить бдительные родственники. Вперед вышел только один, и Олег торопливо сцапал его в руки. Указал на болото:
— Видишь тарелку со сластями? Они все твои. Все-все. Иди и забери их себе. Можешь кушать смело.
— Все-все? — недоверчиво уточнил карапуз от силы лет пяти.
— Да. Беги, мой счастливчик.
— Хок-хок! — затопали по траве босые ножки, ступили на толстую прибрежную трясину.
Середин закрыл глаза и склонил голову.
Шелест травы… Небольшая остановка… Опять шелест… Кочевники вдруг загудели, отчего шея нестерпимо зачесалась, тут же затихли. Стало слышно, как над ухом занудливо жужжит комар. Ведун ему чем-то не понравился, и кровосос отправился дальше — а туземцы стали тихо переговариваться… Женский крик! Олег сглотнул и втянул голову в плечи, ожидая удара, — но все прочие зрители засмеялись. Похоже, малыш уронил тарелку, запихнул в рот сразу все угощение или учудил что-то еще. Люди начали переговариваться — похоже, особого опасения за ребенка они уже не испытывали… Опять громко закричала какая-то женщина, отчего Середин покрылся холодным потом, — но это оказался крик радости. Босые ножки протопали мимо ведуна к маме. Кочевники разом заголосили, в Олега вцепилось множество рук. Его подняли, подбросили несколько раз, опустили, начали обнимать:
— Чужеземец! Ты друг, чужеземец! Ты брат! Они ушли! Они все ушли! Хок, чужеземцу, хок!
Олег слышал все это словно сквозь туман, медленно приходя в себя.
— Да, да! Кочек больше нет! Слава чужеземцу! Слава колдуну!
— Костер, костер разводите! Барана режу! Угощаю! — со всех сторон кричали туземцы. — И я дарю барана! И я!
— Олежка! — наконец прорвалась к нему Роксалана, сцапала ладонями за щеки, принялась торопливо целовать в лоб, в нос, в глаза: — Как ты мог, скотина?! Как ты мог так со мной поступить?! Ты знаешь, как я переволновалась? А если бы что-то случилось?
— Но ведь не случилось…
— Мой лучший шаман! — Староста, отодвинув за плечи девушку, обнял Олега. — Ты наш последний, столь жданный гость! Сегодня я открою все, что есть в моих сундуках. Я устрою настоящий пир в честь избавителя, наконец-то присланного нам предками. Слышите меня, дети? Несите! Все несите! Эта ночь останется в легендах! Проведем ее так, чтобы и пир наш тоже запомнился в веках!

К Калинову мосту ведун подходил в своей жизни уже много раз, нередко заглядывал и в саму раскаленную реку Смородину. Не то чтобы он не боялся смерти — но привык смотреть на нее поверх щита, держать на кончике сабли. А вот так — ждать ее покорным и беззащитным, на коленях, висеть в неизвестности больше получаса на границе между волей и костяной чашей ледяной Мары… Такого кошмара он еще не переживал. Больше всего Середину сейчас хотелось выпить водки. Но до появления сего благословенного напитка оставалось еще почти полтысячи лет. Кумыс же был не крепче пива и по сознанию не бил, а мягко его обволакивал, словно обкладывал подушками. Олег пил его, пил, пил — но память оставалась все такой же ясной, а переживания — по-прежнему живыми и яркими. Прочь от восприятия откатывался не внутренний, а внешний мир. И чем дальше, тем сильнее хотелось ему убраться отсюда куда глаза глядят. Уйти, уплыть, уехать, ускакать.
Роксалана сидела рядом, слева, подсунув под себя полу его халата, то и дело щипала за ногу и пила забродивший кефир так же часто, как и он. Кочевники вокруг почему-то совершенно не обращали на нее внимания — словно она была мужчиной и имела полное право на их общество. Повсюду витали запахи вареного и запеченного мяса, женский стол шумел так же, как и мужской, дети бегали без присмотра и хватали тут и там все, чего хотелось. Самые маленькие, устав, спали прямо в траве. У одного изо рта торчала пахлава, другой сосал желтые от меда пальцы. Пирующих никто не обслуживал, а потому все приходилось делать самостоятельно: ходить с быстро пустеющим кувшином за кумысом, с ножом — за мясом. Сытный же суп с рубленой бараниной ведун сделать себе даже не пытался, хотя угощение это в прошлый раз ему и понравилось.
Чем меньше хмельного молочного пива оставалось в бочках, тем дальше казался этот мир и тем сильнее воображаемый клинок холодил его шею. Олег тряхнул ватной головой и решительно поднялся:
— Лето в разгаре, друзья мои! Дни уходят, а дорога не двигается. В Муром мне надобно добраться, Роксалану к отцу-матушке доставить. Пора! Давай, Бий-Султун, отсыпь нам крупы и вяленого мяса в дорогу, налей меда кувшин, и тронемся мы дальше, по славной вашей реке Агидель, да вниз по течению, пока воды ее Итилем называться не станут.
— Зачем слова такие говоришь, чужеземец Олег? Зачем людей, зачем род наш обижаешь? — замахал руками староста. — Вы слышите его, люди?
— Оставайся, оставайся! — с разных сторон послышались громкие голоса. — Жен тебе красивых дадим, юрту дадим, овец и лошадей дадим! Оставайся. Шаманом нашим станешь, братом нашим станешь.
— Мой дом — дорога! — решительно отрезал Середин. — Так предначертано богами, и не мне нарушать их волю. Они привели меня сюда, они зовут меня дальше. Час пробил. Мне пора в путь.
— Оставайся, оставайся!
— Кто из вас посмеет оспорить волю богов?! — повысил голос ведун. — Вам ли не знать, что есть силы, которые выше нашего понимания. Нам остается только внимать их повелениям и надеяться на их милости. Я должен попасть в Муром! И я отправляюсь.
— Хорошо загнул, — сонно икнула Роксалана. — На все божья воля. Он тебе сам про Муром сказал, или ты почту проверил?
— Чего хочет женщина, того хочет бог. Ты ведь просилась к папочке с мамочкой?
— Ой, папе лучше не знать… — Она качнулась, оперлась щекой о ногу Середина и, похоже, задремала.
— Нынешним летом боги одарили нас милостью, — поднялся староста, — и не нам спорить с их волей. Они избавили нас от болотной напасти! Отныне некому будет тревожить наших женщин и красть наших детей. Отныне смех и радость вернутся в наши кочевья, юрты наполнятся детскими голосами. Род наш обретет силу и воспрянет от унижений! Слава богам земным и небесным нашим, и ворону, нашему прародителю.
— Ворону?! — С Середина разом слетел хмель. — Ворон ваш предок?
— Да, — повернулся к нему Бий-Султун. — Наш род ведет счет предкам своим от мудрого ворона-прародителя… Что так встревожило тебя, чужеземец?
— Ворон был моим учителем. И именно к нему я направляюсь.
— Он послан к нам вороном!!! — вскинул руки старейшина, и кочевье взорвалось таким радостным воплем, словно их любимая команда только что забила мяч в ворота чемпионов мира. — Он помнит о нас и вновь простер над нами крылья своей мудрости и своего благословения! Теперь наш род станет самым сильным и богатым во всем подлунном мире. Радуйтесь, дети и братья мои, радуйтесь! Благая весть пришла к нам в лице иноземного чародея Олега! Через него ворон воплотил свою волю.
— Это, конечно, здорово, — кивнул ведун. — Но сейчас я бы не отказался от пары мешков с припасами и нескольких помощников, которые отнесут их и мой сундук на плот. Я уплываю.
— Ты оскорбляешь нас, посланец ворона! Нешто ты думаешь, наше кочевье отпустит чародея, спасшего нас от болотной напасти и подарившего покой и возрождение нашему роду без награды?! Я считаю так, люди, — вскинул он руки ладонями вперед. — За деяние великое и в знак почтения к посланнику прародителя нашего каждый дом должен дать великому Олегу пять лошадей и двадцать овец. А от всего кочевья мы подарим ему юрту, в коей он проживал все эти дни, отдавая силы на благо наших семей. Для семьи же любимого моего брата Улугея мы поставим новый дом, дав от каждой юрты по решетке или по кошме. Все ли вы согласны, люди?
— Согласны! Согласны, дадим, — закивали мужчины. — За избавление от напасти такой малости не жалко.
— Мне не надо, — замотал головой Середин. — Нет, я благодарен, и за щедрость вам спасибо, но мне не надо такого богатства. Хватит мне и припасов для дороги. До Булгара чтобы хватило доплыть. А там я новых куплю.
— Не позорь нашего рода, посланник ворона, — замотал головой Бий-Султун. — Что люди скажут, коли узнают, что избавителя от древней напасти мы прогнали нищим? Что они о нас подумают, за кого станут принимать? На нас станут показывать пальцами, высмеивать и плевать на наши следы! Нет, чародей, отсель ты уйдешь богатым и уважаемым человеком. Лучше мы останемся нищими, чем бесчестными!
— Но я сам не хочу такой награды.
— Как мы сможем объяснить это каждому охотнику в горах Агиделии, каждому кочевью в долинах Агиделии? Нет, чародей, я не приму отказа! Ты можешь подарить свое добро любому бродяге, коли чтишь скромность, ты можешь выбросить его — но от нас ты уйдешь богатым!
— Да-да, как можно! Что скажут? По совести нельзя! Нельзя не отдарить избавителя, — поддержали старейшину мужчины за столом.
— Ну, вы сами подумайте, — взмолился Середин. — Ну, как я загоню на плот табун в сотню голов на свой плотик и триста баранов туда же. Где я положу на нем юрту?
— Мы соберем для тебя повозки, посланец ворона.
— Да пребудет с вами мудрость богов, щедрые люди, — приложил ведун руки к груди, — но оставьте свои подарки у себя. Мне не нужны повозки. Я не знаю сухопутной дороги ни до Мурома, ни даже до Булгара. Я жду, пока река сама довезет меня до этих городов.
— Мы дадим тебе проводника, чародей.
— Посмотрите на меня! Я один, и я не табунщик. Как мне управиться с такими табунами, стадами, отарами и повозками? Не поручать же их женщинам!
— Мы дадим тебе пастухов. Мы дадим тебе охрану. Мы дадим тебе проводников. Мы хотим, чтобы ты продолжил свой путь в довольстве и безопасности. Чабык! Собери тех, кто желает проводить посланника ворона. Пусть готовятся в дорогу. Ты доведешь нашего гостя, дар богов, до врат Булгара и лично ответишь перед родом за его жизнь и добро. Улугей, Фтахран — посылайте женщин собирать юрту, грузить повозки. Соберите с семей наших по пять добрых коней и по двадцать овец, приставьте пастухов, дабы скотина не разбежалась. Шевелитесь! До Булгара двадцать дней пути. Я хочу, чтобы вы успели вернуться до первых желтых листьев.
— Желтых листьев? — удивился Олег. — Однако, уже пахнуло осенью. Нужно торопиться.

Для кочевников собрать юрту размером со средний коттедж было делом нетрудным. Не прошло и часа, как она уже лежала на четырех повозках — в том числе и ковры, что были расстелены на земле поверх обычной войлочной кошмы. Даже собрать лошадей в табун — и то оказалось дольше. Воины рода ворона тоже собирались недолго: вместо халатов они надели толстые, в два пальца, войлочные доспехи — на некоторых были нашиты на грудь металлические или бронзовые пластинки, — захватили в домах круглые деревянные щиты диаметром в локоть. Вот и все сборы. Короткие мечи и так постоянно висели у каждого на поясе. Спустя два часа после рассвета ведун посадил сонную Роксалану в седло — Тария предпочла ехать на первой повозке, — поднялся в стремя сам.
— Да пребудет с нами милость предков! — кривоглазый Чабык поднял деревянный бунчук, раздвоенный верх которого изображал ворона с раскинутыми крыльями. К перекладинам было приклеено изрядное количество черных птичьих перьев.
— Ворон! — чуть не сплюнул в досаде Олег.
Только теперь он понял свою ошибку. Он перепутал ворона, вполне обычную, уважаемую в мифах птицу, с Вороном, который руководил их военно-историческим клубом. Животное-тотем — с живым человеком. Хотя, какая разница? Легендой больше, легендой меньше. Останется в племени сказка о посланнике предков, который избавил людей от нежити, и все.
Возможно, не помяни он про учителя — подарков было бы чуть поменьше. Но что теперь? Путники уже тронулись вперед. Во главе шли полтора десятка юнцов — молодые ребята не упустили шанса набраться новых впечатлений. Замыкал отряд невозмутимый Чабык, поставивший бунчук в стремя вместо ноги. Рядом с ним ехал Олег, возле ведуна покачивалась в полудреме директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу, опоясанная кривым шамшером и двумя ножами, в свободных светло-серых войлочных шароварах и украшенных вышивкой полусапожках, в простой полотняной рубахе с завязками у горла — халат из-за жары она бросила на повозку Тарии. Видели бы сейчас Роксалану ее коллеги по презентациям!
За всадниками катился короткий обоз с единственной юртой и небольшим припасом провизии, позади бежала недовольно блеющая отара. Табун отстал метров на двести. Кочевники утверждали, что иначе лошади затопчут бяшек.
Почти целый день они двигались по зеленым лугам с сочной высокой травой. Олег подозревал, что луга — заливные. Уж очень низко лежала вся долина. Болота действительно возникали каждые полчаса — справа, слева, обширные и маленькие лужицы, полностью заросшие и всего лишь подернутые ряской. Леса тоже большей частью оказывались лиственными и довольно чахлыми: осина, ива, ольха. Изредка — липа, клен. Предпочитающие возвышенности сосны или влачили жалкую жизнь среди топей, или забирались на острые скалы, то и дело выпирающие из земли. До высоты двух-трехэтажного дома. Когда стало смеркаться, отряд остановился как раз возле одной из таких скал. Скотину напоили из оказавшегося рядом болотца и отогнали в сторону. Юрту в десятки рук поставили всего за полчаса. Олег даже возразить не успел против такой роскоши. Но раз уж поставили — ночевать отправился внутрь вместе с «женами». Юные молодцы расположились снаружи. У каждого имелась своя широкая кошма — на ней и лежать можно было хоть на земле, хоть на снегу, ей же и укрываться. Перекусили лепешками с медом и орехами. Еще Чабык выделил на долю чародея сырные шарики — но Олег их уже и видеть не мог, не то что есть.
Утром отряд тронулся дальше, через час повернул вправо вдоль пологой лесистой горы и вскоре вышел к реке, по которой сплавлялись путники. Под высоченной отвесной стеной вброд спустился по ней метров на двести, выбрался обратно на берег и двинулся по нему вдоль Агидель, повторяя все изгибы русла.
— А спрямить дорогу нельзя? — поинтересовался Середин.
— Здесь земли кочевья Бий-Юсута, — многословно ответил Чабык. — Мы из одного рода, из корня ворона, зимуем вместе. У нас большая отара и табун. Коли отвернем от берега, то потравим их пастбища, могут за обиду принять. Надобно или в гости в кочевье идти, или стороной, по порубежью. Тут выпаса нет, травить можно невозбранно.
— Значит, там, за рекой, уже чужое кочевье?
— Да, семьи Бий-Корота. Он тоже из рода ворона, с нашего стойбища.
— Ясно… И далеко кочевья вашего рода раскинулись?
— Нет, посланник ворона. Вечером мы в этой долине встанем, а поутру перейдем в земли рода куницы. За три перехода доберемся до кочевий белки. Спустя два перехода Агидель сольется с Бьярмой и потечет на запад. Там начнется порубежье Булгарии. До самого же града останется десять дней при хорошей погоде.
— При чем тут погода? Мы же не в море, от ветра не зависим.
— Коли начнется ливень, дороги размоет, посланник. Повозкам и овцам идти будет тяжело. Видишь, какие тучи?
— Ничего. У меня есть цветок папоротника. Он как раз дожди разгоняет.
— Надеюсь, он поможет, чародей.
В этот раз они встали на узком мысу в излучине реки — и Олег тут же попросил юрту не разбирать. Ветер на открытом месте сдувал комаров, а ночную прохладу ведун переносил куда легче, нежели постоянный зуд возле уха. Сделать выгонку ромашки в полевых условиях было невозможно, другие средства на диких горных комаров совершенно не действовали.
На рассвете, прикончив последние лепешки, путники двинулись дальше. В этот раз они посуху обогнули гранитный язык горного кряжа, вытянутый к реке. Новая долина оказалась заметно более высокой, нежели предыдущие. К тому же здесь явственно чувствовался уклон. Если он шел и дальше от реки, то уже в пяти-шести километрах местные пастбища можно было смело называть высокогорными. Неприятным сюрпризом стало то, что берег реки тут оказался сильно изрезан и каменист, трава росла между россыпями гальки отдельными пятнами. Чтобы не переломать ноги, путники вынужденно отступили выше, двигаясь метрах в трехстах от русла. Вдобавок ко всему, текущие из долины ручьи прорыли себе довольно глубокие канавы. Лошадям ладно, они легко перемахивали препятствие в любом месте. А вот для баранов и телег каждый раз приходилось искать брод.
— Ты чего, первый раз тут идешь? — не выдержал Середин, когда перед полуднем обоз снова остановился. — Раз есть дорога, должны быть и переправы. Не бродят же они с места на место!
— Еще как бродят, — в голосе Чабыка не прозвучало никакого недовольства. — Толстый Хармык специально заваливает удобные места, чтобы задержать путников. Он требует плату с тех, кто углубился на его пастбища. Пройти же по обычаю, вдоль берега, тут невозможно.
— А в лоб он еще ни от кого не получал?
— У него полсотни воинов, чародей. Сражение с Хармыком обойдется дорого. Не каждый род станет проливать кровь ради пары баранов подорожной дани.
— Великие боги, — вздохнул Олег. — И тут рэкет. Хоть ГАИ нету, и то ладно.
Туземцы появились, когда обоз все-таки переполз через ручей — русло пришлось закидать в узком месте валунами. Полтора десятка всадников — бездоспешных, в пухлых овчинных шапках, но с мечами на поясах и щитами у седел. Один из кочевников, дородный, в стеганом, подбитом атласом халате, держал бунчук, на перекрестье которого был вырезан похожий на собаку зверек, из-под которого свисали четыре коричневых хвоста.
— Рад видеть тебя, Чабык из рода ворона, — чуть привстал в стременах старейшина. — Похоже, ты травишь мои пастбища.
— Доброго тебе здоровья, Хармык из рода куницы, — качнул головой кривой кочевник. — Мы не пасем здесь скота. Мы гоним его по дороге.
— Так ли это, Чабык? — Хозяин земель в сопровождении нукеров подъехал метров на тридцать. — Твои овцы стоят и щиплют траву.
«Минус два барана, — мысленно сделал вывод Середин. — Хорошо еще, здесь пока не придумали вешать знак „Стоп“ перед заброшенными переездами».
— Такая трава была здесь до нас, старейшина. Мы идем к Бьярме и только что перешли ручей. Овцы не успели бы попортить этот луг.
— Они щиплют траву прямо сейчас!
— Ты сам задерживаешь нас, Хармык, — парировал воин и невозмутимо приказал: — Чего встали, лентяи? Гоните их дальше!
Пока старейшины отрядов беседовали, местные нукеры заметили среди путников странность, начали переговариваться и даже указывать пальцами. Один из воинов подъехал к Хармыку, что-то шепнул, вытянул руку. Тот глянул в указанном направлении, расхохотался:
— И вправду! Вижу, семья Бий-Султуна осрамилась до того, что начала раздавать мечи женщинам! Надеетесь спрятаться от напастей за бабьими спинами?
— Что ты имеешь против женщин, жирный хомяк? — Гнедая кобылка привстала на дыбы и вынесла Роксалану вперед. — Думаешь, мы не умеем рубить головы и боимся смерти? Видно, тебя родила трусливая гагара, если ты способен на презрение к тем, кто растит таких, как ты, уродов!
— Настоящий талант, — негромко признал Олег. — Столько хамства всего в трех фразах.
— Шелудивая овца! — У кочевника одновременно раздулись ноздри и округлились глаза. — Я научу тебя говорить с мужчинами!
— Ква… — выдохнул ведун, видя его замах, и пришпорил коня, с полной ясностью понимая, что сейчас произойдет.
От сильнейшей оплеухи голова Роксаланы откинулась влево. Назад она повернулась синхронно с движением вылетающего из ножен шамшера. Залихватски свистнул рассекаемый воздух, и верхняя часть тела вспыльчивого старосты — плечо вместе с левой рукой и голова — плавно соскользнула вниз с остальной части торса, легко отсеченные демонической сталью. Среди нукеров на миг воцарилась тишина. В следующую секунду они тоже обнажили клинки и ринулись вперед. Но Олег уже оказался рядом, сорвал шапку, швырнул в лицо кочевника, подскочившего к девушке слева, мечом рубанул вправо, по морде коня. Нукер вместе со скакуном полетел наземь, а ведун успел обратным движением рубануть поперек груди другого, вскинувшего клинок. Третий с грозным воплем обрушился на Роксалану — гибкая девица откачнулась, пропуская сталь мимо, и быстро уколола его в грудь.
— Сзади!
Она обернулась, наугад рубя поперек, как не раз приходилось делать на болотах. Кочевник прикрылся щитом — шамшер прошел сквозь дерево, как сквозь масло, рассек руку и глубоко вошел ему в тело.
Олега от кочевников справа отделяла лошадь с пустым седлом. Он схватил с луки чужой щит, прикрылся от напирающего слева врага, быстро уколол понизу, рубанул вправо, не убивая, а просто отпугивая, перекинул меч обратно, одновременно поднимая щит, и еще одна голова скатилась вниз. Снова ударил вправо, злобно метясь раскосому туземцу в лицо, а когда тот прикрылся щитом — быстро кольнул его в колено.
— А-а-а! — Роксалана злобно размахивала саблей, кобыла под ней крутилась, и никто из противников пока что подобраться к ней не смог. Похоже, они просто испугались!
— Хок, хок! — налетели на ведуна сразу двое.
Меч левого он принял на щит, клинок правого отвел вверх, обратным движением рубанул его по голове. Разумеется, тот успел прикрыться щитом — но Олег знал, что это не поможет.
Впереди было пусто — он повернул вправо, сшибся с крепким высоким кочевником, резанул ему ногу поперек бедра, убил лошадь еще под одним и обнаружил, что пара туземцев рубятся с юнцами его отряда — сразу с шестерыми. Он повернул на помощь спутнице — но и там воины рода ворона уже добивали последних рэкетиров.
Через несколько минут все было кончено. Из почетного эскорта чародея на траве замер в луже крови один мальчишка, из местного дозора не уцелел никто. Чабык проехал через поле схватки, осматривая тела с высоты седла, и сделал первый, но очень важный вывод:
— Она одна свалила троих. Нужно запомнить, что она не любит, когда ее называют женщиной.
— Женщиной можно, — поправил Олег, — бабой не стоит.
Роксалана все еще сжимала саблю, зло рычала и вся тряслась. Середин подъехал, крепко обнял ее сзади, прижался:
— Все в порядке, милая. Все хорошо. Все позади. Ты молодец. Ты отлично сражалась Ты победила. Давай чуть-чуть подышим. Вдох, выдох. Вдох, выдох. А теперь аккуратно уберем саблю в ножны.
— Я-а… Убила…
— Я же предупреждал, милая. Крошить нежить намного легче. Для души легче. Иным людям проще самому умереть, чем кого другого убить. Но я рад, что ты предпочла выжить.
— П-почему холодно?
— Адреналин, милая. Но на этот раз явный перепой. Точнее, уже похмелье. Ты не бойся, часа за три пройдет. Кто тут есть? — Он нашел глазами одного из мальчишек: — Саакым! Привези ее халат. Возьми у Тарии. Сейчас согреешься, девочка. Все будет хорошо.
— Хорошо уже не будет, чародей, — натянул рядом поводья кривой Чабык. — Мы перебили шестнадцать нукеров семьи Хармыка и его самого. Шестнадцать людей рода куницы. Будет война. Нам никогда не собрать виры за такое число убитых. Это слишком много. В семье Хармыка полсотни крепких мужчин, они разорят наше кочевье дочиста, даже не призывая родственников.
— Нас слишком мало?
— Да, посланник ворона.
— Тогда нужно немедленно атаковать.
— Ты не слышишь меня, чародей? В здешнем кочевье обычно обитает полсотни воинов. С нами всего четырнадцать неопытных отроков. На нас нападут с пиками, забросают стрелами!
— Это ты не слышишь меня, смертный, — поиграл желваками ведун. — Мы должны атаковать их кочевье, и немедленно! Именно потому, что нас мало и мы почти безоружны. Смотри, полтора десятка врагов уже полегло. Значит, их осталось немногим больше трех десятков. В стойбище примерно половина, другая половина пасет стада. Если нападем неожиданно, они не успеют организовать оборону. Всего полтора десятка испуганных врагов. Управимся запросто! В стойбище есть пики, луки, другое оружие. На пастбища все это никто не возит. Получится, что уже мы будем с луками и пиками, а вот местным нукерам сильно не повезло. Причем числом мы будем равны. Ты слышишь меня, Чабык?
— Начнется война, чародей.
— Она уже началась, если ты не заметил. Теперь важно лишь то, кто в ней победит. Ты знаешь, где ставит свои юрты семья Хармыка?
Кривой кочевник размышлял всего секунду, потом встал в стременах:
— Дети мои! Пришел ваш час показать, как умеют сражаться воины рода ворона! Саакым, ты охраняешь обоз и стада! Остальные за мной!
— Роксалана, оставайся, — шепнул спутнице ведун и вместе со всеми пришпорил коня.
В стремительной скачке лошади донесли юнцов до чужого селения всего за полчаса. Двадцать с небольшим юрт, вытянувшихся вдоль тонкого ручейка. Возле самого большого дома разлился затончик. В сотне метров слева, под горным склоном, зеленела густая рябиновая роща, справа в полукилометре вздымался сосновый бор.
К счастью, у кочевников хватило ума не запугивать врагов воинственными криками. Они летели молча, и клинки обнажили только в считанных шагах от цели. Возле затона одна туземка полоскала белье, вторая, словно русалка, не спеша расчесывала волосы. Сейчас воинам было не до них, все пронеслись мимо, и несчастные даже не заметили промелькнувшей в двух шагах опасности. Остальным пришлось куда хуже.
Мужчина увязывал влажным лыком скрещенные слеги — взмах меча рассек ему череп. Другой колол дрова — и не успел обернуться, чтобы увидеть смерть. Двое резали возле кострища горло барану. Услышав топот, они подняли головы — и на них обрушились мечи.
Наконец раздался истошный вой: женщины начали понимать, что вокруг носится кто-то незнакомый, а их мужья и братья — уже мертвы. На шум откинулся полог юрты — и поперек обнаженной груди тут же появился глубокий алый порез. Из кустарника вынырнул пожилой кочевник, выхватил меч, торопясь на помощь своим — трое парней подлетели, начали кружить вокруг. Бедолага повернулся в одну сторону, в другую, но все равно постоянно хоть кто-то, но находился у него за спиной. Неожиданный укол — и туземец упал вперед.
Всадники промчались по кочевью от начала до конца, положив уже больше половины возможных защитников селения, развернулись, шагом поехали назад. Из одной юрты выскочил подросток — ростом метр с кепкой, но с мечом, — грозно закричал. Вокруг тут же закружились всадники…
Олег увидел, как на другом берегу вставшие спиной к спине нукеры рода куницы успешно отпугивают мальчишек длинными копьями, повернул туда, пустил скакуна в галоп.
— Дорогу!
Отроки шарахнулись вбок, пропуская посланца ворона, кочевник же расставил ноги и опустил наконечник, метясь в грудь стремительно летящего скакуна. Ведун, отвлекая, чуть отставил в сторону щит, но в трех шагах от врага резко наклонился вперед, к самой гриве. Взмах влево отбил наконечник пики в сторону от конской шеи, взмах обратно разрубил уже грудь воина — и Олег пронесся дальше. В десятке метров он осадил мерина, развернулся. Вокруг уцелевшего бойца закружилось смертоносное кольцо. Середин натянул повод, тронулся дальше. Он был готов участвовать в честных поединках — но не в избиении.
На виду защитников не осталось. Молодцы помчались ловить девок — хватать, затаскивать на седло, перекидывать через холку, вязать руки.
— Чабык! — окликнул кривого кочевника ведун. — Нам нужны луки, а не бабы! Вы что, их косами воевать намерены?

— Так ведь разбегутся, посланник! — развел руками тот.
— Никуда не денутся, коли живы останетесь! Луки и пики, понял?! Луки и пики! Потом сладостями разговляться будете.
Кочевник недовольно фыркнул, но его правоту признал, поскакал вдоль юрт:
— Бросай баловство! Уши надеру, поганцы! Луки ищите, луки и пики! Шурмак! Плети моей давно не пробовал? Загвай! Уши прочистить! Бросай баб у коновязи. Нам нужны стрелы, копья и луки. Шевелитесь, коли шкура дорога! Куницы из вас быстро торбы нашьют, только зазевайтесь!
Женский визг наконец-то утих, сменившись плачем. Разбившись на три небольших отряда, юнцы пошли по юртам. Чабык, призвав их к порядку, сам спешился и стал обстоятельно увязывать пойманных девок за шеи к бревну, что было вкопано возле самого большого походного дома. Беспокоился, чтобы добыча не ушла. Хозяйственный.
В юртах несколько раз возникал шум, раздавались крики, но все быстро стихало. Ни Олег, ни кривой кочевник особо из-за этого не беспокоились. В любом случае напавшие имели численный перевес раз в пять. Достойный воин прятаться не станет, он выйдет и будет биться. Среди ковров и сундуков прятались или трусы, или совсем уж слабые и немощные мужчины.
— Я вот о чем подумал, чародей, — разобравшись с девками, подъехал ближе Чабык. — Коли мы взяли кочевье, к чему ждать, когда пастухи вернутся? А ну, заметят неладное, к родичам в другие кочевья побегут, тревогу поднимут? Отчего нам самим к стадам разъезды не послать? Где их искать, я догадываюсь. Прискакать, из луков посечь — и все. За день управимся.
— Вот видишь, Чабык. А ты сказывал: их много, нас мало. Оказалось наоборот. Действуй. Я, пожалуй, отправлюсь за обозом. Нечего ему там неприкаянным стоять.
Путь, пройденный галопом за тридцать минут, медлительные телеги одолевали четыре часа. Это было хорошо, потому что мимо девушек прошло самое неприятное. Когда повозки остановились возле затона, часть полонянок исчезла, другие лежали у коновязи, обнаженные и в слезах, но с ними уже ничего не происходило. Юнцы, вытащив на улицу несколько ковров, пили кумыс, заедая лепешками, над огнем тяжело покачивался котел. Видимо, барашек все же закончил свой бренный путь именно так, как и было задумано. Возле молодых бойцов лежали луки, щиты, копья. Ребята несли караульную службу — иначе они бы сейчас рылись в сундуках, заглядывали под ковры, примеряли дорогие одежды. Саакым, уяснив ситуацию, именно так и поступил — бросив отару и лошадей на произвол судьбы, нырнул под ближайший полог.
Олег остановился в дальнем конце кочевья — подальше от пленниц. Пока Роксалана расседлывала скакуна, он сходил за снедью, по дороге заглянув в пару юрт. Во второй трупов не оказалось — именно сюда он и завел «жен», приказав отдыхать. Он знал, что день будет долгим. Даже очень долгим. Опыт подсказывал, что раньше, чем суток через пять, тронуться дальше не получится. И это в лучшем случае.
Главный праздник начался вечером. В юрту Олега доносились веселые переговоры юнцов, враз оказавшихся богатыми людьми. Шутка ли — на каждого только юрт по две штуки выпадало, коли добычу делить по справедливости. А еще — невольницы, скот, рухлядь, оружие, припасы… Было отчего развеселиться!
Юрта, занятая ведуном, для кочевников сразу стала «табу», запретным местом. Ее признали частью добычи посланника ворона, одним из его домов. А разве кто-нибудь рискнет без приглашения войти в чужой дом? Или даже по приглашению — туда, где находятся чужие жены, а хозяин женщин отлучился? Разумеется, юноши принесли чародею угощение — вареное и запеченное мясо, сласти, лепешки, сухофрукты и плавающие в густом меду лесные ягоды. Пригласили к общему столу. Ведун сказался усталым, и кочевники предпочли не настаивать.
Вскоре послышались крики невольниц. Роксалана вскочила:
— Что там происходит?
— А ты как думаешь? — скривился Олег.
— Но это нужно немедленно прекратить! Женщин нельзя превращать в бессловесную игрушку, в товар, в рабыню! Я!.. Ты! Ты должен немедленно прекратить это мародерство! Отпустите их всех! Они имеют право быть свободными и остаться в своих домах!
— Сядь немедленно, малышка. Сядь и прекрати это пижонство. Не вздумай как-то мешать тому, что происходит.
— Ты… — задохнулась девушка. — Ты мужлан! Ты… рабовладелец!
— А еще я половой шовинист, — кивнул Олег. — Я помню. Ну, а теперь послушай меня. В этом мире мужчины каждую осень режут скот и разделывают мясо. Они запасают дрова, выделывают шкуры, они следят за стадами и защищают их и дома от диких зверей. Пашут землю, охотятся, косят траву, но это уже не так важно. Женщины растят детей, готовят еду, шьют, убирают, прядут и делают еще немало полезных вещей. Мужчин в этом кочевье больше нет. Если твои несчастные девки получат свободу и останутся тут одни, к весне от них будут только мертвые тушки. Ты прониклась этой мыслью? Невольницы — выживут, свободные — нет. Да и добро, оставшееся от погибших нукеров, бросать смысла нет. В этом мире живут не так богато, чтобы отказываться от хорошей добычи.
— Зачем же вы убивали всех?
— А какого лешего ты кинулась на этого жадного заплывшего ублюдка?! — не выдержав, рявкнул Олег. — Тебе было не промолчать?! Ты не могла отвернуться и спрятаться за чужие спины?!
— Почему это я должна прятаться?! — вскинулась в ответ Роксалана. — Почему женщина должна прятаться? Скрываться, переодеваться, терпеть? Чем мы хуже мужчин?!
— Да ничем! — сплюнул Середин. — Какие пустяки, всего сотня-другая трупов! Для начала. Слышишь, девки под новыми хозяевами орут? Так ты слушай, слушай. И молчи. Может, хоть кто-то без твоей доброты уцелеет. А скрываться и терпеть не нужно. Можешь не прятаться. Теперь это уже не имеет никакого значения.
— При чем тут я? Я всего лишь остановила зарвавшегося грубияна. Всю эту кровавую бойню устроил ты со своими вампирами!
— Эти «вампиры», между прочим, за тебя, дуру, в драку полезли! Тебя от смерти защищали. И один из них там, у реки, со вспоротым животом остался! Нет, Роксалана, ты лучше молчи. Умоляю: помолчи. И без тебя тошно.

Воронье

На рассвете из кочевья отправился длинный богатый обоз: сундуки, ковры, одежды, часть оружия, невольницы, припасы и большущий табун. Сворачивать юрты, гнать отары, собирать все добро не хватало рук. Так ведь все это еще следовало довезти до дома, ничего не потеряв по дороге, прикрыть от возможных «халявщиков» со стороны. Олег с пятью мальчишками остался охранять добычу здесь. Юнцы предались увлекательной охоте: искали в окрестных зарослях беглянок, что успели вчера скрыться от победителей. Время от времени отроки объезжали предоставленные полной свободе отары.
Середин прошелся по кочевью и в одной из юрт обнаружил знакомые игрушки: клещи, молотки, наковальню, мех. Походная кузница! Здесь же имелось и несколько мешков угля. Олег отнес найденное к своему жилищу, вторым заходом собрал в селении потерянное, разбросанное и бесхозное железо: пару сломанных ножей, стертые подковы, вертел, какие-то бляхи, окантовку щита, топор с треснутым обухом, согнутый меч. Расставил походный горн, засыпал уголь, поджег и отправился в юрту.
— С добрым утром, красавицы. Домашний арест окончен, желающие могут отправиться погулять. А заодно принести воды в корыто. Которое находится неизвестно где. Тария, если ты что-то увидишь и это тебе понравится, можешь смело забирать себе. Это будет твоя доля.
— Спасибо, господин! — поклонилась девочка и выскочила наружу. Она от комплексов явно не страдала.
Роксалана осталась лежать, и Олег присел рядом:
— Совсем забыл сказать. Дралась ты вчера отлично. Зена, королева варваров, сдохла бы от зависти. Молодец.
Девушка перекатилась на живот, отвернула лицо.
— В конце концов, на это можно взглянуть с другой стороны. Ребята, что нас охраняли, теперь разбогатели, как крезы. У них теперь будет совсем другая жизнь. Достойная.
Спутница только передернула плечами.
— Тебя оскорбили, и ты дралась. Все правильно, ты поступила, как настоящий мужчина.
— Слушай, — приподнялась она. — Ты чего, издеваешься? Я не вела себя мужчиной, я была как женщина!
— Точно, как женщина, — моментально согласился Середин. — Сто процентов.
Девушка нахмурилась. Похоже, не могла понять, оскорбление это или похвала.
— Что сделано, то сделано, милая моя. Назад не прокрутишь. Нужно жить дальше.
— Ты видел, сколько там крови по земле спеклось? Половина кочевья залита!
— Это война, Роксалана. Раз уж она случилась, в белых перчатках ее вести не получается. У твоей Зены, как ее показывают, руки не по локоть в крови, а по самые гланды. И ничего, положительный герой!
— Мы не в кино, Олег! Это жизнь! Тут все по-настоящему!
— Я знаю, — опять согласился Середин и протянул руку. — Что же, давай ее сюда.
— Что?
— Саблю.
— Почему?
— Игра окончилась, жизнь пошла всерьез. Амазонки из тебя не получилось. Так что отдавай, нечего тебе ее таскать. Только мешаться в обозе будет.
Роксалана прищурилась, крылья носа зашевелились, и она резко ткнула Олегу в самое лицо сразу две фиги.
— Приятно было побеседовать, — поклонился ведун, отправился к пологу.
— Олежка!
— Да? — оглянулся он.
— Ты тут говорил про обоз.
— И что?
— А вот что! — И фиги были продемонстрированы еще раз.
— Руки помой. Вон, грязь под ногтями, — посоветовал Середин и отправился к горну.
— Трепло! — донеслось ему вслед. — У меня всегда все вычищено!
Олег добавил еще угля, кинул в горн собранное железо, поработал мехом, раздувая огонь, и уселся рядом, давая время заняться новой порции. Минут через десять снова принялся наддувать воздух. Когда заготовки нагрелись до девятисот градусов — светло-красный цвет начал переходить в оранжевый, — Середин прихватил клещами окантовку и стал ее плющить. Затем расковал в лепешку меч, топор, ножи, оставив нетронутым только вертел.
Прибежала Тария с двумя ведрами воды и давай крутиться, хвастаясь новым украшением: собранная по типу монисто из мелких серебряных пластинок шапочка с длинными пластинчатыми хвостами, что, свешиваясь спереди и сзади, красиво ложились на плечи. Убранство завершали жемчужные височные нити и бисерная ленточка возле ушей. Олег, занятый делом, кивнул:
— Молодец, очень красиво.
— Можно, я еще поищу, господин?
— Конечно, девочка. Все стойбище в твоем распоряжении. Если где корыто увидишь, неси сюда.
Он хорошенько поработал мехом, раскаляя железные лепешки добела, плеснул немного воды на наковальню, перекинул на нее заготовку, опять плеснул воды, зацепил вторую. «Мокрая ковка» — хороший способ избежать вбивания окалины в металл при сварке. Вернув потолстевшую, но теперь только одну заготовку в раскаленные угли, он ухватил другую, сварил, подсыпал топлива, снова сварил…
Вскоре после полудня скука победила в Роксалане муки совести. Девушка выбралась на белый свет, потопталась возле наковальни:
— Ты чего делаешь, Олежка?
— Пока не знаю. В крайнем случае сляб под руками будет.
— А что это такое?
— Железный слиток.
— Так бы и сказал, чего выпендриваешься?
— Слитки разные бывают. Криницы, булаты, отрубы. А вот это — это сляб.
Она походила вокруг, подняла один молот, другой. Но желания заняться и этим мужским ремеслом почему-то не проявила.
— Тария где, не знаешь? Чего-то есть хочется.
— Шемаханскую царицу пытается изобразить.
— Это как?
— Украшения всякие собирает и на себя навешивает. Вон, смотри, корыто несет. А сама вся в серебре и злате.
Насчет «злата» Олег преувеличил. На кочевнице появился лишь перламутровый пояс — бархатная полоса вокруг талии с понизью из речного жемчуга — и длинные серьги со множеством ровно окатанных маленьких рубинчиков.
— Изумительная красота, — не дожидаясь вопроса, причмокнул Середин. — Воды в него наносишь?
— Да, господин, — радостно ответила та и схватилась за ведра.
— Я пойду, проветрюсь, — неуверенно сказала Роксалана и направилась за ручей.
— Кладоискательство — страшная зараза, — усмехнулся ей вслед Олег и опять взялся за мешок с углем.
Вернулись «жены» вдвоем. Они принесли половинку барашка, запеченного на огне, целый кувшин орехов и такой же — кумыса, несколько вареных окороков. Похоже, на вчерашнем пиру победители не смогли слопать даже половины того, что приготовили. На Роксалане красовался наборный пояс из полупрозрачного, голубовато-зеленого лазурита, стреляющего на солнце ультрамариновыми лучиками. Похвастаться обновкой ей не позволяла совесть, но и не показать ее девушка была не в силах.
— Иди обедать, муженек, — позвала она, поворачиваясь то одним, то другим боком. — Руки еще не отмахал, целый день кувалдой стучать?
— Красивый, красивый… — кивнул Олег. — Снимай.
— С чего бы это, елы-палы?! — моментально окрысилась спутница.
— Тебе не приходит в голову, женщина, что, если муж что-то сказал, то это нужно просто сделать, а не задавать глупые вопросы?
У Роксаланы отвисла челюсть.
— Можно разогреть мясо над очагом, господин?
— Разумеется, Тария. Не мучайся с ножом, возьми вертел. Он мне пока не нужен.
Директор фирмы «Роксойлделети» по маркетингу щелкнула пряжкой, сложила пояс пополам и протянула Олегу. В глазах ее читалось: «Ну-ну, посмотрим…» Ведун провел пальцами по отполированным каменным пластинкам, слегка их растянул. Внутри шли два тонких ремешка, примерно с мизинец.
— Выдержит. Где старый ремень? — Роксалана так же молча отдала ему пояс. — Отлично. Тария, не пожертвуешь пару серебряных пластинок со своей новой шапочки?
— Да, господин, — склонила голову девочка.
Олег аккуратно разъединил четыре кольца на задних «хвостиках», снял пластинки, перекинул через ремешки пояса, молотком склепал обратно, на два повесил ножи, еще на два — чтобы нагрузку распределить — относительно тяжелый шамшер.
— Женщинам такое не положено, конечно. Но уж с кем связался, — протянул он обратно драгоценное украшение.
Роксалана щелкнула пряжкой, покрутила бедрами:
— Классно!
— Ты что-то сказала, дорогая?
— Ах да. Тария, спасибо тебе огромное. Пластины тут встали, словно так и было задумано. Будто всегда так было. Классно!
— Я рада услужить, госпожа. Мясо согрелось, господин.
— Ну, так неси! — обрадовалась девушка. — У меня с утра маковой росинки во рту не было! Олежка, смотри. Кожаные ножны с наборным поясом совершенно не смотрятся!
— Не смотрятся — сними.
— Ну, уж нет. С вами, мужиками, без сабли разговаривать нельзя. Всегда под рукой должна быть.
— Тогда носи как есть.
— Но не смотрится!
— Тогда сними.
— Олежка, а если на них сверху донизу так плотненько серебряные пластинки наклепать? Я у Бий-Султуна такие ножны видела.
— Знаешь что, Роксалана…
— Да, мой единственный? — перебила его спутница и одарила столь лучезарной улыбкой, что он вздохнул и сплюнул:
— Ладно. Найдете серебро — сделаю.
— Олежка! — Она наклонилась и чмокнула его в щеку. — Тария, доедай и пошли.
— Подождите, — распрямился Середин. — Ну-ка, встань.
— Да, дорогой? — довольная собой, вскинула брови девушка.
Олег протянул руки, накрыл ладонями ее груди, чуть потискал, слегка приподнял, отпустил.
— А каблуком по моське? — Улыбка Роксаланы сползла куда-то вниз, за ворот рубахи.
— Ты опять споришь, женщина?
— Ох, напросишься, Олежка, — покачала она головой. — Твое счастье, настроение сегодня не то.
— Ступай, милая, ищи, пока конкуренты не набежали.
Ведун допил кумыс, вернулся к горну, высыпал в него остатки угля из второго мешка и взялся за мех. Работы оставалось уже не так уж много: расковать сляб, равномерно разровняв металл по толщине, разрубить вертел и наварить получившиеся полосы параллельно друг другу.
— Нету ничего, — вернулась недовольная Роксалана. Следом Тария принесла охапку какой-то одежды и бросила перед юртой. — Слышишь? Нету нигде больше никакого серебра!
— Можно снять с моей шапочки, господин, — предложила Тария.
— Не нужно. Если хочешь сделать одну хорошую вещь, это не значит, что можно испортить другую. Роксалана, иди сюда.
— Чего, Олежка?
Ведун опять неторопливо и старательно ощупал ее грудь, отвернулся.
— Ты ничего не хочешь мне сказать, милый, прежде чем я сверну тебе шею? — холодно поинтересовалась девушка.
— Да, дорогая, — кивнул Олег. — Ты мне еще понадобишься минут через десять.
— Через десять минут ты будешь уже чуть теплой тушкой. — Шамшер с шипением пополз из ножен.
— Встань чуть правее, — попросил Середин. — Корыто загораживаешь.
— Повернись ко мне и прими смерть как мужчина!
— Заканчивай цирк, Роксалана. — Олег снова загрохотал по наковальне. — Здесь нет посторонней публики. Лучше пояс пока сними, чтобы не поцарапать. Давай-давай, не крути зрачками.
Он подцепил светло-вишневую пластину клещами и кинул в воду.
— Тария! Тряпку какую-нибудь дай, что не жалко.
— Вот, господин, — на миг нырнув в юрту, вернулась с обрывком полотна кочевница. Судя по вышивке, когда-то оно было подолом рубахи.
Олег тщательно протер железку изнутри, поманил Роксалану:
— Иди-ка сюда.
— Олежка… — приблизилась она.
Середин кивнул, приложил нагрудник кирасы к ее телу:
— Ну как, в размер попал? Мужские ведь тебе не подойдут…
— Олежка-а!!! — Она обхватила ведуна за шею, прижала к себе, несколько раз крепко поцеловала. — Это мне, да? Чего же ты сразу не сказал, паразит?! Ну ты… Вот это да, Олежка. Эх, Джулии и Ксюшки нет, они бы умерли от зависти!
— Я подумал, раз уж тебя не получается загнать в обоз к бабам, нужно хоть постараться, чтобы мужики не убили. Сзади брони не будет, только железные полоски крест-накрест, от скользящих ударов. Ты ведь не лошадь, такую тяжесть таскать. Так что спиной ни к кому не поворачивайся.
— А ты мне явно польстил, — покачала торсом Роксалана. — Свободно. Болтаются.
— Да? — Олег подсунул руку под броню, пощупал с одной стороны, с другой. — Скорее, наоборот. Еще ведь поддоспешник надевать нужно. А вот тут как? А вот тут…
Роксалана занесла руку… Опустила. Занесла снова…
— Паразит ты, Олежка. Не знаю, что с тобой и делать.
— Расслабься. Считай, что я доктор.
— Хочешь поиграть в доктора? Может, лучше в юрте?
— Проушины для ремней приварить нужно. — Олег бросил кирасу обратно в горн. — И перекалить. От быстрого охлаждения металл хрупким становится. Для доспеха более вязкий потребен.
— Оле-ежка… — Спутница обняла его сзади и чмокнула в щеку. — Иногда я так тебя люблю! Что даже убивать не хочется.
— Тебе хочется меня убить?
— Ага. Все остальное время. Как думаешь, когда его опробовать можно будет?
— Кого?
— Ну, этот… Нагрудник.
— Тебе опять хочется влезть в драку? — обернулся на нее Середин. — Забыла, о чем вечером говорили? Или как тебя после боя крючило?
— Не знаю я, Олежка. Но опробовать ведь надо?
— Знаешь, деточка, с такими желаниями тебе не кираса железная нужна, а полная паранджа!
— Ты хочешь меня обидеть?
— Нет, я хочу вернуть тебя папе с мамой целой и невредимой.
— Перестань, — снова обняла его Роксалана. — Ничего со мной не случится. Вон, сколько всего пережили, и обошлось. Я чувствую. Я ведь пророчица, забыл?
— И поэтому ты лезешь в бутылку?
— Нет, не поэтому. Олежка, ты помнишь болото? Тогда, первый раз? Я тогда себя так чувствовала, так… — Она глубоко вдохнула и выдохнула. — Вернуть это чувство хочется. Еще хоть разик испытать. Ты меня понимаешь?
— Понимаю. Издержки физиологии. Ты стала наркоманкой.
— Еще одна такая шутка, — девушка куснула его за ухо, — и в доктора ты станешь играть в одиночку.
Олег скосил на нее глаза, подумал… И замолчал.

* * *

Ведун ожидал приезда старейшин только на четвертый день — два дня пути туда, два дня обратно. Но Бий-Султун с двумя десятками нукеров появился уже через день вечером. Видимо, кривого Чабыка осенила идея послать вперед гонца. В этот раз потомки ворона были при полном вооружении — щиты, копья, луки, панцири. И сами воины выглядели лет на тридцать-сорок. Уже не мальчики, а серьезные люди. В отряде оказались даже откровенные старики — но те почти сразу повернули назад, угоняя овечьи отары.
Старейшина осмотрел захваченное кочевье, почтительно поприветствовал Середина, но в разговор вступать не стал. Воины расположились все у той же коновязи, зарезали несколько барашков. Когда по кочевью разлился аппетитный аромат вареного мяса, голову одного их них, жамбаш (то есть подвздошную кость), грудинку и два передних окорочка принесли на широком подносе в юрту Олега.
— Ну что? — оценив набор, сделал вывод ведун. — Они считают меня одним из командующих. Посему голова — это мне. В тебе, красавица, как ни обижайся, заподозрили мужчину. Жамбаш — это доля воина уровня замначальника. На случай, если я думаю иначе, тут есть три чисто женских куска: грудинка для старшей жены и окорока для младшей. То есть я могу решить и так, что оба почетных куска мои, а остальные тогда вам. Или разделить их между нами, а все остальное отдать Тарии. Женщин сейчас в кочевье почти нет, так что щедрость вполне понятна. Невольницы небось так обжираются, как никогда честными женами не едали. Что скажешь? Ужинать будем по понятиям, или как?
— А можно мне окорочка? — тут же предложила Роксалана.
— Ну, если Тария никогда и никому ничего не скажет, то чего-нибудь придумаем. Например, голову отдать ей, а все остальное поделить между нами. Ты как, девочка?
От такого варианта глаза кочевницы округлились так, словно ей предложили пару дней побыть нефтяным олигархом:
— Я никому ничего не расскажу, господин!
— Клянись земным прахом, лунным светом и текучей водой!
— Клянусь, господин!
— Тогда меняемся…
Ведун еле успел обсосать ребрышки вареной грудинки, как на улице послышался топот, тревожные крики. Олег тут же схватился за меч и, прямо с ребрышком во рту, выскочил наружу. Увидев примерно полусотню приближающихся всадников, он выплюнул кость, скомандовал:
— Роксалана, кирасу надевай!
Отскочил к погасшему горну и подобрал молоток среднего размера: щит ведуна остался в юрте, рядом с седлом. Но к тому моменту, когда девушка появилась на улице во всем блеске новеньких доспехов, незнакомцы успели спешиться у костра. Кто-то из них обнимался с кочевниками Бий-Султуна, кто-то просто приветственно кивал, все начали рассаживаться на вынесенных кошмах.
— Отбой тревоги, — сделал вывод ведун. — Похоже, у нас появились союзники. Пошли обратно, пока мясо не остыло.
Это оказалось крайне мудрым действием: они едва успели закончить с ужином, как за пологом послышались шаги.
— Не нарушаем ли мы твой покой, досточтимый Олег? — узнал Середин голос Бий-Султуна. — Можем ли мы поговорить с тобой, посланник ворона?
— Проходите, в моем доме всегда рады гостям, — ответил Олег и уже тише распорядился: — Роксалана, пересядь, пожалуйста, вот сюда. Тария, сходи, принеси кумыс и что-нибудь для угощения.
— Зачем, Олежка? Слушаю, господин, — одновременно ответили «жены».
— Потому что я так прошу, — ответил Середин. Разумеется, Роксалане.
Она что-то недовольно буркнула, но пересела.
— Здоровья и многих детей твоему дому, чародей, — перешагнув порог, поклонился Бий-Султун. Следом протиснулся Чабык и еще какой-то незнакомец. — Прости за беспокойство, но мы хотим услышать твое слово в нашем споре, уважаемый посланник. Это Бий-Юсут, мой родич из рода ворона.
— Приветствую тебя, досточтимый Олег, — поклонился безусый и безбородый кочевник с узкими хитрыми глазами. — Да будут твои лета долгими, а старость наполнится голосами твоих внуков.
— Гость в дом — радость в дом, — произнес ритуальную фразу Середин. — Проходите, садитесь. Это моя старшая жена, Роксалана. Та самая, что позавчера сразила в поединке трех нукеров из семьи Хармыка.
— Доброго тебе здоровья, уважаемая, — поклонился девушке Бий-Юсут. После такого представления у него уже не возникало вопросов, почему женщина сидит возле стола, пусть и со своей половины юрты, почему она в доспехе и с мечом.
— Семья мудрого Бий-Юсута решила помочь нам в ратном деле, чародей, — сообщил староста, усаживаясь на ковер и поджимая ноги. — Он привел четыре десятка нукеров. Еще две семьи желают присоединиться к нам в этот трудный час. Мыслю, через пять дней здесь соберется у нас под рукой полторы сотни храбрых бойцов, готовых сложить свою голову для защиты рода!
— Ваши родственные чувства радуют и внушают уважение, — склонил голову Олег.
Ведун не хуже сидящих перед ним кочевников знал, что этот дружеский порыв спровоцировала, в первую очередь, огромная добыча, взятая у соседей кучкой юнцов. Каждому из прочих воинов рода очень хотелось урвать свой кусочек, поучаствовать в дележе. Родственники разбегутся сразу, как станет ясно, что придется не просто грабить, но и проливать кровь. Однако пока опасности были неведомы, а вот прибыль — зрима и весьма велика.
— Ныне мы обсудили нашу ссору с родом куницы, и мысли наши наполнились печалью, — витиевато сообщил Бий-Султун. — Увы, в этой долине нас соберется пятнадцать десятков нукеров, а род куницы способен в несколько дней собрать до пятидесяти десятков. Их будет трое против каждого нашего храбреца. Наша схватка может стать очень страшной и печальной для нашего мудрого прародителя… пославшего тебя… и давшего тебе… силу…
Старейшина умолк, не зная, что еще можно сказать в такой ситуации.
— Дозоры видели воинов рода куницы возле долины? Они успели счесть вражеские сотни, знают, когда те начнут выступление? — задал Олег самые важные вопросы.
Старейшины переглянулись. Кривой кочевник поднялся, вышел на улицу.
— Значит, дозоры еще не отправлены, — сделал естественный вывод Середин. — Плохо. О враге нужно знать все еще до того, как он появится на глаза.
— Мы знаем род куницы, посланник ворона, — недовольно ответил Бий-Юсут. — Их будет около пяти сотен, а собраться они смогут за четыре дня. Еще за день они доберутся сюда.
— Мы сможем одолеть такую силу, чародей? — прямо спросил Бий-Султун.
— Пока не знаю, — пожал плечами ведун. — Мне нужно подумать. Надеюсь, завтра я смогу ответить. Где-нибудь около полудня.
— Мы придем, чародей, — поклонившись, поднялся один староста.
— Доброй тебе ночи, посланник ворона, — кивнул другой. — Не станем тебе мешать.
Возле полога они столкнулись с Тарией. Девочка поклонилась, уступила дорогу. Потом показала Олегу кувшин:
— Я принесла кумыс, господин.
— Вот и здорово, — поднял пиалу ведун. — Раз принесла, наливай.
— Что, Олежка, истина в вине?
— Ты о чем?
— Да вот, интересно, что ты придумаешь на этот раз, колдун? Усыпишь врага сон-травой, посадишь на пути конницы зубы дракона или отроешь в овраге закопанный во время войны ручной пулемет? Пятьсот рыл — это не младенцы в трясине, которые прячутся, стоит только пальцем погрозить. И заварочкой из кувшинок с папоротником не одолеть. Они ее просто пить не станут.
— Что ты сказала? — вскинул палец Олег.
— Что заварку кочевники пить не станут. Только водку.
— Нет, с самого начала.
— Про это… Ну, сон-травой их усыпить можно. Или ее тоже пить нужно? Ну, и про зубы дракона. Из них, знаешь ли, злые греческие фалангисты вырастают.
— Роксалана… — Ведун сгоряча схватил ее за затылок, привлек к себе и крепко поцеловал в губы: — Малышка, ты гений!
— Я знаю… — После рывка девушка потеряла равновесие, да так и осталась лежать на спине рядом с Олегом. — А в чем?
— Тария, беги к старейшине! Скажи, я помогу одолеть армию куньего рода. Но мне понадобятся крынки. Обычные глиняные, только с крышками. Чем больше, тем лучше. Сотен пять, не меньше. Пусть рассылает гонцов и везет их сюда со всех кочевий, что согласятся помочь. Беги!
— Да, господин. — Тария, как и было велено, сорвалась с места и пулей вылетела из юрты.
— Поделишься, господин? — хмыкнула с ковра Роксалана. — Умираю от любопытства.
— А ты случайно не агент противника? Бурая шерстка у тебя нигде не растет?
— Убери руки, охальник! Пока еще не заслужил. Давай, признавайся. Чего это я тебе такое сказала? У тебя взаправду где-то спрятан пулемет?
— Хуже. Или лучше. Он растет у всех на глазах. Ты помнишь приключения аргонавтов? Они приехали в Колхиду, познакомились там с любящей дочкой царя, красавицей Медеей…
— Это та самая двоемужница, что подговорила дочек царя Пелия порезать папу на куски, отравила всю семью бедолаги, давшего ей приют, зарезала собственных детей и довела второго мужа до самоубийства? Помню, в школе проходили. И ты еще утверждаешь, что у Зены руки в крови? Да она среди древних героев вообще невинный ангел!
— Но Медея, по крайней мере, никогда не брала в руки меч. Так обходилась. За что, между прочим, была награждена бессмертием. Но начала она с того, что влюбилась в злосчастного Ясона.
— Опасное помешательство, — согласилась Роксалана. — Она предала отца и научила красавчика, как одолеть выросших на поле воинов. Неужели у тебя есть зубы дракона, Олежка? Дай посмотреть! Ну дай, дай пожалуйста.
— Мимо. Вспомни, что было дальше?
— Дальше? Дальше она с любовником стырила золотое руно. Отравила дракона, забрала сокровище, прихватила с собой Ясона… Мужики всегда были одинаковы. Подвиги совершали женщины, а слава доставалась им.
— Во-первых, не отравила, а усыпила, — вздохнул ведун. — Во-вторых, не дракона, а змея…
— Но сделала все это все равно она, а не греческий бродяжка!
— В-четвертых, усыпила она его веткой можжевельника, а в-пятых, можжевельник, если его правильно заговорить, действует так на всех змей без исключения!
— Ты забыл третью позицию.
— В-третьих, и змей, и можжевельника в здешних местах навалом. Только бери и пользуйся. Поняла, что я придумал?
— Нет.
— Ничего, как только привезут горшки — увидишь. А я с утра отправлюсь, пару гадов поймаю. Чтобы смертные моим заклинаниям поверили.
Найти гадюк оказалось совсем не трудно. На рассвете холоднокровные любят выползти на солнышко — погреться, жизненные процессы ускорить. Тут, на камушках, Олег их и отловил. Без всякой магии, с помощью обычной палки: прижал, потом за хвост — и в крынку из-под кумыса. Сверху обвязал куском полотна и еще задолго до полудня вернулся в кочевье, сорвав по дороге две можжевеловые ветки с двух разных кустов.
Бий-Султун оказался нетерпеливым. Он уже ждал ведуна у юрты в окружении нескольких кочевников, выставив два десятка пустых крынок.
— Доброго тебе дня, посланник ворона, — приложил он руку к груди. — Мы смогли собрать пока только это. Не скажешь ли ты, как пустые кувшины сразят умелых воинов?
— Сражаться будут не они, — покачал головой Олег. — Я нашел для нас других, куда более смертоносных бойцов.
— Когда они здесь появятся, чародей?
— Они уже здесь, уважаемый Бий-Султун. Их осталось только призвать на службу.
Олег поставил крынку на землю, присел рядом, зажал ветки можжевельника между ладонями и принялся тереть, торопливо наговаривая:
— Обойду четыре колодца, поклонюсь на четыре стороны, закрою глаза на ясный день, открою на черную ночь, призову ночную богиню. Иди ко мне, Среча добрая, иди ко мне, Среча могучая. Оставь себе силу сонную от заката до рассвета, отдай мне силу сонную от рассвета и до заката. Отныне, присно и во веки веков.
— И что теперь?
Ведун вместо ответа сдернул тряпицу, опрокинул кувшин. Змеи с шипением выползли наружу, поструились по дорожке. Люди испуганно шарахнулись назад. Олег провел над змеями веточками — движение тварей замедлилось, и секунд через десять они окончательно замерли. Уже без всякой опаски молодой человек поднял их и кинул обратно в кувшин.
— Не понимаю тебя, чародей, — мотнул головой кочевник.
— Заговоренными ветками можно усыпить любую змею. Я нашепчу их для каждого. Пусть твои люди ходят по долине и собирают ядовитых гадов. По паре в кувшин будет вполне достаточно.
— К чему колдовство? — удивился один из воинов. — Их нетрудно ловить и так!
— Кто может ловить так — пожалуйста, — не стал спорить ведун. — Кто боится, пусть возьмет ветки. Поймаете тысячу тварей, и я обещаю вам победу над куницами.
— Но как?
— Я не всесилен, Бий-Султун, — развел руками Середин. — Я не могу поручиться, что где-то неподалеку не прячется лазутчик. Не стоит рисковать и открывать раньше времени наши тайны.
— Это мудро, — хоть и с недовольством, но признал старейшина. — Придется положиться на твое слово. Вы слышали, братья и дети мои? Начинайте собирать змей! Боюсь, до битвы у нас осталось не больше трех дней.
Воины разобрали кувшины, а Середин подошел к кочевнику в упор и тихо спросил:
— Как вы воюете, Бий-Султун? В тех битвах, в которых я побывал, кочевая конница проносится перед вражеским строем и закидывает его стрелами.
— Мы поступаем так же. Подлетаем и мечем стрелы. Но сами от них пытаемся увернуться. Когда мы дрались супротив гагуров, раз мы посекли их так, что сражаться оказалось некому… Это было восемь лет тому. Мы взяли с них славную добычу. Весь обоз, изрядно полону, крепких воинов, коих гагуры выкупали по одному…
— Как далеко бьют ваши луки?
— На сорок шагов. Иные и на полсотни. Но куницы станут выпускать по четыре стрелы на каждую нашу. Они посекут нас куда раньше…
— Не беспокойся, мой добрый Бий-Султун, — улыбнулся чародей. — Все получится. Соберите тысячу змей, и они принесут вам победу.
Пополнение в отряд рода ворона собиралось еще два дня. Старейшина тут же вручал им крынки и заговоренные веточки можжевельника, после чего отправлял их на ловлю змей, упрямо требуя по пять гадюк с каждого кочевника. Все камни, кусты, лужи и канавы вокруг покоренного кочевья были исхожены вдоль и поперек, а потому отряды ловцов возвращались назад, в свои долины, искали ползучих гадов и возвращались, с гордостью предъявляя добычу, словно вступительный взнос в ждущую нападения армию.
О появлении конницы враждебного рода дозорные сообщили вечером пятого дня. На ночь глядя куницы наступать не решились и разбили свой лагерь за холмом. Там их удалось более-менее уверенно пересчитать. Результат оказался неприятным: мстить за сородичей явилось не пять, а шесть сотен кочевников.
Воины из рода ворона по требованию Олега загрузили пять телег всеми кувшинами и двинулись в путь, несмотря на темноту. Конница, естественно, умчалась вперед. Обоз же добрался до самого северного пастбища лишь перед рассветом. Олег сразу развернул его и повел поперек поля, выгружая горшки широкой полосой в густую и высокую, с коричневыми сухими колосками, траву. После этого отвернул к лагерю, поторопил Бий-Султуна:
— Пора, старейшина. Поднимай людей в стремя. Я покажу позицию, на которой надо встать. Будем держаться на ней, пока победа не станет ясной и зримой. Потом дружно пойдем в атаку и ударим в копья. Род ворона не побоится принять врага на копье?
— Наших воинов еще никто не смел упрекнуть в трусости!
— Тогда по седлам! Пришел день вашей славы!

Три ряда всадников растянулись в сорока шагах позади затерявшихся в траве горшков. Копья стояли в специальных петлях, нацелив наконечники в самый зенит, щиты ждали своего часа на крупах коней, колчаны с луками были открыты, их оставалось только выдернуть и открыть огонь.
Кочевникам пришлось ждать почти час, прежде чем из-за склона горы показалась лента скачущих по трое всадников. Чужаки натянули поводья, войско стало быстро превращаться в бесформенную толпу. Старейшины рода куницы, похоже, не ожидали увидеть врага так скоро. А может — и вовсе не верили в такую возможность. Ведь их было больше в четыре раза!
Добрый час они наводили порядок в своих рядах и разбивались на отряды. Маленькие кучки воинов соединялись в большие, потом в очень большие. О сотнях и полусотнях речи не шло — туземцы предпочитали делиться на семьи и кочевья.
— Началось! Ты слышишь, чародей? Началось!
Куницы взвыли, начали разгоняться — один отряд за другим. Вороны выдернули луки, наложили стрелы. Олег прикрылся щитом, Роксалана последовала его примеру, спросила:
— Почему ты мне копья не дал? Все мужики с копьями!
— Если бы ты была толстозадой и жирной американкой, дал бы обязательно. Но ты ведь, милая, стройна и легка, как пушинка. Если ударишь пикой, то не враг, а ты из седла вылетишь. Формулу массы на скорость помнишь?
— Врешь ты все!
Тут нукеры из рода куницы пустили стрелы. Всадники мчались во весь опор всего в двадцати метрах, торопливо дергая тетиву, и, похоже, стремились не столько попасть в цель, сколько сами не оказаться мишенью.
— Хок, хок, хок! — то ли пугали, то ли подбадривали себя стрелки.
Шелест оперения, крики, ржание коней. Незнакомый воин в пяти метрах от Олега выпал из седла, слева совсем недалеко раненая кобыла встала на дыбы. Испуганно вскрикнула Роксалана — одна из стрел впилась ей в седло. Род куницы тоже понес потери — слетели с ног не меньше пяти скакунов, повис в стременах один воин, еще двое остались лежать после падения лошадей. Но их лавина все не кончалась и не кончалась, проносясь мимо подобно поезду.
— Чародей! — возмущенно закричал Бий-Султун. — Чародей, скорее!
Вдруг топот стих, мелькание впереди оборвалось. Армия куниц наконец-то пронеслась мимо и теперь возвращалась к горе, готовя новую атаку.
— Ну же, чародей?! Где твое колдовство?! — требовал ответа уже не только старейшина, но и другие воины.
— Ты знаешь, друг мой, что лошади в двадцать раз чувствительнее к яду, нежели человек? — невозмутимо поинтересовался Середин.
— Я тебя спрашиваю, когда подействуют твои хваленые змеи?! — не дослушал его кочевник.
— Да они уже действуют! — сообразила Роксалана. — Лошади скачут, давят кувшины. Змеи от боли и испуга тут же начинают жалиться. Вот и все!
— Чем быстрее двигаешься, тем раньше действует яд, — добавил Олег. — Кровь быстрее по жилам течет и по телу яд разносит. Самое большее — час, и они начнут падать. А уж по пешим мы копьями и вдарим.
— А нас они не пожалят? — немного сбавил тон Бий-Султун.
— Если лошади пройдут там еще раза два, они вытопчут всех. Да и яда у гадюк не останется.
— Слыхали?! — привстал на стременах старейшина. — Нам нужно выдержать всего два наскока. И мы их добьем!
— Хок! Хок! Хок! — бодро ответили кочевники, поняв, что умирать всем им на этом поле не придется. — Во-орон! Посла-анник!
Куницы начали разгоняться для новой атаки.
— Хок, хок, хок!
Опять мельтешащая масса людей, шелест стрел, крики, проклятья, ржание, предсмертный человеческий вой. Скакун под Олегом вдруг сорвался с места, дважды прыгнул вперед, закрутился, пытаясь выкусить из крупа стрелу. Лучники тут же перенесли прицел на более близкую цель — Середин еле успел упасть набок, прячась за лошадиную тушу. Конь снова заржал и начал падать набок. Ведун соскочил, распластался в траве. Несчастное животное лежало неподвижно — из него торчало не меньше десяти стрел. Олег подкатился к нему, переждал, пока стихнет топот, встал, побежал обратно к строю, поймал повод оставшегося без хозяина чалого коня, взметнулся в седло и подъехал к девушке.
— Я решила, ты захотел побить всех в одиночку, — нервно хохотнула она, вскинула руку: — Смотри!
На полпути к своему роду остановился один из вражеских воинов. Он отчаянно понукал скакуна, но тот, широко расставив передние ноги, покачивался на месте. Вдруг задние его ноги просели — конь начал заваливаться на круп, потом окончательно рухнул набок. Нукер рода куницы недоуменно подергал его за поводья, побежал дальше пешком. Чуть дальше точно так же, без видимых причин, легла в траву еще одна лошадь и не обращала внимания на понукания.
— Все правильно, — кивнул Олег. — Одни кобылки крепкие, другие слабые, одних кусили только раз, других раз десять. Процесс пошел.
В толпе рода куниц опять повалился скакун. Потом еще. Кочевники засуетились.
— Что, не ждали? — хмыкнул Середин. — На прогулку рядом с домом отправились? Ни заводных, ни обоза, ни припасов. Думали, все от вашего вида разбегутся?
— Хок! Хок! — донеслось из нестройной толпы. Подбодрив себя, нукеры, забыв про семейственность, сбились в более плотную колонну и начали новый разгон. Но из этой лавы то и дело отъезжал в сторону и останавливался кто-то из бойцов. Не трусил атаковать — лошади путались в ногах, качались, валились набок или просто опускались в траву.
У потомков ворона стрелы кончились, и они перекинули вперед щиты, пассивно закрываясь от стрел. Хотя яд и начал свою работу, не меньше четырех сотен куниц оставались в седле. И каждый из них то и дело натягивал тетиву лука.
— Хок, хок, хок!
Стук стрел в дерево, жалобное ржание, стоны, крики — война, как всегда, собирала свою кровавую жатву. Шум, чавкающие удары туш друг о друга, испуганные крики — какая-то лошадь споткнулась в плотном строю, шедшие сзади не успели или просто не смогли ее перепрыгнуть, и посреди лавы мгновенно возникла куча-мала из полусотни тел. Остальные куницы отворачивали, объезжали бедолаг — им стало не до стрел.
Олег опустил щит, во весь рост встал на стременах, оглядел свое войско. Оно похудело почти на треть, но сохраняло строй. Нукеры не проявляли страха, зная, что вот-вот придет час победы.
— Слушайте меня, храбрые воронята! — во весь голос закричал он. — Настал час вашей славы. Не посрамим имени родового! За мной! Хок, хок, хок!
Он бухнулся обратно в седло, опустил пику и пнул пятками скакуна, посылая его вперед, в спину медленно уходящей колонны.
Бедолаги, что смогли выбраться из свалки, полегли мгновенно — оглушенные и помятые, они даже оружия обнажить не успели. Словно загребая поле рукой, широкие шеренги рода ворона покатились вперед, нагоняя и втаптывая в землю оставшихся безлошадными врагов. Многие из них, вылетая из седла, даже копья не прихватили! Куда уж им конного остановить…
Вражеская колонна начала разворачиваться, нукеры рода куницы снова схватились за луки, но Олег не собирался терять и без того немногих бойцов:
— За мной, за мной! — Он отвернул сотню влево, повел ее через поле туда, где начиналась вражеская атака, и опущенные пики накололи еще два десятка пеших кочевников, не успевших убежать к подошве горы.
Отряд куницы, ежесекундно теряя всадников, погнался следом — ведун направился к груде конских тел, оставшихся на месте столкновения, обогнул, теперь уже сам нагоняя врага. Это могло показаться бессмысленным вращением — но воины Бий-Султуна в своем движении постоянно настигали одиночных пеших бедолаг и не оставляли им шансов спастись. Один оборот — и силы врага поредели еще на полсотни бойцов. Куницы, естественно, ничего не понимали, но предпочли отступить к горе, от которой и начали свое наступление.
Олег опять бросил нукеров добивать безлошадных врагов. Куницы развернулись, пошли в контратаку, прикрывая своих товарищей. Ведун тут же отступил. Недалеко, всего на полсотни метров. Воронята с поднятыми копьями кружились на месте, залихватски свистели, поднимали коней на дыбы, показывая, что в любой момент готовы нанести удар. Вражеская конница сбилась плотной стеной и ждала, пока пешие воины уйдут подальше. Но в стене то и дело образовывались новые бреши.
— Еще полчаса, и силы сравняются, — прикинул Олег. — Но половина куниц уйдет за гору. Ищи их там потом.
Он медленно двинулся вправо — куницы повторили маневр. Попытался отступить — двинулись следом. Стало ясно, что добраться до беззащитной пехоты можно только одним способом: прямо ударив в эту подвижную преграду. Середин подъехал к Бий-Султуну, опустил пику в направлении врага:
— Главную работу вместо нас не сможет сделать никто. Из шестисот лошадей около сотни наверняка миновали змей и не получили укусов. Род куницы уже не станет слабее. Если мы хотим разгромить их, догнать и перебить всех безлошадных, эту конницу нужно брать на копья. Атаковать и опрокинуть. Мы потеряем человек тридцать, но перебьем сотни две. Это твой род и твои люди. Решай.
— Ударим, ударим! — сгрудились ближе мальчишки, услышавшие слова ведуна. Воины зрелого возраста такого оптимизма не проявили.
Старейшина, мучительно размышляя, заскрежетал зубами, потом резко выдохнул:
— Нет! Три десятка взрослых мужчин — это слишком много для нашего рода. Мы не можем позволить себе таких потерь. Даже ради полного истребления племени куниц. Юрты наших кочевий опустеют, наши стада станет некому пасти. Нет, чародей. Пусть мы победим, но они раньше нас успеют восстановить силы после войны.
— Что значит «пусть»? Мы уже победили, уважаемый Бий-Султун. Возьми зеленую ветку, поезжай к ним. Скажи, твой колдун умеет убивать лошадей взглядом. Они поверят. После сегодняшней сечи — поверят. Скажи, род ворона желает получить право на это кочевье и на свободный проход через их земли в любое время. Если они согласятся, мы отпустим их живыми.
— А если нет?
— Если нет, наш обман раскроется и все останется как есть.
— Мы их снесем! Мы их стопчем! — протестующе взревели юнцы. — Ворон! Во-рон! Хок, хок, хок! Если откажутся, побьем всех!
— Пусть откажутся, Бий-Султун, — кивнул Олег. — И тогда наш спор решат наши копья.
— Хок! Хок! — еще яростнее взревели мальчишки. — Бей куниц! Куниц на шкуры!
Староста перевернул пику тупым концом вверх, вскинул ее над головой, тронул скакуна и широким шагом отправился к недобитым врагам. Олег же поднялся на стременах, нашел взглядом Роксалану, пустил коня рысью:
— Привет, амазонка, ты как?!
— Представляешь, Олежка, мне стрела сюда попала, — показала она в центр груди.
— И как впечатление?
— Словно в прорубь сунули и тут же вынули.
— Понравилось?
— Холодно. — Она посмотрела на обнаженный шамшер. — И я сегодня так никого и не достала.
— Может, это и хорошо?
— Получается, я хуже других?
— Да уж получше Медеи с Зеной получаешься. Старейшина возвращается! Я сейчас…
Ведун направил коня обратно, но, еще не услышав ответа, по лицу Бий-Султуна понял все.
— Дети мои! Братья мои! Родичи! У нашего рода есть новое кочевье!
И общий радостный вопль потомков мудрого ворона наконец поставил завершающую точку в этой битве. Это была победа.

* * *

У каждого народа свои похоронные обычаи, и то, что на одном краю света может показаться кощунственным, в иных землях есть высшая истина. Здешние кочевники, подобно тибетцам и монголам, были уверены в том, что плоть мертвых должна как можно быстрее перевоплотиться, раствориться в природе, вернуться в лоно праматери. Поэтому павших раздели донага, разложили бок о бок на берегу реки и покинули печальное место, не мешая зверям и птицам делать свою работу. Пир «воронята» закатили в кочевье, не жалея ни кумыса, ни мяса… Тем паче, что ничего другого здесь уже не осталось.
Добыча бывает разной. Скот — это богатство для одного. Юрта — богатство для семьи. Земля, кочевье — уже для целого народа. Ради этого стоило потерять двадцать семь родичей погибшими и больше сорока ранеными. Потому что земля подарит жизнь уже сотням новых «воронят».
Как и положено, гуляли воины до утра и даже прихватили несколько рассветных часов. Потом они почти сутки спали, и лишь через день кое-кто из нукеров стал собираться в путь. Раненые, четверо их родственников, еще десяток солидных людей, не желающих надолго оставлять свои стада. Больше полусотни мужчин и молодых ребят остались на новом месте… Так поначалу подумал ведун. Но когда он стал собираться в путь, обнаружилось, что почти все «воронята» намерены провожать его дальше, к далекому сказочному Булгару. И отказаться от этого караула было совершенно невозможно — потому как за счет доли в добыче богатство Середина вдруг выросло больше чем в два раза.
«Тут капитал удвоил, там удвоил… Полгода такой дороги, — мысленно прикинул Олег, — и я стану хозяином всего земного шара. Но не возвращаться же? До Мурома осталось от силы дней тридцать пути. К осени можно успеть».
Обоз вырос с четырех повозок до двадцати, из которых только девять принадлежали «посланнику ворона». На остальных вслед за воинами ехали три юрты, пики и луки со стрелами, теплая одежда, запасные веревки и ремни, топоры, вертелы, котлы, лубки, сушеный мох и прочие нужные мелочи. Скорость обоза, естественно, едва превышала скорость пешехода, и к сумеркам он не добрался даже до места недавнего сражения. К полудню следующего дня путники обогнули злополучную гору, разделявшую отныне земли рода ворона и рода куницы, и двинулись, согласно обычаю, по порубежью, вдоль реки. У самой воды бок о бок лежали многие и многие десятки тел — с разрубленными головами и вспоротыми животами, рваными ранами на плечах, с отрубленными руками и головами. Зрелище вызвало у кочевников взрыв восторга, они принялись оживленно переговариваться, некоторые узнавали среди жертв тех, кто попался под удар их копья, и громко хвастались перед друзьями.
— Вот уроды! — не выдержала Роксалана.
— Хочешь, чтобы они восхищались мужеством врагов? Такое бывает только в сказках. Или игрой на публику. На самом деле труп врага радует всегда. Даже если ты просто сидишь на берегу реки и ждешь, когда он проплывет мимо, как советуют китайцы. Однако, внушительная картина, впечатляет. Подозреваю, пока эти бедолаги лежат здесь, в вороньи земли никто не рискнет соваться.
— Тебе дай волю, ты бы из костей триумфальную арку сложил!
— И сложил бы. Да только смертных это все равно надолго не остановит. Вот увидишь, лет через пять найдутся среди куниц гарны хлопцы, что придут эту долину отбивать обратно. А воронье станет считать ее уже исконно своей. И появится здесь новая богатая пожива для диких зверей.
— Ты так говоришь: «смертные»! Как будто сам принадлежишь к высшей расе.
— Я привык сражаться с другими врагами. С волкодлаками, рохлями, навьями и упырями. Ворон учил нас оборонять людей от нежити и чародейства. А люди в это время друг друга так режут, как никакому оборотню-кровопийце не под силу. Никогда не поверю, что я и сам такой же.
— Да ты что, Олежка? Так уж и совсем на смертных не похож? Кто позавчера Бий-Султуна научил, как это побоище учинить? Если хочешь знать, не на кочевниках кровь этих людей, а на тебе, высшее существо. Без тебя они бы такого не смогли!
— Ага, Роксалана, вот уж кто бы говорил. А с кого вся эта вакханалия началась, напомнить? Правда в том, что, попав в чужой мир, приходится жить по его законам. Боги послали нас к племени детей ворона. И раз уж так случилось, придется держать его сторону до конца. Одинокими путниками здесь, если помнишь, откармливают гномов и болотные кочки.
— Ну-ну. Ты, значит, за мир во всем мире, а я — злобная амазонка, которая питается человеческими детьми?
— Я ничего подобного не говорил.
— Ты на это намекал.
— Нет.
— Да.
— Нет!
— Да!
Олег плюнул и поскакал вперед, пристроился рядом с Бий-Султуном:
— Скажи, уважаемый, а кому новое кочевье достанется? Воевал-то за него весь род. А места хватит только одной семье.
— Мы решим это со старейшинами, чародей. Зима будет долгой, времени много. Все срядим по справедливости. От кого-то откупимся, с кем-то поделимся. Добыча была богатой, посланник ворона, хватит на всех. Сами боги послали тебя нашему кочевью. Все, к чему ты прикасаешься, приносит удачу. Даже война с куницами вместо крови принесла радость.
— Почти тридцать человек полегло, Бий-Султун! — напомнил Олег. — Разве это не кровь?
— Никто не вечен, чародей. Они умерли, но дали роду новые земли. Есть земля — будут дети. Будут дети — наш род станет сильнее. Это не потеря, это плата за будущее. Вот куницы погибли зря! Они начали слабеть. Пройдет сто лет, и их дети станут рабами наших детей. Их кочевья станут нашими кочевьями. Род ворона покорит все обитаемые земли, и тогда от гор и до гор наконец настанет век всеобщего мира и благоденствия.
«Надо же, — удивился Середин. — В конечном итоге даже самые дикие кочевники желают обрести мир. И готовы воевать за это со дня рождения и до самой смерти».
Незадолго до сумерек путников нагнал отряд из полусотни кочевников. Старейшина, которого легко было узнать по крытому шелком халату, железному остроконечному шлему — единственному на всех — и пухлым розовым щекам, свисающим на высокий ворот, подскакал к Олегу и Бий-Султуну и склонил голову, приложив руку к груди:
— Доброго тебе вечера, уважаемый Бий-Султун. Род харзы всегда был другом рода ворона и помогал в трудный час. До нас дошла весть о вашей битве с куницами, и мы тут же поспешили на помощь. Дозволишь ли ты, уважаемый, нашим нукерам присоединиться к твоему походу?
— Наш поход окончен, досточтимый Бий-Акай, — поклонился в ответ старейшина. — Ныне мы всего лишь провожаем нашего гостя, посланца богов, ученика мудрого предка рода ворона и чародея Олега, — сразу двумя ладонями указал он на ведуна.
— Дозволь и нам проводить столь высокого гостя, — поклонился уже Середину щекастый гость.
— Ехать с другом — большая радость, досточтимый Бий-Акай, — согласился старейшина. — Мы будем рады такому попутчику.
Кочевник отвернул к своей полусотне, и Бий-Султун опустил голову:
— Прости, посланник ворона, я не спросил твоего разрешения. Но род харзы наш сосед, и мне не хочется их обижать. К тому же, лишние воины не помешают в дальней дороге. Да, чародей. У того, кто отсылает домой хорошую добычу, всегда появляется много друзей.
— Пускай едут, коли не лень, — пожал плечами Олег. — Дорога общая, мне не жалко.
Словно подслушав его слова, путников нагнали и пристроились в конце обоза еще два идущих налегке отряда. Небольших — по три десятка в каждом. Но вместе это стало дополнительной полусотней. Еще полусотня, назвавшаяся детьми росомахи, напросилась в попутчики утром нового дня.
— Добычи больше не будет, — честно предупреждал каждого старейшину ведун. — Мы просто идем в Булгар. Воины Бий-Султуна провожают меня и помогают отогнать стада.
И все покорно соглашались просто проводить знаменитого посланника богов.
Долина рода куницы почему-то все не кончалась и не кончалась. Так прошел день, другой. Горы разошлись далеко по сторонам и темнели у самого горизонта. Поэтому встреча с новым противником произошла неожиданно и для Олега, и для всех остальных. Дорога прорезала густой осинник, а когда кочевники выехали в поле, то увидели в сотне метров впереди выстроившуюся полукругом конницу: пики у седел, колчаны открыты, щиты закинуты за спины.
— Вот проклятье! — Олег оглянулся назад. Телеги со снаряжением еще даже не показались в длинной просеке, из нукеров на открытое место успело выехать не больше полусотни. Решительная атака — и их сомнут всех, как котят.
— Какие люди! — неожиданно пустила рысью коня Роксалана и выскочила к самому вражескому строю. — А ну, жалкие туземцы, кто из вас хочет посмеяться над тем, что в рядах рода ворона оказалась женщина с мечом?
Рука ее легла на рукоять шамшера. Придержав коня, девушка широким шагом объехала строй кочевников, чуть вытащила клинок, загнала его обратно в ножны, вернулась на середину и поехала прямо на противника. Олег ругнулся себе под нос, ткнул пятками живот скакуна, заставив его в несколько прыжков нагнать спутницу, и пристроился рядом. Ладонь привычно скользнула к бараньей косточке, что все еще заменяла рукоять меча. Когда морды их лошадей почти ткнулись в носы чужих скакунов, те неожиданно попятились, подались в стороны. Бок о бок ведун и Роксалана неспешным шагом прошли сквозь строй. Следом тронулись старейшина и Чабык, молодые воины, дальше — остальные нукеры.
— Как ты могла, деточка? — шепотом спросил Середин. — А если бы они отозвались?
— Мне скучно, — усмехнулась Роксалана. — Сколько можно ползти от поляны к поляне? Надоело.
Местные кочевники свернули шеренгу, сбились в два отряда, примерно по сотне человек в каждом, поскакали справа и слева на удалении в два полета стрелы. Это длилось около получаса, потом от них отделился просто одетый пожилой воин с морщинистым, словно мятая бумага, лицом.
— Рад видеть тебя в наших землях, уважаемый Бий-Султун, — приложил руку к груди туземец. — В нашем роду слышали о великой битве между твоим кочевьем и кочевьем куницы. Жаль, не довелось мне видеть столь славного сражения. Мое имя Бий-Атил, недавно я стал самым старшим из братьев Белого кочевья.
— Мне жаль, что смерть забрала твоего брата, досточтимый Бий-Атил, — кивнул старейшина. — Он был храбрым нукером и отличным охотником.
— Я хотел сказать, уважаемый, что наше кочевье никогда не бывало союзником рода куницы, и мы не станем защищать их честь.
— Почему вы должны защищать их честь? — не понял Бий-Султун.
— Потому что сами они на это больше не способны!
Кочевники расхохотались. Значит, это была шутка.
— До нас дошел слух, что в вашем роду появился великий колдун, — пристроившись уже стремя в стремя, небрежно бросил Бий-Атил. — Он убивает лошадей взглядом, а люди умирают от звука его голоса.
— Насчет моего голоса они немного преувеличили, — не выдержал Олег.
— Прости, чародей, — ускорив шаг, нагнал его кочевник. — Я знаю старейшин рода ворона, но до сего часа не видел тебя.
— В этом нет ничего страшного, — закрыл вопрос с извинениями Середин. — Еще этой весной меня здесь вообще никто не видел.
— А это и есть жена чародея, что одним ударом истребила половину мужчин Хармыка?
— До вас быстро доходят вести, — поторопился ответить ведун. А то как бы Роксалана не вздумала развеять столь полезный слух. — Или кто-то из Белого кочевья все же видел сечу на порубежье?
— Многие люди Хармыка смогли спастись от вашего гнева, — довольно улыбнулся Бий-Атил. — Они сказывали, ты желаешь покорить все обитаемые земли, чародей.
— У страха глаза велики. Это неверно, уважаемый. Я всего лишь хочу добраться до Булгара.
— Тебе не удастся взять Булгар столь малыми силами, — предупредил кочевник. — Это большой город.
— Я не собираюсь его брать! — недовольно фыркнул Середин. — Я собираюсь всего лишь остановиться там на пару дней, отдохнуть, запастись припасами и двинуться дальше.
— Разумеется, остановиться всего на пару дней. — В этот раз Бий-Атил улыбку попытался спрятать. — У нас никогда не случалось вражды с родом ворона, чародей, уважаемый Бий-Султун с этим согласится. Ты не станешь возражать, если мы проводим тебя через наши земли, досточтимый гость, и укажем безопасную дорогу к порубежью Булгара?
— Здесь далеко?
— С обозами… два дня пути до диких земель, и еще два до Бигорана.
— Что же… В компании веселее, с проводником спокойнее. Веди нас, досточтимый Бий-Атил.

Границы между кочевьем и дикими землями Олег не заметил. Просто на третий день около полудня слева он увидел сизый столб густого дыма, вертикально уходящий к небесам. Несколько минут спустя точно такой же дымный след появился в нескольких километрах впереди, а затем — дальше, и еще дальше.
— Тут что, лесные пожары начались? — поинтересовалась Роксалана.
— Это сигналы, уважаемая чародейка, — отозвался Бий-Атил. — Земляные крысы запаливают сырые стога, когда мы подходим к порубежью Булгара. И разбегаются, как крысы трусливые. Они так прячутся, что их невозможно найти для ратного поединка. Вестимо, среди этого племени нет мужей, способных защитить свои семьи.
— Земляные крысы — это те, кто возделывает пашни? — уточнил для девушки Олег. Сам он ответ и без того отлично знал.
— Да, чародей. Они всю жизнь ковыряются в земле, не разгибая спины. Пожалуй, они вовсе не знают цвета неба и ложатся в свои земляные могилы, согнувшись под углом. Боги создали их затем, чтобы нам было кого ловить в рабы и у кого забирать зерно для зимовий. Но они такие хитрые, их так трудно найти и поймать! — с горечью пожаловался кочевник.
— Надеюсь, ты не забыл? Мы мирные путники, — на всякий случай напомнил Середин. — Мы хотим всего лишь добраться до города.
— Я помню, чародей, — согласно кивнул кочевник. — Ни один из моих воинов ни на шаг не отвернет с дороги.
— Уважаемый Бий-Султун, — окликнул старосту Олег. — Наши нукеры не забыли, зачем мы сюда пришли?
— Мы провожаем тебя, посланник предка!
Некоторые крестьянские дворы было видно с дороги — частокол из тонких лесин, распахнутые ворота, мертвые дома. О существовании других можно было догадаться по колеям, отходящим от дороги в чащу. Но Середин знал — там тоже тихо и пусто. Получив сигнал о появлении извечного врага каждого оседлого труженика — лихого верхового бродяги, — люди собрали детей, скотину, ценное добро и ушли в чащобу, к глухим тайным схронам. Ни еды незваным гостям не оставили, ни добычи, ни привета. Разве только двери, ворота, тяжелые столы, перепрелый навоз — да только кому это в кочевьях нужно?
— Дикие земли… — задумчиво произнес ведун. — Почему они так называются?
— Вроде и не наши, а вроде и не булгарские, — пожал плечами Бий-Атил. — Ничьи. Дикие. И люди тут живут неприкаянные. И старшину из Бигорана не слушают, и от стен не уходят. Сидят, землю ковыряют.
Дорога вышла к реке, на низкий наволок, потянулась у самой воды и лишь перед сумерками свернула к невысокому округлому холмику с ровной вершиной.
— Всё, — спешился Бий-Атил. — Завтра к полудню будем у Бигорана. Дальше начинаются земли Булгара. Злой там мир. Одни нищие, босые и голые ходят — иные в халатах из шелка, в чалмах и в золоте. Один голодает — другой за троих ест. Не поделится, не поможет. И богов у них нет своих, коим пожалиться можно, подмоги испросить, которых славишь в добрый день. Един у них бог на всех. Где же ему каждого-то услышать? Оттого и живут плохо. За стенами, в тесноте, в жаре и духоте страшной, в смраде и мухах.
Олег с кочевником из горной долины спорить не стал, огляделся из седла на все стороны. Под садящееся солнце поднималась высокая горная стена. Вершины, как и везде в этих краях, были пологими, лесистыми — но от того не становились низкими. Аккурат напротив ведуна гряда резко снижалась, но тут же набирала прежнюю высоту, уходя дальше на север. С востока под самый горизонт раскинулась лесистая равнина. Кроны заполняли все пространство за рекой — ни просвета, ни дымка, ни огонька. Просто тайга. Могучая нетронутая тайга.
— Прикажешь ставить юрту, чародей? — подскочил к нему Саакым, шмыгнул веснушчатым носом.
— Ни к чему лишние хлопоты. На рассвете двинемся дальше.

Новым днем дорога еще добрый час вела их на север, потом река вдруг резко повернула влево. Натоптанный тракт изогнулся вместе с ней, лиственные заросли оборвались. Перед путниками открылся широкий луг на добрых десять километров вперед. Сразу стало ясно, отчего горная гряда решила прерваться: в просвет между кряжами и уходила ставшая уже полноводной и широкой, как Москва, река. Между горным склоном и берегом тянулась ровная каменная стена из крупных валунов. Ее украшали всего две зубчатые башни, между которыми находились низкие черные ворота, обитые железными полосами. Несмотря на ясный день, створки были закрыты, по эту сторону стены никто не занимался обычными хозяйственными делами: почему-то никому не требовалось ни травы покосить, ни козу выпасти, ни за хворостом в рощу сходить, ни к лодке выйти. Впрочем, лодок у воды тоже почему-то не было.
Нукеры, наконец-то вырвавшись на простор, рассыпались вширь, из-за чего стало казаться, что с ведуном сюда пришли не четыре сотни, а добрая тысяча воинов. Обоз продолжал катиться по тракту, пока в двухстах метрах от стены Середин не приказал возничим встать. Сам он в сопровождении Роксаланы и старейшин двинулся дальше, натянул поводья на удалении двух полетов стрелы.
— Мы пришли с миром! — крикнул он. — Мы идем в Булгар с хорошим товаром и пожеланиями дружбы! Откройте ворота!
— Видали мы таких друзей! — ответил кто-то с башни. — Они у нас выгребные ямы чистят! Убирайтесь прочь, вонючие пожиратели лягушек!
— Кто пожиратель лягушек? — недоверчиво переспросила Роксалана. — При чем тут они?
— Мы заплатим все подати! Мы честные торговцы! У нас много товара, мы отдадим его недорого!
— Тупые еноты! Сезон скотной торговли еще не пришел! Бараньи головы! Убирайтесь прочь! Нас не обмануть. Вот вам ворота! Вот! — одна за другой прилетели с башни и вонзились в землю в десяти шагах от пришельцев две трехперые стрелы.
— Булгары пускают их куда дальше вас, Бий-Султун, — оглянулся на старейшину Олег.
— У них персидские луки, чародей, — вздохнул кочевник. — Стоят вдвое дороже золота.
— Глядите, баба!! — вдруг разглядел кто-то из стражи. — У лягушатников бабы воевать начали! Эй, болотник! Сам меча держать не можешь?! Сними бабу с коня, сядь сверху, дурак! Дай нам, мы покажем, что сделать! — на разные голоса веселились воины.
— Это вы зря, ребята, — пробормотал Середин и покосился на спутницу.
Роксалана встретила его взгляд, пожала плечами:
— Они приняли нас за французов? Почему болотники? Разве мы спустились не с гор?
«Неужели не заметила?» — удивился ведун.
— Мы пришли с миром! — снова закричал он. — Пропустите хоть десяток погонщиков!
— Приходи, на кол посадим! — радостно ответил кто-то сверху, и на башнях радостно захохотали. — И бабу прихвати! Ей тоже кол найдется!
— Похоже, нам здесь не рады, — смирился Олег. — Уважаемый Бий-Султун, они вообще-то вас туда пропускают? Ну, жителей гор.
— Во время торга пускают, иных и так… Но по одному, по двое. Самое большее — втроем. И только без оружия. Совсем. Когда един зайдешь, все равно с мечом и ножом не пустят. По осени у нас тут торг бывает. Здесь, у стены. Мы скот продаем, кошмы, ковры, железо, медь. Они зерно дают, ткани, мускус, нити.
— С железом и медью скоро будет хуже… — вспомнил Олег намертво забитые норы гномов.
— Мужики ихние бабами стали, бабы — мужиками! — продолжали веселиться над воротами. — Сюда иди, дура! Тут тебе хороший кол найдут, у этих баб не получишь! Мы тебя научим, мы приласкаем…
— Ворота там двойные? — помимо сознания вдруг спросил Олег.
— Да, чародей, — кивнул кочевник. — Здесь толстые, потом проход под крышей, и еще одни, из дуба мореного. Толще первых.
— Плохо.
— Отчего, посланник?
— Нет, ничего, — тряхнул головой Середин. — Значит, если мы хотим в Булгар, мечи придется выбросить? Интересно, а на лодке мимо укрепления пройти можно?
— Стрелы пускают, и ладьи у них есть со стражей. Не здесь, за крепостью.
— Телефона у них нет, Олежка, телеграфа тоже, — нежно улыбнулась Роксалана. — Сжечь нужно эту деревню к чертям собачьим и дальше пройти. Никто и не узнает. Дойдем до Булгара, прикинемся валенками. Не знаем, не слышали. Кто догадается?
Похоже, «комплименты» со стены все-таки отпечатались в ее памяти.
— Ломать ворота смысла нет, — ответил ей ведун. — Перед вторыми створками как в мышеловке окажемся. А стрелами крепость не запалить. Река рядом, любой пожар зальют раньше, чем разгорится. Стрел не хватит.
— А пороха у тебя больше нет?
Олег отрицательно покачал головой.
— Можно сколотить лестницы.
— Ты сама-то на третий этаж по приставной лестнице лезть согласишься? Да еще когда сверху стрелы пускают, камни и бревна навстречу сбрасывают? Если там в гарнизоне человек пятьдесят, да еще жители помогут… Они перебьют половину людей, а мы до них даже не дотянемся!
— Черт, но ведь берут города как-то!
— Бий-Атил, эту крепость когда-нибудь удавалось захватить?
— Нет, чародей.
— Чего ты его спрашиваешь? Ты меня спроси! У меня высшее образование и красный диплом!
— Чтобы взять город, дорогая, — смиренно ответил Середин, — нужно или подкопать стену — но тут скальный грунт, — или сделать в стене пролом тараном. Или построить камнеметы, выбить сперва первые ворота, потом вторые. Ну, и в городе заодно хорошенько дома покрошить, чтобы жители разбежались.
— Таран! — моментально отреагировала девушка. — Лес рядом, таран из любого толстого дерева можно сделать.
— Лучше из дуба, — поправил Середин. — Но на взламывание стены нужно время. Они успеют вызвать подкрепление. Да и вообще… В нынешнее время умели строить крепко.
— Чабык, — решительно повернулась к кочевнику Роксалана. — Вели ставить юрты. Мы остаемся здесь. Отправь в лес десяток бойцов, пусть найдут и срубят самое толстое дерево. Ну, и тащат сюда.
Кочевник стрельнул глазами на Середина. Ведун кивнул.
— Все будет исполнено, чародейка.
— Эгей, ребята! — помахала руками башне Роксалана. — Ждите меня, красавцы! Я скоро приду!
— Месяца через два, — тихо добавил Олег, хорошо зная, с какой скоростью в этом мире ведутся самые грамотные и подготовленные атаки. — Проще вернуться к Уралу и пойти на Муром южным путем.
— Будь оптимистом, Олежка, — чмокнула его в щеку девушка. — И все у тебя будет хорошо.
— Понятно, — развел руками ведун. — Зимовать придется здесь. И чего мне тогда не сиделось на тихом уютном плоту?
Кочевники отступили от крепости на полкилометра, начали обустраивать кочевье. Пока шла работа, Середин вернулся к стене, проехал вдоль нее до самого конца, где она упиралась в скалы, спешился, полез выше. Скоро он понял, что булгарские строители предусмотрели и эту опасность. Скалы местами носили следы резца. Похоже, удобные камушки и карнизы, по которым можно было бы пролезть за укрепление, срубили до безопасной высоты. Такой, что ни стрелу пустить внутрь крепости, ни даже разглядеть там что-либо не представлялось возможным: и далеко, и камни с деревьями закрывали обзор. В принципе, гора не была непроходимой. Но ни лошадей, ни тем более обоз тут никак не протащить. Послать в обход крепости отряд пеших нукеров? Глупо. Стены, они ведь со всех сторон Бигорана стоят. Нукеры не столько врага окружат, сколько сами будут отрезаны.
Спустившись обратно, Олег увидел, как десятка три лихих юнцов носятся перед воротами и стреляют вверх, в стражников. Те отвечали не менее активно, и одна лошадь уже билась в пыли со стрелой в боку.
— Чабык! — позвал наставника мальчишек ведун. — Отзови их оттуда, мне глупые потери ни к чему. Пусть едут в лес, рубят прямые сосенки в две ладони толщиной, обрубают бревна на два роста в длину и связывают вместе. Должен получиться щит в рост шириной. Такой ни одна стрела не пробьет. Да и удар камня он тоже выдержит. Сверху настели несколько слоев хорошо вымоченного войлока, не меньше ладони. Булгары попытаются его поджечь. Защитники всегда так делают. В общем, воды не жалейте. Как будет готово, пусть залезут под этот щит, подойдут к стене и поставят его на прочные столбы где-нибудь посередине между скалой и башнями. И держи наготове, в седле, сотню воинов. Булгары наверняка захотят сделать вылазку и этот навес порубить. Так пусть боятся даже на минуту открыть ворота.
— Слушаю, чародей, — кивнул кочевник. — Но зачем такие хлопоты?
— Под навес таран повесим, когда Роксалана его наконец срубит и притащит. Чтобы людей наших сверху ни стрелами, ни огнем, ни чем другим булгары достать не могли. Ты что, никогда крепостей не брал?
— Нет, посланник ворона. У нас в горах их не строят, а к булгарам дальше Бигорана мы не хаживали.
— Ничего. Все когда-то приходится делать в первый раз. В общем, сперва навес, потом таран, потом терпение. Да, и нужно сделать еще десяток щитов поменьше, чтобы к навесу и обратно безопасно ходить.
— Я велю сколотить, чародей.
— Давай… И убери, наконец, этих сопляков от башни! Смотри, они угробили еще одного коня!
Когда рабочих рук в избытке, все происходит практически мгновенно. Навес был изготовлен еще до темноты, десять высоких щитов из жердей — тоже. На ночь его оставили в лагере, а утром десять пареньков под командой Олега понесли первое осадное орудие вперед.
Наверное, когда стражники увидели, что кочевники вместо пустых криков, гарцевания и метания стрел вдруг затеяли правильную атаку, они впали в ступор. Во всяком случае, за всю дорогу на маленький отряд ведуна не упало ни одной стрелы. Только когда мальчишки установили навес вплотную к стене и укрепили подпорки, защитники спохватились и скинули сверху несколько валунов. Но толстый щит выдержал — ребята постарались на совесть. Булгарам осталось только ругаться и копить хворост, чтобы сбросить на крышу. Поэтому мальчишек Середин послал за водой, а сам принялся ощупывать кладку, прикидывая, куда бы нацелить удары будущего тарана.
Поднимая на пути горских кочевников стену, строители не очень заботились о красоте, а потому использовали первые попавшиеся под руку камни, никак их не обрабатывая. Просто обмазывали раствором и складывали поплотнее друг к другу. Как результат — швы получились довольно толстые, местами в три-четыре пальца.
— Хорошие умели делать растворы, на куриных желтках и бычьей крови. Но это ведь все равно не гранит… — Олег вытянул косарь, поскреб один из швов. Из него тут же посыпалась коричневая крошка и песок. — Однако! Даже учитывая, какая у меня сталь, они явно схалтурили.
Ведун начал торопливо кромсать известку и к возвращению мальчишек пробился вокруг торчащего в центре крупного валуна на добрый десяток сантиметров. Кочевники, обрадовавшись, тоже схватились за ножи — но не тут-то было! Их клинки только царапали раствор, быстро затупляясь.
— Хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам, — нараспев прокомментировал Середин, продолжая работу. — Я свое оружие сам ковал, а вы, небось, готовое покупали. Ничего, не огорчайтесь, сейчас и для вас занятие найдется. — Он посторонился. — Ну-ка, ребята, все дружно взялись за валун, раскачали и вытащили!
Олег «прогрыз» кладку на глубину руки и дальше просто не дотягивался. Теперь оставалось только выламывать остатки раствора. Кочевники в двадцать рук ухватили камень со всех сторон, напряглись… Ничего. Еще раз… С тем же результатом. Дело сдвинулось с мертвой точки, только когда один из мальчишек догадался вогнать в щель край щита и хорошенько надавить на жердины. Камень издал громкий хлопок, словно лопнувший воздушный шарик, и пополз вбок. Его опять ухватили, но теперь уже достаточно легко выволокли наружу. Ведун тут же целиком влез в получившуюся пещеру, стал оскребать мелкие, с голову, камушки внутреннего слоя. Они поддавались легко: один, второй, третий.
— Стоп! — За очередным булыжником засветилась щель. Олег наклонился, заглянул. Корзины, кувшины, горшки… Да это кладовка!
Как и многие другие строители, булгары не удержались от соблазна употребить массивное укрепление в хозяйственных целях. С внутренней стороны стена не была сплошным монолитом. Здесь имелись многочисленные арки, ниши, полости, зашитые деревом. Их использовали как клети, арсеналы, тюрьмы, жилые помещения, даже для хранения казны. Середин, судя по всему, наткнулся на продовольственный склад. Всего два метра кладки — и осаждающие оказались практически внутри.
Снаружи послышался шум, треск.
— Похоже, нас уже поджигают, — догадался ведун. — Ребята, беритесь за ведра. Быстро высунулись, плеснули воды на пламя и тут же назад!
Сам он вернулся к расковыриванию швов вокруг ближайших к кладовке булыжников. К обеду был расчищен круг диаметром больше полуметра. Пока еще не сквозной лаз — но если на камни хорошенько опереться плечом…
— Все, ребята, сменяемся, — решил Середин. — Пусть Чабык другой десяток для обороны присылает. Огонь заливать да стражу дразнить. Нам же надо подкрепиться и отдохнуть. Есть у меня на сегодня еще кое-какие планы.
Вскоре после обеда в лагере кочевников показалась и Роксалана. Под ее пристальным наблюдением два десятка молодых ребят приволокли громадное бревно толщиной в четыре обхвата и метров восемь длиной. Правда, это была сосна. Уронив заготовку для тарана за ближней к крепости юртой, мальчишки разошлись. Девушка повернула к жилищу посланника ворона и его семьи, сразу за пологом скинула кирасу, пояс, содрала с себя рубаху, зачерпнула из котла воды, долго и жадно пила, потом перевела дух:
— Ну и жара! Тария, полей на меня из ведра, а то я пахну старым козлом, заснувшим в нечищеном свинарнике. Все самой делать приходится, все самой. Старейшины только кумыс пить умеют да добычу несуществующую делить. И этот бездельник блудливый весь день дрыхнет.
— Отстань, — сладко зевнул ведун, поняв, что речь идет о нем. — У меня намечается бурная ночь, нужно набраться сил.
— Если намекаешь на мое сладкое тело, теперь ароматное, как парное молоко юной козочки, — то хрен ты чего получишь, зажравшийся хряк. Я и так устала по самое не хочу.
— Не беспокойся, ты меня ничуть не интересуешь. Можешь спать спокойно, без слабого пола обойдусь.
Через мгновение на горле Олега сомкнулись влажные и холодные, как зимняя пиявка, пальцы.
— Нельзя ли без грубостей, драгоценная моя? — не шевельнулся Середин. — Скажи просто, что хочешь с нами. Я соглашусь.
— Что-то больно легко соглашаешься, милый. Наверняка есть какой-то подвох.
— Ты не поверишь, мои намерения чисты, как первый березовый сок. Просто для авантюры требуется стройная, утонченная, сногсшибательно красивая, умная, изящная…
— Не забудь про бездонные глаза и коралловые губы, — перебила Роксалана. — И про стан серны.
— Так ты согласна?
— На что?
— Повторить свой знаменитый подвиг: «Одним махом семерых убивахом»?

В этот вечер девушка впервые за все время их знакомства облачалась с непомерным тщанием и вниманием к деталям. Остроконечная шапочка с бисерной понизью, сшитая из четырех бархатных уголков разного цвета, большие сплошные височные кольца и серьги с гроздью речного жемчуга, холщовая рубаха со свободным рукавом и плотно застегнутыми обшлагами, замшевая жилеточка с застежкой на плече, красная от сплошной вышивки, черный шелковый платок с серебряной оборочкой от уха до уха, закрывающий низ лица, мягкие войлочные шаровары зеленоватого оттенка и шитые серебром, остроконечные тапочки.
— Ну, и как? — развела руками Роксалана. — На что похоже? Ни одна тряпка в размер не попадает.
— Грудь силиконовой кажется. — Олег постучал по соску, и спрятанный под кофточкой железный нагрудник отозвался коротким гулом. — А так ничего, терпеть можно. Если бы я не боялся, что ты меня укусишь, то сказал бы: убойная телка, в которую трудно не втрюхаться в первую же секунду.
— Бескультурный ты хам, Олежка, — отмахнулась девушка. — Мог бы говорить комплименты без сарказма. Ладно, горбатого могила исправит… Не бойся, это не пророчество. Пора?
Ведун приоткрыл полог юрты, выглянул наружу. Там уже давно стемнело. Лагерь кочевников тихонько шуршал от края и до края. Крепость булгар затихла еще два часа назад, однако вдоль стены горели факелы, в их свете иногда проявлялись фигуры медленно перемещающейся стражи.
— Саакым, вы здесь? — негромко окликнул Олег.
— Здесь, чародей.
— Поднимайте щиты. Мы выходим.
Спрятав Роксалану в середину группы, кочевники подняли над головами щиты и, бодрой трусцой пробежав до навеса, нырнули под защиту бревен, изрядно засыпанных за день камнями и обугленным хворостом. Замерли, переводя дух.
Десять молодых нукеров. Еще столько же держали тут оборону половину дня — с помощью воды и длинных палок. Итого: двадцать мечей. Больше не получалось. Если бы к небольшому навесу вдруг направилась полусотня с полным вооружением — стража наверняка бы забеспокоилась, подняла тревогу. А наряд «стеноломателей» из нескольких человек — дело привычное.
— Ну, ребята, — выдохнул ведун, протискиваясь к стене. — Вас мало, но вы лучшие. На вас вся надежда. Не подведите рода свои малодушием. И меня не подведите.
Он забрался в нишу, оставшуюся от первого большого валуна, лег на спину и сдвоенным ударом ног проломил ослабленную с утра кладку. Первым нырнул в проем, достал огниво, выбил несколько снопов искр, пытаясь сориентироваться в тусклом свете. Потом отодвинулся на середину, подал руку, поймал Роксалану за ладонь:
— Осторожнее, шуметь нельзя. Тихо! Вы слышите, бойцы? Заползаем тихо и осторожно. Милая, встань. Дай, взгляну на тебя еще раз.
— Никак, соскучился?
— За дело пекусь! — Олег снова высек несколько искр, оглядывая «старшую жену», потом проверил одежду на ощупь. — Вроде, все как надо. Сам бы влюбился, да о людях беспокоюсь. Вот держи…
Он поднял одну из ближних корзин, высыпал под ноги содержимое, подал девушке, потом вложил ей в ладонь шамшер. Поддавшись порыву, сдернул платок, крепко поцеловал в губы, закрепил обратно, вытянул меч, подступил к двери. Присел, выясняя, с какой стороны подпятники, где засов, отступил и одним решительным ударом прорубил дерево у самого косяка. Тихонько нажал. Створка поддалась.
— Готово…
— Ни на что без женщин не способны, — тихо буркнула девушка и спиной вперед выбралась наружу. — Всегда только на готовенькое прибегаете.
Сабля находилась за корзиной, со стороны ворот ее было не различить. Роксалана повернулась, подняла корзину на плечо, придерживая ее правой рукой так, чтобы клинок продолжал оставаться за плетеной стенкой. Медленно двинулась к скучающим внизу стражникам.
«Ну же, ну… — Взмолившись ко всем русским богам, Олег чуть приоткрыл створку и стал наблюдать за происходящим в прорубленную щель. — Тетка ночью заглянула в кладовку, взяла припасы для кухни. Ничего страшного. Кофта, шаровары. Оружие ей спрятать некуда, в руках корзина. Все тихо, мирно. Безопасно. Тревожиться не о чем…»
Стражники заметили девицу, сошлись рядом, наблюдая за ней, о чем-то тихо перемолвились.
— Доброй вам ночи, бездельники, — еще на полпути заговорила Роксалана. — Кто из вас звал меня к себе?
— У-умница, — прошептал Олег. — Все правильно, пусть они и голос твой услышат. Голос молодой, девичий. Чего тебя бояться?
Караульные переглянулись, прислонили копья к стене, двинулись навстречу, потирая руки:
— А кого ты хотела увидеть, хурхе? Мы здесь все как на подбор! — слащаво поинтересовались они.
— Я очень хочу увидеть того, — остановившись перед ними, красавица начала опускать корзину, — кто обещал вогнать в меня свой кол.
Из полунаклонившегося положения он толкнула шамшер вверх. Острие вошло стражнику под подбородок и погрузилось на добрую четверть длины. Второй схватился за пояс — но Роксалана сделала шаг влево, резко потянула оружие за собой, и скользнувший поперек горла клинок чисто отсек караульному его непутевую голову. Мертвое тело еще только упало на колени, а Середин уже мчался к девушке со всех ног.
— Держи! — кинул ей наборный пояс с остальным оружием, оглянулся на кочевников: — Ворота открывайте!
Ведун подхватил прислоненный рядом с копьями щит, метнулся вверх по лестнице. Пролет, поворот, еще пролет… Стена. Караульный скучал возле зубца, поставив копье рядом, щит под ноги и облокотившись локтями на край стены. Он сонно повернулся на звук шагов. Отчаянно зевая, увидел блеск меча — и голова повалилась наружу.
— Дисциплинка… — Олег повернул последний раз, побежал по деревянной приставной лесенке на башню.
— Чего там за шум? — поинтересовался дородный детина в короткой кольчуге.
— Все хорошо… — тяжело дыша, ответил Середин.
— Проклятие! — Воин отпрыгнул назад, схватился за копье. — Карау-ул!
— Заткнись!
Ведун попытался располовинить его голову, но стражник снова отскочил:
— Лягуша-атники!!!
Воин крепче сжал кулаки на древке копья, решительно ударил Олега в живот. Тот закрылся щитом, попытался провернуться вокруг древка, рубанул наотмашь. И опять толстяк успел отскочить. По лестнице с другой стороны башни кто-то уже карабкался ему на помощь. Середин зарычал от злости, выставил щит, подпер его плечом и ринулся вперед. Стражник опять отпрыгнул — но на этот раз уперся спиной в каменный зубец. Доски щита затрещали, принимая на себя острие наконечника. Ведун толкнул щит вверх, сделал еще шаг и в длинном выпаде вогнал меч врагу в живот, отскочил. С лестницы спрыгнули двое — без щитов, только с прямыми мечами. Середин хмыкнул и, не вкладывая силы, рубанул ближнего из-за головы. Тот вскинул меч вверх, парируя удар, и ведун преспокойно нанес ему удар окантовкой щита в грудь. Но теперь со всей силы. Ему показалось, что он даже услышал треск ломающихся ребер, когда караульный покатился назад по лестнице.
Второй, поняв серьезность положения, отступил. Он побежал вдоль стены, подхватил чей-то щит, которого Олег в потемках не заметил.
— Я его сделаю! — На площадку запрыгнула Роксалана, решительно крест-накрест рубанула воздух. — Иди сюда, расист хренов! Куда ты хотел загнать мне кол?
— Между ног, болотная тварь! — Караульный повернулся к ней, вскидывая щит над головой и рубя поперек груди.
Кривой клинок Роксаланы рассек деревяшку, отрубил булгарину кисть руки и проскочил мимо его тела. У девушки расползлась жилетка, наружу полезло что-то черное. Щит громко упал на пол.
— Вот проклятие… — поднес стражник обрубок руки к своим глазам.
— Ой, мама, — схватилась за грудь Роксалана.
— Ничья, — подвел итог ведун и вогнал меч воину в спину. Подскочил к стене, глянул вниз. Черные и бесшумные, словно призраки, сотни кочевников уже втягивались в ворота. — Отлично…
— Это железо! — хохотнула девушка, рванула жилетку — но дорвать до конца не смогла.
— Терем! — Олег скатился по лестнице в проем между башнями.
Здесь двое лучников торопливо расстреливали врага через бойницы в полу. Ведун кинулся к ним, и они тут же переключились на нового противника — выпущенные почти в упор стрелы пробивали щит насквозь и вылезали с обратной стороны на десять-двадцать сантиметров. Но достать человека не могли. Олег добежал до первого, взмахнул мечом. Лучник закрылся подзором[79] — и тут же упал с разрубленной головой. Второй, бросив колчан, схватился за щит и обнажил меч:
— Умри, лягушатник!
— Ага, сейчас. — Олегу даже стало смешно.
— Далась вам эта Франция! — Роксалана тоже спрыгнула вниз, побежала к последнему врагу: — Дай я!
— Вонючие дикари, — сплюнул воин. — И бабы у вас вместо мужей!
— Так куда ты хотел воткнуть мне кол? — зловеще поинтересовалась девушка.
— Сюда! — Булгарин присел на колено и выбросил вперед клинок, метясь ей в низ живота. Но Олег успел пришлепнуть его сверху щитом, и сталь бессильно проскребла каменные плиты. Роксалана изящно скользнула вбок и почти без замаха опустила шамшер врагу на основание затылка.
— Гендерные шовинисты. Ненавижу… — Она присела и вытерла клинок о штаны убитого врага.
— Во имя Сварога! Кого я привезу папе с мамочкой? Чингисхан сплошной, а не девка.
— Не нравлюсь? — Она наконец сдернула закрывающий лицо платок, отвела руку с ним в сторону, разжала пальцы.
— Нравишься… — печально признал ведун.
— То-то же… — Кошачьим движением она оказалась рядом, губы к губам. Олег прильнул к ней в горячем поцелуе, ладонью расстегнул ее пояс, запустил ладонь под завязки штанов, не забывая крутить глазами по сторонам. Битва еще не утихла, а они находились во вражеской цитадели. — Ты куда смотришь, негодяй? Я здесь!
Рука девушки рванула его ремень, нашла завязки штанов. Ее шаровары уже начали сползать, и молодые люди, путаясь в одежде, повалились набок.
— Куда ты смотришь? Я хочу, чтобы ты приласкал мне грудь. Смотри на меня… — Ее губы были раскаленными, как огонь, а глаза горели, как у хищного зверя. — Куда ты смотришь? Тебе мало меня? Ты хочешь кого-то еще?
Роксалана рывком опрокинула его на спину, оседлала, ощутила его плоть, резко опустила бедра и выпрямилась, закрыв глаза и закинув шамшер за затылок.
— Да… — Олег уронил руку с мечом, подчиняясь буйству неугомонной спутницы, прикусил губу. — Проклятие!
— Ты чем-то недоволен? — наклонилась она и горячо выдохнула в самое лицо.
— Не могу понять, в раю я или в аду! — Он стрельнул взглядом по площадке и резким толчком перевернул оба тела, оказавшись сверху. Опустил меч рядом, чтобы находился рядом с ладонью, прижал руки девушки к камням: — Знай свое место, женщина.
— Ах ты… — Она напряглась, попыталась его сбросить, но так получилось, что лишь подалась навстречу. Снова и снова, сильнее и сильнее. Наконец обмякла, прошептала: — Да… Твоя я, твоя, твоя… — Рука с саблей взлетела вверх, руки девушки сомкнулись за его спиной, прижали с невероятной для столь хрупкой леди силой: — Твоя, мой хороший, твоя…
И они окончательно растворились в омуте страсти.

А город просыпался — просыпался в ужасающем ночном кошмаре, когда воинам прямо в постелях приходится хвататься за меч, когда девушек будят в темноте чужие руки, а простые смертные открывают глаза только для того, чтобы умереть. Город просыпался в криках, звоне стали, грохоте вышибаемых дверей и окон.
Олег это понял, лишь когда Роксалана разжала свои объятия. Впервые вспомнил, что помимо них есть еще внешний мир.
— Как хорошо, Олежка. Как хорошо… — улыбнулась девушка. — Скажи, ведь правда: ради такого стоит ощутить чужой меч возле своего сердца и снести голову какому-нибудь негодяю?
— Без отрубленных голов это тоже получается неплохо.
— Какой ты бесчувственный, Олежка, даже не ожидала. Когда это просто так, то это… Как тренажер. Подвигался, устал, получил удовольствие, потратил калории. А здесь… Здесь — это уже жизнь. Чувствуешь: вот она! Мы живые! Что, опять посоветуешь железную паранджу?
— Предлагаю сделать хотя бы шлем. Инструмент у меня есть, время тоже. Раньше, чем через два дня, кочевники из этой крепости не уйдут. Никакой силой не выгонишь.
— Какой ты прагматичный… Давай лучше стену осмотрим. Ночь длинна. Тут еще так много забавных мест.

* * *

Как и ожидал Олег, никаких требований ему выставлять не пришлось. Кочевники сами прикинули общую добычу, сами оценили его вклад во взятие крепости и сами отсчитали долю. То, что он не принимал участия в разграблении, значения не имело. Тот, кого на общем пиру угощают головой, не обязан мараться в столь грязном развлечении. Его задача — сделать так, чтобы развлечься смогли другие. В итоге, личный обоз посланника ворона увеличился примерно в два раза — до двадцати повозок. Скота в крепости почти не нашлось, а невольницы, которых привели к юрте, после выхода Роксаланы наружу бесследно испарились. Так быстро, что Олег не успел даже оценить, сколько их там было.
На третий день победители гордо прошествовали через крепость и двинулись дальше. Двадцать четыре повозки, табун и отара. Все свое добро: юрты, добычу, припасы — кочевники оставили в лагере. Какой смысл тащить с собой целых десять дней то, что потом все равно придется везти обратно? Там же остались и два десятка раненых, семеро убитых и четыре десятка просто слабых, старых и больных нукеров: охранять добычу, оборонять лагерь и захваченную крепость.
— Надеюсь, ты угадала с телефоном и телеграфом, и про нас западнее Бигорана никто не знает, — покачиваясь в седле, сказал спутнице Середин, когда они миновали уже второй постоялый двор с плотно запертыми, несмотря на ясный день, воротами. За стенами маленьких крепостиц и окрестных домов не было видно ни скота, ни людей. — Потому что, если нас повяжут со всем этим обозом в глубине страны, сидеть нам на колу придется точно. Обоим. И четыре с небольшим сотни бойцов при столкновении с настоящей, многотысячной армией Булгара нас никак не спасут.
— Ерунда, Олежка, — махнула рукой Роксалана. — Это же средневековые дикари. Откуда у них приличная связь? Откуда они могут знать, что творится уже в десятке километров, за линией горизонта?
— Про гонцов никогда не слышала? А про почтовых голубей?
— Глупости все это. Мы так быстро взяли город, что никто не успел ничего написать и никого отправить. Успокойся. Подумай, сколько времени займет путь в Муром через Урал? Месяц идти обратно, еще пару недель через горы, и месяца два, коли с такой скоростью, да через степи к Волге, — загнула она пальцы и добавила: — Через зимние степи. Да еще, между прочим, тебя там два колдуна поджидают, забыл?
— Колдунов, пожалуй, там уже нет. Вниз по Уралу за мной погнались. Насчет крюка ты права, отсюда до Мурома меньше месяца осталось. Есть смысл рискнуть. Вот только… — Он оглянулся на гордых кочевников, скачущих с пиками, щитами и луками, да еще в трофейных булгарских доспехах. Не все, конечно — но полсотни воинов уже приоделись. — Вот только, мне кажется, наша свита привлекает к себе слишком много внимания. Без них, просто с обозом и небольшим стадом, мы выглядели бы… э-э-э-э… более толерантно…
Роксалана тоже оглянулась, пожала плечами. Олег придержал скакуна, поравнялся со старостой:
— Прости за беспокойство, уважаемый Бий-Султун. Вы проводите нас до самого конца? Не оставите одних?
— На тебе милость богов, чародей, — покачал головой кочевник. — Ты тот, кто приносит добычу. Мы не оставим тебя никогда.
— Ты успокоил мою душу, — кивнул Середин и снова нагнал Роксалану.
— Не бери в голову, — успела она заговорить первой. — Без конных сотен мы, наверное, покажемся безопаснее. Но самим нам будет куда безопаснее с ними.
Заночевали путники на половине перехода между двумя постоялыми дворами — все равно ворота во всех закрыты. Поутру двинулись дальше по тракту вдоль Камы и докатились до очередного города. Размера он был скромного, метров двести в диаметре, стоял на круглом островке за деревянными стенами, обнесенный рвом, судя по всему, достаточно глубоким — кувшинки росли лишь у берега. Перед рвом на добрых полкилометра тянулись слободы: ремесленные мастерские, домики с огородами, сараи непонятного назначения, кузни. Правда, сейчас эти кварталы пугали мертвой тишиной: ни единого человека, ни единой козы или даже курицы, за распахнутыми дверьми виднелись совершенно пустые сени, горницы, верстаки. Народ, забрав все, что представляло ценность, спрятался за стены. Остались заборы да избы. Но и то, и другое срубить заново труда не составляет: густой и бескрайний сосновый бор различался километрах в пяти на юг от реки.
— Добрый день, люди! — подъехал к подъемному мосту единственных ворот Олег. — Мы пришли с миром! У нас хороший товар. Пустите на торг, отдадим дешево!
— Убирайся прочь, вонючий пожиратель лягушек! Твое место на колу у выгребной ямы! Пошел отсюда, пока наша дружина тебя не порубила!
Насчет дружины они несомненно врали. Городок производил впечатление тылового, никогда не знавшего войны. Черные, местами прогнившие до дыр стены, покосившиеся башни, отвалившиеся зубцы. Сверху не упало ни единой стрелы. Ну, откуда тут дружина? Небольшая стража у посадника — воришек на торгу пугать, — да, может статься, полсотни ветеранов, из милости отосланных доживать старость в тихом захолустном гарнизоне.
«С востока у Булгарии опасных врагов не имелось, — припомнил Олег. — Это с запада то хазары данью обложат, то русские грабить придут. Здесь Булгарии крепости ни к чему. Напрасная растрата для казны».
— О чем задумался, посланник ворона? — спросил Бий-Султун.
— Мы пришли с миром, — повторил Середин. — Мы хотим лишь добраться до здешней столицы, продать товар, купить припасы и двинуться дальше. Если они нас не пускают, это их право. Мы на их земле. Пусть веселятся. Едем дальше.
Под улюлюканье с ветхих стен сотни прошли немного вдоль рва, вывернули на ведущую к тракту улицу и покатились дальше. Один запертый постоялый двор, другой.
Пришельцам здесь были совсем не рады.
— Чабык, — привстав на стременах, указал вперед Середин. — Ты видишь? Что это?
— Какая-то пыль, чародей.
— Столько пыли может поднять на дороге только идущий на рысях отряд конницы. Большой отряд. Пошли вперед дозор. И быстрее, быстрее, пусть скачут во весь опор! Если конница на рысях, она будет здесь через час.
Кривой кочевник свистнул, взмахнул рукой. К нему от ленивой колонны оторвались трое всадников, выслушали приказ, сорвались в галоп. Примерно полчаса длилось томительное ожидание, потом молодцы вернулись:
— Рати булгарские идут. В железе все. Несчитано!
— Видели, сколько? — попытался уточнить Олег.
— Много. Сотни. Первых разглядели, остальные в пыли далеко. Не понять.
— Полоса удачи кончилась, — понял Середин. — Сворачивай с дороги. На полверсты отойдем, там встанем. Может, обойдется, и дальше поскачут. Поворачиваем! Туда, дальше, к лесу!
У Олега было всего минут десять. Он успел только освободить тракт, откатив повозки на триста метров в сторону и поставив в два ряда. Справа и слева от обоза большими толпами собрались сотни Бий-Султуна и Бий-Атила, а перед собственно телегами полоской в три ряда выстроились малые отряды, что напросились провожать чародея в его далекой, мирной дороге.
До самого последнего момента ведун надеялся, что кованая рать, посланная куда-то на восток, не обратит внимания на уступивших дорогу путников и помчится дальше по важным государственным делам. Но, поравнявшись с замершими в ровном строю кочевниками, булгары замедлили шаг, а потом и вовсе остановились, начали спешиваться и прямо на глазах у близкого противника переседлывать коней. Одетые все как один в сверкающую броню из наползающих одна на другую железных чешуек, в прочных шлемах, с окованными щитами, длинными мечами и копьями, они ничуть не боялись слабо вооруженных и просто голых по сравнению с ними дикарей. Их было немного — всего пара сотен, — но это были матерые профессиональные вояки. Тяжелая конница, кованая рать. Главная ударная сила современных армий.
— Проклятье, — скрипнул зубами Олег и тронулся к булгарам. Следом поскакали старосты и Роксалана. — Эй, служивые! Командир у вас есть?! Мы пришли с миром! Мы не хотим крови! Мы желаем тихо добраться до Булгара и разойтись, не причиняя никому хлопот!
Из общей массы направил навстречу своего коня пожилой воин, из-под сплошной брони которого можно было увидеть только лицо и черную окладистую бороду. За ним поскакал еще всадник, совсем юный, безусый и розовощекий.
— Так это ты вождь этого племени? — остановившись в десятке метров, спросил пожилой воевода. — Сложите оружие, и вы останетесь жить.
— Мы желаем всего лишь дойти до Булгара, воевода.
— Сдавайтесь, и вы туда дойдете, — хмыкнул ратник. — Аккурат на невольничий рынок.
— Мы не ищем вражды! Мы пришли с миром. Мы не хотим проливать крови, воевода.
— Именно поэтому вы разорили Бигоран? — Булгарин вздохнул. — Не хотите проливать крови — сложите оружие. Сдадитесь сейчас — останетесь живы. Нет — через четверть часа я истреблю всех до последнего.
— Какая жестокость! — возмутилась Роксалана. — Вы все просто маньяки!
— Тебя я оставлю жить, дерзкая девка, — улыбнулся воевода. — Ты станешь моей наложницей. Решай быстрее, пожиратель лягушек. Когда мои воины поднимутся в седло, мы не станем задерживаться.
— Не хочется доставлять вам лишних хлопот, — кивнул Середин. — Пожалуй, будет проще, если вы нас истребите, причем как можно быстрее и качественнее. Седлайте коней, мы подождем.
Он поклонился и повернул коня.
— Что будет, чародей? — горячо зашептал Бий-Султун. — Ты правда хочешь, чтобы нас всех убили? Ты, верно, сам-то бессмертен, чародей?
— Чабык, Бий-Атил, — отмахнувшись от старосты, призвал внимание воинов Середин. — Это кованая рать, тяжелая конница. Она не разменивается на стрелы, не носится пред чужим строем. У них лошади перегружены, такого издевательства не выдержат. Они побеждают одним ударом. Атакуют плотным железным кулаком и стаптывают все на своем пути. Вы меня слышите? Они ударят в центр, чтобы раскидать нас по сторонам. Мы под таким тараном не выстоим. А вот телеги — запросто. Противник врежется и завязнет в обозе. Как только первые их ряды пойдут по нам, вы одновременно двинете вперед свои сотни, охватите их с боков и ударите в спины. Броня броней, а прямого удара копья или меча не выдерживает ничто. В окружении это будет просто неуклюжая толпа. Если не дрогнете, положите всех. Их вдвое меньше нас, мужики! Собьем спесь с этих бахвалов! — И Олег громко крикнул: — Хок! По местам, отважные нукеры! Скачите к сотням. Хок, хок! Роксалана, поезжай с Чабыком.
— А ты?
— Воевода за мной смотрит, милая. Он знает, что я главный. Куда я встану, там головной полк, главные силы. Мне нужно, чтобы он ударил в центр. Значит, мое место там.
— Ты с ума сошел! — горячо зашептала девушка. — Там же всех перебьют! Затопчут! Ты сам же только что сказал!
— Бывает, не повезло. Но иначе никак. Или я, или все. Только от меня зависит точка булгарской атаки. Ничего не поделать, никто не живет вечно.
— Блин, да это даже не наша страна! Не наша земля! Чего ради?!
— Эти люди оказались под моей рукой. Я не могу их предать.
— Ты сбрендил, Олежка! Ты идиот.
— Все, уходи. Поздно будет. — Ведун натянул поводья перед строем конницы: — Помогите, ребята! Копье кто-нибудь с повозки передайте!
— Олег, уйди! Ты же командир. Ты должен быть в стороне, следить, руководить.
— Они выстраиваются рядами, Роксалана. Уезжай немедленно!
— Вот уж хрен! Раз ты остаешься, то и я останусь. Копье мне дайте! Самое большое!
— Дура, тебя же затопчут!
— Только вместе. Вместе уходим или вместе остаемся.
— Зачем тебе? Беги!
— А тебе зачем?
— Проклятие, Роксалана! Я мужчина. Я должен сражаться! За тебя и за себя! За всех! А ты…
— Кто я? — зловеще зашипела девушка.
— Твое копье, чародей.
— Твое копье, чародейка.
— Так кто я, милый? Скажи, очень хочется услышать…
— Не судьба. Драпать уже поздно. Они атакуют. — Олег повернул скакуна мордой к врагу и по очереди стал дергать поводья, заставляя того попятиться. Вместе со спутницей они втиснулись в общий строй и опустили копья.
Под всадниками уже дрожала земля, в лицо повеяло холодом. Показалось, что даже солнце стало тусклее от этого зрелища. Кованая рать шла столь плотно бок к боку, что ноги всадников зажимало между лошадьми. Вместо лиц — мертвые стальные маски, острия опущенных рогатин метились прямо в грудь. И вся эта закованная в железо масса разгонялась все сильнее и сильнее. У Олега появилось ясное ощущение, что он встал в двух шагах на пути ревущего товарного состава.
— Ар-р-ра-а-а!
Он вскинул щит, встречая копье булгарина, привычно отклонил, вогнал свое ему в бок, но грудь чужого коня с такой силой врезалась в мерина Олега, что того подбросило и повернуло, завалило назад. Роксалана уже успела исчезнуть. Ведун ткнул копьем поперек движения, подколол смотрящего в сторону врага в основание черепа — тут пику вырвало, а сам он вылетел из седла, перекатился через круп лошади второго ряда и ухнулся вниз.
Все происходило, как перед горной лавиной: она напирала и отшвыривала все на своем пути. Второй ряд навалился на третий, тот попятился к телегам. Вниз полилась кровь, кочевник исчез. Олег увидел перед собой оскаленную морду коня, перерубил ее — но грудь мертвой лошади все равно отбросила его назад. Он увидел над собой сплошной полог из брюх, подпруг и стремян — вспорол те, что ближе, оттяпал две ступни, до которых смог дотянуться, отполз. Туши начали проседать. На миг мелькнуло небо, потом — наконечник копья, направленный в грудь. Ведун вскинул меч, легко перерубая ратовище, обратным движением отсек врагу ногу чуть выше колена. Тут лошади сошлись, сплющивая его до искр в глазах, понесли спиной вперед. Нога зацепилась — Середин опрокинулся на спину и быстро ударил снизу в грудь вражеского коня. Увидел, как лава, уже затоптавшая всех кочевников, уперлась в повозки. Телеги тоже не выдержали, отползли, начали опрокидываться. И это хорошо — боком они оперлись на второй ряд обоза и встали уже прочно, высокой деревянной стеной.
— А-а-а! — попытался зарубить его с седла булгарин.
Олег вскинул щит ребром вверх, а когда вражеский клинок застрял в дереве, рванул к себе, чикнул первым ударом чуть выше запястья, вторым — поперек бедра. Слева напирала грудью другая лошадь. В тесноте ведун вогнал меч ей в бок. Невинное животное умерло мгновенно — и завалилось прямо на него. Олег с трудом освободил клинок, попытался выползти. Сверху упало чье-то тело. Потом тяжесть резко возросла, и у него потемнело в глазах…

* * *

— Олежка! Олежка! Он здесь! Да оттаскивайте же их, тащите!
На веки упал свет. Середин открыл глаза, дернулся, но освободить смог только левую руку:
— Роксалана… Жива… Ты как, цела? Не ранена? — Он схватил ее за руку, скользнул ладонью по щеке, по груди, по животу.
— Чего ты щупаешь, идиот, там же железо! — всхлипнула она. — Вот тип, сам еле дышит, а на уме одно: за всякие места девку похватать.
— Как ты… Ты как?
— Как-как! Как шарик от пинг-понга. Они как налетели! По мне, по щиту как даст! Я сразу и улетела, как фантик на сквозняке. Аж за обоз. Так шибануло, что полчаса встать не могла. Но я потом копье подобрала и через телеги этих тыкала. Четверо точно мои. А ты как? Хоть одного достал?
Олег усмехнулся, закрыл глаза — и тут же схлопотал несколько оплеух.
— Ты чего, ненормальная?!
— Ты же сознание потерял! Я вот и… Как положено.
— Не трогай меня, Роксалана. Кажется, я весь стал один большой синяк. Лучше лошадь с живота сними.
— Я тебе что, трактор? Вон, ребята идут. Сейчас помогут.
Чтобы освободить чародея, воинам рода ворона пришлось снять с него три конские туши и два мертвых тела. После этого Олег наконец-то смог нормально дышать — но ходил пока с трудом. Требовалось еще два-три дня на поправку: чтобы сдавленные мышцы начали шевелиться, а вывернутые суставы перестали болеть.
Почти сутки кочевники провели на месте сражения. Отыскивали своих павших, обирали чужих, помогали своим раненым и избавляли от мук булгарских. К вечеру стало ясно, что в жестокой мясорубке полегло чуть больше ста кочевников и примерно столько же оказалось ранено.

— Зато мы взяли три сотни коней и две сотни очень дорогих доспехов, — попытался найти среди этих известий хорошее Бий-Султун. Однако всем было ясно, что это слишком маленькая плата за столь страшные потери. Лошадей можно вырастить, и не расплачиваясь жизнями соплеменников. Добытые кровью брони почти все нуждались в ремонте. А победа… Что она давала усталым людям? Только шанс протянуть еще несколько дней. Для огромной Булгарии две сотни ратников — не потеря. Местный посадник немного удивится ловкости дикарей и пошлет против них тысячу.
— Мы никуда не пройдем, — высказал вслух общую мысль Середин. — Не будет никакого мира, никакой торговли, никакого путешествия дальше. Им здесь не нужен наш мир и наша дружба. Им нужна наша смерть. Нужно уходить, пока булгары не сумели этого добиться. Извини, Роксалана, но возвращаться придется все же южным путем.
— Да, да-да, да, — с видимым облегчением признали правоту посланника ворона старейшины. — Боги отвернулись от нас. Не стоит гневить их снова. Нужно уходить.
— И все же дней десять у нас есть, — вскинул палец Середин. — Пока здешний воевода узнает про разгром, пока соберет новых ратников, пока они доберутся.
— Ты хочешь отдохнуть тут еще? — не понял его Бий-Султун.
— Мы пришли сюда с миром, старейшина, — напомнил ему Олег. — Но нас оскорбляли, прогоняли, пытались уничтожить. Зачем нам такой мир? Возвращаться назад я собираюсь с войной. Роксалана! Нам понадобятся два тарана. У тебя опыт есть, тебе и карты в руки. Чабык! Не меньше пяти десятков переносных щитов. Бий-Атил! Нужен хворост. Много. Не меньше двух вязанок на каждого воина. И чтобы каждая не меньше обхвата толщиной. Лес рядом. Чем быстрее наберем, тем раньше с булгарами сквитаемся.
Возвращаться до города было недолго. Потрепанные отряды кочевников были встречены со стен улюлюканьем, а брошенные перед поднятым мостом и возле рва бревна с деревянными ручками вызвали и вовсе радостный хохот:
— Лягушатники по воде ходить научились! Это у них оглобли такие! Куда лесенку приставлять собрались?
Олег не обращал на это внимания: «Стрелы не пускают — и хорошо. Может, тут лучников вообще нет».
— Роксалана, смотри, — дал он последние указания, — башня скосилась влево. Значит, в левую створку бить и нужно, этот край подгнил. Засов, скорее всего, посередине. Но может и вовсе его не оказаться. Если на подъемный мост надеются. У тебя за спиной сотня всадников в седле, контратаковать не рискнут.
— Не бойся, милый, — она коротко чмокнула его в щеку. — Все будет хорошо. Беги.
Середин быстрым шагом отступил к тарану на берегу, еще раз осмотрел стену с той стороны: желтые щепки, у земли просветы, в нескольких местах колья скосились в сторону. В общем, гнилье и непонятно на чем держится. Он развернулся, пошел к обозу и дал решительную отмашку.
Кочевники, похватав с повозок вязанки, побежали ко рву, сбросили хворост вниз и ринулись за другими. Смех на стенах начал утихать. Первый заход, второй, третий… Если первые фашины еще плавали, то сто пятьдесят, сваленных одна на другую, образовали уже довольно плотный мост. И он поднимался на глазах.
Сперва вниз полетели факелы. Но влажные ветки, увязанные в пучки, не занимались. Потом появились и лучники — вот тут кочевникам и пригодились щиты. После седьмого забега связки поднялись до уровня берега, и нукеры пробегали по ним, чтобы бросить груз дальше. После восьмого — десяток свежих воинов подхватили таран и со всех ног устремились по мосту к стене напротив.
Гнилые бревна повылетали от первого же удара. Со стены с криками повалились люди — обломился идущий поверху помост, и снизу образовалась дыра в полтора метра шириной. Кочевники сунулись внутрь — но к пробоине успели подбежать защитники. Зазвенели мечи.
Олег в драку не полез: к пролому сейчас полгорода сбежится, толку от него мало. Он побежал вдоль стены, прижимаясь к бревнам. Главное, чтобы не заметили сверху раньше времени. У надвратной башни он, помогая себе косарем и ставя ноги в щели покосившегося строения, быстро вскарабкался наверх, перерубил канат с одной стороны, прошел по кромке на другой край, тоже рубанул. Громадная мостовая конструкция качнулась, начала падать вниз. Олег толкнулся, раскинул руки и красивой рыбкой нырнул в ров. Когда он всплыл, над головой раздавался топот, потом послышался глухой удар, громкий треск. Ведун довольно хмыкнул, лег на спину и лениво поплыл к берегу.
Иначе и быть не могло: если у хозяина стены и башни перекосило, разве такой станет беспокоиться о воротах, и без того надежно перекрываемых подвесным мостом? Ничего странного, если они вообще давно застряли в полуоткрытом состоянии. Как относишься к крепости — так она тебя и защищает.
Когда Олег, стряхивая тину и грязь, вылез на берег, по мосту в город уже влетала на рысях горская конница. Гнилая твердыня окончательно пала, а кочевники получили теперь настоящую, весомую добычу. Ту, что сможет окупить раны покалеченным и ослабить горечь потери семьям павших.
— Побыть мирными и добрыми гостями вы нам не позволили, — подвел итог Середин. — В таких случаях уходят, хлопнув дверью. Враждовать — так враждовать.
Победители развлекались в городе четыре дня. Сидели бы и дольше — но Олег потребовал сворачивать лагерь и уходить, пока к восточным границам не перебросили свежие войска. Второй битвы малочисленным и потрепанным силам горцев было не пережить — а уж о победе не стоило и мечтать.
Добыча в ветхом, многие десятки лет не знавшем войны селении оказалась столь велика, что обоз растянулся на несколько верст и исчислялся многими сотнями телег. Она могла стать еще внушительнее — но для барахла просто не хватило возков. Своих кочевники не привели, а захваченных нашлось не так уж много. Тканями, посудой, железом и бронзой, зерном, шкурами и одеждой грузили все, что могло передвигаться, вплоть до тачек и колесных золотарских бочек, навьючивали лошадей и даже коров — но все равно забрать всего не могли.
Напоследок Бий-Атил хотел запалить город и перебить непригодных в невольники булгар, но Середин запретил.
— Пусть живут и богатеют. Вдруг мы захотим наведаться еще раз? — подмигнул он, и вопрос был тут же закрыт со всеобщим восторгом.

Через три дня тяжелый медлительный караван ушел за Бигоран, уползая вдоль реки вверх по течению медленно, как обожравшийся удав. Олег, Роксалана и еще полсотни нукеров остались в крепости, чтобы остановить мстителей, буде те появятся, и не дать нагнать главные силы. Все это время воины не торопясь, по камушку заваливали изнутри ворота. Мелочь — но она задержит конницу врага, когда тот подойдет к беззащитной крепости, на лишний день. Пока внутрь пролезут, пока откопают — время, время…

На четвертые сутки, так и не дождавшись ратников, полусотня ушла. Напоследок Олег — из пустого баловства — прибил на ворота Бигорана свой окованный железом щит. Парадокс состоял в том, что этот щит был булгарский и достался ведуну после последней сечи от одного из павших ратников.
Мчась налегке, всадники нагнали хвост обоза через день, уже в землях Белого кочевья. Замыкающие колонну нукеры встретили их восторженными криками — уставшие воины, обнявшись с ними, вытянулись в цепочку по одному и долго, час за часом, обгоняли повозки по узкой дороге. Только к вечеру они застали головной отряд и спешились возле поставленных друг возле друга четырех юрт разных родов. Простых воинов ждал новый взрыв восторга, вареная баранина, ласковые невольницы и терпкое булгарское вино в несчитанных количествах. Олега же и спутницу встретили постные рожи старейшин. Они обнимались — но отводили глаза. Они приглашали к пиршественному столу — но никто за этим столом не шутил и не смеялся.
— Кто-нибудь мне скажет, что случилось? — наконец не выдержал Олег и залпом осушил полулитровый серебряный кубок. — У нас здесь похороны или праздник?
Старейшины переглядывались и молчали.
— Мне нужно угадать это самому? — Олег отрезал баранье ухо и закинул в рот. — Давайте попробую… Булгары нас обогнали и устроили впереди засаду, желая отобрать добычу, а нас всех посадить на кол у стен Бигорана. Нет? Что же тогда? Ваши родные кочевья не желают принимать вас обратно? Понятно, тоже нет. А-а… Наверное, вы решили лишить нас с женой нашей доли в добыче и прогнать прочь? Ничего страшного, так и скажите. Уважаемый Бий-Султун знает, я не ищу богатства. Воля народа — воля богов. Мы сядем на плот и поплывем с тем же добром, с каким вступили на ваш берег.
— Нет! Нет, нет, как можно! Ты обижаешь нас, чародей! Такие подозрения, посланник ворона! Ты оскорбляешь… — Этого старейшины вынести не смогли и взорвались криками возмущения.
— Тогда что?! — вогнал ведун нож в черепушку барана. — Говорите, или уйду сам, оставив всю эту рухлядь на вашей совести!
Они опять начали переглядываться, кивать друг другу, вздыхать, пока наконец кривоглазый Чабык не заворочался, пересаживаясь из положения «по-турецки» просто на колени. Старый воин поклонился, ткнувшись лбом в ковер:
— Это моя вина, чародей. Я плохо воспитал этого несчастного, и он нанес тебе страшное оскорбление. Ты можешь казнить меня, посланник ворона, но не переноси свой гнев на наш род, не отказывай ему в своей милости.
— Что такого страшного могло случиться здесь, вдали от чужих рубежей, в ваших родных кочевьях?
Чабык глянул на старосту, на Бий-Атила, поднялся, отошел к юрте, откинул вздыбленную кошму. Под ней лежал с кляпом во рту и увязанный, как копченая треска, Саакым с заплывшим глазом и кровоподтеком на скуле.
— Во имя прекраснейшей из богинь! Что случилось с этим мальчиком?
— Мы застали его… их… прелюбодеяние. Прости, избранник богов, не доглядели.
Чабык указал в сторону юрты с рисунками рода ворона. Середин откинул полог, шагнул внутрь. Следом протиснулась и Роксалана.
В очаге горел огонь, на полу в дальнем конце женской половины были расстелены белоснежные овечьи шкуры. Там на коленях, в одной холщовой рубахе, стояла Тария.
— Та-ак, — протянул Середин. — Теперь хоть что-то начинает проясняться. Ну, давай, рассказывай. Интересно.
— Я виновата, господин.
— Это я уже знаю. Хотелось бы услышать подробности.
— Я… Я виновата, господин, — повторилась она. — Я заговорила с ним. Там… Он остался с обозом. Он спросил, правда ли, что ты отрубил мне голову за непослушание, а потом приставил назад и оживил.
Тария невольно потерла шрам на шее.
— Я засмеялась и сказала, что это не так. Что ты добрый господин. А убить меня пыталась обычная золотая гривна.
— Где они все, кстати? — оглянулся на спутницу Олег.
— Понятия не имею, — пожала плечами девушка. — В сундуке. Где-то среди вещей. Там теперь столько барахла накопилось, лет десять разбирать придется.
— Он не поверил, — продолжала Тария. — Но я ему поклялась и еще много чего сказала. Как ты с великанами и гномами сражался, как демонов горы одолел. Потом мы опять разговаривали. Прости меня, господин. Он не виноват, это я его соблазнила! — вдруг вскинула она голову. — Он отказывался, но я заставила!
— И сколько это продолжалось?
Она промолчала.
— Понятно… Значит, долго. — И он перешел на крик: — Как ты могла! У меня за спиной! Рядом с законным мужем! Подлая тварь! Гнусное отродье! Как тебя земля носит, как на тебя небо не рухнуло!
Тария при каждом выкрике вздрагивала и втягивала голову в плечи. Олег подскочил к ней, схватил за шиворот, выволок наружу и бросил рядом со связанным Саакымом, выдернул у него кляп:
— Тебе что, мерзавец, невольниц не хватало? Для тебя свободных девок нет? Почему ты, скотина, покусился на честь чужой жены?!
— Она не виновата, — с трудом прохрипел нукер. — Я ее изнасиловал.
— Неправда, господин! Я его соблазнила!
Олег отодвинулся, с интересом посмотрел на обоих, склонив набок голову.
— Мы застигли их вчера, — признался Чабык. — Хотели убить на месте, но не решились тронуть твою женщину. Оставили мужьей воле. Наш род отрекается от него. Ты можешь казнить его так, как посчитаешь нужным.
— Подонки! — Олег до середины вытянул меч из ножен, загнал обратно. Снова вытянул, снова загнал.
— Ты чего это? — зашипела ему в ухо Роксалана, поволокла в сторону. — Ты совсем сбрендил? Ты же к ней ни разу даже не прикоснулся! Тебе до нее дела нет! Нашла девица свое счастье, так и слава Богу. Чего ты сцены устраиваешь?
— Это ты сбрендила, деточка. Это же мир нормальных людей! Простить измену — это все равно что… Что тебе в рожу плюнут, а ты улыбнешься и дальше пойдешь. После такого на меня как на юродивого смотреть станут! И правда плевать в лицо начнут. За измену у приличных народов голову сразу сворачивают и правильно делают! Такое не прощается!
— Засунь свои народы себе знаешь куда?! — Роксалана выдернула шамшер, прижала к его горлу. — Если ты эту девочку хоть пальцам тронешь, я тебя… Я тебя… Я с тобой разведусь!
— Феминистка ненормальная! Этот засранец, если ты не заметила, спал с моей женой! Пусть она девственница, пусть мне до нее дела нет, но она моя! Моя жена! Он это знал — и все равно лапал! Скотина. Его так взгреть нужно, чтобы мозги на всю жизнь прочистились.
— Ты меня слышал, мурло кулацкое? Только тронь!
— Отвяжись, больная! — Олег вырвал плечо из ее крепких коготков, вернулся к прелюбодеям.
— Я ее изнасиловал, посланник! — опять захрипел Саакым. — Она невинна!
— Он лжет! Не верь, господин, он лжет. Это я соблазнила! — повысила голос Тария, пытаясь его заглушить.
— Заткнитесь оба! — рявкнул Середин. — Слушай меня, Тария. За сотворенное тобою преступление тебя следует зашить в мешок вместе с десятком кошек и бросить в реку. Чтобы они драли тебя до тех пор, пока вы не утонете. Но моя старшая жена… — он выразительно оглянулся на Роксалану, — пожалела кошек. Тебя можно сжечь, дабы уничтожить твою жалкую душу, но это будет слишком быстрая смерть. А мы хотим, чтобы ты страдала долго. Очень долго. Страдала день за днем, год за годом и сама мечтала о смерти. Поэтому мы решили поступить так… Чабык! Забери эту тварь, отведи на запад до ближайшего перекрестка и продай ее первому встречному! Нет, не просто встречному, а самому жалкому и уродливому нищему. Такому жалкому и поганому, чтобы в кармане его не имелось ничего, кроме одной ломаной монеты. За нее и продай! Пусть сидит по гроб жизни в грязной вшивой пещере и помнит, отчего ее постигла эта участь и чего она лишилась.
— Слушаю, чародей, — поклонился кочевник.
— Стой! Тария, иди и собери все свое барахло. Я не хочу, — сорвался на истеричный крик Олег, — не хочу, чтобы в моем доме осталось хоть что-то, к чему касалась твоя рука! А ты, жалкое создание… — наклонился он к Саакыму. — Тебя надо бы привязать за ноги к двум осинам и порвать на части. Но ты из кочевья, которое оказало мне гостеприимство и неизменно вело себя достойно и дружески. Не хочу, чтобы между мной и этим кочевьем пролилась кровь. Путь даже кровь такого жалкого существа, как ты. Но я не желаю больше тебя видеть! Убирайся прочь и никогда не возвращайся! Развяжите его и дайте хорошего пинка! Я его изгоняю.
Олег брезгливо передернул плечами и, едва не оборвав полог, ушел в юрту. Только здесь он смог, наконец, перевести дух и упасть на мягкий ковер.
— Оказывается, судить и приговаривать — зело тяжелая работа… — Он вытянул руки и ткнулся лицом в пушистый ворс. — Эх, сейчас бы в баньку. Обычную, русскую, что только в этом времени и найдешь. И водочки, менделеевской, из хорошего новенького холодильника.
— Уже спишь, благоверный? — Как вошла Роксалана, он не услышал.
— Ты явилась дать мне развод? — хмыкнул Олежка. — Намерена просто смыться или станешь вдовой?
— Если уже через десять минут Саакым не выкупит Тарию, значит он однозначный кретин и недостоин нашей девочки. А если через десять минут Тарию не выкупит Саакым, значит, она сама виновата, что втюрилась в такого кретина.
— Через десять минут не выкупит, — ответил Олег. — Я в такое совпадение не поверю. Где-нибудь перед завтрашним закатом. Чтобы я после этого известия не передумал. К утру их уже и след простынет.
— А ты, Олежка, не такой уж полный идиот, как кажешься.
— Иди ты знаешь куда…
— Знаю. Вон туда, на овчинку. Так хочется поваляться на мягоньком, ощутить всем телом прикосновение нежных кудряшек. И если ты не однозначный кретин, ты тоже знаешь, куда тебе следует пойти.

* * *

Чабык вернулся к обозу вечером следующего дня, поклонился и протянул гнутую половинку тонкой новгородской чешуйки:
— Я выполнил твой приказ, посланник. Это плата за твою жену.
— Благодарю тебя, воин, — подбросил в ладони монету Олег. — Пользы от нее никакой, но на память оставить можно. Что скажешь, дорогая?
— Оставь. Будет забавно иногда заметить ее на зеркальной горке.
— Твоя милость безгранична, посланник предков, — снова поклонился кривой кочевник. — Отныне я стану твоим самым преданным рабом.
— Ни к чему творить зло, если в этом нет такой уж необходимости, — после короткой заминки ответил Середин. — Мне будет приятно иметь рядом столь умного друга.
Кочевник приложил руку к груди и отъехал в сторону.
Обоз к этому времени добрался до Белого кочевья. Передовой отряд поставил несколько юрт в низине возле прозрачного ручья, журчащего среди травы по окатанной гальке. Чуть дальше начинался небольшой подъем, за ним виднелась площадка с добрым десятком срубов, еще большим числом юрт, многими стогами, коновязями и высокими бревенчатыми воротами, установленными на пустыре у высокой скалы. Оттуда, сверху, несколько подростков и женщин с интересом наблюдали, как на их обширном пустынном пастбище медленно сворачивается в гигантскую улитку бесконечная лента телег.
Вновь возле юрт заполыхали костры, повисли огромные котлы, опять полилась в казаны вязкая баранья кровь, а их туши упали в кипящую воду. Опять драгоценные кубки налились дорогим вином — воины пили за возвращение, за мудрость отважного чародея, за своих старейшин и ратное мастерство, наполнившее их животы мясом, а кладовые родов — богатой добычей.
— Я был рад познакомиться со столь отважным воином, как ты, Бий-Атил, — поднял кубок за здешнего хозяина Середин, — и столь умелым и решительным военачальником. Половиной успеха в битве с булгарской кованой конницей все мы обязаны тебе. Мне будет тебя не хватать, друг мой. На тебя можно положиться.
— Ты так сказываешь, мудрый чародей, — поднял кубок кочевник, — словно склонился над моим бездыханным телом. Ужель узрел некую печать в моем будущем?
— Нет, что ты, уважаемый… — Олег пригубил вино. — Но мне казалось… Я думал, это твое кочевье? Ты вернулся домой после славного похода. Мне же еще предстоит очень долгий путь. К самым верховьям реки, потом через два перевала в другую долину, к Сакмаре. По ней — до Урала, вниз по нему…
— От Урала мы перейдем к Самаре, спустимся вниз до Волги, и по ней пройдем до Мурома, — поправила ведуна Роксалана.
— Скоро осень, время забивать скот и закладывать припасы на зиму, — добавил Середин. — Я знаю, в это время мужчины должны находиться возле родных очагов. В это время здесь дорога каждая пара рук.
— Ты прав, чародей, — признал Бий-Атил. — Осенью в стойбищах много работы. Но это не значит, что наш род не сможет отрядить полсотни храбрецов в помощь союзникам.
— По дороге назад мы много размышляли об этом, — поднял свой кубок грузный сверх меры Бий-Акай. — У нас большая добыча и мало воинов. Мы все здесь, и рода наши стали побратимами, а родственники должны помогать друг другу. Посему наши нукеры не останутся в своих стойбищах. Они лишь оставят там часть добычи и помогут довести обоз до самого конца. Нашим кочевьям ни к чему столько невольников и столько припасов. Мы хотим пройти вдоль Агидели через земли наших ближних и дальних родичей до самых истоков, продать или сменять рабов и прочее добро на что-то нужное и полезное. Но и это не все. Мы, старейшины родов-побратимов, намерены до конца выполнить свои клятвы и проводить тебя до конца твоего пути! Слава посланнику наших предков, мудрому чародею!
— Слава! — дружно согласились старейшины и осушили кубки.
— Благодарю вас, други, мне льстит такая честь и уважение, — по здешнему обычаю приложил руки к груди ведун. — Но мне не хочется приносить вам столько хлопот. Я доберусь до Мурома сам.
— Когда идет речь о чести родов и наших клятвах, мы готовы перенести любые тяготы, чародей! — сказал, как отрезал Бий-Атил.
— К тому же, — скромно добавил Чабык, — тебе одному не увезти обоз с добычей, господин.
— Да придет слава и богатство в дома столь честных и храбрых людей! — поднял свой кубок ведун и торжественно его осушил. — Слава!

Пир закончился относительно быстро, примерно через час после заката. В конце концов, это был всего лишь ужин, а не какой-нибудь праздник. Олег с Роксаланой ушли в свою юрту, разулись, сняли халаты — и вдруг девушка напрыгнула на него сзади, провела бросок через бедро и опрокинула на шкуры:
— Что с тобой, Олежка? Ты весь вечер сидел с таким видом, словно косточкой подавился! Зуб, что ли, болит?
— Зубы я умею заговаривать.
— Долю слишком маленькую дали?
— Ну, что ты за глупости несешь, деточка? Нам эта доля, что карасю компьютер. Когда Ворон назад закинет, барахло все едино тут останется.
— Тогда чего?
— Никак не идет из головы фраза Бий-Султуна, которой он обмолвился во время похода. Он сказал, что у того, кто приносит добычу, всегда много друзей. Такого человека они не оставят никогда.
— Ну, и что? — пожала плечами Роксалана. — И пусть они с нами идут. Четыре сотни нукеров никогда не помешают слабому, одинокому путнику.
— Похоже, ты не понимаешь… После стычки и разорения этих… куниц, после известий о неплохой поживе за нами увязалось искать приключения несколько родов и четыре сотни нукеров. А теперь подумай, что случится, когда мы с сегодняшней добычей, превратившей каждого воина, самого последнего мальчишку, в супербогача, — когда мы с нею пройдем через все горы и племена? У нас, знаешь, сколько народу в попутчики запросится? Их уже не четыреста, а все четыре тысячи наберется. Если не сорок… Про золотую лихорадку слышала? Вот так и здесь. Каждому захочется отгрызть от будущих побед свой кусочек рабов и шелка. И что мы будем с ними делать, милая? Ты хочешь всю эту кодлу, эту стаю саранчи привести к Мурому? Булгария ладно, это враг. С ней наши князья постоянно воюют. Но привести разбойников на Русь?!
— Не хочешь — не веди. Нужно просто напустить их на кого-нибудь другого. Того, кто нашим здесь пакостит. Ну, на хазар, например, на половцев, на печенегов. На запад их отправь. Пусть развлекаются. И им хорошо, и для Руси полезно.
— Подожди, — приподнялся на локте ведун, мучительно роясь в памяти. — Где-то я про что-то такое слыхал. По южным степям, мимо наших земель и на западные страны… Слушай, мисс Красный Диплом, ты не помнишь, в каком году случилось нашествие гуннов?
— В каком году — не помню, Олежка. Зато помню, откуда они отправились в свой великий поход.
На губах его прекрасной спутницы появилась таинственная, никем не разгаданная улыбка Моны Лизы.
— Все понятно, — обреченно вздохнул Середин, роняя голову на мягкий ворс. — Они пришли отсюда…

Александр Прозоров
Потрясатель вселенной

Автор выражает признательность Николаю Карамзину за увлекательный роман «История государства Российского», который и лег в основу этого произведения. 

Увидел Чингисхан, что много у него народу, вооружил его луками и иным ихним оружием и пошел воевать чужие страны. Покорили они восемь областей; народу зла не делали, ничего у него не отнимали, а только уводили его с собою покорять других людей. Так-то, как вы слышали, завоевали они множество народу. А Народ видит, что правление хорошее, царь милостив, и шел за ним охотно.
Марко Поло. Книга о разноообразии мира, гл. LXV, пер. со старофранц. проф. И. М. Минаева

Приносящий добычу

В нынешней Татарии Китайской, на юг от Иркутской Губернии, в степях, неизвестных ни Грекам, ни Римлянам, скитались орды Моголов, единоплеменных с Восточными Турками. Сей народ дикий, рассеянный, питаясь ловлею зверей, скотоводством и грабежом, зависел от Татар Ниучей, господствовавших в северной части Китая, но около половины XII века усилился и начал славиться победами.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Улочка была пустынной и сумрачной: тесно стоящие дома, влажный от нескончаемой мороси асфальт, редкие фонарики, висящие высоко на проводах между окнами.
— Холодно как, — поежилась Роксалана и теснее прижалась к Олегу, крепко держась за его локоть. — Пошли куда-нибудь в лето, на природу, за город?
Девушка решительно потянула его к яркой витрине с афишей «Последнего из могикан», на которой за спиной увешанного косичками индейца сияло голубое небо.
— Пошли, — покорно согласился Середин, сдвинул рукоять сабли немного назад и, развязав кошель, наклонился к окошку кассы. — Два билета, пожалуйста.
Минуту спустя они оказались на теплой зеленой поляне между вигвамами. От костров перед походными домиками тянуло горьковатым смолистым дымком, вдалеке полуголые подростки носились по кругу на неоседланных жеребцах. Те высоко вскидывали копыта, фыркали и призывно ржали. Из-за расстояния звуки были слабыми и казались смазанными, словно кони находились за стеной или еще какой-то преградой.
— Совсем другое дело! — обрадовалась Роксалана, расстегивая на себе панцирь и небрежно отбрасывая его в сторону. — Хоть немного согреемся.
Под броней у девушки ничего не оказалось. Не то что белья — даже поддоспешника, и Середин наконец-то почуял неладное. Неправильное что-то происходило вокруг, неестественное.
— Ну же, раздевайся! — потребовала директор фирмы «Роксойлделети» по продвижению и маркетинговому обеспечению. — Нужно пользоваться моментом, пока погода хорошая.
За руку она потащила спутника в ближайший вигвам, опрокинула на мягкие бараньи шкуры и вытянулась рядом, положив Олегу на грудь голову и левую ладошку. И, довольная, заснула.
Каркас вигвама сплетался над головой в правильный геометрический рисунок, девушка тихонько сопела, выдыхая горячий воздух ему в подбородок, от очага к постели стлался слабый дымок, где-то неподалеку ржали кони. Все было настолько осязаемо, ярко, достоверно, как никогда и нигде, ни в каких кинофильмах не бывает. Просто невозможно передать это в кино! И до Олега наконец дошло: это же сон! Самый обыкновенный сон. Нужно просто взять себя в руки, напрячься и вернуться в реальность.
Середин напрягся. Напрягся старательно и от души. Однако застеленная конскими шкурами деревянная решетка ничуть не изменилась. Тогда молодой человек закрыл глаза, сосчитал до десяти, снова их открыл и даже приподнялся в постели, чтобы уж точно вырваться из дремы в истинную реальность. Однако ночной бред все равно не отпустил его из своих объятий: каркас походного дома остался на месте, от очага в центре к отверстию в остроконечной крыше тянулся синий дымок, совсем рядом звучало чуть приглушенное лошадиное фырканье и гортанные выкрики.
Олег закрыл глаза, помотал головой, открыл.
— Хорошего дня, господин, — склонились в низком поклоне две юные невольницы-близняшки, Борд и Сноу. Десятилетних девчонок кто-то из кочевников подарил Роксалане примерно месяц назад, пока Олег вел переговоры со старейшинами из рода росомахи. Воительница утверждала, что это их настоящие собственные имена, хотя Середин сразу заподозрил подвох.
Или это тоже был сон?
Роксалана рядом сонно зачмокала, подтянула к себе подушку Олега и подпихнула под щеку, зевнула, прикрыла меховым пологом обнажившуюся грудь.
Или не сон?
Середин закрыл глаза, напрягая память: они с навязчивой попутчицей спасались от братьев-колдунов, вертолет начал падать, и он разбил пузырек со снадобьем Ворона. Он и девица попали в зиму невесть какого допотопного века, двинулись в сторону Мурома, где обитает Ворон нынешний, чтобы вернуться обратно…
Воспоминание отдавало некой натянутостью и больше всего походило на классический ночной бред. А потому Середин снова закрыл глаза и тряхнул головой, еще надеясь оказаться в своей постели — рядом с будильником, телевизором и ключами от мотоцикла. Увы, и в этот раз вместо привычных вещей он обнаружил возле застеленного овчиной ложа пояс с саблей и двумя сумками, железный шишак с пластинчатой бармицей, шерстяные шаровары и сапоги из мягкой козьей кожи.
— Значит, все-таки в Муром, — вздохнув, смирился с неизбежностью ведун. Но на всякий случай еще раз закрыл глаза и могучим усилием воли попытался избавиться от дремы.
Не получилось.
— Муром… — вслух повторил Олег, медленно восстанавливая в памяти события минувшего года.
Примерно восемь месяцев назад он вознамерился добраться до далекого русского города. Ориентируясь на местности лишь в общих чертах — по отложившемуся в памяти атласу из краткой энциклопедии, ведун вместе с девушкой попытался пройти вдоль реки Белой до Камы, а потом по Каме спуститься к Волге, аккурат к порубежью нужного княжества. На этом простом и относительно быстром маршруте путников, к сожалению, несколько раз попытались ограбить. К сожалению для грабителей — поскольку ни умирать, ни попадать в рабство в планы Середина не входило. Несколько столкновений принесли ему ратную славу и неплохую по здешним меркам добычу. Слава и добыча — две великие ценности, манящие средневековых витязей, затмевающие им разум, словно чемодан героина — нищему наркоману. В итоге к границе Булгарии ведун подошел не один, а во главе нескольких сотен жаждущих приключений, молодых и горячих кочевников, решивших «проводить» почетного гостя аж до самого дома.
Разумеется, лихую ватагу булгары вдоль Камы не пропустили и даже попытались взять в полон и продать. Середин в отместку разорил пару порубежных селений и ушел обратно в уральские предгорья, не дожидаясь ответного удара — чем нажил себе еще большую славу и нагрузил соратников столь огромной поживой, что нищая горная страна оказалась просто не в состоянии ее поглотить. И вот уже три месяца нескончаемый обоз почти из трех сотен телег полз по замерзшей реке вверх по течению, от кочевья к кочевью, но почти не уменьшался в размерах. Обитателям горных долин — каждое лето уходившим со стадами на высокогорные пастбища, а с холодами возвращавшимся назад — были неинтересны хрупкие столики и тонкая фарфоровая посуда, нежные тончайшие шелка и драгоценный пурпур, изразцовые плитки и терракотовые курительницы. Все эти красоты были не самыми практичными предметами в хозяйстве вечных путников. Что до теплых мехов и ковров, расшитых сапог и упряжи — в большинстве родов это добро и так имелось в достатке.
Разумеется, в каждом кочевье встречались богачи, готовые потратиться на редкую красивую ткань или изящную безделушку, многие семьи не отказались бы от покрытых тонкой чеканкой пиал и кувшинов, а уж тем более — от ножей, мечей или топоров. Да вот беда: мало кто мог за все это расплатиться. Привычная, ходовая валюта здешнего народа — крупный и мелкий скот — нынешней зимой оказалась не в чести. Удачливые воины уже пригнали домой такие стада, что их с трудом могли прокормить родные пастбища, и теперь рассчитывали получить в уплату за товар золото или серебро. Или хотя бы самоцветы, которые тоже не нуждались в пище и воде, которые не портились от времени, которые можно легко перевозить с места на место или просто закопать в потайном месте.
Увы, с золотом и серебром в горных долинах было не густо — а вывезенная с булгарских складов рухлядь, день за днем слеживаясь на повозках, грозила просто сгнить, превратившись из богатства в бесполезный мусор.
— Инжектор не прочистишь, руки-ноги отрублю и на кол высажу… — простонала Роксалана, пальцы ее сжались в кулак, а по телу пробежала судорога. Похоже, не одному Олегу сегодня снились ностальгические сюжеты.
— Все хорошо, милая, не беспокойся, — погладил ее по волосам Середин. — В ближайшем тысячелетии инжекторы все равно никому не понадобятся.
— Вырежу всю семью до седьмого колена, — продолжила девушка, — сожгу дома и засею все солью, скормлю скот собакам, а собак — волкам…
Ведун отдернул руку и уже в который раз засомневался: а стоит ли возвращать ее обратно? Избалованная красотка из семьи владельца крупного нефтяного концерна и нескольких горнодобывающих предприятий помельче и раньше была отнюдь не подарок, а последние приключения окончательно превратили ее в кровожадного монстра с наружностью ангела и характером динамитной шашки. Раньше она всего лишь каталась на горных лыжах, лазила по горам, управляла вертолетом и прыгала на папины деньги с мостов, привязав к ногам толстую резинку. Теперь директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» при каждой возможности очертя голову кидалась в сечу, лезла в самую гущу сражений и упивалась победами, начисто забыв, как после первого вынужденного убийства почти полдня мучилась тошнотой. Еще немного — и она, подобно легендарным обрам, начнет резать жертвам головы и возить их у стремени. Совесть требовала от Середина, чтобы он вернул девушку родителям в целости и сохранности — она ведь не виновата, что вместе с ним попала в жернова войны между великим и бессмертным Аркаимом и не менее сильным и живучим Раджафом. Однако внутренний голос подсказывал, что, вернувшись на работу, за первый же промах любого своего сотрудника Роксалана отрубит голову, не спросив мнения профсоюза и не предоставив выходного пособия. Причем в самом прямом, а не переносном смысле.
— Опять тебе не дали «Вискаса», мой за-айчик? — нежно проворковала Роксалана.
Поскольку ремонтники инжекторов кошачий корм наверняка не потребляли, Олег сделал вывод, что в далеком будущем по его спутнице скучали не только родители. Это открытие немного заглушило внутренний голос ведуна и взбодрило совесть. Взбодрило настолько, что Середин поднялся, натянул штаны, опоясался и прошел мимо очага к пологу, мимоходом кивнув упавшим ниц молчаливым близняшкам.
Полог легко сдвинулся в сторону, по глазам с ослепительно-яркого неба ударило солнце. Ведун невольно зажмурился — а со всех сторон тут же приветственно взревели мужские голоса:
— Приносящий добычу! Сын ворона! Посланник! Посланник!
Олег заторопился, опасаясь, что к нему опять кинутся с просьбами, подарками и пожеланиями. Уже не раз с утра пораньше, вместо того чтобы спокойно сделать все то, что нормальные люди делают на рассвете — умыться, одеться, размять кости, — ему приходилось то разрешать споры, то вести утомительные долгие разговоры. Пару раз он даже попадал на пышные и ужасающе бесконечные пиры.
В это утро повезло: он спокойно спустился к ручью, ополоснул голову, растерся возле густых зарослей бузины чистым пушистым снегом, пригладил ладонями давно не мытые волосы — и только на обратном пути его перехватил смутно знакомый мальчишка с огромными, как у лягушонка, глазами, упал на колени, сдернув шапку и низко опустив голову:
— Здоровья твоим стадам, Приносящий добычу, — торопливо выпалил он. — Дозволь старейшинам нашим подношение тебе доставить.
— Каким старейшинам? — не понял ведун.
— Нашим, Приносящий добычу, рода куницы, — втянув голову в плечи, сообщил посыльный.
— Пусть приносят, — с легкостью согласился Середин. — Только не на рассвете. Где-нибудь пополудни.
И он пошел дальше, не придав никакого значения этой обыденной просьбе. Дары из разных родов ему приносили чуть ли не каждый день. А иногда — и несколько раз на дню. Все они заканчивались одинаково: просьбой принять десяток-два, а то и полусотню воинов в свою свиту. Как деликатно выражались кочевники — «дозволить проводить сына ворона домой».
Откуда брались добровольцы — Олег понимал отлично. Нескончаемый обоз с добычей, медленно ползущий от долины к долине, действовал на юных воинов, как веточка валерианы на бездомного кота. Для молодых кочевников толика подобного богатства обещала славу и почет, долгую безбедную жизнь, красивых жен и уважение соплеменников. Вот и тянулись они, словно околдованные дудочкой крысолова, вслед за разношерстным войском, надеясь на новые битвы в неведомых землях, на новые победы, а главное — на новую добычу. Середин устал убеждать их, что сражений и грабежей больше не будет — нукеры согласно кивали Приносящему добычу и все равно просились в свиту. Ведун напрасно напоминал им, что из первых сотен из Булгара вернулась всего половина — храбрецы отчего-то всегда пребывали в уверенности, что погибнет кто-то другой, а уж они непременно вернутся со славой и успехом.
В конце концов Олег устал спорить и, махнув рукой, стал сразу разрешать присоединиться к обозу всем желающим. Так по десятку-другому, по два-три нукера, тихо и незаметно первоначальные его полторы сотни за зиму разрослись почти до трех тысяч отборных бойцов — пусть неопытных и плохо вооруженных, но зато молодых, здоровых и горячо рвущихся в сечу.
— Иногда так хочется устроить небольшую войну, — тихо признался сам себе ведун.
Хотя, конечно же, это было сильным преувеличением. Олег не любил крови и насилия. Старый чародей учил его сражаться не с людьми, а с нежитью, с тварями магическими и бессмертными, злобными и ненасытными. Людей же Ворон учил исцелять, заговаривать и оберегать. Вот только известный шутник малыш Коло[80] раз за разом устраивал ведуну подвохи, вынуждая забывать про истинное предназначение и ввязываться в людские споры. И сражаться со смертными Середину последнее время приходилось куда чаще, чем с баюнами, рохлями или упырями.
— Здоровья посланнику! Богатства Приносящему добычу! — встрепенулись несколько нукеров, что правили возле холодного кострища истертые тяжелые мечи. — Да пребудет с тобой удача!
Они пожирали глазами предводителя самостийной армии, надеясь услышать в ответ что-нибудь обнадеживающее, но Олег только кивнул:
— Вам тоже удачи, — и, пройдя мимо, нырнул под полог своей юрты.
— Господин желает откушать? — тут же спросили невольницы, успевшие расстелить у северной стены белый полотняный прямоугольник.
— Не соглашайся, — зевнула под овчиной Роксалана. — У них опять только сметана с брынзой на первое и кумыс на второе. И сыр в качестве дополнения. Еще неделя такой жизни, и я начну мычать и жевать сено!
— Прости, госпожа. — Девочки, влажно поблескивая глазами, быстро-быстро сместились к выходу. — Но вчера вы были на пиру. И два дня тому тоже. Посему мяса никто не резал. А солонину еще до того успели…
— Кто успел? — подняла голову воительница. — Почему не знаю?!
— Это господин! — хором вскрикнули испуганные служанки, прижимаясь спиной к самому пологу. — Мы не трогали твоей снеди, госпожа!
— Хватит рычать, красотка. — Середин подошел к постели, скинул ремень с оружием, набросил поверх рубахи войлочный поддоспешник с вышивкой в виде волка на груди, снова опоясался. — Будто не знаешь, что в кочевьях только молоко всегда в избытке. Они же в этом не виноваты!
— Ага, вот ты как запел… Небось втроем солонину тишком жрали, пока я задремала, а мне теперь только опивки коровьи остались… — Девушка сладко потянулась и рывком села: — Чего это ты с малышками заигрывать начал? На маленьких потянуло?
— Иди ты… — лаконично отмахнулся Олег, давно привыкший не обращать внимания на заскоки избалованной спутницы. — Хочешь разнообразия — сходи рыбу полови. Кто мне хвастал, как возле Филиппин тайменя на двести кило вытащил?
— Ну ты сравнил! — аж задохнулась от возмущения Роксалана. — Там же океан, бестолочь! Океан! А здесь лужа лягушке по колено! Тут не то что тайменя, головастика не найдешь! И не тайменя, врун, а тунца!
— Тунец? В горной речке? — вскинул брови ведун. — У тебя по биологии в школе какая отметка была?
— Ах ты… — Девушка схватила подушку и ловко метнула ему в голову.
Олег поймал, невозмутимо отряхнул и протянул ближней служанке:
— Можно убирать.
— У нас же в синем сундуке крынка с медом есть! — вдруг вспомнила вторая невольница. — И урюк.
— Сама ты урюк! — потянулась за второй подушкой воительница. — Я что, больная, молоко с медом жрать?
— А если профилактически? — предложил Середин и поймал подушку. — Ладно, не голоси. Сейчас пойду, бяшу какую-нибудь зарежу. Вечером под казаном закоптим, если никто не помешает…
— Помешают, — наконец соизволила подняться в рост его спутница. — Всегда мешают… Скажи, а почему они шашлыков не едят? Только вареное мясо? Давай шашлычка забацаем?
— Может, и едят, — пожал плечами ведун. — Только не на пирах. В гостях, сама знаешь, каждому своя мясная часть полагается. Не могут же они и сыну старейшины, и простому воину одинаковые куски из одной шеи положить?
— Почему, Олежка? — хмыкнула Роксалана. — Мне уже обрыдло вместе с тобой бараньи головы облизывать! Я хочу окорок! Запеченный на вертеле! С перцем и кетчупом!
— Будешь много спорить, сердце и печенку в следующий раз получишь…
— Что-о?! — В этот раз она метнула не что-то постельное, а длинный тяжелый косарь. Нож просвистел в полушаге от Середина, с сухим стуком глубоко вошел в поперечную рейку юрты и мелко задрожал. Несмотря на демонстративное непонимание здешних обычаев, девушка отлично усвоила, что все потроха — это женская часть от разделанной туши. И на подобное унижение соглашаться не собиралась. — Гендерный шовинист!
— От феминистки слышу, — невозмутимо парировал ведун. — Ладно, прихорашивайся, завтракай, а я пойду, Чабыка встряхну. Не будет здесь уже никакой торговли. Снимать нужно лагерь да дальше двигаться. Хорошо бы завтра, на рассвете. А то с каждым переходом дорога все хуже.
— Топай-топай, — махнула рукой Роксалана. — Опять полдня о копытах и железе талдычить будете, как старые бабы на завалинке. Чего застыли, малышки? Забыли, чего делать положено? Ну-ка, гребешки взяли — и ко мне!
Причесываться самостоятельно спутница «сына ворона» ленилась уже второй месяц — как раз с того дня, как получила живой подарок.
Обширный лагерь встретил ведуна сотнями заискивающих взглядов. Все уже были оповещены, что Приносящий добычу пробудился, и теперь от души желали ему удачи, надеясь услышать в ответ известие о том, что они идут наконец-то в набег на чужие земли. Они, конечно, знали, что обоз застрял в самом центре родных земель, — но способности Олега найти и одолеть врага уже успели обрасти самыми невероятными легендами. Середин понимал: эти кочевники верили, что обнаружить и захватить богатый город сын ворона мог даже в диких горах. А потому нукеры искренне надеялись и ждали…
Пряча глаза, ведун быстро пересек раскинувшийся вокруг его юрты лагерь и остановился перед жилищем преданного Чабыка — воина пожилого и немало побитого жизнью, но крепкого, как дубовая свая: невысокого, плечистого, с серым обветренным лицом без признаков растительности. Одетый в шаровары и засаленный поддоспешник, он играл в баранью кость с закутанными в парчовые халаты старейшиной Бий-Султуном и его братом Фтахраном. Действо было незамысловатым: каждый из игроков «управлял» бараньим позвонком, который ударом камушка по краю следовало пробросить через ворота, образованные костяшками двух противников. Кто этого сделать не смог — тот и проиграл. Азартной сию немудреную игру делало единственное обязательное условие: игра шла на барана. Одного — не больше, но и не меньше.
Увидев Олега, кочевники привстали, приложив руку к груди, и Чабык сразу за всех поприветствовал:
— Доброго тебе дня, посланник.
— И вам того же желаю, — остановился Середин, наблюдая за игрой сверху вниз.
— Наши отары разрыли весь снег возле реки, посланник, — пожаловался кочевник, примеряясь окатанной галькой к краю своей «фишки», — и выгрызли всю траву. Лошадям скоро тоже будет нечего есть.
— Да, ты прав, — согласился Олег. — Пора двигаться дальше.
— Куда дальше? — вскинул голову Бий-Султун. — Дальше только мертвые скалы! Ни воды, ни травы.
И староста, обеими руками поджав живот чуть выше и приспустив ремень, вернулся к созерцанию игровой площадки.
— Выше по течению есть еще кочевье рода куницы, — поправил его Чабык и сильным ударом заставил бараний позвонок пролететь между костяшками соперников под острым углом. Теперь все три фишки стояли почти на прямой линии — но зато очередь на бросок перешла кому-то из братьев. — Земли у них небогатые. Не долины даже, а узкие ущелья. Но заглянуть можно. Хотя, конечно, продать хоть что-то не получится. Откуда у них здесь золото? Разве только колдуны лишнее выбросили.
— Колдуны? — заинтересовался Фтахран. — Это те, что оживляют мертвых и заставляют пожирать собственных детей? Я слышал, они живут за горами, у Запретной реки.
— Почему Запретной? — не понял Олег.
— Они превращают всех, кто к ним приходит, в рабов, посланник, — ответил вместо брата старосты Чабык. — Тех же, кто умирает, посылают грабить родные кочевья и убивать собственных детей. Посему уже не первый век наши племена никогда не ходят через горы на юг, не пропускают туда путников и… — Он запнулся, что-то вспоминая, потом махнул рукой: — Плохое там место, не для людей.
Ведун молча кивнул. Он не хотел хвастаться своим знакомством с братьями, правителями Каима, но с оценкой их нрава был согласен полностью: злобные колдуны-некроманты, которых лучше всего обходить далеко стороной.
— Из племени куницы вчера приходили двое охотников, посланник, — все тем же безразличным тоном продолжил кочевник. — Хотели вызнать, насколько ты зол на их кочевья. Они там на дальние стойбища собрались скрыться. Я уверил их в твоей милости. Пусть остаются на месте. Коли они причинили тебе обиду — прикажи, и мы вырежем всех, а женщин и детей продадим на обратном пути.
— Кому продадим?! — возмущенно повысил голос Бий-Султун. — Мы прошли все земли от края и до края! Чтобы что-то продать, нужно идти обратно к Бигорану и от него во владения карумов. Вот там продать добро еще можно.
— Так нас булгары мимо своей крепости и пропустят! — фыркнул Фтахран. — Особливо после того, как мы там по осени повеселились. Ты еще скажи, самим булгарам взятую у них добычу продать!
— У булгар золото есть, — печально кивнул староста. — Кабы знать, что вернуть взятое хоть за треть цены согласятся.
— Куница, куница… — покачал головой Олег. — Нет, не помню. Те, что нас гномам продали, уже наказаны… Не знаю, кто там еще труса празднует.
Спор братьев он пропустил мимо ушей. Будь они хоть трижды старостами, но к Булгару с ведуном ходили все-таки не они, а Чабык. Потому и советовался Олег только с ним и именно через него передавал приказы сбившимся к богатому обозу нукерам.
— Ныне они придут с дарами, — поднялся кочевник. — Бей, уважаемый, твой ход. И коли ты не промахнешься, клянусь зарезать для пира своего барана.
— Как можно, мой дорогой Чабык! — возмутился староста. — Нет-нет, ныне всех вас угощаю я! Идем, Фтахран, выберем самого жирного из отары.
Братья подобрали с земли кости. Бий-Султун, довольный тем, что сохранил лицо и не проиграл простому воину, опять поддернул наверх заметный животик, кивнул и зашагал к кустарнику за юртой.
— Завтра с утра двинемся, — сообщил Чабыку ведун. — Вели нукерам собирать лагерь. Ты знаешь удобные для стоянки места в землях куницы или стоит послать вперед разведку?
— Сегодня старейшины их рода придут с дарами, — напомнил воин. — Либо они сами отведут нам место, либо…
Чабык, не договаривая, щелкнул пальцами. Олег достаточно хорошо знал нынешние нравы, чтобы понять: если гости не договорятся добром, их просто истребят, а путники спокойно займут опустевшее кочевье. Заждавшиеся сражений нукеры с удовольствием разомнутся на бедолагах, изначально чувствующих некую вину перед Приносящим добычу. Был бы повод…
— Надеюсь, ты не откажешься отобедать со мной сегодня, посланник? — неожиданно поменял тему разговора воин. — Богатого пира не обещаю, но баранины хватит на всех.
На его губах появилась довольная улыбка. Он ехидно крякнул и поднял с земли последний позвонок.

Достархан Чабыка и правда оказался невелик и скромен: выложенные на улице ковры позволяли сесть перед чистым покрывалом всего восьми воинам. Кроме Олега, хозяин пригласил Бий-Атила и Бий-Юсута, что вместе с ним и ведуном ходили на булгар, Бий-Султуна, самолично зарезавшего и разделавшего барана, вместе с обоими братьями, Фтахраном и Улугеем. Здесь же, разумеется, была и Роксалана. Сидеть за одним столом с женщиной для кочевников было, разумеется, позором — но лихую воительницу никто, похоже, уже давно не воспринимал как даму. Больше того, в застольях она получала либо голову, как и Олег, либо подвздошную кость — кусок, положенный первому помощнику главы рода или отряда. Ну а ведун раз за разом вынужден был ковыряться в голове — которую никогда не считал таким уж великим лакомством.
Впрочем, котел еще бурлил, главное угощение не поспело, и гости пока баловались кумысом и скромной закуской: курагой, изюмом и обжаренным с солью и перцем зерном: пшеницей, ячменем, овсом. Последнее лакомство кочевников, несмотря на свою немудреность, нравилось Середину больше всего.
— Завтра снимаемся, посланник, — то ли спросил, то ли сообщил Бий-Атил. — Куда поведешь нас дальше, мудрый путник?
— В кочевье куницы, — кивнул Олег.
— Там нищие земли, посланник, — вклинился в разговор Бий-Султун. — Наши отары и стада оголят пастбища всего за пару дней. И что дальше?
— Ты не веришь Приносящему добычу, друг мой? — безо всякой угрозы спросил воин и зачерпнул из деревянного бочонка пиалу кумыса. Однако старейшина от его движения почему-то отпрянул и едва не опрокинулся на спину.
— Скользко… — недовольно буркнул толстяк и сдвинул назад рукоять меча. — Я хочу сказать, что мы можем повернуть обоз и отары к Бигорану. Если у нашего мудрого посланника окажется меньше скота, он сможет провести больше времени в кочевье куницы и затем легко нагнать нас верхом.
Середин вздохнул и тихо предположил:
— Коли вы знаете, что за народ живет у Запретной реки, стало быть, отсюда к тем местам есть тропы? Ведь когда-то люди из здешней долины ходили туда и по делу, и в набег.
— Ой-ей! — Бий-Султун опять опрокинулся, едва не сбив коленом пиалу на достархане. Встал, поднял ковер, что-то под ним поправил и долго усаживался снова, покачиваясь и поправляя то ноги, то выпирающий над поясом живот.
— Предки не велели нам ходить по ту сторону гор, — открыто высказал сомнения примолкших кочевников Фтахран. — Нехорошие истории сказывают про тамошние места.
— Я пойду с тобой хоть в пасть ифрита, посланник, — тут же упрямо вскинул подбородок Бий-Атил.
— И я не нарушу клятвы, — угрюмо заверил Чабык.
— Но есть ли туда дорога, уважаемый? — усомнился Бий-Юсут.
— Мы прошли, — с легкостью проболталась Роксалана, высыпая в рот целую горсть изюма.
— Ты пришел из Запретной реки? — Смуглое лицо Улугея посерело.
— Не из реки, — покачал головой Олег. — Просто с той стороны.
— И там… — Кочевник запнулся. — Там действительно есть живые мертвые?
— Больше нет, — лаконично ответил Середин, одновременно и подтверждая легенды местных жителей, и успокаивая их. О своей роли в чуде появления воскресших мертвецов и их гибели он предпочел скромно промолчать.
Староста и его братья переглянулись — они были людьми степенными и женатыми, лишних приключений явно не искали. Остальные гости вернулись к трапезе.
— Зачем нам туда, посланник? — озвучил свои сомнения Фтахран. — Путь через горы тяжел, люди по ту сторону неведомы…
— Там города, крепости, пашни. Люди зажиточны и многочисленны. Думаю, продать им остатки нашей добычи труда не составит.
Братья снова переглянулись, уже куда веселее. Одно дело — рубиться с живыми мертвецами, и совсем другое — набить мошну после удачного торгового дня.
— Я слышал, люди с Запретной реки не знают золота, — поднял взгляд на ведуна Чабык.
— Это так, — согласился Олег. — Но они знают самоцветы, мечи, ножи, чеканку, зеркала.
— Самоцветы всегда в цене, — обрадовался Бий-Султун. — Заезжие торговцы за них любой товар завсегда отдать готовы. Да и булгары, коли на торгу покажешь, враз ласковыми становятся. Ты путь помнишь, коим из-за гор к нам добрался? Повозки там пройдут?
— Разведать придется, — теперь уже не так уверенно ответил Середин. — Лошадей мы провели, но с повозками труднее будет.
— Коли верховые прошли, и возки как-нибудь проведем, — кивнул Чабык. — Где осыпалось — расчистим, где не расчистить — пронесем. Не впервой.
— Алмын! — повел носом староста. — Никак, горечью пахнуло? Пену, пену снимай! Спишь, что ли?
Мальчишка в длинном сером свитере грубой вязки, строгавший палочку за очагом, вскочил, засуетился вокруг котла. Шум послышался и возле реки, на краю стоянки. Кто-то громко засмеялся, другие кочевники стали что-то вразнобой выкрикивать. Гости тоже отвлеклись от достархана, прислушиваясь и пытаясь понять, что происходит.
Громко скрипнули колеса. Еще раз, уже ближе. Потом еще. Из-за юрты показался старый унылый коняга, натужно волочащий небольшую двухколесную арбу. На ней, привязанная за руки и за ноги к двум торчащим вертикально жердям, возвышалась фигура в замызганном черном чапане и волчьем малахае. Лицо жертвы было туго замотано веревкой от подбородка до бровей, тощие ноги обнажены до колен, выглядывающие из рукавов руки покрыты ссадинами и запекшейся кровью. За возком собрались с полсотни скучающих без дела нукеров. Некоторые просто любопытствовали странному зрелищу, а кое-кто уже кидал в выставленную на осмеяние жертву камни и комья грязи. Удачные попадания — в голову, колено или локоть — вызывали у зрителей восторг и взрывы смеха: жертва от боли забавно дергалась и приплясывала. Хотя лично Олег ничего смешного во всем этом не замечал.
— Здоровья твоим стадам и многих детей, уважаемый, — отделился от толпы толстощекий, но бедно одетый кочевник в сером стеганом халате и овчинной шапке, в простых сыромятных сапогах. Он остановился за очагом, низко поклонился, скинул заплечный мешок и распутал узел. — Наш род сам покарал твоего обидчика, досточтимый посланник. Не держи зла на наше кочевье. Ты знаешь, мы все хотели отпустить тебя и пророчицу. Лишь один из охотников пошел против общей воли…
«Пророчица!» Всего секунду ведун колебался, вспоминая, кто и где наградил Роксалану таким прозвищем, и тут же понял, кто перед ним стоит, что за земли занимает кочевье куницы и какую вину они за собой ощущают. Он даже догадывался, какой подарок доставил ему старейшина с гордым именем Джайло-Манап.
— Вот твой обидчик, посланник. — Мимо костра прокатилась по земле и остановилась на самом краю ковра голова с взлохмаченными волосами и выпученными глазами.
— Миргень-Шагар, — скривился в грустной усмешке ведун. — Значит, я его все-таки не убил…
— Рана была глубокой, но жилы не задеты, уважаемый. Он выжил.
— Забавно… Неуязвимую болотную нежить обломком кости убить легко, а люди выживают.
— Только он хотел твоей смерти и твоих мук, посланник. Род был против и требовал твоего освобождения. Ты ведь помнишь об этом, правда? — с надеждой спросил кочевник.
— Помню… — согласился Олег.
Помнил он, естественно, совсем другое — но зла к несчастному Миргень-Шагару не испытывал. У охотника разорили ловушки, украли добычу — ничего странного, что тому захотелось отомстить. Середин сквитался с ним за свои мучения точным ударом в горло и иной мести не искал. Коли выжил — такова воля богов, оценивших грехи бедолаги на своих весах справедливости. Значит, искупил вину малой платой.
Но обратно голову Миргень-Шагару все равно уже не приклеишь.
— А это кто? — кивнул Середин на повозку.
— Урга… — ответил староста. — Мы привезли ее на твой суд и суд пророчицы.
Джайло-Манап безусловно лгал. Кочевники просто побоялись убивать шаманку, опасаясь гнева духов, и предоставили эту возможность опасным гостям. Коли Олег с Роксаланой ее зарежут — на них и грех, и месть тоже на них обрушится.
— Урга?! — вскинулась девушка. — Урга! Что ты с ней сделал?!
Она вскочила, рванула из ножен меч. Кочевник отпрянул, сунул руку под халат и выхватил кистень на короткой рукояти. Гости Чабыка тоже поднялись, обнажая клинки. Сидеть остался только ведун. Зрелище отрубленной головы как-то лишило его желания заступаться за старосту. А в том, что сумасшедшая девица с мечом, выкованным из плоти заколдованного железного стража гномьих подземелий, легко порубит Джайло-Манапа в капусту, он ничуть не сомневался.
Однако Роксалана кинулась не на просителя — она подбежала к арбе, быстрыми точными движениями рассекла путы шаманки, подхватила рухнувшее тело, провела клинком сверху вниз, откинула куски веревки, погладила ладонью бледные щеки, коснулась кончиками пальцев свежей раны на лбу, зарычала подобно увидевшей овчарку тигрице и рывком повернулась к толпе. Кочевники рассеялись в считанные секунды.
— Я вас… Узнаю, кто… — скрипнула она зубами, приподняла Ургу на руки и тут же положила обратно. Спутница ведуна была альпинисткой, вертолетчиком, слаломистом, парашютистом и даже амазонкой — но только не грузчиком. Феминизм феминизмом, а против природы не попрешь. К счастью, девушка быстро догадалась взять под уздцы полудохлую животину, явно обреченную родом куницы на смерть вместе с шаманкой в общем костре, и повела к юрте ведуна.
— Ты пришел к нам с оружием? — зловеще поинтересовался Чабык.
— Это всего лишь плеть, — не моргнув глазом соврал Джайло-Манап и побыстрее спрятал кистень обратно.
— Ты пришел к нам с оружием, — повторил воин уже утвердительно.
Бий-Атил и Бий-Юсут, благо все равно уже стояли, осторожно двинулись к гостю по разные стороны очага.
— Твой род обитает южнее всех остальных кочевий, Джайло-Манап, — подал голос Олег. — Думаю, вы должны знать дорогу через горы к Запретной реке. Не может быть, чтобы никто не пробирался в столь близкие земли. Может, это и рискованно, но наверняка выгодно. Ты сможешь провести через горы обоз?
— Смогу, — торопливо сообщил староста и только потом уточнил: — Дорога через горы есть, но давно заброшена. Ходить к Запретной реке опасно. Ежели про это прознают колдуны тамошние, то Медного Стража по следу отправят либо мертвых, коли погибнет кто в стычке с порубежниками.
Воины остановились, вопросительно оглянувшись на Середина.
— Нам нужен проводник, — признал ведун. — Известная мне тропинка не очень удобна для большого обоза.
— Посланник предков не держит зла на ваш род, Джайло-Манап, — сделал вывод Чабык. — Ступай в свое кочевье и успокой соплеменников. Приготовьте нам место для стоянки, мы придем завтра.
— Пошли нукеров вперед по дороге, — добавил Олег. — Пусть проверят, насколько она проходима, и узнают, что нужно, чтобы не застрять среди скал.
— Наше кочевье будет радо принять столь уважаемого гостя, посланник, — склонил голову староста. — Мы заколем в честь тебя родового черного быка, ты станешь нашим хархоном.
Кто такие хархоны и чем так важен родовой бык, ведун не знал. Но, судя по смыслу, это было что-то почетное и безопасное, а потому Середин не стал возражать. За время годичного путешествия по реке Белой он успел поменять столько имен и титулов, что одним больше, одним меньше — роли уже не играло.

Сакмара

Аркаим — археологический комплекс, включающий укрепленное поселение и прилегающие хозяйственные площадки, могильник, ряд неукрепленных селищ. Общая площадь 20 000 м2… Особенно впечатляют металлургические «цеха» Синташты. Город-крепость перестраивался и разрастался, были перенесены стены и ров. Внутренний же заваливался почти исключительно отходами металлургического производства. Около полутора веков процветала в Южноуралье Страна городов. Потом синташтинцы ушли. Их место пусто не осталось, его заняли, судя по всему, родственные племена. Но ничего подобного здесь уже никогда не было.
Материалы археологической экспедиции Челябинского университета под руководством Г. Б. Здановича

Известный Джайло-Манапу путь через горы оказался именно дорогой — широкой, удобной, без резких поворотов, подъемов и спусков. Кое-где, правда, ее присыпало оползнями, места повлажнее обросли леском — но для многих сотен нукеров это не стало препятствием. Камни в считанные минуты отбрасывались с дороги, деревья вырубались под корень, и обоз продолжал свое движение. Главное, там не встретилось скал и расселин — преодолеть иные неприятности было не сложно.
Когда воины откатили в сторону первую поваленную сосну, Олег из любопытства пересчитал годовые кольца. Получилось сто тридцать три. Значит, дорогу забросили где-то полтора века назад. Точнее не определишь: сосны ведь на накатанном тракте в первый же год не поднимутся. И неизвестно, самое ли старое это дерево из выросших — или так, середнячок.
За один день через горы обоз все-таки не перебрался. Шли они полных три дня, лишь в сумерках последнего попали в устланное серым, полустаявшим снегом ущелье, что тянулось уже не на север, к далекой Каме, а на юг — к Уралу. Но все же не три недели, как в прошлый раз. Отары тут же разбрелись: оголодавшие среди скал овцы разгребали снег и жадно поедали жухлую прошлогоднюю траву, благо здесь ее было в избытке. Лошадям тоже требовалось набить брюхо, так что кочевники простояли в столь хорошем месте два дня и затем двинулись вниз по сторонам от узенького, весело журчащего ручейка.
Отары ползли еле-еле, немногим быстрее улитки. Вечно голодные, бараны разрывали снег, выгрызали на открывшемся месте траву и только после этого делали несколько шагов, чтобы снова начать рыть. Разумеется, при желании их можно было погнать вперед — но тогда скотина останется голодной, ослабнет, начнет болеть и дохнуть. Зимой стада и так порой в два-три раза редеют, коли снега слишком много. А если еще и гонять, мешая дорыться до еды, то можно и всю животину угробить.
Лошадям тоже требовалась еда — но зато за пару часов они могли промчаться от пастбища к пастбищу верст двадцать. А потому Олег, взяв с собой Чабыка и полусотню нукеров из рода ворона, поскакал вперед, чтобы уже через день спуститься к недавно освободившейся ото льда Сакмаре.
— Вот проклятие! — спешился ведун на пятнистом от полустаявшего снега пляже, сбил ногой с выпирающего камня юбочку припая. — Не везет, так не везет.
— Чем ты недоволен, посланник предков? — не понял Чабык. — Вот Запретная река, к которой ты так стремился. Мы дошли до нее, не потеряв ни одной телеги, ни одного коня и ни единого барана. Грех обижаться на богов после такой милости.
— Я не знаю, с какой стороны мы от городов Каима, дружище. — Олег присел, зачерпнул горсть воды, отер лицо. — По льду мы легко прошли бы вверх и вниз, нашли знакомые места. Сам знаешь, замерзшая река — лучшая дорога, ровная и прочная. Сейчас же я не представляю, куда повернуть, долго ли идти, и где брод — тоже непонятно. Этот берег скалистый, тот пологий. Если идти по суше, лучше бы переправиться на ту сторону.
— Мы пришли по торному пути, посланник, — после некоторого размышления напомнил кочевник. — Он не может оборваться в диком месте. Либо брод прямо здесь, либо дорога повернула. Нужно лишь найти куда.
— Полтора века прошло, Чабык, — вздохнул Олег. — Заросло все, как и не было. Поди угадай, где поворот? То ли здесь, то ли три версты назад, то ли его и не было. Да и брод за столько лет размыть могло. Тут дно — песок. Сам знаешь, как он текуч и капризен. Лезть наугад неохота, не май месяц на улице. Замерзнем.
Чабык опять задумался, спустя пару минут предложил:
— Я велю юному нукеру залезть на дерево. Ежели есть округ жилье, так дымы от очагов быть должны. Или хочешь — пошлем в реку воинов дно проверить. Коли бараньим жиром обмазаться, а опосля у костра согреться и мяса от души покушать, так от холодной воды не будет особого вреда.
— Дыма среди гор можно не углядеть. Особенно когда дрова сухие, а огонь далеко… — задумчиво пробормотал ведун. — Но мысль интересная… Только кровь живая нужна, у тебя найдется?
— Возьми мою, посланник! — с готовностью предложил воин.
— Такая жертва ни к чему, — отказался Олег. — Сойдет и баранья. Твои нукеры «сухой паек» с собой захватили? Тогда разводите костер. Пока — один. Скотину без меня не резать! Пусть сперва зола немного нагорит.
— Как скажешь, посланник, — склонил голову кочевник и обернулся к сбившимся у воды воинам: — Привал! Расседлывайте лошадей, готовьте хворост.
Середин отдал ему повод своего коня, направился к скалам, нависающим над водой у края ущелья, и принялся раскидывать ногой снег, заглядывая между камнями. Вскоре он нашел то, что хотел — чуть маслянистую, плотную глинистую проплешину, словно встопорщенными перьями покрытую серым лишайником. Не желая приносить вреда больше, чем требуется, ведун косарем подрезал верхний слой, быстрым движением вырезал глиняный конус, после чего опустил мшистую пластинку обратно.
Пока кочевники разводили огонь, Олег хорошенько размял глину, время от времени макая ее в воду, после чего бросил возле берега сложенную широкими петлями веревку, омыл в реке лицо, простер перед собой ладони:
— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким, — забормотал он заклинание, что должно было установить его связь с одной из четырех стихий, — под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Забери, вода, глаз черный, уведи в путь долгий, по воде текучей, по руслу извилистому, по борам, косогорам, по лесам и ямам. Стань, вода, омутом глубоким, протокой широкой. Стань, вода, тропой путеводной, что человек не заметит, воробей перепрыгнет, крот подроет, а Ний темный по тебе пойдет. Не на миг, не на час, а пока из начала до избытка не пройдет…
Ведун рывком выдернул веревку из воды, сделал несколько размашистых шагов и метнул ее на ближний костер — так, чтобы тяжелые влажные петли широким кругом оградили очаг от окружающего снега. Нукеры Чабыка предпочли отступить подальше — Середин, не обращая на них внимания, лезвием косаря раскидал угли, кинул в горячий пепел и золу шматок глины, принялся катать его в получившейся грязи, взглядом выискивая хромого воина:
— Чабык! Барана давай! Только на веревку не наступи, Ния пропустишь!
— Кого? — Кочевник за густую шерсть поднял с кошмы одного из взятых для ужина баранов, широко шагнул через препятствие.
— Это хозяин мертвого мира, — не таясь, объяснил ведун. — Я веревку заговорил, чтобы по кругу его пускала, пока не высохнет. Пока он жизнь баранью не заберет, мы ею пользоваться сможем.
— Как?
— Увидишь… — Середин слепил из глины грубую чашу, подставил: — В нее кровь пускай.
— Не вместится! — предупредил воин.
— Душа летучая, кровь текучая, плоть могучая, — уже бормотал заговор ведун. — Ни плоти души не удержать, ни крови, ни белу свету. Лети, душа, на волю, ищи, душа, свободу. В плоти тебе не усидеть, в свете тебе не сгореть, с кровью тебе вытечь…
Он кивнул кочевнику, и Чабык, правильно поняв знак, сильно и быстро провел ножом по горлу барана, вскрывая артерию. Кровь, пульсируя, хлынула в чашу. Олег дождался, пока напор ослаб, и стал торопливо разминать глину.
Ему припомнилось, как когда-то очень давно, больше десяти веков тому вперед, Ворон вывозил их в лес. Они бегали весь день в поисках сброшенных змеиных шкур и Иванова корня, собирали с ветвей шерсть, пытаясь угадать, кому она принадлежит. Ведь каждый зверь свой норов в будущем зелье оставляет: крот — злобу, рысь — терпение, волк — выносливость, лось — силу… У каждого зверя своя, особая жизненная сила. И в каждой частице она, словно маленький ген, таится.
Тогда они находились так, что к вечеру еле ноги переставляли, а уж оголодали — что заточенные в склепе упыри. Ворон же, выведя их к какой-то деревеньке, велел готовить ужин, привел барашка, а сам о ночлеге пошел уговариваться.
Когда он вернулся через два часа, на лугу возле узкого тихого ручейка горел костер, мучались голодом одиннадцать начинающих колдунов и пасся один барашек примерно десяти кило живого веса… Людям, привыкшим покупать в магазине мясо и тушенку в консервах да заказывать в кафешке шашлыки, легко рассуждать о жестокости дикарей и брезгливо воротить нос от пахнущих парной кровью рук…
— Ты делаешь глиняного человека? — с жадностью наблюдал за работой ведуна кочевник.
— Барана. Кровь барана, жизнь барана и тушка тоже должна быть его… — отогнув наверх коричневую голову, ответил Олег и поставил фигурку на землю. Барана она напоминала ничуть не больше, нежели свой прототип — скульптуры Церетели, но зато у ведуна в запасе имелись кое-какие действенные средства. Олег зачерпнул из кострища немного золы и стряхнул на спину глиняной фигурке: — Не жить волку без волчицы, голубю без голубицы, лису без лисицы. Так и тебе, зверю из горячей золы, холодной глины и живой крови, одному не жить. Иди, зверь, ищи, зверь. Ищи племя свое, ищи долю свою. Ищи глину холодную, кровь парную, золу горячую…
Олег вскинул ладони и быстро отступил назад, чуть не врезавшись в Чабыка.
— Что теперь? — шепотом спросил воин.
— Глины везде хватает, — так же тихо ответил Середин. — Кровь тоже льется нередко… Но вот горячая зола или пепел бывают только в человеческом очаге. Если голем почует неподалеку огонь, аккурат к ближнему жилью нас и выведет.
— А далеко ли он способен его заметить?
— Самый ближний… — неуверенно вспомнил уроки Ворона Олег и вдруг подумал, что магия способна указать фигурке и на костер по другую сторону планеты. Для высшего знания ограничений по расстоянию нет.
Вокруг стало горячо от дыхания: воины, слышавшие разговор, сгрудились почти к самой веревке, наблюдая за простенькой, наскоро сделанной игрушкой. Они, в отличие от христиан, не боялись колдовства. Для приуральских язычников духи, боги, лешие, русалки и колдуны не были чем-то сверхъестественным. Эти люди каждый день оставляли свои подношения берегиням или духам, считали их своими соседями, каждый день встречались с шаманами и ведьмами и ничего особенного в этом не видели. Ну чародеи и чародеи — что такого? Кочевников беспокоило лишь то, дружелюбен кудесник или враждебен. Олег для них уже давно стал своим, и магия ведуна никого из рода ворона не тревожила, вызывая лишь любопытство.
Прошло несколько томительных минут — глиняное подобие барана не подавало никаких знаков.
— Ничего, — первыми разочаровались молодые воины.
— Не получилось, — хмыкнули те, что стояли подальше.
— Посланник ничего не смог, — услышали самые дальние из кочевников.
— Ну как? — наконец поинтересовался и преданный Чабык.
Середин тихо зашипел, пытаясь понять свою ошибку.
Кровь… Жизнь… Заговор Ния через воду, фигурка…
В фигурке чего-то не хватало. Чего-то малого — но все же мешающего принять ее за живое существо.
— Да! — внезапно сообразил ведун, подобрал пару махоньких угольков и быстро ткнул их по сторонам головы. — Глаза…
Он не успел заметить, как произошло изменение: он хотел лишь отереть пальцы, а когда через миг глянул на «барашка» — глиняный малыш уже мчался к реке.
— Не трогать! — крикнул он кочевникам, ринувшимся следом, опоясался, ткнул пальцем в Чабыка… Но приказ, уже готовый сорваться с языка, неожиданно выветрился из памяти, и Середин просто кинулся догонять маленького голема.
Фигурка оставила на снегу тонкий бисер следов, замерла у берега, но тут же свернула влево, метнулась вверх по течению. Движения глиняных ножек сливались в размазанные дуги, туловище мчалось со скоростью стрелы, не пугаясь ни скал, ни расселин, ни камней. Не прошло и двух минут, как колдовское порождение скрылось из глаз, и только длинный извилистый хвост оставшихся на снегу следов подсказывал, куда за «барашком» бежать. Преследовать малыша оказалось непросто: покрытые снегом и ледяной коркой валуны, небрежно сваленные матушкой-природой вдоль берега, не позволяли уверенно встать на ноги, вынуждали медленно перебираться с места на место, цепляясь за корни деревьев и ветки кустарника. Там, где големчик шустро проскакивал по тонкому насту — нукеры соскальзывали по откосу вниз, рискуя переломать конечности в расселинах или свалиться в воду.
— Ступайте обратно, бестолковые! — наконец не выдержал Чабык. — Разбивайте лагерь, готовьте еду.
Старый кочевник сразу догадался не ломиться через каменистые россыпи по прямой, по хорошо различимому следу, а обходить препятствия стороной, где проще, а потом выискивать тонкую прямую строчку на насте по другую сторону. Теперь он встречал своих нукеров за очередным взгорком и нетерпеливо хлестал себя плетью по колену:
— Шею зазря свернете — что матерям вашим скажу? Что дураков воспитали?
Ведун, оказавшийся среди тех, кто ломился через скалы, благоразумно промолчал, но к месту привала не вернулся. Вместе с воином они двинулись дальше, петляя меж скал и каменных нагромождений, и лишь часа через два пути нашли знакомый след по другую сторону густого черного ельника.
Голем нашелся за первым же деревом. Только теперь он был не барашком, пусть и уродливым, а всего лишь грязным, плохо пахнущим земляным комком. Чабык присел рядом, склонил голову набок:
— Он умер?
— Веревка высохла, — пожал плечами ведун. — Ний вошел в круг и забрал жизнь барана в свое царство. Теперь он пасется среди бескрайних пастбищ, среди неисчислимых стад, на которые охотятся наши усопшие предки.
— Смеркается, — выпрямился кочевник. — Сегодня повторить обряд мы не успеем. Придется завтра.
— Уже не нужно, — усмехнулся Олег. — Теперь мы и так знаем, куда идти в поисках жилья. Но ты прав, отложим это до утра.
Утром стало ясно, что голем не довел их до цели всего несколько шагов: едва идущие по старым следам нукеры обогнули скалу, от которой накануне вернулись к стоянке, как ведун сразу узнал знакомые горы: ущелье Аркаима, в котором обитали подданные свергнутого правителя здешних земель. Наезженная дорога тянулась между влажными кустами, одинокий возок, груженный всего лишь парой деревянных вил, медленно катился в сторону реки, влекомый понурой гнедой лошадкой. Столь же понурый возничий дремал на облучке.
Олег вскинул сжатую в кулак руку и жестом, понятным во всех краях мира, прижал палец к губам. Выждав, пока телега ускрипит на сотню шагов, он бесшумно скользнул вдоль тракта влево, стараясь держаться в слабой тени голых промерзлых акаций и за стволами деревьев.
Но вскоре стало ясно, что ведун старался зря. Могучие ворота неприступной горной твердыни оказались распахнуты настежь. Ни на входе, ни на стене не маячило ни единого дозорного, из бойниц не следили за путниками внимательные глаза лучников, не выглядывали над зубцами кончики копий, в любой миг готовых попасть в руки стражи. Четыре десятка чужаков в полном вооружении вошли в крепость, настороженно оглядываясь, не снимая ладоней с рукоятей мечей — и их никто даже не окликнул!
— Чабык! — Ведун указал воину в глубину долины: — Там деревня. Будь осторожен… Но постарайтесь зря никого не обижать. Я не хочу лишней крови. Мы пришли с миром. Продать свой товар и получить в обмен другой.
— Как скажешь, посланник. А ты?
— Я возьму половину людей. Там, наверху, тоже есть на что посмотреть… — кивнул Олег вправо, на мертвые скалы.
Чабык, естественно, ничего увидеть не мог, но законы ратных людей ставят приказы выше здравого смысла, и он ответил:
— Да, посланник.
— За мной! — махнул рукой ведун и, уверенный, что за ним идет необходимая поддержка, решительно направился ко входу на карниз.
Путь к дворцу Аркаима, вверх по узкой каменной тропе, занял почти четыре часа. Вознесенная чуть ли не на километровую высоту, обитель бессмертного колдуна выглядела нетронутой, в целости и сохранности. В цитадели не хватало только ворот…
Прислушиваясь, ведун прокрался в расселину — но здесь не было ничего, кроме эха его собственных шагов.
— Осмотрите дом, — приказал нукерам Олег. — Никого не убивать! И не грабить! Если, конечно, никто сам не затеет схватку…
Ученика Ворона больше всего интересовало святилище Итшахра, что было спрятано в глубине высокогорного ущелья, а также покои колдуна — отделанные драгоценными камнями и слоновой костью, таящие в себе секреты магии древнейшего из народов, однажды бросившего вызов самим богам.
Увы, дворец исчез. Исчез бесследно, вместе с садом перед ним и освежающими фонтанами, вместе с истуканом бога мертвых, вместе с сокровищами и колдовскими зельями. Он не был засыпан — ведун отлично помнил скалы справа и слева и мог поклясться, что они сохранились в целостности. Он не был разрушен — утоптанная каменная крошка не носила никаких следов столь масштабных работ. Он не был унесен…
— Или был? — Ведун задумчиво прошелся до дальнего конца расселины, сужающейся в изломанную щель, что походила на молнию, предупреждающую об опасном напряжении. Он развернулся, произнес наговор на снятие морока, на отведение глаза, на оберег невидимости — все было бесполезно. Аркаим на совесть позаботился о покинутом жилище, сделав его недоступным ни для мага, ни для простого смертного. Дворец находился где-то здесь, целый и невредимый, полный сокровищ. Прятать брошенное, ненужное жилье колдун бы не стал. Зачем? Развалины и есть развалины: ходите, смотрите — плевать. Что было — то прошло. Раз спрятал — значит, было что прятать.
— Близок локоть, да не укусишь, — вздохнул ведун. Он надеялся поживиться хоть чем-нибудь, унести какой-нибудь сувенир в память о давнишнем приключении. «Видно, не судьба. Интересно, что он прятал? Ведь самое ценное он наверняка вывез, еще когда я ему власть вернул. Трон, казну, оружие, кристаллы… Что тут могло остаться? Всякие безделушки, отделка… Святилище…»
Мысль показалась Олегу разумной: святилище Итшахра! Для мага, ищущего силу бога мертвых, безопасность истукана была важнее всего. И как раз каменного идола с места на место особо не поносишь. Пришлось прибегнуть к другим способам.
— Нужно проверить, не исчезло ли святилище на том берегу, — пробормотал Середин и резко развернулся: делать тут было уже нечего.
Кочевникам повезло больше: пробежавшиеся по зданию воины нашли пару ножей, потертую медную лампу, несколько керамических светильников, вырезанную из оникса фигурку обнаженной женщины, пустой сундук, несколько потертых шкатулок и туесков, обтянутый кожей круглый щит с выжженными по поверхности непонятными символами, добрый десяток ратовищ для копий, несколько сломанных клинков. Для затерянных среди горных долин племен железо само по себе представляло слишком большую ценность, чтобы выбрасывать порченое оружие.
— Вот это лучше тут оставить, — посоветовал ведун, указывая на щит. — Это могут быть защитные руны для владельца, а может оказаться проклятие для чужака.
Нукер, услышав такие слова, мигом метнул добычу в сторону. Вспорхнув с легкостью игрушечной летающей тарелки, щит умчался далеко над заснеженными скальными пиками, завис где-то в удалении и заскользил обратно. Кочевники дружно охнули — но выпуклый диск неожиданно отклонился в сторону и, врезавшись в гору, превратился в ледяное облако.
— Вот и хорошо, — подвел итог Середин. — Пошли в деревню.
Спуск от колдовского логова занял заметно меньше времени, нежели подъем — однако солнце все равно уже клонилось к закату.
Чабык нашелся в обширном поселке из трех десятков полосатых домов, сложенных из слоистого серо-черного базальта. Он восседал на камне, покрытом мхом и застарелыми рунами, возле столь же старого и замшелого колодца, не имеющего ворота и с частично прохудившейся крышей из дранки. Перед кочевником лежала кошма, на которой возвышалась горка из глиняной и деревянной посуды, нескольких бочонков и одного зеркала, сделанного из оправленного деревянной рамой осколка. Видимо, кому-то из местных удалось разжиться сломанным колдовским артефактом.
— Я же просил никого не трогать… — устало вздохнул ведун. — Мы пришли с миром.
— А нет никого, — развел руками кочевник. — Убегли. Во-он там в крайнем доме две старухи сидят, и вот в этом дед старый. Слепой совсем, и руки трясутся. Нукеры сказывают, двух девок видели, малыша совсем малого да еще пару человек издалека. Ловить не стали, ты не велел. Так они спрятались куда-то, не видно. Чего же добра не взять, коли бесхозное?
— Берите, если таскать не лень, — не стал спорить Олег. Для него, выходца из богатой Новгородской Руси, было ясно, что каимцы бросили в домах только то, что и потерять не жалко. Кроме, разве что, зеркала. Однако не столь зажиточным, хозяйственным кочевникам и деревянная миска была в радость. — Еда какая-нибудь нашлась?
— Солонины бочонок да зерна немного.
— Отлично. Тогда ночевать здесь останемся. Нам торопиться некуда.
— Это разумно, посланник, — степенно кивнул в ответ Чабык.
Оставив его возле скромной добычи, Середин отправился осматривать селение и очень скоро понял, что оно умирает. В трех из пяти домов печи были холодные, в топках висела паутина. На полках, на столах, на полу лежал толстый слой серой пыли, кое-где обнаружились следы птичьего и мышиного пребывания — причем тоже застарелые. А значит, тут никто не жил как минимум с прошлого лета.
— Положим, часть моей вины в этом есть, — вслух признался себе Олег. — Это я отсюда мужчин на битву с Раджафом увел. Но ведь не все же они погибли! Да и семьи должны были остаться, дети, родители. Странно.
Он свернул к крайнему дому, остановился перед закутанными в платки бабками с желтыми морщинистыми лицами, поклонился:
— Добрый вечер, уважаемые! Вы не голодны? Может, воды принести? Как здоровье?
Женщины не отреагировали — как и не слышали ничего. Продолжали сидеть бок о бок, глядя прямо перед собой, не моргая и вроде даже не дыша. Ведун подумал было сделать наговор на добродушие, но потом махнул рукой. Коли старухи и сами уйти не догадались и родичи о них беспокоиться не стали — значит толку никакого не будет. Расспросить, отчего владения Аркаима в такое запустение пришли, не получится. Для доброго разговора человек с ясным умом требуется.
— Ну и ладно, — отвернулся Середин. — Земля Каимовская велика, найдутся и другие обитатели.
Ночь прошла без приключений. Разместившись в двух соседних домах, кочевники от души протопили печи, сварили в двух ведрах найденную по домам еду: и солонину, и ячмень, и пшеницу — все вперемешку, от души наелись и легли спать, выставив пару дозорных. Деревенские жители не попытались ни напасть на спящих врагов, ни хотя бы взглянуть, кто к ним наведался. С рассветом же воины ушли сами, распределив поровну найденную добычу.
— Брод здесь, — указал Олег на просвечивающую вдалеке сквозь голый зимний лес реку. — Дорога прямо к нему выходит. Вот только не знаю, что проще: обоз сюда через каменные россыпи провести или там, у стоянки, мост построить?
— Строить мост через столь полноводную реку — дело нелегкое, — назидательно изрек кочевник.
— Брось, Чабык, — легкомысленно отмахнулся Середин. — Несколько плотов в два наката свяжем, веревкой на месте удержим. Ледоход уже прошел, до половодья вернуться успеете. А там пусть уносит, не жалко. Не так часто вам в Каим ходить приходится.
— Коли брод есть здесь, может и там найтись, — рассудительно ответил воин. — Поискать сперва надобно. Коли не удастся, тогда и о мосте думать станем.
— И это верно, — согласился ведун.
Чабык был, безусловно, прав — вот только лезть в ледяную воду Олегу совсем не улыбалось. И самому лезть, и других на такое испытание посылать. Просто смотреть со стороны на чужие мучения совесть ему не позволяла. Требуешь самоотверженности — не забудь показать пример. Но уже через два часа он понял, что искать брод все-таки придется: на месте их привала вместо одинокого костра, согревающего десяток сторожащих лошадей нукеров, раскинулось несчитанное число юрт, обустроились очаги и коновязи. Сюда, к берегу Сакмары, неожиданно быстро успел добраться обоз. А обоз — это уже тысячи, а не десятки людей, многие тысячи лошадей, огромные отары.
Скромных возможностей ущелья едва ли хватит, чтобы прокормить огромные стада дольше двух-трех дней. Потом, кровь из носа, но его армии нужно двигаться дальше. Или она останется без скакунов, возков и белорунных живых консервов.
— Чабык! — окликнул своего верного помощника ведун. — Вели развести два костра на берегу, посередине между излучинами. Начнем искать оттуда.
Свою юрту он обнаружил без особого труда: нукеры рода ворона поставили ее, как всегда, в центре лагеря и сложили по сторонам от входа два очага — они верили, что таким образом хранят Приносящего добычу от опасностей. Ведь огонь очищает незнакомого гостя, входящего в дом, от прилепившихся демонов, болезней и злых мыслей. Проверить гипотезу не удалось ни разу: за последние месяцы ни один незнакомец в юрту ведуна не вошел. На ходу расстегивая пояс, Олег откинул полог, шагнул в полумрак походного дома и… И замер, остолбенев от невиданного зрелища.
— А я маленькая га-адость, а я маленькая гнусь, я поганками нае-елась и на пакости стремлюсь! — жизнерадостно пела обнаженная снизу Роксалана, приплясывая вокруг слабо горящего в центре костерка и старательно извиваясь.
Следом за ней, ухватив девицу за пояс, подпрыгивала в стиле «летка-енька» страшная как смерть, патлатая шаманка. В этот раз она оказалась без малахая, а потому были хорошо видны ее впалые коричневые морщинистые щеки, черные круги под глазами, приклеенные на лоб желтые кариозные клыки и тощая цыплячья шея. Прочее тело скрывалось под бесформенным чапаном, из-под подола которого то и дело выглядывали грязные обмотки.
Сзади не отставали обе малышки-невольницы. На плечах у обеих лежали овчины, в руках первой был посох, которым она стучала по полу, вторая ритмично била в бубен. Точнее — бубном. Себе по голове.
— Что здесь… — растерянно сглотнул ведун. — …происходит?
— Алеська, — перестав петь и прыгать, счастливо осклабилась воительница. — Вернулся мой дорогой-хороший-желанный…
Она одернула поддоспешник, подбежала и повисла у Олега на шее, орошая его лицо слезами. Ведун еле успел опустить полог, пока его спутницу еще кто-нибудь не увидел в таком виде.
— О великая Уманмее! — на тонкой ноте пропела шаманка, вскинув руки к дымовому отверстию. — Ты дала достойного слугу своей прорицательнице! Да пребудет с нами твоя милость и с тобою твоя мудрость!
Борд и Сноу остановились, однако продолжали в том же ритме стучать посохом и бить в бубен.
— Олежка, что я знаю!!! — Глаза Роксаланы вспыхнули дьявольским огнем, пальцы вцепились в ворот. — Я ведь пророчица! Ты колдун, а я пророчица! Мы созданы друг для друга!
Олег старательно принюхался к ее дыханию и ничего особенного не учуял.
— Что предсказать успела? — осторожно уточнил он. — Надеюсь, это было обеденное меню?
— Мню! — обрадовалась Роксалана. — Мня! Мне! Мною, мною, мною и тобою! Между нами стена, стена, между нами ночь, ночь!
Воительница отпустила его ворот и задвигалась, как в комиксе, застывая в различных смешных позах. Невольницы опять запрыгали вокруг огня, перестукиваясь посохом и бубном.
— Уманмее ниспослала ночь! — взвыла шаманка. — Таково слово пророчицы!
— Какая ночь, ненормальные?! Полдень на дворе! Кумыса, что ли, насосались? — прошел к северной стене Середин, стянул войлочный поддоспешник, рубаху. — Девчонки, воды умыться принесите. Что у нас на обед? Я с утра не жрамши.
— Да-да, мой хороший, — встрепенулась Роксалана.
Она кинулась к сундуку в изголовье их постели, двумя руками благоговейно подняла с него пятилитровый горшок, тут же опустила обратно, сняла крышку, сделала несколько больших глотков через край, закрыла, поднесла Олегу, но тут остановилась, подумала, отнесла назад, сняла крышку, подняла, повернулась к Середину, сделала пару глотков, вернула назад, на сундук, накрыла крышкой…
Ведун наблюдал за этими манипуляциями минуты полторы, потом решительно пересек юрту, сам снял крышку, принюхался к горячему вареву:
— Ух ты, супчик! Настоящий, грибной! Откуда вы…
И тут его осенило.
— Что-о?! Грибы?! Опять?! — Он метнул горшок в очаг, отчего Роксалана пронзительно взвыла, потом поймал шаманку за шкирку и точно отмеренным пинком выкинул за полог, невольниц же схватил за уши и столкнул лбами: — Я вам покажу поганки жрать! Где вы их набрали? Кто посмел?!
Он отобрал посох и бубен, кинул в костер — но попал в спину Роксаланы, склонившейся над разбитым горшком:
— Что ты… Как ты… Тварь! Урод! Вонючая обезьяна! Да я тебя! Я… А-а-а!!! — Она кинулась к постели, запрыгала по ней, нащупала меч, решительно рубанула воздух: — У-убью-у!
Девочки молниеносно прыснули за дверь — воительница же вперила взгляд в сверкающий клинок, потом приложила его ко лбу, блаженно застонала и уселась, покачиваясь вперед и назад, заунывно заныла:
— И этому козлу я отдала лучшие свои годы!
— Один! — на всякий случай уточнил ведун. — А если по календарю, то и вовсе месяц. Когда мы вернемся обратно, то попадем в ту же минуту, когда исчезли.
— Ты чего себе воображаешь, порождение московского подвала?! — подняла на него мутный взгляд девушка. — Ты думаешь, я тебя вспомню? Да на черта ты мне сдался? Если я с тобой и сплю, так только потому, что все остальные мужики сальные и вонючие. Здесь, в смысле. А одной спать холодно! Поэтому, если ты на посторонних баб заглядываться начнешь, я тебе кишки быстро на весло намотаю. Ты мой, и точка! Папе расскажу, он тебя велит прихлопнуть…
Роксалана расплылась в счастливой улыбке. Середин попытался вникнуть в смысл ее речи… И не смог.
— Повтори, пожалуйста, — попросил он.
— Уманмее ниспослала ночь! — многозначительно сообщила воительница и спрятала меч за спину. — Иди сюда, милый, я так по тебе соскучилась.
— Ты уверена? — поднял брови ведун.
— Не бойся, песик, я больше не сержусь… — Она откинулась назад, соблазнительно выгнулась дугой и замерла. До Олега донеслось ровное спокойное дыхание.
Во избежание неприятностей ведун забрал у спящей спутницы оружие, спрятал под постель у стены, накрыл девушку краем подстилки, зачесал в затылке:
— Где же они грибов найти ухитрились? В горах, что ли, набрали? Шаманка, зараза! Она и в первый раз на грибах ворожила…
Олег снова опоясался, вышел на свет — но Урга куда-то скрылась. Зато Борд и Сноу, укрывшись овчинами, спали под коновязью. Олег их трогать не стал — он помнил, что после опьянения поганками человек надолго превращается в бесчувственное бревно.
— С обедом на сегодня ясно, — сделал вывод он. — Убью каргу старую! Все грибы в лесу сожрать заставлю!
И заставил бы — но поиски вокруг юрты результата не дали. Шаманка, видимо, тоже уже спала после грибного угара, но смогла найти достаточно незаметную и безопасную нору. Олег сплюнул и отправился к реке.
Нукеры Чабыка оказались ребятами спорыми и дисциплинированными — они уже складывали охапки хвороста у заснеженной скалы, ограждающей ущелье слева. У небольшой кучи щепы один из кочевников громко клацал кресалом. Место было выбрано верно — на излучине шагах в двухстах выше по течению вода вымывала омут под скалами, на таком же расстоянии справа осыпавшийся песчаный берег доказывал, что на той стороне имеется омут не хуже. Если где и мог образоваться брод, то только здесь, на прямом участке. Разгоряченный случившимся, ведун кинул на мелкую обледенелую гальку оружие, стянул сапоги, штаны и полез в воду.
В первый миг ему показалось, что в икры вцепились зубами с десяток пираний. Олег даже глянул вниз — водичка в ответ весело и дружелюбно зажурчала, прокатываясь над ступнями прозрачными вихрями. Середин сделал шаг, еще, еще, подпуская «пираний» к коленям. Перевел дух и прошел еще немного. Стало легче: ноги онемели и потеряли чувствительность. Он оглянулся, понял, что не преодолел и четверти пути, зашагал дальше… Внезапно опора исчезла, Олег опрокинулся, ухнулся с головой, но тут же вынырнул и торопливыми саженками проплыл несколько метров. Ощутив кончиками пальцев песок, он встал на четвереньки, пробежал немного так, потом выпрямился во весь рост и выскочил на противоположный берег.
В лагере разгорался шум, десятки воинов бежали к реке, что-то крича и размахивая руками. Олег тоже несколько раз взмахнул руками, разгоняя кровь и, не оставляя себе времени на колебания, решительно вошел обратно в воду: остаться здесь голым и мокрым под квелым весенним солнцем было равносильно самоубийству. Два десятка шагов, несколько гребков саженками, еще два десятка шагов — и он, рассыпая брызги, выбрался к кочевникам.
— Хворост, хворост на дрова кидайте! — уже распоряжался здесь верный Чабык. — Что же ты, посланник?! Ни упредил, ни обмазался. На, выпей скорее!
— В-водка? — стуча зубами, с надеждой спросил ведун — хотя и знал, что до изобретения живительного напитка оставалось еще не меньше пяти веков.
Кочевник вопроса не понял и просто сунул ему в руки пиалу:
— Пей!
Это оказался бульон — густой, как сметана, и горячий, как расплавленное олово. После первых же глотков от живота по всему телу ощутимо поструилось приятное тепло.
— К-клас-с-с-сно… — передернуло ведуна. — Прямо к-к-конь… К-конь… К-конь?.. Л-л-лучше «С-столичной». Ч-чем ты м-меня м-м-мажешь?
— Бараний жир с горчицей.
Щедро зачерпывая снадобье из туеска, кочевник растер коричневой мазью ноги Середина, потом занялся спиной и животом.
В кострах заполыхал хворост, перед Олегом и за его спиной выросла жаркая стена огня, отчего холод мигом отступил.
— Если хочешь запечь меня с хрустящей корочкой, жир с горчицей — самое то! — довольно щурясь, уже вполне связно сказал ведун. — И поливать сверху с половника каждые четверть часа.
— Я мыслил, ты у водяных речных помощи попросишь, — признался Чабык. — Ты же колдун! Наше болото от навок-нежити избавил, с духами ручья договорился. Нечто здесь не мог?
— Нет в этой реке нежити, — поморщился Середин. — Колдуну здешнему Раджафу пророчество было, что сын русалки его власти лишит. Вот он всех речных обитателей чародейством и извел.
— Слыхали? — Закрыв коробку с мазью, Чабык обвел собравшихся воинов тяжелым взглядом. — Нет здесь нежити. Никто не утянет, не защекочет, не схватит. Посланник предков сам не постыдился в воду пойти, а они лишь зенками стреляют! От каждого рода чтобы по два нукера немедля явилось! Прощупать дно от сих и до той излучины!
— Пожалуй, я еще раз тут дно проверю, — решил Олег. — А то и вправду цыпленком-гриль сейчас стану. Место тут в принципе удобное. Песок, пологий спуск, воды чуть выше колена. Но по самой стремнине яма идет — меня скрывает. Если ее обойти, переправимся легко.
— Ты токмо место укажи, — положил ему руку на плечо воин, удерживая между кострами. — Не дело голове воинства самому по ямам лазить.
— Здесь она, где я в реку входил, — тыкнул пальцем ведун. — Нужно как-то ее края пометить, чтобы по несколько раз не натыкаться.
Уже через полчаса стало ясно, что помечать нечего — вымоина на стремнине тянулась по всей длине реки, от омута до омута.
— Видать, и вправду мост делать придется, — смирился Чабык. — Али дорогу к поселку проложить попробуем? Коли места окрестные разведать, может, и найдется ровный проход среди камней. А деревья повалим, дело привычное. Коли понадобится, так и камни раскидать можно.
Олег, уступивший место между кострами замерзшим после купания нукерам, вскинул голову:
— Точно! Ты мудрейший из воинов, Чабык!
— Нечто я тайну неведомую открыл? — удивился кочевник. — Порубить, расчистить — завсегда так делаем.
— Смотри туда! — тыкнул пальцем в обледенелые завалы камней ведун. — А теперь сюда. — Он указал на реку. — Ширина ямы шагов пять, глубина в полторы сажени. Да и не надо нам ее до поверхности засыпать, на сажень хватит. Носить недалеко, до вечера завалить успеем. Вот и будет у нас брод.
— На камнях лошади ноги переломают, — засомневался воин.
— Крупные валуны — вниз, мелкие камушки и гальку из корзин — сверху.
— Я преклоняюсь пред твоей мудростью, посланник предков, — приложил руку к груди. — Ты не устаешь удивлять меня…
— Достаточно, — перебил его Середин. — Я не красна девка — от восхвалений млеть. Назначай людей на работу. Время дорого.
Завалить русло на стремнине было вроде бы делом несложным — но Сакмара оказалась не так проста и тут же начала подмывать переправу, унося песок с обеих сторон каменного завала. Поэтому Чабык приказал сразу гнать обоз на другой берег и, несмотря на ночь, сворачивать юрты. Пока часть нукеров скатывали войлок, остальные одного за другим на плечах переносили баранов — для них брод оказался слишком глубоким. Уже на рассвете на южный берег, глубоко проваливаясь в прибрежные канавы, перекатились арбы с походными домами и тремя бесчувственными телами: Роксаланы и юных невольниц. Шаманка не нашлась — чему Олег был только рад.
Дабы не ломиться через лес, колонна сопровождавших обоз кочевников прошла до брода перед уже обследованным поселком по кромке воды — благо пологий берег позволял — и свернула на хорошо заметную проселочную дорогу. Здесь путники остановились на привал — и Олега отыскала его полуголая спутница, отчаянно одергивавшая поддоспешник, словно надеялась вытянуть его до колен.
— Ты с ума сошел, придурок?! — громким шепотом зашипела Роксалана ему в ухо. — Ты чего меня в таком виде в телеге повез? Где одежда?
— Это не я тебя повез, — усмехнулся ведун. — Это ты в таком виде вырубилась. Меньше нужно поганки жрать, коли не хочешь глупо выглядеть.
— А это не твое собачье дело, что я жру, — присела рядом девушка, одергивая края войлочной куртки до земли. — Ты мне не муж, не брат и не визажист. Одежда где, спрашиваю?
— Я тебе не муж, не брат и не визажист, чтоб за твоим тряпьем следить. — Середин невозмутимо продолжил жевать холодную баранину. — Как юрту складывали, в общую кошму свернули. Походи, нукеров поспрашивай.
— Вот и пойду! — пообещала Роксалана. — Но ты, имей в виду, ко мне чтобы больше и близко не подходил! Я себе мужика получше найду, антифриз разбавленный. Молодого и не трусливого.
— Попутного ветра, — пожал плечами Середин. — Наркоманки ныне в большом почете.
— Думаешь, не найду? — вспыхнула директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети». — Да как два пальца на телефон! — Она вскочила, повела плечами, прошлась до соседнего возка, поманила пальцем широкоскулого паренька с рыжеватым пушком на верхней губе: — Эй, служивый, познакомиться поближе не желаешь?
Нукер покосился на Олега, подобрал с земли бурдюк, сунул недоеденное мясо в рот, поднялся и отошел за возок. Его жизненный опыт подсказывал, что он рискует познакомиться ближе не с женщиной Приносящего добычу, а с его мечом. В кочевьях никогда не существовало ничейных девушек. И уж тем более — свободных. А посягая на чужое имущество, всегда рискуешь напороться на клинок хозяина.
— Во дурак… — хмыкнула девушка, огляделась и двинулась к четырем воинам постарше, сидевшим дальше.
Однако и эти кочевники решили, что «близко знакомиться» со спутницей посланника предков так же полезно, как гладить голодную гремучую змею, и сделали вид, что вспомнили про важные дела еще до того, как Роксалана успела к ним приблизиться. Девушка презрительно выдохнула вслед:
— Трусы!
Между тем ближайшие нукеры, заметив размолвку главы войска и его спутницы, предпочли отступить подальше, не дожидаясь продолжения. Оно и понятно: колдун и воительница поссорятся-помирятся, а обида на вмешавшихся в свару останется. И вскоре наверняка аукнется. Если посланник предков нежить в проклятом болоте истребил — нечто он и для человека надежной порчи не найдет?
— Ну ты и гад! — правильно все поняв, вернулась к ведуну девушка. — Гендерный шовинист! Я это тебе припомню!
— Есть будешь? — улыбнулся Середин. — Хватит кипятиться, лопнешь.
— Доволен, да? Доволен? — У Роксаланы от злости заиграли крылья носа. — Твое счастье, что у меня меча с собой нет.
— Ты хочешь, чтобы тебя закололи на моей тризне и отправили в мир мертвых в общем кургане? — с наивным видом поинтересовался ведун. — И сложили красивую легенду, как супруги жили мало и шумно, зато умерли в один день.
— И не мечтай! — чуть не проткнула его пальцем девушка. — Я тебя… Я тебе… Погоди, вернемся домой…
— И не забудь, — отер руки о траву ведун, — что только я знаю, как нам с тобой вернуться обратно в будущее.
— Чмо невоспитанное!
— Ну нету здесь салфеток! — возмутился подобному упреку Олег. — И крана с мылом и полотенцами!
— И этот фоллинг-тренд блоб-фиша[81] еще набивается мне в мужья! — вскинула глаза к небу девушка. — Уж лучше бы я наелась мухоморов.
— Еще успеешь, — пообещал ведун, нутром почуявший, что услышал не комплимент. — Если все пойдет хорошо, до осени мы успеем расстаться.
— Ты повесишься? — радостно поинтересовалась Роксалана.
— Повесится твой папа, — не удержавшись, огрызнулся Олег, — когда снова увидит тебя дома. Я думаю, пока кочевники меняют у каимовцев свою добычу на железо и безделушки, мы вполне можем купить лодку и уйти вниз по реке. До Каспия добраться не трудно, течение само донесет. А возле устья Волги попытаемся на купеческую ладью напроситься. Здесь все рядом, за три-четыре месяца до Мурома доберемся.
— Подожди, — напряглась девушка. — Тут же почти треть обоза — наша доля! Как мы ее получим, если во время консультаций уплывем?
— Каких консультаций? — не понял собеседницу Середин.
— Переговоров о продаже добычи! — повысила голос Роксалана.
— А-а, — хмыкнул Олег. — Вообще-то по-русски это называется торгом.
— Да хоть «первичное размещение»! — рыкнула девушка и прошлась перед ним из стороны в сторону. Про свой забавный внешний вид она явно забыла. — Как мы получим нашу долю, если уплывем?
— Ох, на колу висит мочало, — выдохнул ведун. — Ты что, не понимаешь? Мы не на лифте домой поедем, нас заклинание перенесет. Так что никакого добра мы с собой не унесем, не получится. Только одежда да то, что в руках и в карманах.
— Я согласна положить в карманы пару кило золота, — кивнула девушка.
— А золота не будет, милая, — приторно улыбнулся ей Середин. — Не в ходу здесь такая валюта. Каимовцы для оплаты стеклярус предпочитают, как древние египтяне. Помнишь, как саксы у дикарей золото на бусы выменивали? Ну вот, теперь, кроме бус, туземцы ничем не платят.
— Как же эти?.. — многозначительно повела пальцем вокруг девушка.
— Здесь куча металлургических плавилен и мастерских. Мечи, ножи, топоры, копья кочевники с руками оторвут, за них можешь не беспокоиться. Останутся довольны. А вот нам под шумок хорошо бы исчезнуть. А то я нынче вроде талисмана. «Приносящий добычу». — Олег покачал головой. — Так просто не отпустят.
— Давай тоже мечей и топоров в обмен возьмем? — Понизив голос, Роксалана оглянулась по сторонам, опустилась на колени, одернула поддоспешник, взяла из горшка перед ведуном поблескивающий жиром кусок мяса, брезгливо стерла белые крупинки пальцем. — Я помню, железо тогда ходовым товаром считалось. Погрузим в лодку, отвезем в Муром, там за золото и продадим.
— Ты видела, сколько народу увязалось меня домой «провожать»? Думаешь, им просто скучно дома? Думаешь, они так просто смотреть станут, как я в лодку сажусь, и ручкой с берега помашут? Они хотят новой войны и новой добычи! Но я новой крови больше не допущу. После того, как нукеры, что ходили с нами в Булгарию, смогут обменять свою добычу на что-то реально ценное, моя совесть будет чиста. И я испаряюсь, понятно? Хочешь — со мной плыви, хочешь — в этом веке оставайся, уговаривать не стану.
— Но это и моя добыча! — возмущенно выкрикнула Роксалана во весь голос. — Я за нее кровь проливала!
— Можешь намазать ее на хлеб и засунуть себе за пазуху, — сухо ответил ведун. — Но как только начнется торг, я исчезну. Увязаться за собой никому не позволю. На Руси лишние разбойники не нужны, пусть булгар грабят. В русском порубежье от этого только спокойней будет.
— Ты хоть понимаешь, сколько все это стоит, — округлила глаза девушка. — Там ковры, меха, китайский фарфор, арабская чеканка. Даже в наше время это… Это… А здесь… Я тебе клянусь, пару кило золота мы всяко должны получить!
— Тебе что, папа мало баксов на шпильки отсыпает? — вскинул брови Середин. — Просто домой вернуться не хочешь?
— Хочу, — кивнула воительница. — Но… Но это же наше?! Меня из-за этого пять раз чуть не убили! Меня на пику поднимали и горло перерезать пытались!
— Кто тебя в драку-то гнал? Сидела бы тихо в обозе и не беспокоилась.
— Сам ты импотент! — моментально вспыхнула единственная феминистка современной планеты и зашарила на поясе в поисках меча. — Скажешь, место женщины — на кухне у плиты?! Что мужики воюют, а бабы только ноги должны перед победителем расставлять?!
— К плите на кухне еще попасть надо, — тяжело вздохнул Олег. — В общем, решай сама, со мной или с награбленным останешься. Дней пять у тебя еще есть.
— Я тебе это еще припомню, самодовольный бурдюк! — прошипела девушка. — Сам всю жизнь на кухне сидеть будешь!
— Думай, — повторил Середин. — Одежда твоя, кстати, в каком-то из наших сундуков, вместе с шамшером. Я его запер, меч из плоти горного демона без присмотра оставлять нельзя. Все-таки опасная колдовская штука. Но где сами сундуки, не знаю. Юрту складывал не я.
— Мог бы и поинтересоваться, раз так важно… — уже без прежнего ожесточения ответила Роксалана, выковыривая из горшка сразу два куска. — Ты Ургу не видел?
— Увижу — шею сверну, — искренне пообещал Олег. — И чучело поганками набью — потомкам в назидание.
— Торг-то скоро начнется?
— Надеюсь, дня через три…

Олег ошибся, причем довольно здорово — обоз полз к первому приграничному поселению девять дней. На его памяти, в первом походе он одолел это расстояние за два дня. Но то было верхом, летом, на сытых, отдохнувших конях. Ныне скакуны уже вымотались, они тянулись губами к каждой травинке, с наслаждением обгладывали веточки с молодыми почками. Впрочем, лошади еще ладно — они могли совершать стремительные переходы, после чего по несколько часов отдыхать. Но вот отары… Бараны проходили пять-десять верст — и принимались разгребать крупянистый, перемерзлый и оплывший наст, добираясь до травы. А огромный обоз останавливался, тысячи воинов послушно замирали рядом, расседлывали скакунов, распрягали меринов, разводили костры. Кочевники никуда не торопились. Скот воспринимался ими как высшая ценность, время — как второстепенная. Лучше потерять лишний месяц в пути, нежели оставить отару голодной.
Когда за очередной березовой опушкой показались высокие стены города, Олег уже устал ждать и даже не удосужился пришпорить коня. Вместе с вяло бредущими сотнями он доехал до чистого предполья, на котором не только сошел снег, но уже и зазеленела низкая, густая, как кошачья шерсть, трава.
Кочевники спешились от твердыни на почтительном расстоянии, расседлывая коней, складывая потники и упряжь вокруг будущих костров, уводя скакунов к ручью на водопой. И только Олег повернул коня к селению, названия которого за давностью лет уже и не помнил. То ли Кива, то ли Ламь. Или Туеслов? Хотя нет, Туеслов был разорен начисто.
На первый взгляд, здесь все выглядело, как раньше: насыпанный по правильной окружности земляной вал, частокол поверху, к нему из недр рукотворного холма тянулись сизые дымки. За частоколом маячили фигурки защитников: темные одежды, блестящие шлемы, выглядывающие поверх тына длинные и широкие наконечники копий, больше похожих на ассагаи.
— Ты почто, посланник? — осадил рядом коня Чабык. — Стрелу ж пустить могут!
— Вспомнил, — повернул к нему лицо Олег. — Вспомнил, это Кива. В прошлый раз я взял ее без боя. Правда, никакого частокола тогда на стене не было.
Он тронул коня, медленно объезжая город, подобно кружащей вокруг добычи акуле. Защитники, сталкиваясь и переругиваясь, топали следом по свою сторону стены.
— Лучники, посланник. — Кочевник заехал с другой стороны, закрывая главу войска своим телом. — Они могут выстрелить! Ты слишком близко.
— Где ты видишь лучников, друг мой? — пожал плечами Середин. — Лично я даже копейщика ни одного не замечаю. Эта деревенщина держит копья, словно вилы, и бегает следом, как дворовая собачья стая. Разве опытный воин станет строить оборону таким образом?
Чабык натянул поводья и тоже повернулся к Киве, ладонью прикрыв глаза от солнца. Хмыкнул:
— Прости, посланник, но мне мерещится, что там среди воинов бабы!
— И они с оружием, — кивнул Олег. — А иные защитники ноги переставляют со скоростью подагриков.
— Как такое может быть, посланник предков? — удивился кочевник.
— Может, — скривился ведун. — Если здесь случилось то же, что и на левом берегу.
— Что?
— Это еще нужно узнать… — Середин скинул шапку, направил скакуна к самой стене и привстал на стременах: — Слушайте меня, жители Кивы! Слушайте и смотрите! Я тот, кто два года тому взял этот город именем мудрого Аркаима! Смотрите внимательно, жители Кивы, вы все должны меня помнить. Я тот, кто взял город именем Аркаима. Тот, кто обещал городу покой и безопасность, если он не станет сопротивляться. Вы должны помнить, что я сдержал слово! Слушайте меня и не говорите, что не слышали! Я хочу, чтобы вы вновь открыли мне ворота и склонили головы! За смирение я вновь обещаю вам покой и безопасность! Даю вам времени до утра, жители Кивы. С рассветом вы должны сдать город. Если мне придется послать на стены воинов, я уже не стану их останавливать.
Он тряхнул головой, нахлобучил шапку и неспешной трусцой отправился к лагерю.
— Мыслишь, откроют? — скакал стремя к стремени Чабык. — Стены у них, вон, высокие, нас заметили издалека. Могли вестников к родичам за помощью послать.
— В прошлый раз я их не обманул, — пожал плечами Середин. — Так какого рожна им кровь свою лить, коли можно выкупом отделаться? Нас сотни, их всего несколько десятков. Погибнут все. Ты вот что… Давай расположимся по эту сторону лагеря, пусть нас со стен видят. Как бы не побоялись через весь лагерь идти. И вели поставить юрты. Для солидности.
— Прости за дерзость, посланник… Но ведь ты хотел торговать на здешних землях, а не воевать с ними?
— Воевать и не придется, — уверенно пообещал ведун. — Не то соотношение сил. Торговать тоже не с кем. Полсотни ремесленников товара в обмен на наш обоз не наберут. Просто мне очень хочется осмотреть город. Изнутри. Больно непонятно он теперь выглядит. Торгуют же горожане за стенами. Даже со своими. В общем, проще его покорить. Опять же крыша будет над головой для тех, кому юрт не хватает, и место надежное, куда товар до времени удобно схоронить. Разве плохо?
Возможно, у Чабыка было другое мнение — но спорить с Приносящим добычу он не стал, а молча послал своего коня вперед.
Когда кочевники уже прочно обосновались в поле перед городом, подкрепились после недолгого перехода и развалились по кошмам и потникам, греясь на вечернем солнышке и ожидая нового дня, по склону города неуклюже заковылял какой-то бородач в белой рубахе, босой и ничем не опоясанный. Даже спустившись на ровную землю и шагая по гладкой тропинке, посланец Кивы приволакивал обе ноги и страдал такой одышкой, что слышно ее было за сто шагов. У Олега возникло чувство, что он провалился на несколько лет назад — так походил этот жалкий, старый и больной посланец на предыдущего.
Правда, груши и цветка у этого не оказалось — их заменяли слегка лежалые яблоки и ивовая ветвь с проклюнувшимися листиками.
— Милости просим, чужеземцы, — подойдя к путникам, упал на колени старик и стукнулся лбом в землю. — Мы люди мирные, вражды ни к кому не питаем, ссор ни с кем не имеем. Не карайте мечом невинные головы, не проливайте напрасной крови. Коли нужда вам от нас в чем имеется, то мы ее и так восполним. Коли вам опять нужны наши мертвые, мы отдадим их со смирением. Коли обиду какую учинили, так виру выплатим. Не чините напрасного зла, чужеземцы, и боги осенят вас своею милостью.
Кивец, не вставая, разогнул спину, протянул свои подношения. Олег забрал яблоки и ветку, передал их Роксалане, приложил ладонь к груди:
— Будьте спокойны, жители Кивы. Мы не причиним вреда ни вам, ни вашему городу. Порукой тому мое слово. Мы хотим получить лишь кров, отдых и немного еды. Походная пища утомила нас однообразием. Откройте завтра на рассвете свои двери и ничего не бойтесь. Ступай, старик, и успокой своих земляков. Война не войдет в ваши жилища.
Посланец, не вставая с колен, отполз на десяток шагов, поднялся, отступил еще немного, снова поклонился и побрел к городу.
— Дозволь, Приносящий добычу, я пошлю дозор на ту сторону, — кашлянул Чабык. — Как бы ночью в темноте они не разбежались.
— Не нужно, — отмахнулся ведун. — Если останавливать силой, прольется кровь. Я не хочу напрасных смертей. Когда без этого можно обойтись, не станем приумножать число страданий.
— Ты просто Спиноза, Олежка, — хмыкнула Роксалана и потерла яблоко о нагрудный доспех. — С этим чего делать?
— Можешь съесть, можешь девочкам… — Последние слова ведуна заглушил смачный хруст.
— Сладкое!
— Беглецы могут унести самое ценное, — опять вернулся к своему предложению воин.
— Пусть несут, — легко согласился Середин. — Пусть недовольные бегут, Чабык. А то запрутся где-нибудь, начнут обороняться, устроят пожар… Зачем нам это нужно? Коли бедняки спрячут в кустах несколько старых мисок, от нас не убудет. Целый и невредимый город всяко дороже.
— Зачем тебе город, посланник? — с искренним недоумением истинного кочевника удивился Чабык. — Земли всех наших родов в твоем распоряжении, ставь свою юрту где пожелаешь, выпускай свои стада, выбирай себе жен, расти детей.
— Про жен он пошутил! — строго предупредила Роксалана и свободной рукой погладила рукоять шамшера. В ее симпатичной головке обиды носили некий странно-выборочный характер. Когда они укладывались на ночлег, она про минувшую размолвку помнила. Когда Олег собирался устроиться отдельно, напрочь забывала. — Слушай, а каких это мертвых тебе обещал этот ненормальный?
— Ну-у… — Вдаваться в детали первого своего похода в здешние края ведуну, естественно, очень не хотелось. — Тут, понимаешь… Тут все эту легенду знают. Говорят, в давние времена колдуны оживляли мертвых и отправляли их воевать вместо людей.
— А че, практично. — Девушка метнула огрызок в сторону города. — Война идет, а никто не погибает… Ты чего так на меня смотришь, Чабык?
— Ты прав, посланник, — кивнул воин, — каимцы честны. Они не попытались тебя отравить.
У Роксаланы округлились глаза, она натужно закашляла:
— Ты чего… чего раньше… не сказал?!
— Мы готовы дать тебе красивых послушных жен, посланник, сколько ты пожелаешь, — как всегда невозмутимо повторил Чабык. — Зачем тебе город?
— У меня есть нехорошие подозрения, — вздохнул Середин, наклонился вперед и постучал спутнице по спине. — Очень нехорошие. Так что не будем торопиться. Утро вечера мудренее.
— Как скажешь, посланник. — Воин поднялся и, прижав руку к груди, почтительно поклонился Олегу и Роксалане. Видимо, русскую присказку он принял за намек на позднее время.
— Кирзач старый, — буркнула себе под нос девушка, провожая его взглядом.
— Ты забыла вспомнить про гендерный шовинизм, — улыбнулся Олег.
— Он меня чуть не отравил!
— Ты сама все время их дразнишь. Имей уважение к чужим обычаям.
— Это не обычаи! Это дискредитация по половому признаку, унижение и надругательство, — завела знакомую пластинку Роксалана. — Любая женщина умеет драться не хуже мужика, умеет стрелять, умеет прыгать с парашютом. В конце концов, любая женщина умнее мужиков!
Олег, покачав головой, отправился в юрту: спорить с воительницей, хронически забывающей, что имеет втрое легче мужских и меч, и доспех — выкованные как раз Серединым, — было бесполезно. Она не понимала, что в первую очередь ее защищает не собственное мужество, а слава любимой жены колдуна, Приносящего добычу. И уже во вторую — ловкость и отвага.
Рука отодвинула полог — и прямо перед собой, лицом к лицу, ведун обнаружил страшную рожу: черные обвислые глаза, кровавые потеки на щеках, полоска зубов на лбу. Олег отпрянул, но тут же сообразил:
— Урга! — и ринулся внутрь…
Меч вынимать не потребовалось — шаманка исчезла, как сквозь землю провалилась. Невольницы уже дремали — их не спросишь, под походную постель из овчинных шкур спрятаться невозможно, никаких порезов на кошме или повреждений в решетках стен тоже видно не было.
Праздник изготовления чучела снова откладывался.

* * *

Ранним утром, когда солнце, протискиваясь между облаками, медленно выползло из-за горизонта, проснувшимся обитателям воинского лагеря представилось необычное зрелище. В частоколе осажденного города одна за другой на все четыре стороны открылись прочные калитки из сбитых в щиты жердей. Тут и там вверх откидывались люки. Жители Кивы выбирались из домов и в чистых белых одеждах, без обуви и поясов, спускались на поле между чужеземцами и городом. Женщины, дети всех возрастов, старики — они один за другим вставали на колени и склоняли головы, ожидая своей судьбы. Смиренные, они вытягивались в белые линии, десяток за десятком. Три, четыре… Пять с небольшим.
— Горожан не обижать! — еще раз громко предупредил Середин. — Не убивать, не калечить, не грабить! Теперь это наши люди…
Он первым пересек свободное пространство, предназначенное для битв между захватчиками и защитниками каимской твердыни, поднялся на стену, прошел по внешнему валу, заглядывая в распахнутые люки.
Первое, что бросилось ему в глаза — так это то, что повсюду исчезли зеркала. Те самые, что давали жилищам свет. Через которые мудрый Раджаф приглядывал за подданными и через которые при необходимости успешно передвигался. Второе — в городе полностью отсутствовал запах угля. Будучи кузнецом, Олег с легкостью отличал запах перекаленного с железом или медью топлива от обычного перегара из домашнего очага. Зато многие продушины приторно воняли навозом. Это означало, что в бывших ремесленных мастерских, некогда наполненных звоном и жаром, теперь переминались козы и коровы, дожидаясь, когда их выпустят на весенние пастбища.
— Вот проклятие… — Он быстро пересек все три вала, за центральным спустился вниз, в святилище — и обнаружил почти опустевший за зиму, пахнущий влажной табачной сладостью сеновал. От прежнего города не осталось ничего: ни богатства, ни людей, ни богов. Город напоминал крепкое страусиное яйцо, из которого ловкий усатый-полосатый сурикат высосал все содержимое. Уцелела только скорлупа. — Вот тебе и поторговали…
Середин поворошил ногой рассыпанные на каменных плитах соломинки, печально хмыкнул и выбрался наверх. Сделал еще круг по среднему валу, надеясь заметить хоть какие-то признаки прежнего богатства, спустился вниз, к покорным каимовцам, медленно двинулся между рядами. Старики, старики. Дети. Большей частью — малолетки. Среди слабого пола не оказалось никого младше сорока на вид и старше двенадцати, среди сильного — младше шестидесяти и старше десяти.
— За старосту у вас кто? — мрачно поинтересовался он возле грудастой тетки с уродливым шрамом поперек лица.
— Я здесь, господин! — поднял голову давешний старик, что выпрашивал для города милость чужаков.
— Неужели? — усмехнулся Олег. — А я думал, на заклание отправили самого больного и слабого, которого не жалко.
— Прости, господин. Среди живых у нас нет достойных уйти с тобой.
— Вставай, колени застудишь, — дернул пальцем вверх ведун. — Идем со мной. Остальные пусть домой возвращаются. Отныне у вас начнется новая жизнь. Непривычная, но совсем не страшная. Привыкайте. Чабык! Вели собрать в городе оружие, как бы не порезались с непривычки. Отныне эти несчастные под нашей защитой, самим им воевать не придется.
— Слушаю, посланник, — мгновенно повеселел кочевник. Оружие — это тоже добыча, и совсем неплохая. Значит, не зря через реки и горы сюда пробирались, не зря колдуну-иноземцу снова доверились.
Старик же со всех сил заторопился за ведуном — но никак не поспевал, прихрамывая сразу на обе ноги и неестественно раскачиваясь.
«Вот уж кому бараний жир с горчицей не помешал бы», — подумал Олег, входя в юрту, и…
— Уманмее, птах-птах, Мардук-хана, птах-птах, Тха-кемана птах-птах, ваюли-и-и-и! — выла старая вонючая шаманка над чадящим очагом, надвинув малахай по самые зубы. С раскинутыми руками, со свисающими полами чапана, она походила на грифа-стервятника, отпугивающего от добычи незваных чужаков.
Добыча была здесь же: Роксалана стремительно кружилась на постели, закатив глаза, вскинув ладони с растопыренными пальцами, каким-то чудом не путаясь в овчинах и не теряя равновесия. В этот раз у нее хватило ума натянуть долгополую рубаху — но вот отказаться от пожирания поганок директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети», вестимо, не смогла и теперь выла на одной ноте, роняя слезы и слюни.
— Чертова наркоманка! — Олег рванул из ножен саблю и прыгнул через очаг, метясь рукоятью Урге в лоб. Как ни был зол, он не хотел заливать ковры и постель кровью прилипчивой наркоторговки — отрубить голову и вспороть живот можно и на улице.
Шаманка мгновенно сложила руки и присела, сворачиваясь в темно-серый клубок. Ведун споткнулся, кувыркнулся через этот живой шар, вмиг вскочил, настороженно водя кончиком клинка из стороны в сторону. И тут же на нем повисла заплаканная Роксалана, покрывая лицо беспорядочными поцелуями:
— Милый мой, хороший, любимый! Не умирай, не умирай, родненький! Как же так, как, уже!
— Отвяжись, алкоголичка! — Ведун пытался высмотреть старуху-грибницу через ее плечо, но девушка со своими поцелуями застила обзор.
— Я видела, видела! Небеса огненным гневом пошлют на тебя степную безногую лошадь смерти!
— Ага, сейчас… — Левой рукой Олег прижал Роксалану к себе, чтобы не дергалась, и наконец смог оглядеться. Разумеется, шаманка сгинула.
— Небесные бубны ударят в стекло, и примешь ты смерть от коня своего!
— Чего? — Услышанный перл заставил ведуна начисто забыть про ведьму из рода куницы. — Милая, вы чего, косяки в Пушкина заворачивали?
— Это пророчество, дурень! — Все еще заплаканная спутница со злостью отпихнула от себя Олега. — Я тебе что, Окуджава ты негритянский? Как умею, так и складываю! Огонь небесный ба-ба-бах костьми ударит тара-рах…
Она задумчиво закатила глаза и начала сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее закручиваться, жалобно поскуливая.
— Тэ-э-эк, Кащенко на марше, — цыкнул зубом ведун, обошел девушку, расстелил на постели меховое покрывало, после чего поймал Роксалану за талию, опрокинул и быстро закатал в овчины, словно сосиску в тесто. Присел рядом, погладил ее по щеке: — Ты когда поганки жрать перестанешь, дурочка? Я тебя предупреждал, чтоб не тащила в рот что попало? Тебя наяда предупреждала, что они ядовитые? Ты ж ими лошадей до буйного сумасшествия доводила! Ну так какого хрена?!
— Олежка, когда тебя убивать будут, ты не умирай, пожалуйста, хорошо? — всхлипнула девушка. — Ты козел, конечно, и тварь неблагодарная, но я к тебе привыкла. Ну что тебе эти дохлые безногие лошади? Может, не умрешь все-таки, а?
По щекам Роксаланы опять потекли слезы. Все раздражение ведуна почему-то улетучилось, и он просто погладил ее по голове:
— Спи, Зена, королева варваров. Не родилась еще лошадь, чтобы с нами в честном бою управилась. Спи.
Девушка послушно закрыла глаза, и голова ее расслабленно качнулась влево.
— Вот и молодец, — поднялся Середин. — Вот только гостей сюда уже не пригласишь… Ладно, на улице побеседуем.
В сундуке на женской половине он нашел пару мисок, пустой горшок, зачерпнул из безразмерной бочки кумыса и вышел на свет. Запыхавшийся старик был уже здесь.
— Садись, — указал на кошму у холодного кострища ведун, налил полную миску хмельного напитка, протянул гостю. Тот выпил. Олег налил ему еще, потом себе, уселся рядом и кивнул: — Ну рассказывай.
— О чем, господин? — не понял каимец.
— Обо всем. Когда я взял город в прошлый раз, он был шумным и богатым, светился от зеркал и был под покровительством священного камня. Сейчас я вижу только пустые стены. Что случилось, старик? Где люди, где стук молотков и жар печей, где ваши стада и добро, где былая слава?
— Но я помню тебя, господин, — почему-то удивился староста. — Разве не ты в прошлый раз повелел нам избавиться от камня?
— Ты не спрашивай, — посоветовал ему Олег. — Ты рассказывай, рассказывай. Вы принесли присягу Аркаиму… Дальше?
— Ты забрал всех наших мертвых и многих сильных мужчин, — после короткой заминки стал отчитываться старик. — Назад вернулись немногие. Опосля пришли воины мудрого Раджафа, иных казнили за измену, иных увели. Камень же повелели возвернуть на былое место. Но едва они скрылись, под стенами оказались черные всадники Аркаима. Они побили многих за измену, за то, что клятву верности нарушили. Камень повелели выбросить и взяли годных к работе людей обоего пола с собою в поход. Мы сим разом далеко укатывать не стали, там прикопали. — Старик попытался встать, вытянул руку в сторону ручья. — Коли желаешь, господин, так я место приметил, указать…
— Дальше? — отмахнулся Середин.
— О прошлом годе опять всадники Аркаима проходили. Карать не стали, но многих горожан с собой увели. Работники им были надобны. Едва мы сих несчастных оплакали — Раджаф мудрый явился. Мы бы и хотели на место камень священный вернуть, так ведь уж и некому стало. Никого здорового, почитай, и не осталось. Но повелитель карать не стал и за камень не рассердился. Выбрал мальчишек и девочек, что покрепче, последние из уцелевших зеркал взял да по следу брата свого и ушел. До того ратные скотину брали али прямо здесь себе в котлы забивали. Иные добро отнимали, за измену карая, иные так глумились. Ась и посуди, господин, кому ныне в мастерских работать? Да и чем? Мастеровых мудрые братья со всем припасом забирали. И с инструментом, и с заготовками, и еще с чем надобно…
— Ступай, — взмахом руки отпустил старика ведун. Себе же наполнил кумысом миску, осушил в несколько глубоких глотков.
Вот он и получил ответ на все свои вопросы.
Война. Война, предсказанная древними пророчествами. Война, начавшаяся из-за его прихода в эти края. Война за древние тайны и будущую власть. Всего год она каталась по здешним краям от порубежья к порубежью. Всего год — без особой злобы, резни и братоубийственного ожесточения. Год — и даже смиренный город Кива, не видевший ни одной битвы, не переживший ни единого штурма, превратился в жалкий призрак былого величия, в пустыню, в никому не нужную скорлупу.
— Прости, что отвлекаю от дум, посланник предков, — остановился возле края кошмы Чабык. — Мы собрали двадцать два меча, три десятка копий, ножи, щиты. Доля твоя невелика, но ты не дозволил отнимать другого добра от здешних обитателей.
— Я помню, друг мой, — кивнул Олег. — Выдели две сотни воинов, пусть останутся с обозом, стадами, присмотрят за дорогой и горожанами. Остальных поутру поднимешь в седло. Пойдем налегке, только с оружием и припасом на пять дней пути…
Насколько помнил ведун, оружие и небольшой провиант — это груз как раз для одной заводной лошади.

* * *

Расставшись со своим богатством, армия пришельцев из неуклюжей черепахи мгновенно превратилась в стремительного сапсана. Полдня пути — и многие сотни воинов окружили крохотную Ламь, до которой иначе пришлось бы тащиться не меньше недели. Кочевники выросли под стенами настолько стремительно, что горожане даже не успели запереться: несколько баб, застигнутые вне дома, бросили мотыги и кинулись прятаться в ближайший лесок; две коровы, пять лошадей и восемь коз так и остались пастись снаружи. Все, что успели сделать обитатели городка, вдвое уступающего размером Киве, — это захлопнуть люки домов и затаиться внутри.
Здесь не имелось даже частокола — и потому Олег поднялся наверх, прошел по валу, с надеждой принюхиваясь. Но нет, и здесь никто не растапливал горна уже много дней, а на месте бывших святилищ и мастерских горожане устроили хлева и сеновалы.
— Слушайте меня, смертные! — громко заявил Середин, старательно обходя люки и натоптанные перемычки между валами. Он еще не забыл, какие ловушки любили устраивать врагам каимовцы. — Если вы хотите сражаться, мы устроим вам сражения и вы умрете. Если вы хотите принять наше покровительство и остаться в живых, открывайте двери и выходите к нам. Времени даю вам один час. Думайте!
Разумеется, он лгал. Нищий городок не стоил того, чтобы ради такой добычи умер хоть один человек, будь он каимовцем или кочевником. Но уже пережившие одну войну жители не стали рисковать. Всего через несколько минут на стене появился старейшина с хлебным колосом и большой желтой грушей. Он спустился вниз, упал на колени, и веселые воины услышали уже знакомые ритуальные слова:
— Милости просим, чужеземцы. Мы люди мирные, вражды не питаем, ссор не ищем. Не карайте невинные головы, не проливайте крови. Коли нужда вам от нас имеется, восполним. Коли нужны мертвые, отдадим их со смирением. Коли обиду учинили, виру выплатим. Не чините напрасного зла, чужеземцы, и боги осенят вас своею милостью.
— Оставишь здесь два десятка для порядка, Чабык, — принял скромное подношение ведун. — До вечера лошади отдохнут, на рассвете идем дальше.
Следующим селением был Туеслов. Здесь когда-то Олег послал жителям обычного возничего с предложением сдаться без крови. Возничего из Кивы. Горожане сдаваться не пожелали. Это ведун мог понять: кто-то предпочитает склонить выю, кто-то — сражаться глаза в глаза, клинком к клинку. Но вместо простого отказа местные почему-то на глазах у осаждающих жестоко растерзали посланника. В ответ Середин разгромил город. Он не любил напрасных смертей. Но уже не первый раз из-за нетерпимости к убийствам ему приходилось проливать немалую кровь. Иногда — свою. Чаще — чужую.
Время с радостью показало городу свою власть над внушительными творениями человеческих рук. Всего за два лета валы, когда-то вдвое превышавшие высотой стены Кивы, заметно расплылись и осели, местами в них образовались овражки, по которым в каждый дождь струились ручьи. Между овражками густо разрослись кусты, над низкой порослью растопырили веточки молодые березки. Прочные узловатые корни расползались в стороны, впиваясь в землю, кроны засыпали ямы листвой, словно стараясь выровнять ухабы. Еще лет пять-шесть — и ни один путник не узнает в бесформенном холмике город, в котором работали десятки мастерских, медеплавильные печи, в котором имелась канализация и самым забавным из возможных способов — открытыми ручейками — был проведен водопровод.
Для ведуна это была память. Для прочих кочевников — никчемные развалины, мимо которых они пронеслись, не повернув головы. Ближе к сумеркам темным бескрайним потоком воинство выхлестнуло к действительно огромному Птуху, раскинувшему свои стены на четверть версты в ширину, а стенами поднявшемуся почти на пять ростов человека. Еще на косую сажень над земляным валом поднимался вполне крепкий и ухоженный с виду тын, украшенный многими десятками бойниц.
— В прошлый раз его не было, — прикусил губу ведун. — Видать, война всех научила осторожности.
Вторым неприятным открытием стало то, что кочевники не заметили не то что ни одного жителя — не застали вне города ни единой скотинки. Видать, здешний гарнизон был настороже и, несмотря на стремительность нападения, застать его врасплох не удалось.
— Если они так сильны, то, может, не стоит затевать бойню? — вслух подумал Олег. — Может, хотя бы Птух способен на взаимовыгодную торговлю? Как считаешь, Чабык?
— Воля твоя, Приносящий добычу, — одновременно и согласился, и намекнул на отдельное обстоятельство кочевник.
— А ты что скажешь, Роксалана? — покосился на гарцующую рядом спутницу ведун.
— Ты оставил товары за двести кэ-мэ отсюда, мой дорогой торговец, — поправила сверкающий нагрудник воительница. — Не забыл?
— Значит, будем делать то же, что всегда, — тронул пятками коня Олег.
На удалении десятка саженей под земляным, поросшим сочной весенней травой, валом он натянул поводья и громко повторил привычные слова:
— Слушайте меня, жители Птуха! Слушайте и смотрите! Я тот, кто два года тому взял этот город именем мудрого Аркаима! Смотрите внимательно, жители Птуха, вы все должны меня помнить. Я тот, кто обещал городу покой и безопасность, если он не станет сопротивляться, и сдержал свое слово! Слушайте меня сами и передайте своему старосте! Я хочу, чтобы вы вновь открыли мне ворота и склонили головы! За смирение я вновь обещаю вам покой и безопасность! Даю вам времени до утра, смертные. С рассветом вы должны сдать город. Если мне придется послать на стены воинов, я уже не стану их останавливать, пока не умрет последний из горожан!
Наверху произошло какое-то шевеление, откинулись три светлых, недавно вставленных кола, и вниз, с трудом удерживая равновесие, побежал упитанный воин в толстом стеганом ватнике и похожей на танковый подшлемник шапке. Не удержавшись, он поскользнулся и на спине стремительно слетел по влажной траве вниз. Ремень расстегнулся, меч отлетел в одну сторону, косарь в другую, поясная сумка подкатилась почти к копытам.
— Разорви меня водяной! — Мужик поднялся, наскоро отряхнулся. Круглолицый, румяный, голубоглазый, рыжая с проседью борода…
— Не может быть! — спешился Середин.
— Это верно, — согласился тот, подергав себя за бороду. — Год тому отчего-то не росла.
— Любовод!!! — во весь голос закричал ведун, бросаясь к старому другу. Тот раскинул руки, и они крепко, до хруста в ребрах, обнялись. — Как ты, откуда? Ксандр где?
— Он за дальней стеной приглядывает, — чуть отодвинувшись, с интересом оглядел сотоварища новгородский купец. — Мужиков тут, почитай, не осталось. Я да он — и за старост, и за ратников, и за кобелей. Мы тебя, знахарь, похоронили вовсе. Ан ты живой! Как, откуда?
— Это я вас, честно говоря, похоронил, — мотнул головой Олег. — Аркаим поклялся, что выпустил вам кишки, привязал к лошадям и следом бегать заставил.
— Руки коротки у старого упыря нам кишки выпустить! Он, как ты пропал, едва умом не тронулся. Мы же, не будь баранами, тут же и утекли. Да чего мы здесь стоим? Таковую радость за шумным пиром обсуждать надобно! Эй, наверху! Бабы, ворота отворяйте. То не ворог, то друзья старые к нам наведались! Не будет крови, не бойтесь. Отворяй!
Птух тоже не мог похвастаться многочисленностью — но счет его обитателей шел хотя бы на сотни, а не на десятки. И пусть население его состояло почти из подростков, женщин и стариков, какое-никакое угощение подступившей армии они организовать смогли, выставив несколько бочонков вина, браги, солений, моченых яблок, меда, соленых арбузов и вяленых груш. С мясом было беднее — но как раз по нему кочевники и не соскучились.
Столы накрыли в городе, наверху: спускаться вниз, в темные, похожие на катакомбы, дома, кочевники отказались наотрез. Во всяком случае — поначалу. Потому как нукеры нежданно оказались не покорителями, а просто друзьями, многие из прислуживающих на пиру женщин и входящих в тело девах сочли возможным построить им глазки. Соскучившиеся в походе по женским ласкам воины устоять против такого не могли. А может, дело было и наоборот — ведун не приглядывался. Нашли люди общий язык — и хорошо.
— Вот уж не ожидал, вот не ведал! — никак не мог успокоиться Любовод. — Поначалу, честно скажу, и не признал. Токмо как ты про поход прошлый сказывать начал, так и догадался. Не признать, не признать! Заматерел! Урсулу и вовсе токмо по глазам от прочих баб отличить можно! Вот уж никак помыслить не мог, что жалкая и смирная рабыня твоя броню на себя нацепит и меч в руку возьмет, — ткнул пальцем в Роксалану купец.
Олег еле успел сильным рывком опрокинуть его на спину, а потому стремительный шамшер не снес новгородцу голову, а срубил угол открытого люка. Второй взмах ведун принял на свой клинок и сделал шаг вперед, оттесняя спутницу от друга:
— Ты сбрендила?! Он ведь просто обознался! — Середин оглянулся: — Это не Урсула.
— Я понял, — хрипло согласился Любовод. — Глаза… Токмо глаза и походят. Прощенья просим, ведун.
— И она тоже. — Олег отобрал у девушки оружие, вложил его обратно в ножны. — Сядь, тебя никто не оскорблял.
— Кто такая Урсула?! — Пальчики воительницы опять поползли к рукояти меча.
— Замолчи немедля! Угробишь всех, — наклонившись к ее уху, коротко шепнул Олег и, взяв за локоть, вернул на свое место. — У тебя хорошее вино, дорогой друг! Так и ударяет в голову. Или это Ксандр постарался?
Кормчий, за весь пир так и не проронивший ни слова, отрицательно покачал головой. Любовод же, наоборот, никак не мог угомониться:
— Вестимо же, не Урсула! Рази хоть что похожее есть? Токмо глаза, так и те другие. У невольницы узкие совсем были, что щелки. А у сей красавицы большие, что озеро лесное. Чудо, а не глаза! Жаль, жаль рабыню твою, ведун. Успел, стало быть, колдун ее в жертву принесть? Оттого вы пропали, что кровь ее на алтарь пролилась?
Роксалана забыла про меч и навострила уши. Известные ей общие намеки неожиданно начали наполняться живыми подробностями. Чабык, тоже молчавший весь пир, перестал жевать — он понял, что вот-вот узнает о Приносящем добычу нечто новое и интересное. Бий-Султун, Фтахран, Улугей тоже придвинулись поближе.
Первой мыслью у Олега было стукнуть друга по голове чем-нибудь тяжелым — другого способа оборвать рассказ он не видел. Потом он попытался придумать правдоподобное объяснение тому, что резали на алтаре одну девушку, а путь с ним продолжила уже другая, причем поразительно похожая на первую редким цветом глаз.
— И очи ведь какие! — как раз эту тему и развивал новгородский торгаш. — Одно око изумрудное, другое сапфировое…
Все разом повернулись к Роксалане. Она вперила вопросительный взгляд в Середина.
— Волосы золотые, что лучи небесные…
— Как же вы уцелели, Любовод? — перебил друга ведун. — Неужели колдун не рассердился, когда мы пропали?
— Взъярился аки лев! — округлил глаза купец. — Заметался туда-сюда, ножом машет, кричит непотребно, хулу возносит, проклятия сыплет. Стража его черная и та спужалась, тихариться стала. Тут я помыслил, что не до нас ныне чародейскому воинству и сам Аркаим о нас не вспоминает. Ан во гневе и про клятвы свои забыть способен — жизни нас с кормчим лишить. Мы, стало быть, с алтаря прыг — и вослед за стражей в сторонку, в сторонку. Они, знамо дело, далеко не ушли. А уж мы останавливаться не стали. Бегли и бегли, покуда сил хватило.
— А потом? — не без облегчения подтолкнул рассказ купца в нужное русло Середин. Подальше от воспоминаний, как и почему он и невольница с разноцветными глазами оказались у злого черного колдуна на алтаре.
— Потом мы прятались, — понурив голову, уныло признал Любовод. — Зол был Аркаим безмерно, во все края земли своей вестников послал, дозоры его, что ни день, по дорогам и тропам из края в край скакали. Искал он тебя и Урсулу, искал, разве только землю всю не перерыл.
— Как же вы выжили? Зима ведь была.
— Это спасибо кормчему, — положил ладонь Ксандру на плечо купец. — Он про Туеслов припомнил. Городок помнишь меж ручьев, каковой ты на пути к Птуху разорил? Мы ведь его и не разграбили толком. Кому грабить-то было? Одни мертвецы в рати шли. Живых раз-два и обчелся. К нему и повернули.
Ведун скрипнул зубами — Любовод все-таки сболтнул лишнее. Теперь взгляды старейшины и его братьев, Чабыка и Роксаланы перескочили на него. Середин подумал, что придется отвечать, коли кочевники спросят, откуда в его прошлой армии было много мертвецов, и на душе стало совсем темно.
— Так оно и оказалось, Олег, — жизнерадостно продолжал выдавать друга купец. — Главное добро из города, само собой, мы и возчики выгребли, но еще довольно много осталось. Хлеб, солонина, грибы, иные припасы, что в иных комнатах завалило. Одежа нашлась, оружие кое-какое откопали. Там до весны и пересидели. Печь токмо по ночам топили, дабы дымом себя не выдать, за дровами и по иной надобности в сторону от дороги уходили, чтоб следов с тракта никто не заметил. Как теплее стало, к реке выйти попытались. Не век же нам тут куковать! Кабы лодку крепкую нашли, вернулись бы на Русь, к дому отчему, к семьям родным. Да люди сказывали, как лед сошел, Аркаим, всех людей своих собрамши, по реке в поход дальний ушел. Добро все свое собрал, каковое было, людей крепких, работников, воинов всех. Все лодки, каковые имелись, загрузил и водой пустил, ратные же по берегу верхом поскакали. Вестимо, за тобой погнался колдун. Иного пути для твоего бегства надумать не сумел.
— Туда ему и дорога, — лаконично ответил Середин.
— Погоревали мы, стало быть, попечалились, — продолжил купец, — стали рядить, как поступать по такой беде. Пешим, знамо, в таку даль не уйдешь. Особливо через степь. Там ведь хазары, торки, половцы, иные племена дикие. Враз в полон продадут. Помыслили купцов здешних поискать, дабы в места, здесь неведомые, с товаром сходить. И им прибыток, и себе долю выговорить можно. Ан тут сызнова напасть: Раджаф возвернулся! Людей верных откель-то нашел, гнев на веси обрушил. Сей чародей тоже дозорами рыскать начал, выискивать чегой-то. Ну мы для него отнюдь не други, сам понимаешь. Посему сызнова затаиться пришлось, пока шум уляжется. Ан вскорости мы проведали, что и Раджаф, силу кой-какую по оскудевшим градам наскребя, по реке в дальний путь двинулся. Тут уж и к осени Коло скатился. Куды по снегу в путь сбираться? Подались мы с кручиною в град сей, надеясь ремеслом и опытом своим на хлеб заработать. Ан тут, окромя нас с кормчим, и вовсе мужей никого не нашлось! Старики немощные да дети малые. Прочих по надобности своей колдуны угнали. Так и осели на всю зиму. И за воинов, и за старост, и за работников — все мы одни стараемся.
— Не повезло тебе с лодкой, Олежка, — развела руками Роксалана. — Видно, не судьба.
— Судьба у нас пока общая, красавица, — задумчиво почесал нос ведун. — Так что рано радуешься.
— А ты, друг мой, — хлопнул его по плечу купец, — ну же, сказывай, ты-то как из-под ножа колдовского ушел?
— На север, за горы, — кратко объяснил Середин. — Через булгар на Русь вернуться хотел, да не пропустили.
— Рази это ответ, ведун Олег? — чуть ли не обиделся Любовод. — «Ушел, да не пустили»? А куда Урсулу спрятал, отчего не сказываешь? Цела она али сгинула? Откель красавица сия, что глазами, как страсть колдовская, а душою воительница, ако богиня свенская? Откель у тебя сила ратная столь великая?
— Взял я в Булгарии где-то полтораста возков добычи, — ответил Середин. — Хотел здесь продать или сменять на что-нибудь, что воинам понравится. А тут у вас, оказывается, нищета, как в чухонских болотах! И чего мне теперь делать?
— Полтораста возков?! — Как и ожидал ведун, слова о добыче и торге моментально вымели из головы новгородца все вопросы.
— И треть из этой добычи — моя и Олега, — не удержавшись, похвасталась Роксалана.
— Треть?! — даже привстал Любовод. — Ты помнишь, побратим, о чем мы с тобой перед походом сим уговаривались?
— Прибыль пополам, — не стал отрицать Олег. — Уговор есть уговор, что мое — то твое.
— Вот оно, счастье купеческое! — на глазах расцвел его друг. — Я золото червонное вкладывал, ведун же токмо мудрость свою. Ан я ныне нищ, а весь товар ему в руки пришел.
Старейшина Бий-Султун кашлянул, зашевелился. Кочевнику не понравилось, как по-хозяйски накладывает лапу новый знакомый на добытое его нукерами добро. Чабык тоже внушительно крякнул. Олег же лишь улыбнулся:
— Чему ты радуешься, Любовод? Пока что это всего лишь груз. Даже не товар. Он не очень интересен моим храбрым воинам. Много мороки. Возить, охранять, складывать. Отдали бы за полцены, лишь бы избавиться. Но так выходит, некому.
— Угу… — Новгородец сосредоточился, лихорадочно просчитывая варианты.
— Мы хотели получить золото, — на всякий случай показал свое право на мнение Бий-Султун.
— Или серебро, — тут же добавил Фтахран.
— Булгары, стало быть, сему товару не обрадуются, — зло почесал подбородок Любовод. — Что скажешь, Ксандр? Ты же кормчий!
— Кормчий без ладьи слова не имеет, — самокритично отозвался новгородец. — Но коли ведун расплатиться с воинами своими обязан, в дальний край собираться нельзя. Им злато ныне хочется, а не будущей осенью.
— К булгарам нельзя… — повторился купец, размышляя вслух. — На восток мы с Олегом о прошлую зиму ходили, там торга не будет. Народ живет небогато, о злате не сказывал, селения редкие. Посуху добираться тяжко, рек много. А ладей у нас нет. На запад?
— Там торки, степняки. — Пути вдоль рек Ксандр знал отлично. — Голытьба. Торговать не любят, зато грабят с радостью. Тяжко выйдет по суше прорываться. Медленно, отбиваться трудно. Крови много прольем.
— На юге степь… — печально подвел итог купец.
— За степью Китай, — скромно добавила Роксалана. — Вы, конечно, про него ниче…
— Кита-ай!! — восторженно взвизгнул Любовод. — Китай!!! Я целую твои ноги, красавица! Конечно же, Китай! Это золото, Олег! В этой стране несчитанное золото! Несчитанные люди, несчитанные земли! Водного пути нет, посему купцы туда ходят немногие. Зато товары там редкостные и дорогие на изумление! В наших краях дорогие — а они о сем и не ведают! Коли там добычу общую за четверть цены раздать да на злато тамошнего добра взять, кружки тамошние и шелка, самоцветы и травы душистые, коли там с торгом обернуться, то сам-десять прибыток домой привезти можно!
— Сам-десять? — завороженно переспросил Бий-Султун.
— Сам-двадцать! — тут же поднял ставку Любовод.
— Отсюда до Китая тысяча верст, не меньше! — попытался остудить пыл собеседников Олег. — И все степью!
— Все едино нет в те края водного пути, ведун, — с нежностью обнял его Любовод. — А коли всяко по суше идти — так отчего не через степь?
— Сам-двадцать, — причмокнул губами Бий-Султун. — Да хоть бы и сам-десять? Наш род станет самым богатым на всей земле!
— Чабык, ну хоть ты им скажи! — взмолился Середин, обращаясь к молчаливому, но всегда удивительно разумному воину.
— Далеко, — согласно кивнул тот.
— Олежка! — подкравшись, обняла спутника за плечи Роксалана. — Ты представляешь, я никогда в жизни не была в Китае! В Гонконге — два раза, с папой на самолете. И то из конференц-зала носа не высунули. А в Китае и вовсе ни разу. Давай сходим, правда! Я тебе все-все прощу, хочешь? — И девушка коротко чмокнула его в щеку. — Пошли?
— Ты не представляешь! Ты просто не понимаешь! Это же почти полторы тысячи километров! И это степь! Чабык, ты же понимаешь, что это невозможно! Скажи!
— Мои нукеры проделали долгий путь, посланник предков, — неторопливо высказался Чабык. — Они устали, они полны веры и надежд. Они достойны награды. Я много раз видел, как ты совершаешь чудеса, посланник ворона. Соверши для нас чудо еще раз. Поведи нас через степь.
— Ур-ра-а! — подпрыгнула Роксалана, уткнулась губами Олегу в левый глаз и стиснула шею с такой силой, что он едва не потерял сознание. — Ура-а, мы едем в Китай!

Идущие за волком

Вопреки распространенному мнению, кочевники куда менее склонны к переселениям, чем земледельцы. В самом деле, земледелец при хорошем урожае получает запас провианта на несколько лет и в весьма портативной форме.
Для кочевников все обстоит гораздо сложнее. Они имеют провиант в живом виде. Овцы и коровы движутся медленно и должны иметь постоянное и привычное питание. Даже простая смена подножного корма может вызвать падеж. А без скота кочевник немедленно начинает голодать. За счет грабежа побежденной страны можно прокормить бойцов победоносной армии, но не их семьи. Кроме того, люди привыкают к окружающей их природе и не стремятся сменить родину на чужбину без достаточных оснований.
Л. Н. Гумилев. Изменения климата и миграции кочевников

Что такое степь, за время своих скитаний ведун успел узнать неплохо. И дружить со степняками приходилось, и воевать, и дела торговые вести. Посему он отлично понимал, что вольный степняк, несущийся по бескрайнему зеленому морю, — всего лишь сказка, один из многих тысяч мифов, из которых складывается картинка неведомого счастливого мира у далекого от реальности человека.
Там хорошо, где нас нет.
На самом деле вольного беззаботного степного обитателя никогда не существовало, не существует и существовать не может. Степь хитра, жестока и непобедима. Кочевник не мчится по ней во весь опор, а нудно ползет со скоростью три версты в сутки — по мере поедания травы его скромными отарами. Это они — ленивые, коротконогие и упитанные бяшки — являются истинными хозяевами просторов. Все остальные — всего лишь слуги. Люди оберегают их от волков и иных хищников, люди ищут для них водопои, люди покорно снимаются всей семьей и следуют на новое место жительства, когда отары выщипывают весь травяной покров и уходят слишком далеко от старого кочевья.
Степь делает человеческие племена похожими на волчьи стаи. Как волки не способны жить поодиночке, так и степные народы кочуют малыми семьями. Как волки никогда не собираются в большие непобедимые лавины — так и степняки не способны соединиться в единые народы. Стремление волков к стаям ограничивают возможности их охотничьих угодий — количество добычи в пределах одного-двух переходов от норы. Надежды степняков стать едиными обрубает степь, способная прокормить всего несколько сотен голов скота в пределах одного-двух переходов от кочевья. Соберутся вместе две-три семьи — и на дальние пастбища становится слишком далеко ездить, мужья покидают юрты на много дней, жены и дети тоскуют, тянутся к ним, уезжают… Вот и распадается общий поселок на привычные фрагменты в две-три юрты и несколько водопоев вокруг.
Жизнь и смерть кочевника определяются не его желаниями, а волей степи. Если способны колодец, родник, пастбище дать жизнь некоему числу коней, коров и овец — так и будет это навеки, и не добавишь к своему богатству ни одного лишнего ягненка. Он все равно умрет от голода или жажды. А раз ограничены стада — то и людей в семье не может быть больше неизменного предела. И лишний обязан уйти.
Степь обожает ловушки. Пустыни в ней не похожи на выжженные плеши или мертвые солончаки. Ее пустыни обширны, зелены и заманчивы — но лишены рек, родников и колодцев на десятки километров. Если ты не знаешь страшной тайны — то обречен умереть от жажды среди сочных трав. Еще более хитры ловушки вокруг сезонных озер. Полные воды после снеготаяния, они полностью пересыхают к середине лета, и горе путнику, свернувшему на утоптанный тракт, ведущий к такому месту; горе кочевнику, если озеро шутки ради пересохнет раньше времени, а он пригонит к нему стада и привезет свое кочевье.
Степь не выносит людской гордыни и жестокости. Она не позволяет собираться на своих просторах армиям. Ведь любая армия — это тысячи лошадей и тысячи голов скота. А чтобы выпасти тысячные стада, их нужно разводить на сотни километров в стороны. И грозная рать опять превращается в привычную россыпь кочевий. Степь не позволяет людям иметь оружие: в ней нет лесов, которые можно превратить в уголь. Там, где нет топлива, — никто не ставит городов, никто не развивает горячих ремесел. В степи даже мелкий ремонт железного инструмента превращается в большую проблему, а уж настоящее оружие можно достать, лишь купив у оседлых соседей, украв или добыв в бою — самому его не сделать. Но оружие дорого — а степняки никогда не бывают богаты, ибо степь жестока и держит их на грани выживания. Каждый родник, каждое пастбище, каждый клочок пригодной для выпаса земли сосчитан, известен, помечен и обязательно кого-то кормит. И когда в поисках куска хлеба степняк время от времени приходит отнять его у засевшего за городскими стенами соседа — этот сосед вовсе не горит желанием вооружать будущего врага. Покупать приходится у купцов издалека — и смертоносные клинки удесятеряются в цене. Потому-то и воюют дети степей налегке: без брони, в кожаных или войлочных панцирях или стеганых халатах, которые можно сделать самому; потому и обходятся лишь мечом и пикой — даже на это мало у кого хватает золота; потому никогда не имеют единого оружия — нет у степняков выбора, они согласны даже на совсем старые, никому другому не нужные клинки — лишь бы получить хоть что-то. Потому степняки и любят луки — их тоже можно сделать самому, а против бездоспешного соседа сгодится и стрела с наконечником из бараньей кости.
Именно поэтому нигде и никогда в истории человечества кочевники не одерживали побед над оседлыми народами, никого никогда не завоевывали и не покоряли — а истории о подобных нашествиях на поверку неизменно оказываются мифами.
Однако та же самая степь веками надежно защищает своих подданных от завоевания чужаками — ибо любому пришельцу приходится следовать ее правилам.
А степь хитра, жестока и кровожадна…

— О чем задумался, мой герой? — прижалась к Олегу Роксалана, положив голову ему на плечо.
— О Великой Степи.
— Чего там думать? Ехать нужно… — Девушка сдвинула овчину с его груди вниз, подтянулась, поцеловала ведуна чуть ниже ключицы и тут же отпрянула: — Что за черт? Ты почему такой горький?
— Так это горчица, — засмеялся Олег. — Меня Чабык от простуды натер, когда брод искали.
— И ты с тех пор ни разу не мылся? — брезгливо фыркнула спутница и отодвинулась на край постели. — Хрюндель ты, Олега! Кабан болотный!
— Ни одной сауны по дороге как-то не встретилось, дорогая. Сама-то когда последний раз мылась?
— Не твое собачье дело!
— То-то и оно.
Роксалана вздохнула, потом опять придвинулась ближе, провела пальцем от горла к животу:
— Так когда мы поедем в Китай?
— Какие вы все… Там тысяча верст, ты понимаешь? Полторы тысячи километров! Это все равно, что Балтийское море вброд преодолеть. Степь непроходима!
— Ходят же через нее люди! Они там даже живут.
— В том-то и дело, что живут! Маленькими стайками, в знакомых местах, у родных водопоев. А у меня три тысячи нукеров в одном кулаке! Триста телег вместе с обозом, девять тысяч лошадей, вдвое больше баранов. Ты это понимаешь? Чтобы всю эту ораву прокормить, ее нужно гнать цепью в пятьдесят километров шириной! И они сожрут все на своем пути. Думаешь, это понравится кочевьям, через которые мы пойдем? Они попытаются нас отогнать.
— Да мы их… — с готовностью сжала кулак воительница.
— Ага, как же. Если степняки нападут на дальний фланг, мы про это узнаем только на следующий день. Прийти на подмогу сможем еще через сутки. За это время пастухов сто раз вырежут, а табуны угонят.
— Поставим отряды на флангах.
— Отдать на разграбление обоз?
— Разделим армию на небольшие отряды.
— Угу, гениально. Армия в три тысячи сабель непобедима. Но если бить ее по маленьким кусочкам, можно вырезать полностью без большого риска. Умница.
— Но ведь ходят же армии через степь! Вот князь Игорь с половцами воевать ходил. Я даже оперу про это слушала.

Это было правдой. Тяжелые кованые рати через степные просторы и в самом деле ходили, причем довольно быстро. Больше того, несколько лет тому назад ведуну даже удалось участвовать в организации такого похода — набега князя Владимира на Тавриду. Вот только начиналась воинская операция не со сбора войск, а за месяц до того — с выезда из Киева длинного скучного обоза, возглавляемого княжеским тиуном Синеусом. Олег тогда шел в полусотне охраны и сильно удивился, когда под рогожей одной из телег заметил обычные, крупно поколотые дрова.
— Кому подарок такой везете? — поравнявшись с княжеским слугой, кивнул на повозку Олег. — Хреново ведь горит береза. Копоти много, жара мало.
— А кто-нибудь да возьмет, — небрежно отмахнулся тиун.
Обоз катился по грунтовке мягко, словно на рессорах. Головной отряд умчался вперед, ведун и его друг, боярин Радул, остались приглядывать за грузом.
— Вот так, — покачиваясь стремя в стремя с богатырем, посетовал Олег. — Пока отвернувшись все были от князя, мы в лучших друзьях ходили. А как бояре знатные сбираться стали, так нам сразу пинка. Поезжайте, дескать, дрова от татей охранять, и чтобы около трона не околачивались.
— Да ты что, ведун?! — испуганно закрутил головой воин. — Нам такое доверие, а ты…
— Какое еще доверие?
— Князь мне сказывал втайне, что бескорыстен ты на удивление. От награды за дело, что тебе поручали, отказался полностью. Что земле служить желаешь, а не серебру. Оттого тебе Владимир Святославович и доверился. Ну и мне, потому как не предал. А то ведь дело сие такое. Иной за Русь живот отдаст без сомнений — ан соблазну простого не вынесет, скрадет, что доверено.
— Дрова, что ли?
— Тс-с… — опять закрутил головой богатырь. — Казну мы княжескую везем. С тиуном. А такое, сам понимаешь, всякому не доверяют.
Середин странным словам Радула тогда особо не поверил и больше ни о чем не спрашивал.
Ночевали они по-походному. Составляли на ночь телеги кругом, лошадей пускали пастись под присмотром десятка воинов, сами спали посередине. Питались казенным припасом — гречей с соленым мясом, — а по утрам разговлялись слегка хмельным медом, чтобы дорога такой скучной не казалась. На третье утро обоз миновал Богуслав — одинокую крепость размером не больше чем сто на сто метров, с восемью башнями. А вскоре после полудня навстречу попался дозор из двух десятков степняков в кожаных штанах да в рубахах — у кого из тонкой замши, у кого полотняных, а у кого-то и из тонкого китайского шелка. Некоторое время всадники скакали рядом с обозом, потом один громко спросил:
— Куда идете, русские?
— Не видишь — дрова на торг везем, — отозвался богатырь. — У вас до моря, сказывают, леса совсем нет. С вождями печенежскими у нас ныне мир, отчего и не поторговать по-соседски? Не ограбит никто, ссоры не затеет. И мы обид никому чинить не собираемся.
— Наши старейшины в Крыму лес покупают. Его там, в горах, много.
— А это как сторгуемся. Может, у нас дешевле выйдет.
— И сколько за возок просите?
— Здесь не продадим. Рубежи киевские близко, хорошей цены тут не дадут.
Степняки проехали рядом еще с версту, приглядываясь к грузу. То ли что-то им не нравилось, то ли чего-то хотели. Но против полусотни хорошо вооруженных охранников малой силой не поспоришь — и вскоре печенеги отправились своим путем.
Обоз продолжал катиться по прямой дороге. И хотя двигался он не быстро, пейзаж по сторонам менялся заметно. Рощицы деревьев, что перед Богуславом сливались в обширные леса, здесь, наоборот, рвались на все более мелкие клочки, зачастую превращаясь в колки из трех-четырех небольших деревьев, и лишь изредка, где-то далеко, удавалось различить темную полоску деревьев. Поэтому, когда справа прорисовалась, а потом стала приближаться к дороге непрерывная череда деревьев с пышными кронами, ведун немало удивился. Как оказалось — зря. Они вышли к мелкой реке с песчаным дном, вдоль берегов которой саженей на полста в каждую сторону и росла этакая «лесополоса».
Хотя до темноты еще оставалось немало времени, обоз свернулся в кольцо, половина всадников разъехались в разные стороны. Что на самом деле происходит, Середин начал понимать только тогда, когда один из дозоров привез к стоянке седоволосого аксакала с вытянутым морщинистым лицом и двух степняков помоложе, чем-то похожих на старика. Возможно, это были его сыновья.
Все вместе они присели к костру, возле которого пил вскипяченную и подслащенную медом водичку Синеус. Туда же боярин Радул потянул и Олега.
— Мир вам, добрые люди, — первым заговорил богатырь, выставляя на траву деревянные ковши. — Меду вареного отпробовать не желаете? От него и сон слаще, и на душе веселее.
Старик покачал головой, но его молодые спутники с готовностью потянулись к корцам.
— И вам мирной дороги, русские, — промолвил старик. — Куда путь держите, чего ищете?
— По делам торговым едем, — ответил тиун. — Что продаем, что покупаем. Как сторгуемся — так и выходит. Ваше кочевье скота нам продать не откажется? Честную цену заплатим. Нам слава обманщиков не нужна.
— Чего купить хотите?
— Баранов хотим. Овец тоже возьмем, коли на мясо дадите.
— Много надобно?
— Да сотен пятнадцать хватит.
Олег от такого числа невольно вздрогнул, однако старик, похоже, ничуть не удивился:
— Пригоним пятнадцать сотен, отчего не продать добрым людям? Но степь нынче сухая, отары далеко разошлись. Оттого баранина ныне в цене. Пятнадцать сотен за тридцать гривен пойдут.
— Да что ты, отец, — рассмеялся Синеус, — по златнику на овцу берешь? За пятнадцать сотен тебе никто больше четырех гривен не даст.
И начался долгий, обстоятельный торг. С сетованиями на плохую траву, с похвальбой насчет хорошей шерсти и намеками на то, что отар поблизости больше ни у кого нет. И с ответными насмешками о шерсти недавно стриженных баранов, намеками на то, что путники никуда не спешат, а вместо баранов могут у кого и просто коней больных на мясо взять. В итоге примерно к полуночи сошлись на одиннадцати гривнах.
— Три гривны в задаток дам, — сказал тиун после того, как в знак общего согласия все присутствующие сделали по глотку из ковша с медом. — Отару пригоняй сюда через четырнадцать дней. Это тебе басма моя. Скажешь, что на восемь гривен уговор. Как пригонишь — тут тебе все и заплатят.
Синеус передал степняку мешочек с монетами и продолговатую серебряную пластину. Печенеги поднялись, ушли в темноту к своим коням, и вскоре послышался удаляющийся стук копыт.
— А не обманут? — поинтересовался Олег.
— Как обманут? — не понял тиун. — Слово свое нарушить — позор для всего кочевья. Опять же где остатки серебра получат, коли отару к указанному дню не пригонят?
— А не предупредят никого про поход киевской рати?
— Зачем? — опять удивился Синеус. — У нас с печенегами теперича мир. Мы их не забижаем, не отнимаем ничего. Мы им честно серебром за все платим. Так чего им супротив нас хитрить? Опять же ныне схитрят — в иной раз с ними никто дела иметь не станет. Нет, боярин. Мы здесь не в первый и не в последний раз идем. Посему и ссор искать ни им, ни нам при этом деле ни к чему.
Поутру с телег на землю, в общую кучу, возчики сбросили по несколько охапок дров, при которых остались десяток ратников, и обоз двинулся дальше. Олег собрался было спросить Радула, не опасно ли оставлять в степи людей, но не стал. И так понятно, что затевать с ними ссору из-за кучи сухих деревяшек никто не станет. Не такая это ценная добыча, чтобы нарушать из-за нее мир с сильными соседями. Посмотрев, как разваливаются у реки, предвкушая долгий отдых, княжеские холопы, ведун с завистью вздохнул и помчался вслед за повозками.
Опять три дня подряд обоз от зари до зари тащился через душную степь, а на четвертый, около полудня, остановился возле ручья в три метра шириной. Опять дозорные умчались в стороны в поисках ближайших кочевий, и опять тиун до полуночи торговался о доставке к указанному дню полутора тысяч овец. Поутру телеги избавились от изрядного количества дров, оставив его под присмотром двух десятков ратников, и покатились дальше. Три дня пути, на четвертый — снова удобная стоянка возле широкого ручья. В то, что все это случайное совпадение, Олег больше не верил. Верил в то, что практика стремительных бросков через степь отработана за века до мелочей. Места отдыха выбраны давно и используются поколение за поколением, отношения с печенегами налажены к общей взаимной выгоде. Наверное, накладки изредка и случались — но про походы русских ратей за Черное море Середин слышал намного больше, нежели про стычки с печенегами.
Скинув половину оставшихся дров, обоз налегке загрохотал дальше, пыля через степь и ночуя у редких родников или возле колодцев, вырытых в низинах между длинными пологими холмами. Но к вечеру четвертого дня впереди заблестела широкая водная гладь — и телеги выкатились к полноводному Днепру. Это был первый случай, когда путники заночевали, не найдя местного кочевья и его старейшин. И тем не менее поутру возчики принялись разгружать дрова, а затем — выкатывать телеги к самой воде, сбивать с них колеса, складывать деревянные остовы в высокую пачку. После полудня на реке показались многочисленные ладьи под парусами со вписанным в круг крестом.
— Наши, — уверенно кивнул боярин.
Суда одно за другим причаливали к берегу, утыкаясь носом в отмель и сбрасывая веревки. Возничие ловили концы, тянули за них, поворачивая тяжелые суда боком, принимали опущенные прямо в воду сходни. Каждый знал свое дело, работали быстро, споро: по двое заносили на палубы каркасы телег, затаскивали увязанные вместе колеса, заводили лошадей.
С западной стороны тем временем степь побелела, зашевелилась — словно зимние сугробы накатывались на сухой днепровский берег. Послышалось жалобное блеянье, гортанные выкрики пастухов. Несчастную отару степняки прижали к самому берегу, после чего развернулись и, довольные, с веселой перекличкой, унеслись прочь. Похоже, это печенежское кочевье плату получило уже полностью.
Корабельщики, спустившись на берег, из своих дров запалили костры, оприходовали часть отары. Над степью потянулись соблазнительные запахи жареного мяса.
— Надо бы и нам побаловаться, — сладко потянувшись, предложил тиун. — Все, бояре, казна княжеская, почитай, вся кончилась, отвечать ныне не за что. Можно и медку всласть попить, и поспать без оглядки.
Княжеские холопы, не дожидаясь лишних уговоров, сложили часть березовых поленьев решеточкой, подсунули снизу пук сухой травы, запалили. Пока огонь разгорался, выбрали барашка покрупнее, вспороли ему горло, споро освежевали и разделали, и вскоре над углями уже отекали жиром крупные куски мяса. Два бурдюка с вареным медом пустили по кругу, не очень разбираясь, кто знатный воин, а кто — простой служака. Стреле или мечу ведь все равно, на пустых полатях ты родился али в богатых покоях — чаша Ледяной богини для всех одна. Потому и в походе все равны — все воины.
К тому времени, когда путники добили мед и мясо, начало смеркаться. И тут все ощутили, как земля тихо и зловеще загудела. Словно закипело что-то внутри нее и рвалось наружу, грозя в любой миг разорвать в клочья. Над горизонтом появилась широкая серая туча, постепенно разрастающаяся в высоту и в стороны, и наконец под ней стала проявляться темная масса, в которой то и дело, словно искорки в дыму костра, поблескивали доспехи.
Русская кованая рать шла на рысях не по дороге, где ей все равно не хватило бы места, а тремя лавами чуть не по километру в ширину каждая, протаптывая себе путь прямо через желтоватую, подсохшую под жарким южным солнцем степь. Несколько минут — и на берегу вдруг стало безумно тесно от людей, лошадей, переругивающихся холопов и негромко, но гулко переговаривающихся плечистых богатырей. Заготовленные дрова путники быстро растаскивали на сотни костров, жалобно блеющих овец уводили в разные концы обширного становища, где без особых церемоний приговаривали к смерти. Лошадей отроки вели к воде, потом вешали торбы с зерном, стреноживали в стороне от лагеря, расстилали потники и шкуры. Сытые, довольные и слегка хмельные витязи привычно устраивались спать — чтобы на рассвете подкрепиться оставшимся с вечера холодным мясом, оседлать тоже сытых и немного отдохнувших скакунов и на рысях умчаться дальше. От порогов до перешейка Тавриды оставался как раз один переход…

— Стремительный бросок конницы всего в четыре перехода готовится не меньше месяца, Роксалана, — вздохнул Олег. — Для него заранее размечаются стоянки, выбираются водопои. Обеспечивается еда, фураж, дрова… Конница идет налегке и ни о чем не заботится. Лошади едят ячмень, овес. В общем, зерно. Зерно для лошади — все равно что мясо для человека. Съедаешь втрое меньше, а сытым остаешься вдвое дольше. Чтобы травой наесться, коню полдня жевать нужно. А потому и переходы вдвое короче. С отарами длину перехода еще надвое раздели. Плюс вода. Из колодца девять тысяч коней не напоить — пересохнет. Нужен ручей, река. Где ее там найдешь, как угадаешь? Не у того взгорка повернул — и привет. Ни один человек и ни одна скотина живой не вернется.
— Ты, Олежка, просто в горы ни разу не ходил, — успокаивающе погладила его девушка. — Эти вопросы решаются просто: нам нужен проводник.
— Тоже мне, открытие сверхновой! — хмыкнул Середин. — Проводник. Мы не в Москве двадцать первого века, чтобы в «инете» объявление повесить: «Хочу проводника!». И утром сто писем на электронной почте будет. Ты давно окрест хоть одного степняка видела? А? Не слышу? Тем паче что первый попавшийся нам не годится. Первый попавшийся нас в мертвую степь заведет, а когда все загнемся, барахло наше обозами вывозить станет. Нужен человек, которому доверять можно. Не просто доверять, а жизнь свою во власть ему отдать.
— Слушай, Олежка, кто из нас чародей, ты или я? — вдруг раздраженно стукнула его ладонью в лоб спутница. — Вот и наколдуй нам верного и честного проводника. Или из мертвых сотвори, ты же можешь!
— Легко сказать — наколдуй… Мертвецы тупые. Каимовцы в степи никогда не ходили. Разве только выманить кого и родичем назваться? Дался вам этот Китай! В Муром нам нужно попасть, к моему учителю. И домой.
— Так нечестно, Олежка. Ты обещал дать кочевникам возможность превратить добычу в золото. Ты ведь не бросишь их у разбитого корыта?
— Ты сейчас про нукеров беспокоишься или о своей доле думаешь?
— А я что, хуже других сражалась? Ну, Олега, скажи: хуже? Ты куда?
— Ночь на дворе. Пойду гляну, растущая ныне луна или убывающая. Коли дело к полнолунию, можно попробовать один заговор. С убывающей луной и воля у многих людей слабеет. В полнолуние самое время души чужие смущать.
Ведун набросил на плечи свой видавший виды, колкий войлочный поддоспешник, нащупал в темноте перила лестницы, поднялся наверх, на крышу города — и обнаружил старосту, Фтахрана и Чабыка, в лунном свете азартно играющих бараньими позвонками на одной из дверей-крышек каимовского города.
— Не спится? — поинтересовался у кочевников Олег, поднял лицо к небу, прищурился. После темноты спальни месяц, по которому то и дело проносились тонкие облачка, казался ослепительно ярким.
— Давно места удобного для игры не случалось, — ответил брат старосты. — Никак спать не уйти. А ты чего поднялся? Еще токмо к полуночи ночь идет.
— Мысли одолевают, Фтахран. Оглянись вокруг. Сколько земли здесь свободной ныне? Леса, пастбища, города, люди, которые отныне станут считать себя вашими слугами. Ты помнишь, Бий-Султун, что сказывал мне после первой битвы в ущелье? Погибших нукеров жалко, но жизнью своей они заплатили за новые земли для племени. На новых землях вырастут дети, род станет сильнее. Смотри, сколько здесь свободной земли. Война сожрала ее прежних хозяев. Зачем тебе Китай, зачем золото? Земля — вот главное богатство. Она кормит, поит, она растит, она свою силу людям дает. Не будь жадным, забудь про золото. Путь через степь долог и опасен. Зачем тебе лишний риск? Остановись, научись радоваться тому, что есть!
— Ты нашел путь через степь? — облизнул жирные губы староста.
— Я придумал, как найти честного и преданного проводника. Много проводников, — снова поднял лицо к месяцу Середин. — Но за все нужно платить. Чтобы пройти через Великую Степь, придется отдать степнякам часть этой земли. Ты хочешь этого, Бий-Султун? Что ты там найдешь, неведомо. Отданное уже не вернешь.
— Дозволь я отвечу, уважаемый, — присел возле лежащих треугольником позвонков Чабык. — Коли мы остановимся здесь, то многим нукерам, что ушли вслед за тобой, посланник, придется вернуться в свои племена с пустыми руками. Над ними станут смеяться, они будут опозорены. Они молоды, у них нет жен, они не способны занять эту землю и основать свой род. Опозоренному нукеру дочь в жены уже никто не отдаст. Я не хочу, чтобы поверивший мне или тебе нукер остался в позоре, посланник. Я хочу, чтобы, вернувшись, они вызывали у оставшихся в юртах зависть и восхищение. Их честь ныне в твоих руках, Приносящий добычу. Честь же храброго воина дороже любых сокровищ.
Олег на миг прикусил губу, потом вскинул палец:
— Мой друг Любовод знает эти земли не хуже меня. Чабык, вместе с ним пройди по городам и потребуй от них повиновения. Коли мы заняли эти земли, нужно закрепиться здесь на совесть. Уважаемый Бий-Султун, отправь приказ воинам, чтобы перегнали обоз и отары сюда. Я вызову степняков к этому городу, отсюда мы и уйдем на юг. Мне понадобится живая кровь и жир ягненка. Остальное я найду сам. Дней семь-восемь у меня есть, должен успеть.
— Жир ягненка? Перед половодьем? — возмутился Фтахран. — Где мы его возьмем?
— Можно молочного поросенка, козленка, теленка. Любой живой твари, не пробовавшей иной пищи, кроме материнского молока. Иначе она становится приземленной.
— Младенца тоже можно? — хмыкнул кочевник.
— Можно. Но потом я его оживлю и заставлю ходить за тобой до скончания века и хватать за шаровары.
— Я пошутил! — побледнел брат старейшины.
— Магия не понимает шуток. В ней есть только рецепты. Духи воздуха видят лишь тот огонь, который не касался земли. Любой другой для них мертв.
— Мы найдем козленка, посланник, — пообещал Чабык. — Барана тебе приведут в любой момент.
— Не обязательно козленка, — пожал плечами ведун. — Вполне хватит и жира.

* * *

Олег уже изрядно подзабыл, как правильно готовить необходимые для чародейских обрядов инструменты. Свечи черные — для стихии земли, свечи белые — для стихии воздуха. Первые делались из любого органического сырья, вторые — только из не касавшегося земли. Краски светлые — для знаков живого мира, краски «черные» — для знаков мира мертвых. По сути, годились любые, Середин предпочитал обычные мелки — но «черные» полагалось пропитывать желчью крысы, крота или иного падальщика — годилась даже свиная, коли хрюшку кормили мертвечиной. Но ведь были еще звери стихий, были числа линий, были различия тотемных камней по минералам. Все эти подсказки остались там, далеко — за тысячу лет и тысячу километров отсюда. Так что ведун вываривал кости, растирал порошки, отливал и остужал жировые свечи, полагаясь лишь на удачу да интуицию.
Роксалана ходила следом и, заглядывая через плечо, ругалась на вонь и грязь — но все равно не отставала. Скорее не из любопытства, а просто со скуки. Армия кочевников ушла в одну сторону, староста с нукерами рода ворона — в другую, и остался Олег с местными стариками и детишками, которые каким-то седьмым внутренним чувством понимали, что от странного гостя лучше держаться в стороне. А заодно и от его спутницы.
— Ты бы сказал, чего нужно? — не выдержала она, когда на третий день Олег начал рыскать вокруг города, прочесывая леса и поля. — Вместе быстрее бы нашли.
— Мне нужен пуп Земли.
— Ты чего, издеваешься? А уши океана тебе отрезать не требуется?
— Пуп Земли, центр мироздания, средоточие света…
— Попонятнее выражаться ты способен?
— Нужен камень. Размером хотя бы метр на метр, чтобы было где нанести руны. Желательно с плоской верхней частью.
— И как я определю, что это именно пуп Земли, а не ее пятка?
— Потому, что я его таковым нареку, — спокойно ответил ведун, забираясь на очередной взгорок и оглядываясь по сторонам. — Проведу живой кровью линии стяжения, заговорю на ток воды, дам истинное имя.
— Совсем любой? — уточнила девушка. — Совсем-совсем?
— Совсем, — подтвердил Олег.
— Так давай с реки привезем сколько хочешь. Их там было навалом.
— Во-первых, везти нельзя. Камень средоточия должен на своем месте лежать, чтобы с землей успел сжиться и разрыва линий не случилось. А во-вторых, лениво. Неужели в здешних дебрях ни одного приличного камня не найдется?
— Давай разойдемся, — остановилась Роксалана, увидев, как ее спутник ломанулся через заросли рябины. — Порознь больше мест осмотрим. Вон, кстати, слева от тебя из земли что-то выпирает. Не камень, случайно?
Олег повернул голову и крякнул от возмущения:
— Надо же как! Чуть мимо не прошел. А что, вполне сгодится. От города недалеко, с дороги случайным путникам не видно. Высота удобная, как раз мне по пояс. И края ровные, хоть сочинение пиши, — обошел серый гранитный валун Середин. — Самое место для пробуждения земли.
— И это будет центр вселенной? — ухмыльнулась воительница.
— Не вселенной — окрестных земель.
— И что это значит?
— Он станет центром притяжения, — отирая ладонями камень от грязи, листьев и мха, ответил ведун. — Алтарем жизни.
— Олежка, ты китаец? Понятно для русского человека ответить можешь?
— Да запросто, — продолжил работать Середин. — У нас на земле все всегда в движении и напряжении. Откуда-то что-то отсасывается, куда-то притягивается. Магнитные силы тянут все от центра к полюсам, силы Кориолиса толкают воду от левого берега к правому, течение закручивает ее в водовороты, оттягивая от краев к центру, воздух тоже закручивается в вихри, смерчи и циклоны, стягивая к центру все, что поддается его силам. Весь наш мир покрыт вихрями и течениями — и жизненные силы, энергия, циркулирующая в природе, не исключение. Нам нужно лишь немного ближайшие циклоны подтолкнуть, закрепить центр притяжения в нужном месте и усилить восприимчивость смертных, чтобы они поддались влиянию. Ничего особенного.
Ведун скинул на землю заплечный мешок, достал молоток и железную плашку, взятые из походного кузнечного инструмента, и принялся неторопливо простукивать северную сторону валуна.
— Клад ищешь?
— Руны выбиваю. Мела нет, придется так. Потом мертвые знаки желчью вымажу, и они будут черными. А белые и так сойдут. Знаки плоти, знаки дыхания, знаки души, знаки воды, знаки ветра и смерти.
— Это зачем?
— Нам же нужен центр притяжения? К каждому из знаков проведу линию живой крови, закрою водой, наговорю на переступ. Кровь — она предмет особенный, плоть от плоти, но и сама часть ауры сохраняет. Аура — это сила, поперек нее потока не будет, он пойдет на камень, станет накапливаться, и тот превратится в алтарь. На нем можно будет нанести знаки пересечения миров и поставить белые и черные свечи. Если все сделать правильно, в час перемены они сами собой загорятся, создавая мост стихий. На нем можно делать наговор на дым, на птичье перо. Ну как в приворотном заговоре. Только этот дым будет направлен не к кому-то конкретно, а всем вокруг, притягивая их к источнику жизни. В общем, все как обычно.
— Сам придумал?
— Нет, конечно. Так испокон веков святилища создаются. Правда, чаще сам народ для себя храм строит, волхвы его лишь силой наполняют. А здесь придется все с ног на голову повернуть. Но я надеюсь, получится.
— Ручки-ножки, огуречик, получился человечек… — Девушка провела пальцем по первой руне. — Я такие, помнится, на Шуе видела. Мы там сплав устроили всем отделом. Для сплочения коллектива.
— Вот и я для сплочения, — усмехнулся ведун. — Тысячелетия проходят, а ничего не меняется. Ни люди, ни руны.
— Так там было святилище?
— Нет. Без жертв, поклонения и молитв не то что храмы, боги умирают. Но от искренней молитвы они же и рождаются. Ты мне не поможешь? Нужно расчистить все вокруг шагов на двадцать. Нехорошо алтарю в таком запустении находиться. А я пока разбивку сделаю на все семь сторон света.
— Сторон света всего четыре, чуня. — Роксалана взялась за меч, вырубая под корень кустики и тонкие деревца.
— Почему-то люди больше всего уверены в том, что не имеет никакого смысла, — ухмыльнулся Олег. — Что сторон света четыре, что на дворе сосчитанный год, что в круге триста шестьдесят градусов, а в сутках двадцать четыре часа.
— Интересно, умник, а у тебя сколько часов за день набегает?
— Как у всех, двадцать девять.
Девушка остановилась, надолго задумавшись, потом кашлянула:
— У кого «у всех», стоп-кран?
— У кочевников. Разве ты не заметила? У них двадцать девять часов день длится. И ничего, не умерли.
— Меня утомил твой стеб, ментальный карбюратор, — почесала за ухом воительница. — Ты меня совсем за блондинку держишь? Или ты немедленно доказываешь, что не врешь, или остаток жизни будешь петь фальцетом. — И она красноречиво провела пальцами от рукояти к кончику клинка.
— Чего там доказывать? — удивился ведун. — Ты заметила, что дверь всегда обращена к югу? На каркасе напротив входа аккурат двадцать девять вертикальных жердей. Солнце утром через продушину для дыма сперва на первую падает, скользит по решеткам и на закате с последней за горизонт уходит. По этим жердям кочевники часы и отмеряют. «Время второй палки» — это второй час после восхода. «Время коврика» — это ближе к полудню, когда свет на пол попадает, на ковер. «Время постели» — это уже за полдень, на постель свет падает. «Время последней палки» — это закат, вот-вот смеркаться начнет.
Роксалана опустила меч и гнусно захихикала.
— Ты чего?
— Нет, милый, все хорошо! — Девушку уже просто пучило от хохота. — Я все время была уверена, что «время постели» — это ночь, когда все спят. А спят они, оказывается, от последней и до первой палки. А в час постели — обедают.
— Ну да, чего смешного? — так и не понял ведун.
— Все хорошо, — отерла слезы с глаз воительница. — Теперь скажи, милый, как у тебя называются стороны света?
— Нормально, — нахмурился ведун. — Север, юг, запад, восток, вверх, вниз и внутрь. Семь — священное число. Символ строения мира.
— И все? — разочаровалась Роксалана. — Нет, хронометр кочевников мне понравился больше. «Две палки перед постелью». Класс! Дома обязательно говорящий будильник закажу!
Воительница опять рассмеялась и решительно кинулась в бой против диких густых зарослей.

Хлопот с алтарем было много: нанести руны, заровнять площадку, провести канавки для жертвенной крови, установить в конце горшочки с водой, водрузить медный котел на сам камень, защитив его знаками холода, выложить из белых и черных камешков звезду пересечения, закрыв ее от злых духов молитвами чистоты, света и добра. Больше всего ведун боялся, что забыл какую-нибудь мелочь, способную пустить прахом все его старания — но на третий день после первой жертвы и пролития крови стала неведомым путем появляться в котле вода, а из горшочков на конце кровавых линий — так же непонятно медленно убывать.
— Есть, получилось, — облегченно перевел дух Середин. — Силы текут от краев к алтарю. Они невидимы, но увлекают за собой текучую воду. По чуть-чуть, по незаметной капельке. В алтаре сила впитывается, а вода остается.
— Может, просто роса? — предположила Роксалана. — Жалко, Урга в юрте осталась, с войском не пошла. У нее спросить было можно.
— Когда на колу сидишь, особо не разговоришься.
— На каком колу?
— Я как только эту старую наркоманку замечу, в ту же минуту на кол посажу, можешь не сомневаться.
— Она, между прочим, настоящая шаманка, а не жалкий шарлатан вроде тебя. С богами разговаривает и меня научила.
— После поганок не то что с богами, с марсианами без телефона разговаривать можно.
— А Карлос Кастанеда учил, что они всего лишь раскрывают сознание!
— Твой кактусиный химик… — начал было Середин, но махнул рукой: — Какая теперь разница? Полнолуние ночью. Вот оно и станет для всех часом истины. А теперь извини, мне нужно вымыться. Целиком. Чародейство — такая капризная штука… Из-за мелкой посторонней примеси иногда рецептура поперек себя работать начинает. Пот там лишний капнет, грязь с руки упадет…
— …или перец со спины, — тем же тоном продолжила девушка. — Где купаться собираешься? В озере за дорогой или тебя из ведерка полить?
— Я что, больной? У Любовода банька имеется. Русские без бани жить не умеют. Как на месте осели, так в одном из домов и сделали. Водопровод в городе есть, канализация тоже. Мойся хоть каждый день!
— И ты молчал?! — сжала кулаки Роксалана.
— Сам только сегодня узнал. Спросил у Ксандра, как и где они умываются, — он и показал. Ты со мной пойдешь или так привыкла?
Воительница набрала полную грудь воздуха и… и с интересом спросила:
— А мыло уже изобрели?
— Щелок из золы. — Олег чуть подумал и добавил: — А волосы, говорят, яйцом хорошо мыть. Я, правда, не пробовал. Или горчицей.
— Что такое «щелок»? — не поняла Роксалана, которой в этом веке пока не везло с гигиеническими удобствами. — Химия какая-нибудь?
— Откуда здесь химия? Треть ведра золы из печки, две трети холодной воды. День-два настоять. Вода, что сверху, — это щелок и есть. То есть, конечно, это уже не вода, а мыльный концентрат. Для умывания его лучше разбавлять. Можно в него яблочный отвар добавить, или ромашку, настой репейника, или чуток дегтя развести. Или меда. Ну в зависимости от типа волос, чтобы слабый лекарственный эффект добавлялся. Тут главное не переборщить. Густой чересчур щелок волосы, как хлорка, может выбелить. Концентрация должна быть, как у шампуня.
— Скажи, Олежка, — поинтересовалась девушка, — ты можешь сделать «Проктер энд гембл» с помощью пары камней, костра и придорожной глины?
— Нет, не могу, — развел руками Середин. — Только натуральные составы: на лесных травах, фруктах или нектарах.
— Господи, как вкусно ты это рассказываешь! Пошли скорее, а то я сейчас умру от нетерпения.

* * *

Вечером по его приказу нукеры развели вокруг алтаря, на расстоянии двухсот шагов, семь костров, водрузили на них тяжелые казаны, наполнили водой. Олег прошел по кругу, добавляя в котлы «тайное зелье», которое на деле было всего лишь шариками засахарившегося меда, перемешанного с найденными по сусекам города различными пряностями, от гвоздики до перца. Ближе к полуночи Середин прогнал нукеров в город — чтобы не отвлекали. Воины оставили колдуна и его спутницу с явным облегчением. Чародей-то, может, и свой — да только темны дела его в ночи.
— Что ты варишь? — сунула нос в котел Роксалана. — Корвалолом пахнет.
— Не мешай! И ближе горшков к алтарю не подходи. Равновесие нарушишь.
Ведун нанес последние знаки: защитные пентаграммы по сторонам от котла, в центры магических символов поставил свечи, сел перед камнем, положил на колени найденное кем-то из детишек и брошенное в городе орлиное перо, слева поставил горшочек с пшеницей, справа — с окровавленным пухом недавно ощипанного петуха, повернул руки на колени ладонями кверху и забормотал священные древние заговоры:
— Тебе, Триглава, поклон свой кладу, родительница кровей человеческих, родительница и упокоительница наша, мать-земля наша, тебе моя жертва… — Он черпнул горсть зерна, кинул на алтарь. — Тебе, прекраснейшая из богинь, несравненная Мара, носительница чаши, испить из коей каждому суждено, за внимание и милость благодарность и жертва моя… — Богине смерти он дал горсть окровавленной плоти. — Тебе, скотий бог, покровитель мужей храбрых, хранитель богатства и силы, тебе моя жертва… — Велес получил в дар зерно. — Тебе, Ний, будущий повелитель наш, судия и провидец, тебе моя жертва… — Властитель потустороннего мира получил кровь.
И так раз за разом напоминал ведун о своем существовании каждому из богов: Стрибогу, властителю воздушных течений и стихий, пратцу Сварогу, хозяину неба, Хорсу, повелителю света, Срече, ночной богине, дарующему добро Белбогу и несущему зло Чернобогу. Ладе, богине красоты и любви, и Похвисту, царю ураганов и бурь, Дидилии, покровительнице семей, и Макоше, матери торговли и золота. Своим долгим наговором Олег старался не только выпросить для святилища хоть немного высшей силы и покровительства, но и самого себя настраивал на состояние душевной открытости, единения с силами земли и неба, ветра и покоя, смерти и рождения, пытался стать частью окружающего мира — чтобы и мир вошел в него и послушался его воли.
Последняя молитва была к богине Стратим — повелительнице всех птиц, на чью помощь он рассчитывал особо. Ей досталась и последняя горсть хлеба, брошенная под алтарный котел. Олег замолчал, дожидаясь ответа.
— Ни фи-га, — щелкнула языком Роксалана. — Олимп высоко, небеса далеко, Кракатау еще дальше. Похоже, не слышат тебя боги и не видят, нужно звонить по сотовому. То ли дело Урга, у нее при каждом камлании духи откликаются…
Воительница, прогуливаясь, вошла в запретный круг — но Середин, ради сохранения нужного настроя и продолжения обряда, не стал ни отвечать, ни прогонять ее в сторону.
— Отдайте силу мне, травы земные, отдайте силу мне, звери лесные, отдайте силу мне, люди чужие. Луна на убыль, ночь на рассвет, воля на сон. Отдайте мне думы свои, отдайте дела свои, отдайте надежды свои. Нет вам иного пути, кроме как к алтарю земному, сердцу живому, следу святому. Отныне, присно и на веки веков! — громко произнес он свою волю.
И ничего не произошло. Сухо потрескивали дрова в кострах, прятались за мелкими облачками звезды, презрительно квакали жабы в лесном болотце.
— Он сказал: чирик ку-ку, царствуй, лежа на боку! — прокомментировала девушка. — Факир был пьян, и фокус не удался. Говорила, с Ургой нужно посоветоваться. Она в магии понимает, она чего-нибудь придумает.
«Ну же, ну! — напряг всю свою волю Олег, отдавая приказ всем людям на много дней пути вокруг встать и прийти к алтарю, чтобы принести единую клятву. — Н-ну!»
Ничего.
— Времени уж, наверно, за полночь, — широко зевнула Роксалана. — Интересно, по здешним часам это какая палка? Пошли спать, Олежка? Будет новый день, новая пища. Утро вечера мудренее. Опять же обоз вот-вот подойти должен. Шаманку к работе привлечем. Я попророчить могу. Урга говорит, на мне любовь наяды и милость Уманмее. И глаза колдовские.
Напоминание про глаза стало последней каплей — ведун «сломался» и признал поражение. Всегда и во всем не может везти даже колдунам.
— Столько сил убил, чтоб меня волки съели! — поднялся Середин, отряхнул штаны. — Обидно. Видать, напутал что-то по памяти.
— И на старуху бывает проруха, — утешила его девушка. — Потом еще попробуешь.
И тут вдруг мир вокруг замер. Наступила мертвая тишина и недвижимость — перестали колебаться травины, окаменели в полете мошки, застыли языки пламени над кострами. Это длилось всего лишь краткое мгновение — и тут сразу со всех сторон в людей удалил плотный поток ветра, кинув их к алтарю. Кровавый пух, перемешиваясь с зерном, взметнулся вверх, закружился, стремительно выгорая золотыми искрами. Котел, словно паровозная труба, выдохнул облако пара, одновременно ярко полыхнули огнями обе свечи, соединившись через облачко в широкую ослепительную дугу.
— Вот она, полночь! — Олег отпихнул девушку, схватил с земли оброненное перо, вскинул вверх: — Лети, белый ворон, за чистое поле, за синее море, за крутые горы, за темные леса, за зыбучие болота. Ищи, белый кречет, мужей храбрых, людей верных, душой чистых, застань их сонных, возьми их теплых, садись на белую грудь, на ретивое сердце, на теплую печень и вложи им волю мою в душу. Чтобы не могли без меня ни пить, ни есть, ни гулять, ни пировать. Пусть я буду у них всегда на уме, а алтарь мой в сердце.
Ветер вырвал перо и мимо огненной дуги умчал в небо.
— Так все же ворон или кречет? — шепотом переспросила его девушка. — А еще мне понравилось: «Возьми их тепленькими». Классный совет. Что за чушь ты нес? Растерялся?
Олег сплюнул и ударил кулаком в ладонь:
— Вот ведь… Наперекосяк как пошло. Теперь не знаю, что и получится!
— Смотри-и!!! — испуганно присела Роксалана, прикрывая голову руками.
Ведун развернулся, обнажая меч — а перед ним, выпрыгнув прямо из разросшегося над котлом облака, бесшумно приземлился огромный, в полтора человеческих роста, белый остромордый волк. Тщательно обнюхав Середина, зверь сделал круг вокруг него, потом вокруг алтаря, вокруг костров — и могучими стремительными прыжками умчался во мрак.
— И что теперь? — шепотом спросила воительница.
— Ждать, — ответил Олег. — Дров под котлы подбросить и ждать. Можно — лежа на овчине. И накрывшись другой.
Поспать им и правда немного удалось. Но едва солнце разогнало утренний туман, как Середин услышал шаги и тут же поднялся. Удивленно крякнул:
— Ты, Ксандр? Что ты здесь делаешь?
— Меня привел волк, ведун, — остановился кормчий, не переступая кольца из стоящих на углях казанов. — Я проснулся оттого, что он лапы мне на грудь поставил. Сперва я решил, что он хочет меня загрызть. Но волк отошел к лестнице и оглянулся. Я понял, что это не сон и что он зовет меня за собой. Я пошел за волком, и он привел меня сюда. Разве ты не видел? Он вошел прямо вон под тот камень!
— Его послала сама земля, Ксандр, — приосанился Олег. — Оскудела она кровью и силой после войны и созывает четных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готов ли ты стать хозяином и верным слугой этой земле, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов, и в доказательство правдивости своих слов выпить это зелье, что сделает тебя частью обитающего здесь народа?
— Сие есть бесовское порождение, и клятва бесовская, — перекрестился кормчий. — Не стану я на этой земле селиться, у меня дом отчий есть, семья моя и вера христианская. Посему уеду я прочь при первой возможности, как меня ни проси.
— Я не заставляю тебя, Ксандр. Я даю тебе выбор.
— Он мне не нужен, ведун. — Кормчий по касательной миновал круг из семи котлов и отправился куда-то за соседнее поле.
— Все-таки облом, — щурясь на солнце, выползла из-под овчины девушка.
— Ерунда, первый блин всегда комом. Убирай тряпье, относи в сторону!
— А почему я должна делать женскую работу?! Сворачивать постель, наводи…
— Ладно, я уберу, — перебил ее Середин. — А ты пока подбрось дров, помешай зелье, разожги очаги, в которых после ночи углей не осталось, и поколи…
— Да ладно, ладно, не кипятись! Уберу, я сегодня добрая. Могу даже завтрак собрать, если ты скажешь, где у тебя жратва спрятана.
Олег остановился, почесал в затылке. Он предполагал, что возле алтаря придется провести несколько дней. Но, подумав о дровах, зелье, стоянке — про еду как-то забыл.
— Так я и знала! Вечно вы, мужики, на все готовое приходите. Ладно, схожу до города, истребую чего-нибудь.
Овчины она и вправду скрутила, отнесла к завалу из срубленного накануне кустарника, сделала спутнику ручкой. Середин, набрав поленьев из высокой кучи, прошелся вдоль котлов, подбрасывая по два-три в каждый очаг. Ему был нужен напиток горячий, но не кипящий.
За хлопотами прошло больше часа — и на дороге послышался топот. К алтарю неслись сразу четыре десятка кочевников. Все — из оставшихся следить за городом сотен. Олег приободрился, развернул плечи и замер спиной к камню. Молодые нукеры спешились, пробежали несколько шагов, сбавили ход, переглянулись.
— Мы пришли за волком, — высказался один, а еще четверо сразу вытянули руки: — Он нырнул туда!
— Его послала сама земля, достойные воители! — уже более уверенно произнес Олег. — Оскудела она кровью и силой после войны и созывает честных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готовы ли вы стать хозяевами и верными слугами этой земли, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов, и в доказательство правдивости своих слов выпить это зелье, что сделает вас частью обитающего здесь народа?
— У нас есть свой род, Приносящий добычу, — ответил смуглолицый нукер чуть больше двадцати лет на вид, с красивыми миндалевидными глазами. — Мы не откажемся от своих семей ради ничейной земли!
Он оглянулся на своих более молодых товарищей за поддержкой, но они не торопились отвергнуть предложение главы войска. Возможно, кроме миндалеглазого бойца, никто еще не успел обзавестись женами и детьми.
— Никто от вас не требует отказаться от отчего рода! — поспешно предупредил ведун. — Ведь уважение кровных уз по отцу еще не значит, что нужно забыть про родителей матери. Вы останетесь детьми своего рода. Но те, кто станет жить здесь, кто продолжит поход, должны объединиться, сделаться побратимами, а не сборищем чужаков, где каждая семья думает лишь о себе. Или все воины будут вместе, единым целым — или откажитесь от общего братства и уходите.
— Мы и так вместе, — не очень уверенно сообщил низкорослый безусый паренек.
— Поход продолжит только единое братство! — продолжал требовать свое Олег. — Где каждый будет сражаться друг за друга независимо от родства!
— Мы и так вместе, — повторил юный нукер. — Если в этом нужно поклясться, я готов. Мы все равно сражаемся одной ратью.
— Выпей в знак искренности своих слов! — Ведун вдруг испугался, что мальчишка передумает. И что вообще никто не согласится и весь его заумный план покатится в тартарары. И он — может, излишне скоро — протянул чашу с горячим питьем.
— Я согласен стать побратимом каждому участнику похода, — подтвердил нукер и решительно выпил. Олег зачерпнул еще пряного напитка из чаши, и уже самый старший из воинов протянул за ней руку:
— Раз так нужно для нового похода, то я согласен считать побратимом каждого, кто сражается со мной рядом!
— Я тоже! И я! — Плотина прорвалась, вступить в братство захотели разом все. Никакого подвоха никто из кочевников в таком требовании не замечал.
Чаша еще не обошла всех — а на дороге уже снова стучали копыта. К алтарю приближались сотни, охранявшие обоз. Оказывается, добыча, юрты, отары были уже совсем недалеко. Олег заторопился, и последние из новообращенных получили всего по паре глотков зелья — но зато Середин смог встретить очередной отряд, стоя перед алтарем.
— Волка послала сама земля, достойные воители! — не дожидаясь вопроса, провозгласил Олег. — Оскудела она кровью и силой после войны и созывает честных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готовы ли вы стать хозяевами и верными слугами этой земли, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов, и в доказательство правдивости своих слов выпить это зелье, что сделает вас частью обитающего здесь народа? Никто не требует от вас отказаться от отчего рода! Ведь уважение кровных уз по отцу еще не значит, что нужно забыть про родителей матери. Вы останетесь детьми своего рода. Но те, кто станет жить здесь, кто продолжит поход, должны объединиться, стать побратимами, а не сборищем чужаков, где каждая семья думает только о себе. Или все воины будут вместе, единым целым — или откажитесь от общего братства и уходите!
— Мы и так уже не первый месяц вместе, обид никто никому не чинил! — Опять среди сотен нашлись недовольные, но особого нежелания назвать боевых товарищей побратимами все же не возникало. Тем более после явленного землей и чародеем внушительного чуда — гигантского белого волка.
После возвращения сотен обратно к обозу наступило краткое затишье — Роксалана как раз успела привезти по миске солонины и квашеной капусты. Затем к алтарю пришли местные охотники: трое одетых в добротные меховые зипуны мужчин лет тридцати, чудом избежавших призыва в колдовские армии. Посовещавшись с четверть часа, зелье они все же выпили, поклявшись считать всех новых жителей Каима побратимами, — и неспешно отбыли обратно в лес.
— Что за отраву ты им наливаешь? — принюхалась к чаше девушка. — Небось, опять все только для мужиков?
— Обычный сбитень, пей, сколько хочешь.
— Зачем же ты… Если в этом питье ничего особенного нет?
— Чтобы наказания опасались. — Олег демонстративно отпил немного горячего пряного напитка. — Коли страха не будет, так и клятвы пустыми окажутся. Ляпнул и забыл. Теперь же все станут считать, что зелье за обман покарает.
— Жулик ты!
— Я чародей, Роксалана. Истинные чудеса всегда незаметны и непостижимы, как зачатие ребенка. Люди же любят восхищаться шумом и гамом, потеть от ужаса. Если маг хочет, чтобы его уважали, приходится давать смертным то, чего они хотят. Немножко меда, немного дыма, немного корицы — и целые народы сами себя запирают в тюрьмы собственного бессмысленного ужаса.
— Разве это хорошо?
— Разве мы говорим о добре или зле? — наколол на нож кусок солонины ведун. — Мы говорим о том, что все вы хотите дойти до Китая. А для этого нам нужны проводники. И нужно, чтобы никто из кочевников не попытался хаять степняков за то, что они другие, и чтобы сами степняки почувствовали себя своими для нашего народа, а не чужаками. Побратимы нынче — это почти что близкие родственники. Если все принесут клятву, никакой вражды не возникнет. Может, кто чего-то там в душе и подумает, но вслух никогда не скажет. Действия зелья испугается.
— Насаждаешь основы толерантности?
— А то, — не стал отпираться Середин. — Толерантность — это такое странное чувство, которое всегда и везде воспитывается исключительно насилием и запугиванием. Как, впрочем, и другие виды гуманизма. Но согласись, это делается исключительно ради общего блага. Правда?
— Тебе только адвокатом работать. Врешь и не краснеешь.
Середин на такое заявление вполне мог бы и обидеться — но тут на дороге показались еще с десяток всадников, и ему пришлось заняться обрядом. Причем безостановочно — воины из ближних городов, пастухи, редкие местные мужчины подходили непрерывно. Хорошо хоть, Роксалана не стала капризничать и помогла поддерживать огонь под котлами со сбитнем, доливала воду, бросала медовые шарики, а потом стала еще и подносить нукерам корцы с «зельем».
Большинство мужей, приведенных волком к алтарю, соглашались признать побратимство, некоторые все же уходили. Но такое случалось только среди каимцев. Вокруг алтаря медленно разрастался воинский лагерь — часть нукеров, принеся клятву, оставались на поле неподалеку, разводили костры. Пару раз они даже подходили с баранами и просили принести от их имени Волку жертву.
К вечеру именно сюда, к новому святилищу, добрался и обоз. Над зеленой травой одна за другой вырастали юрты. К тому часу, как невольницы с несколькими помощниками собрали походный дом Приносящего добычу, поток волчьих избранников иссяк, и Олег даже смог лечь за целых «две палки» до заката, чтобы хорошенько выспаться.
Новым днем к алтарю явился Чабык почти со всем воинством кочевников. Он безропотно выпил зелье, пообещав считать своих нукеров побратимами, велел выставить дозоры и самолично принял участие в наполнении казанов и зачерпывании сбитня для других.
Вместе со всеми прискакал и Любовод, издалека послушал речи ведуна — и, не привлекая внимания, тихо ушел в город.
На третий день число новообращенных заметно упало, на четвертый таковых оказалось всего семеро, и лишь пятым днем, незадолго до полудня, случилось столь ожидаемое ведуном чудо: на дороге появились четыре идущих отриконь всадника незнакомого облика. Они были так же смуглы, как и большинство кочевников, имели узкие глаза и чуть приплюснутый нос. Но вот одежда и оружие отличались разительно. Вместо привычных для горцев шапок — или округлых, или со свисающими назад и на уши теплыми меховыми лентами — эти воины укрывали головы войлочными треуголками, похожими на европейские времен Средневековья, столь любимые пиратами: острый конец вперед, закрученные поля справа и слева и развернутый меховой край, ниспадающий сзади на плечи. Их кафтаны на первый взгляд походили на пончо — такой же свободный покрой, такие же свисающие с плеч края мягкой ткани, заменяющие рукава. Вот только спереди они имели разрез и были украшены нашитыми на полы разноцветными лентами. Мало того, сбоку, прямо на кафтане, крепились внушительные косари. На крупах коней болтались совсем крохотные щиты, обтянутые толстой бычьей кожей, седла были с необычно низкой лукой, едва приподнятой над конской спиной.
Следуя за видимым только им зверем, степняки с опаской поглядывали на обширный ратный лагерь.
— Нас привел волк, — сообщил самый старший из них, лет тридцати. — Он ушел к тебе.
— Волка послала здешняя земля, храбрые воины! — завел Олег привычную речь. — Оскудела она кровью и силой после тяжких испытаний и созывает честных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готовы ли вы стать хозяевами и верными слугами этой земли, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов? Вы получите пастбища для скота, дома для зимних припасов, защиту от врагов.
— Мы благодарны за предложение дружбы, шаман, — приложил руку к груди степняк. — Дозволь нам недолго перемолвиться.
Степняки собрались в кружок, тихо пошуршали словами и почти сразу разошлись:
— Мы благодарны за предложение дружбы, шаман, и с радостью предложим нашу дружбу твоему народу, но мы желаем сохранить свое родство в своем племени.
Они не мешкая поднялись в седла и умчались, словно опасаясь погони.
Новые гости появились часа через два — и поведение их никак не отличалось от поведения первых степняков. Затем на дороге показались три повозки, запряженные быками. В отдалении крохотные всадники — видимо, мальчишки — приглядывали за стадом в полтора десятка рогатых коровьих голов и сотней овец. Обоз остановился в полуверсте от алтаря — как только путники заметили воинский лагерь. Вскоре вперед вынесся всадник, промчался по тракту стремительным галопом. Лицом степняк был почти черен, сухая кожа собралась в мелкие складочки, словно накануне из воина выпустили изрядное количество воздуха. Он спешился, быстрым движением спутал ноги коню, вынул косарь, опустил его на землю. Безоружным подошел ближе, глянул на алтарь, на Олега, на десятки юрт в поле и приложил руку к груди:
— Я пришел за волком, мудрый человек.
— Волка послала здешняя земля, — устало повторил ведун. — Она оскудела, ей нужны жители. Пастухи, пахари, ремесленники. Те, кто будет верен ей, а не далеким родичам, и всех соседей признает побратимами.
— И вы дадите нам пастбища? — неуверенно переспросил степняк.
— Да, — кивнул Олег. — Их здесь пока заметно больше, нежели скота.
— Я согласен!
Наверное, Середину в этот миг следовало ощутить радость: как-никак, среди побратимов появился первый степняк. Но на Олега вместо радости навалилась тоска. Он отлично понимал, что перед ним обычный бедняк. Не имеющий своей земли, крепкого рода, надежды на будущее, еле сводящий концы с концами. Для опустевшего Каима и такой работник сгодится — но пользы в организации похода от него не дождешься. Да и нукер из него явно не получится. Хорошим проводником мог быть только опытный нукер — знающий земли, стоянки, пустыни, умеющий спланировать долгий переход и ведающий трудности военной специфики. Однако умные, достойные воины были на счету у любого народа. Они не бедствовали, имели свои земли и стада… С какой стати бросать им привычный уклад и переходить под руку к чужакам? Любопытство могло погнать их вслед за волком — но никакая сила не заставит принести клятву неведомому народу.
Вдалеке над дорогой тем временем серым горбом вздыбилось и разрослось пыльное облако. Со стороны степи ехали новые гости, и число их, похоже, на этот раз было не маленьким. Олег увидел, как забеспокоился Чабык, как по его приказу поднялись в седла и умчались на юг три дозора по десятку нукеров. Сам воин, прихрамывая, направился к алтарю, через шаг с силой хлестая себя по колену плетью. Первый дозор вернулся как раз в тот момент, когда кочевник остановился рядом с камнем. Бездоспешный паренек, в одной рубахе и круглой шапке, подбитой горностаем, крикнул прямо с седла:
— Там возков с полсотни будет! И верховых никак втрое больше!
— Я соберу нукеров, посланник? — спросил разрешения Чабык.
— Они идут поклониться камню, — отрицательно покачал головой Олег. — Не стоит пугать гостей зря. Нас все равно больше.
Не прошло и минуты, как по дороге и по сторонам от нее плотной гурьбой промчались степняки. Взгляды их скользнули по близкому стойбищу неведомой армии, по камню, вперились в Олега. Гости стали спешиваться. Широкоплечий парень со вздернутым носом и выпяченной грудью, чем-то смахивающий на волнистого попугайчика, рывком обнажил косарь, вручил его ближнему из нукеров и решительно зашагал по уже изрядно натоптанной дорожке к алтарю. На новом пришельце был черный кафтан, расшитый звездами и кругами с разноцветными лучами, причем в центре каждого сверкала перламутровая бляшка, на голове красовалась новенькая шапка, украшенная двумя золотыми монетками, птичьей лапкой и ленточкой птичьего пуха. Красавчик был явно не из простых степных бродяжек и держался соответственно.
— Меня называют ханом Судибеем, незнакомец. Все мы башкорты[82] и пришли сюда по зову белого волка. Знаешь ли ты, чего желал от нас этот прекрасный могучий зверь?
— Знаю, хан Судибей, — торжественно произнес Середин. — Его исторгла и послала за вами сама эта земля… — в бессчетный раз стал повторять придуманную для чародейства легенду ведун.
— Все эти нукеры пришли по зову волка и принесли клятву? — внимательно выслушав, указал в сторону лагеря гость.
— Да, — кивнул Середин.
— Принеся клятву, мы станем едиными побратимами? Равными среди равных? Пришедшие со мной нукеры — равными нукерам других земель, ханы степи — равными их ханам?
— Да, хан, — снова подтвердил Олег.
— Я поверил волку, когда он пришел за мной, я поверю ему и сейчас. Я согласен принести клятву и признаю своими побратимами всех башкортов, таких же, как и я. Раз мы выбрали общий путь, я готов идти по нему до конца! — Гость принял из рук Олега чашу и решительно выпил.
— Готовь пир, Чабык, к нашему порогу пришла радость, — не удержавшись, облегченно рассмеялся Середин. — У нас в степи нашлись братья! Наш дом — ваш дом. Ваша радость — наша радость.
Ведун зачерпнул из крайнего котла еще плошку сбитня — и спутники хана один за другим с готовностью начали принимать посвящение. Олег слушал и слушал клятвы — мысли же его в это время крутились вокруг нескольких мелочей, подмеченных в речи степняка: «Почему он не представился ханом, а сказал: „Меня называют ханом“? Почему не назвал нукеров своими, предпочтя выражение „пришедшие со мной“? Почему с такой гордостью напирал он на то, что они башкорты, „идущие за волком“, никак не помянув своего родового происхождения?»
Эти загадки Олег и попытался разрешить, когда побратимы, собравшиеся за длинным-длинным достарханом из расстеленных на земле ковров, успели осушить несколько пиал с кумысом и хорошенько подкрепиться курагой, мочеными яблоками и пловом: это чудесное блюдо позволяло не заострять внимания на старшинстве пирующих, их занятиях и родстве. Равное угощение предлагалось и бею, и хану, и колдуну. И Роксалане бы тоже общая доля досталась — но она куда-то пропала. Олег подозревал: с приездом общего обоза шаманка устроила девушке очередной грибной праздник, — но выяснять подробности пока не стал. Имелись дела поважнее.
— Я не видел твоей юрты, уважаемый хан, — осторожно спросил он, видя, что степняк уже немного расслабился и находится в благодушном настроении. — Неужели ты желаешь куда-то отъехать, не успев хорошо познакомиться с побратимами?
— У меня нет юрты, хан волка, — прихватил пальцами горсть еще теплого жирного риса Судибей. — Она осталась в кочевье у отца, так же как и юная жена моя, Нанила, и сын Унчук.
— Но ты привезешь ее сюда, на новую землю?
— Я попытаюсь, брат. Но не могу сказать об этом уверенно. — Ответы степняка оставались все столь же странно непонятными.
— Ты привел много храбрых молодых нукеров, хан. У иных в юртах жены, старики, дети. Отчего же ты забрал их с семьями, а сам отправился один?
— Они не из моего бывшего рода, — наконец выдавил хоть какое-то признание Судибей. — Мы встретились в пути. Наши юрты, наши воины — из разных краев степи. Когда те, кто идет за волком, встречались у водопоев или на переходах, они собирались вместе в своей цели. Кого-то догнали мы, кто-то догнал нас. Все мы башкорты, — опять напомнил он. — Идущие за волком.
Это было уже кое-что. Значит, по воле провидения многие нукеры и семьи, встретившиеся на дороге, объединились в один обоз. Разумно: полторы сотни воинов — это сила, вместе безопаснее, бок о бок с единомышленниками спокойнее. А поскольку чуть ли не все из разных племен, то волей-неволей имя для всех получается общее: башкорты. То, что Середин пытался сотворить с помощью колдовства, среди бескрайних трав получилось естественным образом. Степняки объединились, невзирая на разницу в происхождении и крови.
— Ты не доверяешь нам, уважаемый хан? — сделал вид, что обиделся Олег. — Ты опасаешься привезти сюда свою семью?
— Это не так! — разумеется, встревожился Судибей. Он не желал наносить обиды новым друзьям. — Мне не удалось забрать Нанилу и Унчука с собой. Отец не позволил. Это все наш глупый и злой шаман Хенвой, он назвал меня безумным, одержимым полуночными демонами.
У степняка невольно сжались кулаки.
— Отец не хотел тебя отпускать?
— Я третий сын, хан волка. Отца не сильно беспокоили мои желания. Но волк пришел ко всем, и многие нукеры пожелали узнать, куда он нас зовет. Те, кто стар и ленив, сказывали, что это наветы степных духов или чужих колдунов, желающих увести нас от наших пастбищ, молодые воины стремились ответить на призыв, узнать, чего желают духи степей. Ссоры не случилось бы, кабы отец послушал меня. И он хотел меня отпустить. Но тут вмешался этот старый трусливый Хенвой. Он убеждал старейшин и хана, что волчица рождена черными колдунами, что она принесет беду и ее призыву нельзя поддаваться. Отец привык верить Хенвою, он стал шаманом еще в годы его юности. Он запретил мне уходить, и мы повздорили. Шаман кричал, что в меня вселились духи, что я безумен и опасен. Отец велел отогнать к нему мои стада и отвести семью, дабы Хенвой очистил их от чародейства. Тогда я ушел за волком вместе с шестью самыми преданными нукерами. У них еще нет жен, они пасут только чужие стада. Они не испугались гнева хана и шаманства Хенвоя.
— Тяжело тебе пришлось, хан Судибей… — Олег намеренно продолжил называть парня званием, на деле принадлежащим его отцу. И не грозившим даже в перспективе — все же не старший сын и даже не второй.
— Всем таково довелось, — отпил кумыса Судибей. — На кого ни глянь из пришедших со мной — история едина. Старые пни вросли в землю, не желают перемен, не желают двигаться, не желают верить! Всех и каждого шаманы пугали колдовством, грозили проклятием, запрещали уходить. Отважились лишь самые смелые. Те, кому нечего было собирать, кто просто садился в седло и скакал за белым волком. Нас снарядилось со всей степи всего полторы сотни, и токмо двенадцать имеют юрты и родичей. Прочие пришли лишь с мечами.
— Но ведь это неправильно, когда шаман владеет чужими стадами, чужими юртами, держит в рабстве чужих жен и детей…
— Отец верит трусливому лжецу.
— И ты с этим смирился?
— Со всех кочевий рода отец способен собрать больше сотни нукеров, в нашем же становище воинов не менее трех десятков. Мне с ними не управиться.
— Но с сего дня ты наш побратим, хан Судибей, — повысил голос ведун. — Поможем нашему брату пятью сотнями нукеров, Чабык?
— Правда? — Впервые за весь день в голосе степняка прозвучала неуверенность.
— Ты наш брат, мы твои братья. Мы должны помогать друг другу. С тобой готовы пойти все, но нужно ли? Мыслю, пять сотен справятся. Провести же через степь пять сотен куда проще, чем тридцать.
— Я проведу хоть пятьдесят! — горячо похвастался Судибей… но Олег пока не стал ловить его на слове.

* * *

Они выступили на рассвете. Кочевникам, уже почти полгода находящимся в походе, долго собираться не пришлось: саблю — на пояс, щит и лук — на круп коня, барашка со спутанными ногами — на холку заводного, и рысью вперед. Олег с Чабыком шли во главе, однако в команды хана Судибея не вмешивались. И правильно сделали. Степняк вывел их точно к броду через Урал — чужеземцам, естественно, неизвестному, — провел по оврагу, после чего поднял на рысь. Промчавшись так где-то два часа и оставив позади больше десяти верст, степняк перешел на походный аллюр, потом на медленный шаг, а когда через полтора часа лошади полностью восстановили дыхание — в небольшой ложбинке обнаружился ручей, из которого можно было поить остывших скакунов без особого опасения. Примерно три часа лошадям дали спокойно попастись, перекинули седла на заводных, после чего сотни снова поднялись в стремя. Два часа спокойного шага — чтобы у насытившихся скакунов не случилось колик, — потом снова два часа скачки рысью, час шагом — и в сумерках всадники остановились на берегу мелкой речушки.
По оценке Олега, за день войско одолело километров восемьдесят — совсем неплохо даже для хорошо отдохнувших лошадей. А они совсем не выглядели уставшими. Вот что значит отличное знание местности и удобных стоянок! Такой проводник кочевникам очень и очень пригодился бы. Если, конечно, далекие от родного кочевья места он знает хотя бы вполовину так же хорошо, как здешние.
Новый день — и еще один точно такой же стремительный бросок.
— Завтра будем на месте, — предупредил вечером ведуна и Чабыка степняк. — Ровно в полдень. Нукерам надобно оружие проверить, дабы завтра не суетиться.
— Я предупрежу, — согласился старый кочевник.
— Спасибо вам, братья, — кивнул ханский сын и ушел к стайке «своих»: воинов, что пришли в Каим вместе с ним.
Судибей оказался человеком слова — новым днем, когда солнце поднялось в зенит, он перевел отряд на шаг, оглянулся на Чабыка:
— Готовьте копья, мы приближаемся.
— Я не люблю крови, — сказал ему Олег. — Надеюсь, ты помнишь, что это твое родное кочевье.
— Я уже знаю про твою доброту, Приносящий добычу, — кивнул степняк. — Я тоже не желаю смерти отцу и братьям. Но сейчас… Кумсай, Темир и Шелис знают, где отец расставляет дозорных. Они пойдут вперед и освободят нам путь. Прошу тебя, хан волка, пройди с сотней вправо до тропы, по ней влево до слепого камня и дожидайся крика филина. По этому знаку поверни влево и остановись на краю кочевья. Ты, уважаемый Чабык, проведи две сотни вдоль ручья, пока не увидишь перекат. По крику филина поверни вправо. Сотню нужно отправить с Ельтаем, чтобы отогнали мои стада. Остальных воинов я проведу кругом.
— Филины-то днем не кричат, — напомнил Олег.
— Зато нас не запутает настоящий крик птицы, если условиться про кречета или сауйму. — Ханский сын немного выждал, глядя то в небо, то под копыта, решился: — Пора! Они уже успели.
Олег кивнул и, тронув пятками коня, обогнул пологий взгорок. За ним и вправду обнаружилась узкая глинистая тропка. Ведун потянул левый повод, ленивым шагом проехал до камня, на макушке которого была выемка с белым вкраплением — ни дать ни взять, бельмо на глазу. Олег остановился, вынул копье из седельной петли, оглянулся на длинную цепочку нукеров. Те один за другим последовали его примеру. Потянулось томительное ожидание. Наконец над залитой ослепительным светом степью низко и тоскливо ухнул филин. Середин послал скакуна вперед, промчался рысью две сотни шагов, вылетая на гребень взгорка, и осадил коня.
Кочевье устроилось в очень удобной долинке между холмиками: ветра сюда не задували, посторонний глаз не замечал, а ручей в полтора шага шириной сам приносил к людскому порогу сколько угодно чистой прохладной воды. Но сейчас, когда на гребнях этих взгорков со всех сторон внезапно выросло огромное количество всадников с тяжелыми боевыми копьями, степняки уже не считали свой дом столь уютным и безопасным. Там, внизу, между девятью юртами, накрытыми поверх войлочных кошм какими-то яркими разноцветными тканями, метались женщины, хватая детей и унося в хрупкие передвижные жилища. Можно подумать, эти строения из прутьев и реек способны защитить от какой-то опасности! Между привязями прыгали несколько псов, бестолково лая во все стороны, с кудахтаньем носились курицы, бегали мужчины, хватая все, что могло заменить оружие. Из-под пологов выскакивали нукеры с луками и пиками — но таких в селении было катастрофически мало. Шесть или семь годных хоть на что-то бойцов. А посреди всей этой суеты стояли три недавно остриженных барана и лениво посасывали воду из ручья. Явно отобранные на убой, сейчас они, словно живой укор людям разумным, ставили себя выше паники.
— Не бойся, отец! — выехал на два шага из строя конницы юный Судибей. — Я не собираюсь разорять детского гнезда. Я пришел лишь затем, чтобы забрать свое.
Дальнюю юрту обогнул, тяжело опираясь на посох, темный нескладный субъект в волчьей шкуре, опоясанный веревкой, с овальной костяной блямбой поверх черной тюбетейки на макушке. Он пригляделся, вытянув голову на тощей длинной шее, двумя руками приподнял посох и ударил им в землю:
— Ты видишь, хан, он привел чужаков на нашу землю! Он безумен, он одержим духами! Его нельзя отпускать.
— Не тебе, выжившей из ума крысе, говорить о безумии! — поднялся в стременах Судибей. — Он погубит твой род, отец. Если не хочешь гибели нашему племени, ты должен вырвать у него челюсть и отрезать язык! Бояться нужно не меня, бояться нужно его! Я же всего лишь заберу свое. Заберу стада, в которых пасется мой скот, заберу отары, в которых есть мои овцы, заберу своих детей и свое добро. Посему будь осмотрителен, отец. Не ошибись. У тебя не так много воинов, чтобы они умерли по наущению вороватого лжеца! Не мешай мне, отец, и тогда никто не погибнет. Я всего лишь забираю свое.
«В третий раз, — отметил Олег. — Третий раз поминает, что берет свое, а не чужое. С таким нахрапом чистой правды не говорят».
— Ты будешь проклят! — громко заревел шаман, ударяя посохом в землю. — Проклинаю! Не будет отныне тебе дороги к родным кочевьям, к родным колодцам, к родным пастбищам! Проклинаю! Не ходить тебе по земле, не видеть света, не дышать ветром. Страж степей покарает предателя, страж степей принесет мое слово, страж степей высосет твои глаза, разорвет твой живот, раскидает твои косточки! Проклинаю!
— Вот, елы-палы! — Ведун запоздало вспомнил, что не взял никаких амулетов, защищающих от сглаза, порчи или иных магических воздействий. Расслабился за последние годы.
— Лягушек в ручье пугай, лживый байбак! — посоветовал ему сын хана. Между этими двумя явно имелись какие-то свои особые, неизвестные посторонним, счеты.
По рядам нукеров пробежал смешок — уж на кого-кого, а на байбака тощий шаман походил меньше всего.
— Проклинаю! Всех проклинаю! — Хенвой вскинул посох и повел им по кругу, как стволом пулемета. Грохот выстрелов заменяло злое рычание.
Степняки тем временем успели выстроить некое подобие обороны: в проходы между юртами загнали лошадей, еще в двух местах опрокинули повозки и засели за ними, выставив копья, разложив пучки стрел и приготовив луки. Судибей, опять привстав на стременах, посмотрел куда-то влево и опустился в седло.
— Прощай, отец! Надеюсь, твои сыновья смогут стать достойными ханами.
Он развернул коня и поскакал за холм. Остальные воины братства «идущих за волком» двинулись следом. Олег успел заметить в той стороне, куда смотрел Судибей, слабый дымок. То ли от костра, то ли от только-только начинающегося пожара.
Пробравшись старым путем, кочевники слились в единый отряд и перешли на рысь.
— Повернем влево, за Мокрую Плешь! — предупредил степняк. — Там еще стада, которые нужно забрать. И погоню со следа собьем, пусть по кругу ходит.
Против перспективы прихватить еще какие-то стада никто из нукеров не возражал. Олег же, пристроившись стремя в стремя к сыну хана, поинтересовался:
— Откуда дым?
— Я не мог забрать юрту, — с сожалением вздохнул тот. — Без повозок ее не увезти. А с обозом мы слишком медленно пойдем — могут догнать, перехватить. Приказал сжечь. Так меньше риска.
— Не жалко?
— Жалко, — признал степняк. — Но я возместил потерю табуном шамана, будь он проклят.
— Он разозлится.
— Пускай. Может, хоть лопнет от злости!
Мчавшиеся на рысях скакуны всего за десять минут одолели две версты и оказались в виду пастбища. Кочевники без команды стали разворачиваться в загонную цепь, чтобы собрать разбредшихся коров в одно стадо и погнать перед собой. Уж что-то, а со скотом они обращаться умели. Сторожившие хозяйское добро пастухи вскочили и замерли, с тоской ожидая судьбы: поднимать три копья против четырех сотен смысла все равно не имело. Это их и спасло. Воины уже давно не попадали в сечу, не теряли друзей, не пьянели от крови и не сатанели от ненависти. А потому лишь прокатились волной через костер, пропустив степняков между собой. Настроения убивать у них не было.
Сотни прошли еще несколько верст по пастбищам, миновали ручей, сократили шаг и спустя еще пару часов остановились у того же ручья, но уже заметно ниже по течению. Напоив добычу и лошадей, они неторопливо двинулись дальше, чтобы уже в полной темноте расположиться на ночлег в уютной ложбинке. Отсюда выступили еще до рассвета и после полудня нагнали сотню, что вела на север табун примерно в две сотни голов, причем каждая лошадь оказалась навьючена тремя-четырьмя овцами. Степняки явно знали толк в правилах разграбления себе подобных. Здесь Судибей наконец-то обнял жену, на взгляд Олега показавшуюся не старше семиклассницы, поцеловал замотанного в платки малыша.
В сумерках «идущие за волком» миновали брод и тут же остановились, чтобы отвязать баранов: такой способ путешествия не шел на пользу ни лошадям, ни грузу. Возле брода выставили усиленные дозоры с луками — три смены по полсотни воинов. Но покоя воинов никто не потревожил. То ли отец и вправду отпустил «забравшего свое» сына, то ли просто не успел собрать силы для погони. Двумя десятками преследовать все равно бессмысленно, а собрать всех мужчин с дальних кочевий — это сколько времени пройдет!
Наконец последний переход — и все пять сотен вместе с добычей прибыли в лагерь возле Птуха еще до того, как под котлами загорелись первые костры.
— Сноу! Борд! Коня примите! — спешиваясь, крикнул Середин и уже в который раз усомнился, что имена подаренных в его отсутствие невольниц были такими от рождения. Девочки выбегать не торопились. Олег сам отпустил подпруги, снял седло. Выждал еще чуть-чуть, потом вошел внутрь.
Четыре женщины спали крестиком, голова к голове: две невольницы и Роксалана — в белых длинных рубахах, страшное чудовище с зубами на лбу и черными глазами — в неизменном сальном и вонючем балахоне из мягкого войлока. Старая ведьма почивала, совершенно не чуя подступающей опасности.
— Вот и тебя грибной супчик наконец-то подвел, — прошептал Олег, кладя руку на рукоять сабли, подкрался ближе…
Однако рубить или колоть спящую беззащитную женщину, будь она хоть трижды наркоманка и дважды карга, рука все-таки не поднялась. Душе хотелось чего-нибудь более злобного, но не кровавого. Поэтому он отступил ко входу, зачерпнул из бочки холодного пенистого кумыса, вернулся назад, занес чашу над жертвой… Тут глаза шаманки открылись, и она четко произнесла:
— На тебе проклятие, слуга пророчицы. Берегись! — И тут же поддала миску снизу.
Чаша подлетела вверх, вслед за ней невольно поднялся взгляд Середина — а когда опустился, Урги на месте уже, разумеется, не было. Все, что успел сделать ведун, так это поймать уже наполовину пустую емкость. Остатки прокисшего кобыльего молока выплеснулись на лицо Сноу. Или Борд — Середин пока так и не научился их различать. Девочка вскрикнула, села, протерла залепленные глаза.
— С добрым утром, милая. — Олег допил остатки кумыса. — Сходи, напои коня. Заодно и умоешься.

Страж степей

Конечно, можно провозгласить себя цивилизованным человеком и не верить суевериям, но вольно или невольно мы подчиняемся этим страхам. Они сидят в подсознании каждого на уровне генетической памяти. …Это очень напоминает обряд «туган жерге аунату» (обваливание в родной земле), который до сих пор не забыт: человека, после долгого отсутствия вернувшегося из зарубежья, катают по земле. Считается, что таким образом Мать-земля (Жер-ана) дает почувствовать, напоминает своему ребенку дух Родины. При этом самая старая женщина говорит: «Не забывай, что ты родился на этой земле, выполняй свой сыновний долг!»
Аскар УМАРОВ

Судьба кочевника похожа на велосипед: только остановишься — сразу упадешь. Олег, волею судьбы оказавшийся скотовладельцем, должен был постоянно думать об одном и том же: о траве. Обширные земли вокруг Птуха, почти не тронутые горожанами после ухода колдунов, тоже оказались конечными. Лошади и овцы немалой армии выщипали их всего за неделю. А уж после появления еще почти тысячи голов разномастной животины, взятой в кочевье Судибея, стада пришлось отогнать на пять верст к югу. Но это была лишь полумера. Живое богатство двигалось все дальше и дальше, пусть и со скоростью черепахи, а значит — уже через пару дней могло оказаться на берегу Урала. Нужно было или уводить его в новые места, или разбивать на небольшие стада, с которыми легче управляться отдельным семьям — и рассыпаться в стороны, дабы осесть в трех-четырех переходах друг от друга, поставить юрту и спокойно выжидать, пока овцы и коровы лениво слоняются по выбранному для хозяина пастбищу.
Воины расходиться не хотели. Одни еще не получили своей доли от добычи, другие не имели права даже на это. А потому путь для собравшейся армии был только один…
— Конному до Стены можно пройти за месяц, — с легкостью объяснил Судибей, когда на пиру по случаю успешного набега Олег словно ненароком задал ему этот вопрос. — Но это коли у хана небольшая свита и никакого груза. Только припасы да заводных в достатке. Идти сотней или двумя — втрое дольше получится. Много воинов, много припасов. Заводными не обойдешься да много и не возьмешь — траву съедят. Обоз придется собирать.
— А коли сотен не две, а тридцать, тогда как? — уже прямо задал вопрос ведун.
— Тридцать? — в задумчивости откинул назад голову ханский сын. — Плохо, коли тридцать. Тридцать из колодца не напоить. Они и родник любой осушат, и озера дождевые малые. Да еще обоз… Дрова нужны, юрты. Мало ли… Непогода застанет, али отдохнуть понадобится. Тут уж все равно, а путь долгий.
— Нешто непроходима степь для храбрых воинов? — не удержался староста Бий-Султун и подлил хану кумыса.
— Таким числом един путь выходит — вдоль реки, — развел руками степняк. — Через наше кочевье к Ильмяку, там на Тохтыш. За ними два, а то и три сухих перехода выпадет, до потом озеро Жульер будет. Оно не пересыхает, родниковое. Там в долине озер изрядно, Тараз по порубежью обойти можно, дабы в сечу не вступать. Город там стоит в долине. Зело большой — стены высокие, воинов несчитано. Там меча обнажать не стоит. Опосля опять к реке выйдем, и по ней — до Белого моря.[83] Его закатной стороной обходят обязательно, на востоке вода ядовита. Горы там ужо, непривычно. Зато от моря Или течет, и долина широкая. Из той долины в соседнюю перевалить, а там и до Стены недалече. Но тут меньше четырех месяцев никак не получится. И то коли повезет.
— А со скотом? — внутренне сжавшись, задал последний вопрос ведун.
— Тут уж разницы нет, хан волка, — с наслаждением выпил кумыс степняк. — По рекам воды хватит. Токмо с выпасом тяжко выйдет. Прямо гнать — так падет скотина, травы не хватит. Петлями придется идти. Менять их. Одних от воды отводить, других к воде. Через день менять. Разводить широко надобно, дабы всем пастбища хватило. Большие зело концы выйдут, тяжелые.
— Еще и охранять как-то, — согласно кивнул Середин. — Плечо большое, от края до края день скакать придется. Коли с одной стороны кто нападет, с другой никто и не узнает.
— Нет, не так делать надобно, — замотал головой Судибей. — У стад и впереди дозоры малые выпускаются, дабы издалека опасность заметить и знак подать. Хоть сырым дымом от факела. Ан сотни кулаком собранным показывать. Кочевья тамошние известны, путь-то торный. Заворачивать надобно в кочевья да упреждать, что с миром мимо пройдем. Пастбища мы им, знамо, потравим. Но коли знать будут, какая сила у нас, противиться али пакостить не посмеют: мы же вернемся да за обиду сквитаемся. К чему им такой разор? Свою кровушку терять — это не чужую лить. Никому не по нраву.
— Коли путь ведом, так и тянуть ни к чему. — Уважаемый Бий-Султун неожиданно вспомнил, что он тут староста, а потому может считаться головой всего войска. — Завтра же и выступим.
— Никто не против? — все же усомнился Олег.
Но ни у кого из собравшихся старейшин и сотников: Бий-Атила, Бий-Юсута, Чабыка, самого хана Судибея — ни у кого никаких возражений не возникло. Кочевники привыкли быстро собираться в путь. Особенно — когда пастбища уже оскудевают.
— Значит, завтра, — махнул рукой Середин.
Слова, услышанные от старой шаманки в день возвращения, зацепились за сознание ведуна царапучей занозой, наложившись на воспоминание о «пулеметном» проклятии обобранного до нитки Хенвоя. Очень хотелось Олегу походить несколько дней по перелескам, лугам, болотцам, собирая всякие мелочи, которые после умелой обработки превращаются в зелья и амулеты. Но, похоже, не судьба.
— Ладно, раз так — обойдемся рябиной. Авось, не подведет.
Мало кто знает, что рябина создана природой как лучшее оружие в борьбе с магией. Если сорвать веточку, подвесить ее над входной дверью своего дома или спрятать под порог, наговорив: «Лежи, рябина красная, привечай всякого гостя доброго, поминай гостя злого, не пускай гостя неживого. Водой живой дом отмой, слово мертвое себе забери», — то ветка станет всасывать все порчи и сглазы, направленные против дома и его обитателей. Но самое главное, если знать своего врага, то эту ветку спустя пару месяцев можно нашептать: «Прими отдарок за свой подарок. Что мне принесла, тому сама порадуйся», — и подбросить ему. Очень полезно возвращать колдунам заклинания, коими они одаряют других людей. Сделал добро — живи долго и счастливо, нагадил — твои проблемы, кушай и радуйся.
До дома Олегу было еще очень далеко, но даже просто подвешенная на узду или прицепленная к вороту рябиновая веточка вполне способна впитать воздействие дурного глаза или слабого проклятия. От сильного же все равно ни один амулет не убережет.
Сначала в поход отправились дозоры, умчавшиеся вперед и в стороны почти на десять верст. Следом через брод не торопясь пошли верховые сотни кочевников — первым, разумеется, Олег, чье почетное звание Приносящего добычу гарантировало ему главенство при любых переменах. Далее двигался хан Судибей, не отрывавший взгляда от Роксаланы — с мечом и косарем на боку, с щитом на крупе коня, одетой в сверкающий нагрудник и островерхий шлем, бармицу которого заменяли ее собственные длинные, густые волосы, собранные в три плотных хвостика, что спасали шею от скользящих ударов сзади. Выкованная Олегом кираса весьма достоверно повторяла формы тела, не оставляя сомнений в половой принадлежности воительницы. Сказок про амазонок степняк явно не читал, а потому даже в бреду не мог себе представить женщину с оружием.
К счастью, у ханского сына хватало ума молчать — иначе он рисковал очень быстро узнать, отчего кочевники так уважают спутницу ведуна, сторонясь ее на всякий случай.
Но узнал бы уже посмертно…
— Как же это ты решилась в седло подняться, моя красавица? — поинтересовался Олег. — Как тебя шаманка отпустила? Кому теперь она свои поганки скармливать станет?
— Грибы прозрения кончились, — не приняла ерничества Роксалана. — Урга говорит, они растут только в горах.
Ей было слишком тоскливо, чтобы шутить на эту тему.
— О великие боги, какое несчастье! — засмеялся Середин. — Как же теперь она сможет говорить со своей незабвенной небесной Уманмеей?
— Она научила меня открывать душу, — ответила девушка. — Урга говорит, что скоро я смогу делать это сама в любой момент. Но пока без гриба прозрения получается плохо.
— Смотри, чтобы пыли и жухлых листьев в открытую форточку не нанесло, — с серьезной миной посоветовал ведун. — С пылесосом потом намучишься.
Шамшер радостно прошелестел в ножнах и со звоном ударился о вскинутый Олегом клинок, всего нескольких сантиметров не достав до горла. Слева всхрапнул конь — Судибей шарахнулся в сторону, едва не порвав ему поводьями губы.
— Ты тупой, бесчувственный чурбан! — зарычала Роксалана. — Ты дерево! Ты кувалда! Ты чурка! Нет, ты копр! Железный безмозглый копр! С тобой, как с человеком — а ты! Ничего, Урга все видит, все слышит! Она рядом, но только невидима! Она отомстит.
— Скажи ей, пусть будет осторожна, — отвел от себя чужой клинок Олег. — Рядом со мной едут два бронетранспортера, тоже невидимых. Как бы гусеницей не придавили.
— Ты фашист! Тупой, безмозглый фашист!
— Шовинист, — поправил ее Середин.
— Ну шовинист, — согласилась Роксалана, пряча меч. — Какая разница? Урга в будущее смотреть умеет, невидимой становиться, травы всякие знает. А ты только гавкать способен да железкой махать.
— Да, я помню, — кивнул ведун, — «гнев небес обрушится безногой лошадью». Это часом не она?
Он указал вперед, на покосившийся шест, украшенный выбеленной конской черепушкой.
— Сам дурак! Это было откровение богини! Если пропитые мужские мозги не способны узреть истину, то их нужно вытряхнуть, а башку набить соломой! В сотню раз умнее станешь!
— Раньше его тут не было, — пропустил ее реплику мимо ушей Олег. — Хан, посмотри туда! Откуда взялся этот кол? Мы ведь прошлый раз этим путем шли, правда?
— Этим, хан волка, — подтвердил Судибей. — Вестимо, Хенвой балует. Напугать хочет.
— Ему это удается… — Ведун отвернул в сторону от воинской колонны, спешился, скинул со спины заводного скакуна тюк, достал самолично кованную во время пути вверх по Белой байдану. Несмотря на жару, натянул поверх войлочного поддоспешника толстый стеганый, накинул шелестящую кольчугу, опоясался, вместо шапки надел тюбетейку и шлем. Собрал узлы, поднялся обратно в седло.
Пока он одевался, мимо прошли все двадцать сотен кочевников, и теперь из горловины оврага за бродом выбирались коровы. Крупная скотина, как известно, обкусывает траву заметно выше, чем овцы, и поэтому ее всегда гонят первой. Овцам после быков и лошадей еще есть что покушать, а вот коровам и коням после овец — нет. За стадами на эту сторону должен был перебраться обоз, а затем оставшиеся десять сотен, упреждающие возможное нападение со спины.
Долгая история. Пока походная колонна соберется — полдня пройдет. Самое время подумать о привале.
Олег пришпорил коня, обгоняя бредущие сотни, и уже через полчаса занял свое место возле скучающей Роксаланы. За время скачки он успел насчитать почти три десятка кольев с конскими черепами. Причем теперь они стояли уже и по правую сторону от тракта.
— Никак, к сече готовишься, хан волка? — удивился преображению ведуна Судибей. — Поверь мне, округ на месяц пути нет рода, способного собрать войска хотя бы в одну пятую от нашего числом.
— К тяжести брони привыкаю, — ответил Олег. — Дабы в драке на плечи сильно не давила.
Степняк кивнул, привстал на стременах, оглядываясь. Сам воин, он понимал разумность такого решения. Вот только большинству кочевников привыкать было не к чему. Разве только к стеганым халатам, набитым конским волосом, да к кожаным панцирям, что порой до боли напоминали любимые мотоциклистами «косухи» с глубоким запахом на груди. Олег же, наклонившись вперед, оборвал с уздечки засохшие до хруста рябиновые веточки, отбросил в сторону. Они уже ничего не могли в себя впитать. И то, как стремительно простенький природный оберег пришел в негодность, означало, что вокруг творится нечто зловещее и магическое.
Путники перевалили очередной взгорок, ведун хмыкнул: он узнал место первого привала, удобный водопой на ручье. Но теперь по ту сторону долины широким частоколом стояли шесты с лошадиными черепами.
— Не лень же людям было! — удивилась Роксалана. — Их же там не меньше пятидесяти.
— У кочевников лошадей много, и каждая не вечна. Черепов здесь навалом.
— Привал! — скомандовал хан Судибей. — Будем ждать, пока скот и обоз догонят.
Это означало — на ночлег. Пока обширные стада и многочисленные телеги просочатся сквозь узкое горлышко брода, минует много часов. Да еще сколько времени понадобится, чтобы до водопоя дойти.
— Итого максимум десять верст, — сделал удручающий вывод ведун. — Нагулялись.
Впрочем, дальше, когда путники смогут вместо тонкой ниточки развернуться в широкую ленту, все будет проще и быстрее.
— Вроде погода портится, — подняв голову, наморщилась Роксалана. — С утра ясно было, а теперь облака набежали.
— Вот и хорошо, — ответил Олег, которому в толстом доспехе было невыносимо жарко. — Тенек сейчас пригодится.
Нукеры расседлывали скакунов, вели их к ручью. Середин последовал общему примеру, а пару минут спустя — и его спутница. На берегу толкнула локтем в бок:
— Смотри!
— Куда?
— Облака какие плотные собрались.
— Ты никогда туч не видела?
— Нет, ты посмотри! Вокруг по всему горизонту чисто и ясно, а здесь темно, как в аварийном лифте.
— Микроклимат такой, бывает, — без прежней уверенности ответил Середин. Теперь ему и самому перестало нравиться происходящее. Особенно после высыхания рябиновых оберегов. Вот только чего бояться? Порча станет мучить чужаков дождем? Так нукеры потерпят, не впервой.
Облака чернели на глазах. Кочевники тоже задрали головы и с тревогой перекрикивались. Некоторые запрыгивали на лошадей, прямо без седел, пытались отъехать в сторону. Вот только куда денешься? Степь везде одинакова: трава и пологие холмики.
— Вот нечистая сила! — сплюнул Олег.
— Что? На тебя капнуло?
— Кочевники… Я знаю, они очень боятся гроз. Говорят, в грозу они даже с поля боя нередко удирали.
— А-а, — презрительно хмыкнула Роксалана. — Что возьмешь, дикари…
Тучи затрещали, разрываясь, и вниз плотной завесой обрушился дождь. Тут же несколько раз сверкнули молнии. Воины бессмысленно заметались, напоминая кошек на крыше горящего дома.
— Все вы, мужики, такие, — довольная удачным примером, указала феминистка. — Храбрецы лишь, пока не цыкнешь на вас погромче.
Небеса загрохотали так, что заложило уши, степь наполнилась светом молний.
— Не отходи никуда! Молнии в низину не попадут! По холмам бить станут! — напомнила школьный курс девушка и успокаивающе погладила по морде тревожно фыркающую кобылку.
Словно подтверждая ее слова, несколько желтых ослепительных разрядов врезались в холм за ручьем. Земля аж подпрыгнула, слетевшие с шестов черепа покатились вниз. Еще разряд, еще, еще один. Грохот не останавливался ни на миг, черепа в невероятном количестве неслись к воде, нукеры кричали и падали в мокрую траву, закрывая головы руками, лошади скакали из стороны в сторону, только чудом не затаптывая людей.
— Мама…
— Что?! — переспросил Олег, пытаясь перекричать грохот.
Роксалана не ответила. По ее бледному, как снег, лицу, стекали потоки воды, расширенными глазами она смотрела прямо перед собой. Ведун повернулся и тоже застыл. Там, среди вздыбленных от ударов дождя волн и груды лошадиных черепов поднималось нечто… Нечто белое, громадное и непостижимое. Десяток ног, сходящихся к центру, — и никакого туловища, ни головы, ни хвоста. Оно поднялось рывком, на высоту в три человеческих роста — мокрое, суставчатое, невероятное. Лошадиные черепа, вцепившиеся зубами в затылки друг другу, образовывали многометровые изогнутые лапы, гнущиеся во всех направлениях. И… И больше ничего.
— Страж степей! — заорал кто-то из воинов.
Чудище метнулось к нему, одна из лап приподнялась, вытянулась, и лошадиная пасть сомкнулась у несчастного на затылке. Крик оборвался, брызнула кровь. Монстр стряхнул мертвое тело в сторону, отбежал немного. Череп, который всего миг назад Середин принял за голову, опустился вниз, снова становясь лапой, зато в разных частях страшилища одновременно вскинулись другие конечности, чтобы вцепиться в ноги, руки, головы сразу нескольких нукеров.
— А-а-а-а! Сюда! — рванул меч ведун, но злобная череда громовых раскатов заглушила его крик.
Олег промчался несколько шагов, рубанул ближнюю ногу монстра, выламывая челюсть нижнего черепа-сустава, потом того, что выше, увернулся от ударившей вниз конечности, разрубил средний из черепов, подскочил к третьей лапе, но завершить замаха не смог: в плечо вцепилась мертвая пасть. Вцепилась с такой силой, что, не будь на Середине кольчуги и четырех слоев подстежки, наверняка откусила бы руку. Взлетев в воздух, ведун увидел с высоты птичьего полета расползающихся кочевников, не помышляющих о сопротивлении, скачущих коней, с седлами и без, разбегающиеся стада. Потом его стряхнули, как прилипшего к рукаву муравья, и он мучительно долго летел, растопырив руки и ноги.
Навстречу метнулся склон, ударив в грудь с такой силой, что перехватило дыхание, Олег по инерции проскользил вниз к ручью еще с десяток шагов, макнулся лицом в воду. Влага освежила — ведун поднялся на колено, но перевести дыхание не смог. Там, под серединой Стража степей, которую никак нельзя было назвать брюхом, отчаянно крутилась Роксалана, уворачиваясь от ударов и укусов и стремительно жаля сама. Ее колдовской шамшер, откованный Олегом из плоти горного демона, рассекал черепушки на куски с такой легкостью, словно те были слеплены из пережженной глины.
Середин, стиснув зубы, кинулся на помощь. Директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» крутанулась, припав к земле, одновременно и уходя от удара, и рассекая две ближние лапы… И тут случилось невероятное. Монстр качнулся, теряя равновесие — и рассыпался на составляющие костяшки.
— А-а-а-а! — в восторге вскинула руки девушка, подпрыгивая на месте. — Да! Да! Да!
Небо откликнулось стремительной серией разрядов, наполнило степь грохотом — куча снова зашевелилась и стала вырастать многоногим безголовым чудищем, пусть теперь и заметно меньшего роста. И Олега обожгло: в памяти пронеслись слезы пьяной от грибного наркотика Роксаланы, ее слова: «Я видела, видела! Небеса огненным гневом пошлют на тебя степную безногую лошадь смерти!»
Небеса!!!
Он замедлил шаг и спешно воззвал:
— Великий Похвист, повелитель бурь! Умоляю тебя, отведи гнев твой от сего места! Унеси тучи си за край неба, забери громы за край света, пролей лишь небесные слезы!
Похвист не отзывался. Как-никак не он, а прекрасная Мара была покровителем ведуна. С хозяином бурь Середин никогда не говорил, не приносил ему жертв, не возносил благодарности. С чего старику откликаться?
Роксалана уже приняла на клинок первый удар, поднырнула, рассекла чудищу ногу, крутанулась, уходя вбок и закрываясь сразу со всех сторон. Олег сосредоточился, вспоминая уроки Ворона по разгону туч, вскинул руку и послал с нее ввысь тонкую серебряную нить того внутреннего напряжения, что обычно называется «жизненной силой». Грозовые тучи не выдержали нападения, над чудищем стремительно образовалась голубая промоина. Страж степей ощутимо замедлил движения, словно двигался в густом малиновом желе. Между тем ловкая девушка быстро-быстро рассекла черепушки посередине лап, магический враг начал валиться — и тут гроза разразилась десятками разрядов по краю. Чудовище, как подстегнутое плетью, отскочило в сторону, рассыпалось и снова поднялось, уменьшив число ног, но сохранив прежнюю высоту. Оно опять устремилось к воительнице. Молнии, рушащиеся вокруг, образовали плотный светящийся забор вокруг водопоя. Передние лапы-головы поднялись, готовясь напасть сразу справа, слева и сверху.
— Проклятие! — Олег понял, что девушка не управится, кинулся на помощь, рубанув одну ногу мечом, а под вторую подставив спину: скользящий удар байдана должна была выдержать. Пинок пришелся меж лопаток, выбив искры из глаз ведуна и отшвырнув его в сторону. Середин прокатился шагов пять, опрокинулся на спину и увидел, как Роксалана разрубает очередной черепок, но ей точно на голову опускается распахнутая пасть другой ноги чудовища. — Не-е-ет!
Он выпростал руку, словно надеясь, что дотянется до чудища, вскочил, никак уже не успевая — и тут тень между лапами неожиданно уплотнилась, прорисовываясь в волчий малахай и мокрый насквозь чапан, мелькнул посох, и точный сильный удар отделил крайний череп смертоносной ноги. Роксалана даже не заметила опасности, а шаманка начала было растворяться в тени — но не успела. Почуяв опасного врага, Страж степи взмахнул лапой и выбил Ургу из-под себя, словно тряпочный куль. Побежал следом, вскинул сразу две ноги, чтобы добить — но тут уже подоспел Середин, широким взмахом отвернув их в стороны, а Роксалана в тот же момент перебила сразу две конечности со своей стороны. Монстр потерял равновесие, перевалился через голову ведуна, но не покатился вниз к ручью, а рассыпался грудой. Шаманка вскинула руку с зажатым амулетом из сплетенных ремней с камнем внутри, между ее пальцами засочился дымок. Или пар — разбираться в таких тонкостях было некогда, Страж степей собирался снова.
Рывок! Страшилище прыгнуло к Урге — но правая лапа тут же оказалась рассечена воительницей, а нижнюю черепушку левой разнес в куски Олег. Довольно рассмеялся:
— Еще минута, и она станет трехлапой!
В этот миг его пронзила страшная боль чуть выше правого колена, опора ушла из-под ступней в сторону, по затылку что-то ударило. Ведун запоздало понял, что лежит, увидел, как нога монстра рушится шаманке на грудь, дернулся на помощь — но нога не слушалась. Впрочем, старуха довольно ловко увернулась, вскочила… Сильный пинок пришелся ей в бок, подбросил. Любительница поганок кувыркнулась через голову, с громким чавканьем ухнулась оземь, но сознания не потеряла и снова вскинула амулет.
— Небеса! — Ничем другим отчаянно рубящейся спутнице он сейчас помочь не мог, а потому тоже поднял руку и серебряной нитью, вытягивающей остатки сил, хлестнул по грозовым тучам. И вновь они раздались, пропуская солнечные лучики, вновь Страж степей замедлил движения, позволяя Роксалане разносить черепушки ног одну за другой. Пытаясь подпитать чудовище, громыхнули тучи за головой Олега — шаманка повернула свой амулет туда. А выпущенная ведуном сила тем временем проплавила мрак уже на довольно большом участке, наконец-то остановив дождь. Темнота металась из края неба в край, рычала молниями — Урга раз за разом направляла туда дымящийся амулет, и гроза отступала. Монстр тем временем превратился в неуклюжий, забавно приплясывающий, двуногий табурет. И ведун наконец-то позволил себе расслабиться.
— Олежка! Олежка, ты как?! — спустя несколько мгновений склонилась над ним закончившая битву воительница.
— Ты не поверишь, милая, — скривился Середин. — Кажется, с сегодняшнего дня я тоже стану бояться грозы.
— Лежи! Сейчас я кого-нибудь пришлю… — Она вскочила: — Урга! Ургочка!
Ведун попытался пошевелиться — но тело уже совершенно не слушалось. Разве только левая рука соглашалась подниматься. Затылок саднил, ноги горели, спина намокала, плечо онемело.
— Посланник, ты цел? — появилось над ним лицо Чабыка. — Ты жив? Давай помогу!
Кочевник попытался его поднять — сразу со всех сторон Олега резанула нестерпимая боль, и тут же накатилась блаженная темнота.

Как творить чудеса

Да, жизнь колдуна, если сказать честно, тяжела и совсем не радостна. Нет и не было ни одного настоящего колдуна, который бы не расплачивался сполна за тайные знания и свою работу. Плата жестокая: как правило, одиночество, нелюбовь людей, отсутствие отдыха, невозможность прекратить общение с миром духов. Это непосильное ярмо, которое он вынужден нести, не зная мира и покоя в душе &lt;…&gt; Нет у него возможности даже отдохнуть от своего занятия… Работа его не прекращается, даже если сегодня клиентов нет… Многим хочется либо все бросить, либо покончить с собой. Но тем не менее своей деятельности они не прекращают. Почему? Не могут этого сделать. Они пленники и вечные должники дьявола, не принадлежащие самим себе.
А. Шувалов. Оборотная сторона магии. Книга-предостережение

Когда в нос ударил запах жженого мяса, Олег забеспокоился, что его сжигают на погребальном костре, и экстренно пришел в себя. Оказалось, страхи его напрасны — это всего лишь Любовод запаливал лучинкой глиняную масляную лампу, вероятно, заправленную бараньим жиром. Середин для приличия застонал и разлепил пересохшие губы:
— Где я?
— Ты жив, друже? — На лице новгородца расплылась счастливая улыбка.
— Еще не знаю, — честно ответил Олег, попытался приподняться, и тут же его плечо пронзила острая боль. Он рухнул обратно, выдавил сквозь зубы: — Жив, жив, теперь точно знаю.
— Тогда я еще лампу зажгу. И дверь могу поднять, коли пожелаешь.
— Какую дверь? Мы где?
— В Птухе, — перешел на другую сторону комнаты купец и поднес огонек ко второму фитилю.
— Не заставляй тянуть слово за словом, Любовод, — поморщился Середин. — Расскажи сам, что знаешь. Подробно и с самого начала.
— Не ведаю я ничего, друже, — развел руками купец и затушил лучину. — Я ведь с обозом шел, далеко. Как брод миновали, впереди гроза разразилась. Мы, стало быть, катились потихоньку, да токмо вскорости ратники твои помчались. Ну, и не токмо навстречу. И скотина тоже побегла. Я-то встал, страха не допустил. А иные и из моих возничих попрятались. Мы, стало быть, постояли. Гроза утихла. Ан вскорости верный воин твой, что хромает, — он, вижу, с увечными идет, и прям слезы со щек капают. Не поверишь, друже, у меня аж сердце защемило. Я к нему. Глянь, и правда ты на спине у лошади привязан. На второй же ведьма эта. — Новгородец указал чуть в сторону. — От суеты тамошней, сказывал, уберечь тебя хотел, на тот берег спрятать. Бо порядка не осталось, скот и люди вперемешку, все пуганые, по сторонам не смотрят. Недолго и затоптать. Тут я тебя, стало быть, и забрал. С ведьмой. Чумной совсем воин. Идет — а куда, не ведает. Я же сразу смекнул: в баню тебя везти надобно. Ну и ведьму. В бане от любых бед и болезней спасение. Что ушибы запаривать, что лихоманку выгонять, что устаток смывать. Мы с кормчим еще по осени ее тут устроили. Тут и вода проточная в достатке, и печь имеется. Всяко лучше, нежели на траве валяться. Хоть тепло. И сухо. Да?
— Мудро, — кратко похвалил друга ведун, и Любовод сразу приободрился:
— Я уж и затопил, и воды в котел начерпал. Броню вот с тебя снял, поддоспешники. Бабы-дуры заходить боятся. За колдуна тебя почитают. И ведьму. Скоро жар пойдет, отогреешься.
— Гениально, — повысил ставку Олег. — Девицу мою не видел? С разными глазами?
— Кою ты заместо Урсулы возишь? Э-э-э… — Новгородец гордо развел плечи. — Сказывают, она чудо-юдо степное одолела, на косточки порубила и в землю закопала. С тобой ехать рвалась, да дикари здешние чуть не на коленях умолили с ними остаться, оборонить от порождений новых. А этот, хан молодой, он враз сказал, что ведает, чье чародейство людей сгубило. Ужо сотни свежие повел кудесника покарать. Как вернется, голову тебе принесет.
— На кой ляд мне его голова? — поморщился Середин. — Как обоз, войско как, стада?
— Ты об том не беспокойся, старейшины стараются. За день-два сберут усих. Глядишь, там и дальше двинемся.
— Кого соберут? — попытался приподняться Олег, и опять боль в плече заставила его упасть обратно.
— Дык, скотина на пять верст округ разбежалась. Да и ратные иные тоже. Перепуганы усе, мычат, от теней своих шарахаются. Ныне пока сберешь, успокоишь, сызнова исчислишь да поделишь — это ж сколько ден пройдет? Нет, за два не управятся. Отдыхай покуда спокойно. Сейчас косточки отогреешь, кровь по жилам побежит — болячки и отступят. Тебе чего хочется, друже? Ты токмо скажи, все добуду.
— Щелок есть? Хорошо бы мяты набрать пару горстей да заварить, а отвар со щелоком слегка замешать. Чтобы холодил, когда моешься. Холодок, сам знаешь, боль хорошо снимает. Кумысу попить принеси. И одежду чистую, раз уж в бане. Не в грязное же после мытья одеваться.
— Несу, несу. Я быстро…
Новгородец торопливо убежал по лесенке наверх. Хлопнул люк, и наступила тишина, среди которой полешки в печи потрескивали особенно громко. Громко и уютно. Баня медленно, как пивной бокал — хмельным янтарным напитком, наполнялась теплом, таким же убаюкивающим и мягким…
— Вот, вот, принес! — вырвал его из полудремы голос Любовода. — Помочь еще чем иль чего сделать?
— Нет, не нужно, — снова закрыл глаза ведун. — Лежу, греюсь. Хорошо. Дай отдохнуть, друже.
— Как скажешь. Вот токмо дровишек еще подброшу…
Новгородец еще пару минут повозился у печи, после чего его шаги развеялись где-то наверху. Хлопнул люк. Снова пришла тишина…
Уютная, теплая тишина.
Тишина и покой.
А вот сон — пропал начисто.
После долгой борьбы с самим собой ведун смирился с неизбежным и попытался встать. Тело поддалось — то ли вправду отогрелось, то ли успело затянуть самые болезненные раны. Во всяком случае, теперь оно вполне терпимо ныло, а не кусалось чем-то острым в отместку за каждое движение. Олег дотянулся до чаши, притянул к себе — пустая. Пришлось вставать, идти к выстеленному изнутри белой тряпицей бочонку, зачерпывать кумыс из него. Осушив четыре чаши подряд, Середин обогнул еле дышащую старуху, потрогал вмазанный в каменную печь котел емкостью примерно на четыре барана, до краев полный воды. Теплый. Разумеется — такую емкость до утра греть придется.
Подкинув из кучи в открытую топку еще пару поленьев, он взял ближнюю масляную лампу, добрел до второй и только тут осознал одну великую вещь: он ходит! Берет поленья! Носит лампу! Значит — ни одна кость не сломана.
— Отлично. Больничный не понадобится. — Составив лампы рядом, ведун осторожно стянул с себя рубаху, кинул поверх поддоспешников, снял портки. Внимательно осмотрел тело снизу вверх.
Ступни чистенькие, все в порядке. На каждой голени по паре мелких синяков. Над коленом совершенно черная гематома размером с ладонь. Немудрено, что он ступить на ногу не мог! Вторая нога была розовой до самого бедра. Тоже синяк, только слабый. Часа через два потемнеет. Тело — во всяком случае, спереди — повреждений не имело. Спасибо кольчуге и толстым поддоспешникам. Вот только на левом плече наливалась синева с четким отпечатком лошадиных резцов. Олег потрогал затылок — там подрастала шишка.
— Будем считать, дешево отделался, — решил он.
Скорее всего, сознание он потерял вовсе не из-за множества ушибов, а потому что разом потратил слишком много жизненных сил. Но они, к счастью, со временем восстанавливаются.
Ниже, под лампами, обнаружилась бадейка с мочалкой, дубовым веником и горшком, в котором плавала мелко шинкованная травка. Олег принюхался — мята. Рядом лежало чистое белье. Все было готово, а потому Середин забрал бадейку с разбавленным щелоком и отправился к котлу.
У теплой воды было одно немалое преимущество: ее не требовалось разбавлять. Бегать к текущему под дальней стеной ручью, замешивать в бадье состав, добиваясь нужной температуры. Просто зачерпнул — и отмывайся.
Олег, благо спешить было некуда, сперва слегка омыл все тело щелоком, избавляясь от застарелого пота, жира, грязи, а потом долго грелся перед открытым жерлом печи. С точки зрения науки при этом открывались поры, выталкивая наружу жировые пробки. С точки зрения человека — контраст между жаром снаружи и нежным холодком, оставленным жидким мятным мылом, приятно щекотал нервы неожиданным контрастом.
Отогревшись, ведун помылся снова, на этот раз тщательно оттирая тело, сполоснулся, натянул порты. Одеваться дальше не хотелось — в бане и так стало уже достаточно жарко. Он остановился над старухой, все еще валяющейся в малахае и тяжелом войлочном чапане. К тому же еще и мокром. Подумал, покачал головой и вздохнул:
— Как говаривал Ворон, искусство свое он отдает нам ради того, чтобы мы спасали смертных от нежити и лихоманки, а не кичились знанием своим перед ними. И коли кто из слабых запросит нашей помощи, никому в том отказа быть не должно.
Замызганная шаманка ни о чем не просила — но в помощи все-таки нуждалась.
— Что делать станем, поганкино счастье? — с надеждой поинтересовался он, но ведьма и не подумала прийти в себя.
Олег вспомнил, как она в самый последний миг уберегла Роксалану от смерти, как летела кувырком от могучего удара Стража степи, как упрямо выжигала амулетом облака, не пытаясь удрать, скрыться, превратиться в невидимку, спастись… Вздохнул еще более тяжко, но опустился рядом на здоровое колено, снял с ее головы малахай, откинул в сторону. Поморщился от застарелого кислого запаха, исходящего от пропитанного салом, воском, грязью чапана, отошел к своим вещам, достал косарь, вернулся, решительно распорол ткань сбоку, на плечах, откинул в сторону, раскрывая колдунью, словно книгу в толстом мягком переплете, потом вытянул «переплет» наружу, отбросил к малахаю, так же решительно распорол серую, никогда не стиранную исподнюю рубаху, вытащил… И с удивлением остановился.
Для старухи тело шаманки выглядело не таким уж и дряблым. Местами даже весьма упитанным. Покатые плечи, высокая грудь, стройные ноги. Середин сразу вспомнил, как ловко она выбила у него чашу с кумысом, как стремительно уходила от клинка, растворяясь где-то на краю видимости, как уворачивалась от лап монстра и наносила удары.
— Бабулька-то, похоже, аэробикой не гнушалась, пока просителей поганками травила, — пробормотал Середин. — Надо же, какая хитрая мымра! Других травит, а себя бережет…
Он подобрал на полу мочалку, смочил в воде, слегка отер ее тело с ног до головы — только чтоб намокла, — потом прошелся щелоком…
Уже после первого влажного прикосновения кожа Урги становилась гладкой и упругой. А когда он прошелся мокрой мочалкой еще раз, убирая пенистый щелок… То понял, что здешняя ведунья и вправду владела колдовством. Ее тело сохранилось таким, что впору позавидовать даже тридцатилетним гламурным девицам: ни одной складочки и морщинки, упругая подтянутая грудь, сильные руки, длинные гладкие ноги. Вот только слева, от груди и вниз, на весь бок и на нижние ребра выпирал лиловый, как спелая слива, огромный, с красными проплешинами синяк.
— Видать, сюда тебя лапой и приложили, — осторожно прощупал пальцами гематому Олег. — Так ничего серьезного не заметно. Хотя при повреждении легкого ты бы уже давно кровью кашляла. Будем надеяться, что обошлось.
Он зачерпнул в бадейку воды, поставил рядом, влажной рукой отер лицо шаманки, потом аккуратно промыл щелоком, сполоснул ладонь, снова набрал воды и прошелся по лицу, убирая пену. От прикосновения посыпались на пол зубы с ее лба. Середин скользнул кончиками пальцев под глазами — и оттуда исчезли застарелые темные мешки. Повел ладонью по щеке — и вместе с жидким мылом стекли по шее старческие морщины. Олег замер, высунув кончик языка — а потом провел пальцами по ее рту. И серые, сухие, растрескавшиеся старческие губы стали вполне даже нежными и пухленькими. С подбородка пропали бородавки. На носу исчезли все родинки и язва.
— Електрическая сила… — сглотнул ведун, отошел к бочонку, опрокинул в себя две пиалы кумыса, вытер рот рукой. Потом спустился к ручью, сполоснул руки, плеснул колкой холодной водой в лицо. Оглянулся.
На низкой скамеечке лежала…
Он закрыл глаза, тряхнул головой, произнес наговор на снятие морока, открыл… Коричневые пенистые потеки скатывались по полу, унося в себе не меньше сорока старческих лет лесной шаманки. Ведун подхватил бадейку с водой, аккуратно полил скомканные патлы, взбил на них пену, смыл. Отступил, оценивая результат.
Рядом с ним в одной бане отогревалась после недавней битвы девушка лет двадцати пяти спортивного вида, с широкими бедрами, завидной грудью, пахнущими мятой, длинными темно-каштановыми волосами и совершенно умильным выражением лица.
— М-мда… — Олег отступил к огню, вытянул к нему руки. Ладони обдало жаром. Натурально, естественно, как никогда не бывает во сне. — Али меня тоже поганками обкормили?
Он снова оглянулся… Присел, дотянулся до тряпья, что валялось недалеко от его наваждения, скрутил в комок и кинул в печь, добавив сверху еще три полена. Попробовал воду в котле — не горячая, зачерпнул полную бадью и вернулся к пострадавшей. Чтобы не царапать ее мочалкой, он набирал воду ладонью, ополаскивал тело, потом старательно растирал щелоком и так же аккуратно, ладонью, его смывал: шею и ключицы, плечи, руки, ладошки, грудь, живот со сморщенной ямочкой пупка, бедра, почему-то белые щиколотки, пятки и пальчики ног. Еще раз помыл ее лицо — и оно все равно осталось совершенно девичьим.
Олег ощутил, как в нем, в теле и, что самое страшное — в душе, нарастает нестерпимое желание, совершенно неуместное в сложившейся ситуации, вскочил, торопливо скатил остатки мыла водой из бадьи. Несколько капель попали на лицо шаманки — она вдруг фыркнула, чихнула, открыла глаза и приподнялась на скамье:
— Что ты делаешь?
— Щелок смываю, — растерянно ответил Середин. — Я тебя помыл, чтобы осмотреть… Ну раны осмотреть.
— Ты… — До девушки запоздало дошло, что она находится в его присутствии совершенно голая. Она ойкнула, прикрыла рукой грудь. Спохватившись, опустила ладонь на низ живота. Снова дернула вверх. Опустила. Однако мест, которые требовалось прикрыть, было слишком много, а рук так мало — причем левой она опиралась на скамью. Тогда ведьма просто села и положила ладонь ведуну на глаза. — Где моя одежда?
— В печке.
— Где?! — Забыв про стыд и Олега, шаманка кинулась к очагу, присела перед открытым зевом, что-то тяжко простонала.
— Ну что, лягушонка, сгорела твоя шкурка? — усмехнулся Середин.
— Как? — не поняла его девушка.
— У меня на родине есть такая сказка, про царевну-лягушку. Как царевич женился на жабе, а та в красавицу превратилась. Он увидел, как она ночью лягушачью шкурку снимает, стащил ее и сжег в печке… — Что случилось потом, ведун благоразумно умолчал.
— Там же были амулеты, обереги, четки, кости, снадобья… — в отчаянии всплеснула руками шаманка.
— И все это не стиралось ни разу с самого твоего дня рождения, — дополнил Олег. — Хотя для этого ты слишком молодо выглядишь. Скорее, это все не мылось еще лет пятьдесят до твоего рождения.
— Ничего не осталось…
Олег промолчал. Он вдруг подумал, что раненая ведет себя подозрительно бодро и резво для человека, лишь пару секунд назад очнувшегося после многочасового беспамятства. Тут вдруг у шаманки закатились глаза, и она обмякла, мягко завалившись набок.
— Урга! — подскочил Середин, поднял ее на руки, отнес обратно на скамью, присел рядом. Провел пальцем по виску и щеке, поправляя волосы, как бы случайно задел им кончик носа, опустил к подбородку, осторожно провел по шее, ключице, добрался до груди и двинулся дальше, к животу. Кончиком языка коснулся ее соска и тихо сообщил: — У тебя веки дрожат…
Шаманка напряглась — но получилось еще хуже.
— …и дыхание неровное.
— Пускай, — ответила она. — Еще никогда в жизни ко мне не прикасался ни один мужчина. Не знала, что это так приятно.
Олег улыбнулся, наклонился к ее устам — и из них тут же вырвался истошный крик:
— Бо-ольно!
Середин отскочил, девушка, хватая ртом воздух, схватилась за бок.
— Это ребра, — сразу понял ведун. — Вот проклятие! Похоже, несколько ребер тебе все-таки сломали. Лежи спокойно, я сбегаю к Любоводу за тканью. Плотно замотаем, через месяц срастутся.
— Ты приведешь его сюда?! — забегала глазами по сторонам Урга.
— Вот уж фиг, — пообещал Олег. — Как-нибудь обойдется.

* * *

Любовод увидел Ургу только через день, когда двое раненых, отлежавшиеся в теплой бане, распаренные и свежие, поднялись на свежий воздух. Новгородец без особого любопытства скользнул взглядом по молодой девахе, опирающейся на руку друга. Мало ли кто мужика в бане развлекал? Дело понятное, ласки каждому хочется. И тому, кто скитается год за годом, не имея ни кола ни двора, и тем, кто по воле правителей без мужиков который год в городе тоскует. Он лишь ненадолго спустился вниз и тут же выбрался:
— Карга старая ушла? Живая? Ну и славно. Я-то уж боялся, закапывать придется. Бабы от нее шарахались. Самому и рыть, и таскать довелось бы. Эти дуры упрямые — как упрутся, быком не сдвинешь.
— Как там дела с войском нашим? — перебил друга Олег. — Скот собрали? Хан из поездки к родичам вернулся?
— Да поди собрали скотину, — предположил купец. — Чай, второй день на исходе. Отсель ведь не углядишь, друже.
— Ты мне две лошади оседлал?
— Тебе и этой… Откель я помыслить мог, что убежит ведьма?
— Хорошо, что две, — кивнул ведун и похромал к внешней стене. Пострадавшая куда серьезнее Урга выглядела заметно бодрее: невидимая под одеждой тугая повязка на нижних ребрах ее только стройнила.
Купец покосился на красотку, одетую в принесенные им же замшевые тапочки, шаровары и замшевый казакин, подбитый горностаем, и на лице его отразилась тяжелая работа мысли. Он забежал с другой стороны, негромко поинтересовался:
— А эта откуда взялась?
— Это Урга, — представил спутницу Олег.
Любовод, бывший старостой Птуха всю зиму, знал немногочисленное население города в лицо, а потому врать, что это кто-то из горожанок, смысла не имело. Рассказывать правду ведун тоже не хотел. Во-первых, потому что долго, во-вторых — совершенно неправдоподобно, а в-третьих — чтобы к шаманке опять не начали относиться как к ведьме. А то ведь одни шарахаются, другие ненавидят — одежду с раненой снять и помыть беспомощную побрезговали. И это притом, что с каждой бедой или болячкой — наверняка к ней же и побегут.
Новгородец чуть приотстал и замолчал. А когда Середин, спустившись вниз и подсадив девушку в седло, тоже поднялся в стремя, вдруг восхищенно издалека прошипел:
— Ты ее сделал! Ты ее сделал, да? Вместо Урсулы, как надоела, эту, с мечом, сделал. Теперь, когда та строптива оказалась, эту… Всего за день! В бане, из дерева и воды!
Олег вздохнул. Объяснить, откуда среди снега и диких гор рядом с ним из ничего могла появиться Роксалана, было еще труднее. Вопросы с путешествием во времени и последующим возвращением в этом мире никак не котировались. В связи с полным непониманием самого времени как пространственной величины. С таким же успехом можно расхваливать программисту из двадцать первого века достоинства катанного сэкмена перед набитным.[84] Все равно он не знает ни первого, ни второго и ни третьего. Проще было промолчать.
Любовод прошел мимо лошади шаманки и, как бы ненароком, коснулся ее ноги. Поднялся в седло, покачнулся — и задел руку. Всадники тронулись в путь. Шагом — при сломанных ребрах рысь была слишком тряским аллюром. Урга могла перенести только шаг или галоп.
Новгородец почти две версты ехал с некоторым отставанием, затем нагнал Олега, пристроился со свободной стороны:
— Экие ладные они у тебя получаются! — восхищенно прицокнул он языком. — Что та, злая, что эта. Вестимо, лучше живых смотрятся. Скажи, ведун, а она детей рожать способна?
Олег покосился на Ургу. Шаманка с не меньшим интересом смотрела на него, дожидаясь ответа.
— Не знаю, не пробовал, — обтекаемо ответил Середин.
— Э-э, — разочарованно потянул купец. — Ну да, к чему тебе? Коли надобны будут, из ничего сделаешь, тебе недолго. Тебе токмо для баловства. О наследниках заботиться ни к чему. Вестимо, у колдунов детей никогда не бывает. Токмо ученики, коли напроситься сумеют.
Всадники перешли брод, через овраг выбрались на противоположный берег и тут же наткнулись на дозор. Олега это порадовало: стало быть, порядок в войске уже восстановлен, служба идет, — раз даже с тылу охранение имеется, то впереди должно быть тем более.
— Обоз наш где? — поинтересовался Любовод.
— По тракту надобно три версты пройти, — пояснил юный нукер, имеющий из оружия только пику и косарь. Видать, от родителей ничего не досталось, а сам еще даже мечом не обзавелся. Да и откуда? Ни сражений, ни добычи. Хотя, конечно, в битве такой вояка сгорит моментом, как мотылек в костре.
— Чабык где остановился? — сочувственно вздохнул он.
— По тракту не сворачивая, — указал паренек. — Головные сотни там.
— Добро! — Новгородец неожиданно сорвался на рысь, но вскоре заметил, что остался один, натянул поводья, дождался спутников: — К вечерней трапезе можем не поспеть.
— Урге нельзя скакать быстро, — пояснил Олег.
— Он оно как, — покивал купец. — А ништо, все едино ладная девка получилась. Молодец, ведун. Завсегда восхищался мудростью твоей. Ну, да я помчусь. Далеко еще, и возки от города снаряженные счесть надобно. Кабы не случилось чего в суете. Без меня вставали.
— Скачи, друже, — согласился Середин. — Все равно нам в разных краях стоянки ночевать.
— Свидимся. — И Любовод опять сорвался на рысь.
Олег проводил его взглядом, пригладил бородку, никак не желающую разрастаться в солидную курчавую лопату, потрепал гриву у скакуна своей спутницы.
— Я ведь говорил только правду, — пожал он плечами.
Внезапно ведьма, откинув голову, залилась задорным счастливым смехом, но тут же застонала, прижав левую руку к сломанным ребрам.
— Я знаю, — кивнула она. — Со смертными завсегда так. Чем яснее истина, тем сильнее путаница. Кабы ты меня выдал, то все оставшиеся годы донимали бы старейшины, беи и простые несчастные, умоляя омолодить их самих или их родичей. Никто не поверит, что ни ты, ни я на это не способны. Станут обижаться, ненавидеть, а то и мстить. Уж лучше быть сотворенной «из дерева и воды».
Олег так далеко не заглядывал, но мысленно согласился со спутницей. В то, что старуха способна стать молодой женщиной без помощи магии, не поверит никто. А раз не поверит — станет требовать чуда и для себя. Когда смертным что-то втемяшивается в голову — на них не действуют никакие факты и аргументы, начисто отключается разум и логика. Посему — лучше не давать повода.
— Вот только как быть с Роксаланой?
— Я попрошу ее никому не открывать этого секрета, — пообещала шаманка. — Не хочу остаться провидицей без амулетов.
К водопою, по обе стороны которого раскинулся ратный лагерь, они добрались уже в сумерках. Олег спешился, взял под уздцы обеих лошадей, пошел между кострами. Уже возле третьего его узнали:
— Приносящий добычу! Приносящий добычу вернулся! Он вернулся! Вернулся! — Повсюду зашевелились отдыхающие воины, некоторые поднимались, вглядываясь в темноту. — Вернулся! Вернулся. Жив, вернулся. Теперь все получится…
Непонятно откуда появился широкоплечий Чабык, молча крепко обнял ведуна, тут же его оттеснила Роксалана, с визгом повиснув на шее:
— Олежка, хороший мой! Ты цел, ты жив!
— Как здоровье, посланник? — поинтересовался кочевник.
— Полмесяца похромаю. А там, милостью богов, и забуду.
— Можешь забыть сейчас, хан волков, — протиснулся вперед Судибей, приложил руку к груди и протянул кожаный мешок, в котором прорисовывалось нечто, похожее на футбольный мяч.
— Благодарю тебя, хан, — кивнул Олег. — Теперь этот сувенир больше не достоин внимания. Вели его где-нибудь закопать, дабы и у других в памяти не остался.
— Эй, кто-нибудь, коней примите! — огляделся Чабык. — Идем к костру, посланник. У нас как раз зажарен козленок и вдосталь кумыса. Идем, здесь темно, а все желают тебя узреть.
— Я рад вас видеть, друзья мои и братья! — провозгласил в ответ Середин. — Очень рад!
Он помог Урге спуститься со скакуна, пропустил ее перед собой. Кочевники глянули на незнакомку — и промолчали. Коли посланник предков ведет с собой женщину — значит, так надо. И Роксалана, намедни одолевшая Стража степей, — тому подтверждение.
Что странно — воительница тоже не задала ни единого вопроса.
Ставка кочевой армии мало отличалась от прочих костров. Разве только ковры вокруг огня лежали пошире, да кучка дров припасена побольше. На вертеле капала жиром небольшая тушка, поблизости стояли, приготовленные для пирующих, пиала с солью и перцем да бочонок перекисшего молока.
— Я выслал вперед дозоры, хан волка, — сообщил Судибей. — Перед нами на два перехода никого нет. Мы с мудрым Чабыком решили выступать на рассвете. Ты не против?
— Я доверяю тебе полностью, — ответил Олег. — Ты знаешь степь лучше всех нас. Веди войска по своему разумению.
— Благодарю тебя, хан волка, посланный нашему братству самими небесами, — опять приложил ладонь к груди степняк. — Я оправдаю твое доверие.
Он глянул на Чабыка. Воин крякнул, указал на покрытую корочкой тушку:
— Угощайся, посланник.
Олег срезал кусочек мяса, посолил его, отправил себе в рот. Следом приступили к трапезе и воины. Воздержалась от угощения лишь Роксалана, не отрывающая глаз от углей. На щеках ее играли желваки. Урга своего ножа не имела, поэтому Олег срезал несколько кусочков и для нее.
Воительница внезапно встала:
— Пора тушить огни. Завтра рано вставать. Олег, пойдем в палатку.
Середин удивился: на переходах они обычно спали на общих основаниях, на кошме или потнике, укрывшись овчиной. Однако, увидев в свете костров два воткнутых копья и натянутую между ними веревку, через которую был перекинут кусок полотна, он успокоился. Сооружение было в походе необременительным, но для девушки, попавшей в окружение сотен здоровых молодых парней — очень удобным. Маленький личный закуток.
Роксалана нырнула в него первой, а когда Олег вошел следом — в его горло тут же вдавился нож.
— Кто эта девка? — звенящим шепотом поинтересовалась воительница.
— Урга, — тут же признался Олег. Холодное лезвие на сонной артерии моментально выбило из памяти все заготовленные ранее объяснения.
— Ты меня совсем за дуру держишь?
— Она это, она… — Середин схватился за ее руку, но применить силу опасался. Один резкий рывок, и лезвие рассечет горло до позвонков. Сам точил.
— Ты хочешь уверить, что эта соска была шаманкой?
— Ты даже не представляешь, какие чудеса может сотворить с женщиной горячая ванна каждые двадцать лет.
— Подожди, девочка моя… — Полог дернулся, внутрь пробралась Урга.
— Какая я тебе девочка? — окрысилась воительница. — Ты мне еще даже до секретуток не доросла!
Шаманка кинула на Олега укоризненный взгляд. Но он мог только развести руками. Конечно, имея внешность полоумной старухи, учить взрослых женщин уму-разуму куда проще, нежели демонстрируя возраст наивной старшеклассницы. Но теперь уж ничего было не поправить.
— Вы чего переглядываетесь? — Свет костров, проникающий через ткань, не позволял различить внутри палатки почти ничего. Но Роксалана все равно заметила их жесты. Учуяла, наверное. — У вас что-то было?
— Было, — подтвердил Олег. — Контузия. У Урги до сих пор два ребра сломано.
— Правда? — немного ослабила нажим лезвия Роксалана. — Хорошо, ведьмаки, попробую вам поверить. Если ты и вправду Урга, шаманка, покажи мне поросенка!
— Не могу, он сжег все амулеты, — кивнула на Середина девушка.
— Зачем? — Роксалана наклонилась к Олегу. — Она тебе сопротивлялась? Не мог справиться?
— Слушай, успокойся ты наконец! — Середин ощутил, что настроение воительницы переменилось, и решительно отвел ее руку. — Вспомни, как она была одета! Натурально святой на паперти. Когда ее раздевали, чтобы осмотреть, я это тряпье в печку и кинул. Что я его, обыскивать стану?
— С твоими мозгами тебе только камнедробилкой работать, — сообщила Роксалана. — Тебе что валун придорожный, что ноутбук — все только на щебень и годится.
— И вообще! — решил поставить точку в споре Олег. — Ты мне не сват, не брат и не жена. И много раз говорила, что замуж за меня не собираешься. Так какое твое дело, с кем и как я встречаюсь?
— Это что, предложение? — удивилась Роксалана. — Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?
— Ты согласна? Отлично! Тогда завтра же объявим о сочетании!
— Свадьба по здешним обычаям? — хмыкнула воительница. — Разрешающим многоженство? Ты кого обдурить пытаешься? У меня по качеству ведения переговоров круглая пятерка в дипломе!
— Здорово! Тогда скажи, как велит искусство дипломатии выходить из нынешней ситуации?
Собеседница задумалась, вернула наконец косарь в ножны, вытянула палец к шаманке:
— Где стоит истинный истукан Уманмее?
— У меня под юртой, в убежище. Его нельзя ставить в святилище, мужи подвергают его осквернениям, — ответила Урга. — А еще я знаю, что ты сделала с кроликом.
— Неужели это и вправду ты? — наконец усомнилась Роксалана и вплотную приблизилась к шаманке, пытаясь разглядеть глаза. Но скоро сдалась: — Темень какая. Ладно, утро вечера мудренее. Я ненадолго отлучусь, умоюсь перед сном. И вообще…
Воительница выбралась наружу.
— И что она сделала с кроликом? — не удержался от вопроса Олег.
— Оживила.
— Мертвого? — на всякий случай уточнил ведун.
— Это неважно, — отмахнулась шаманка. — Тут главное, чтобы не грибы давали волю пророчице, а пророчица давала волю им.
— Кто о чем, а вы все про поганки! — горько рассмеялся Олег.
— Ты не понимаешь! — придвинувшись ближе, попыталась объяснить девушка. — Пророчица волю должна иметь, дабы хрустали небесные пробить и дух свой перед Уманмеей поставить. Свою волю! Жены же наши от той воли с рождения отрекаются. Привыкли они без заботы жить. Отцы их растят, отцы для дочерей мужей находят, мужи от бед обороняют, мужи кров и пищу добывают, мужи волю рекут, как и что делать надобно. Засим и привыкают жены в чужой воле и послушании быть, ничего не требовать, лишь веления и деяний чужих ожидая. Пророчица же сама должна ответ от богини истребовать, а не ее благости ждать. Изо всех жен, виденных мною на путях своих, токмо твоя спутница сама волю свою речь способна, а не пред чужой преклоняться. Из нее пророчица получится, об том я сразу поняла.
— А из тебя?
— Из меня не получилось, — признала шаманка. — Нет во мне таковой твердости. Как делать сие, ведаю, да голоса богини не слышу.
— Я тоже знаю, как голоса услышать, — с серьезным видом сообщил Середин. — Поганок наесться и мухоморами закусить.
— То не главное, — возразила Урга. — Грибы нужны, дабы зрение истинное открыть, дабы поверх мира нашего мир истинный увидеть — мир духов, богов и демонов. Для того, чтобы путь к хрустальным чертогам найти, преграды разбить, в покои всевидящей Уманмеи войти, вопросы свои задать и ответы услышать. Для сего воля крепкая надобна, ибо духи и демоны заморочить смертных всегда пытаются и в игры свои затянуть. Воля должна их раздвинуть, к повиновению принудить. Самому себе не позволить поддаться. Увидеть кролика удушенного — и волею своей заставить дух его вернуться. Мне сие не под силу оказалось. Дух мою волю перешагивал. Она же с первого раза все себе подчинила и никому себя увести с пути нужного не позволила.
— Это да, — согласился Середин. — Упрямства Роксалане не занимать.
— Научить ее надобно, кто в истинном мире друг, а кто враг. Какие обманы супротив пророчиц устраивают, как волей своею зрение сие вызывать. Кабы еще месяц, еще хоть немного — знание свое все бы ей отдала.
— Воркуете, голубки? — вернулась назад хозяйка палатки. — Может, я здесь лишняя?
— У тебя будет время, — ответил Олег. — Впереди три месяца пути. Если не четыре. Или пять.
— Это ты мне? — уточнила Роксалана.
— У меня кончились грибы. А они растут только в горах, под снегом.
— Ничего, все еще впереди, — утешила шаманку воительница. — Если я верно помню географию, минимум пара хребтов нас впереди ждут. Давайте спать.

Белый царь

Что значит это странное, явно неэтническое название «цзубу»? Ответа на этот вопрос искали многие китайские историки. Фэн Шэн-шун считает слово «цзубу» коллективным названием для многих срединноазиатских народов; восточные цзубу, по его мнению, — это джелаиры и татары, западные — найманы, северные — кераиты, но кто такие северо-западные — он не знает.
Ван Го-вэй считает, что цзубу — киданьское наименование татар, потому что это название исчезает вместе с киданями, а на той же самой территории живут кераиты, найманы, меркиты, «словно они внезапно обрели историческое значение».
Л. Н. Гумилёв. Поиски вымышленного царства

Путешествие через Великую степь оказалось не таким уж сложным, как думалось Середину. Впрочем, при взгляде дилетанта со стороны, работа хорошего профессионала всегда выглядит легкой и посильной любому неофиту. И лишь отдельные моменты, если на них обратить внимание, подсказывали, сколько знаний умещалось в голове юного Судибея, как много фактов и нюансов ему приходилось учитывать. Это и положение многочисленных стад, когда крупная скотина шла вдоль рек и озер, а отары подходили к воде через день — оказалось, они вполне спокойно переносили такой режим; иногда стада разбредались, ощипывая зелень не в тесноте, а на просторе, когда травы хватало на всех — и неизменно впереди обнаруживался ручей. Это и широкая дуга пути по предгорьям вдоль мелких озер, длившегося целый месяц: степняк огибал владения Хорезма, слишком сильного для запугивания небольшой армией. Затем были снова горы, похожие на тщательно вычищенные гнилые зубы: невысокие, покатые, совершенно лысые, только камень и камень. И резким контрастом рядом с ними — ярко-зеленые равнины, полные сочной травы.
Стада двигались по семь-восемь часов в день. Остальное время — щипали траву. Иначе скот оголодал бы, начал худеть, если не того хуже. Зато воины проводили в седле, ежедневно меняя коней, почти все светлое время. Степняк безошибочно находил кочевья местных племен, и многие сотни нукеров, спугивая дозоры, плотно окружали их только ради того, чтобы Судибей-хан мог сказать свою любимую фразу:
— Мы пришли с миром! Мы не тронем ни вас, на ваши стада, ни вашего добра. Мы всего лишь пройдем через ваши земли к Северному морю.
За все время никто не попытался на эту просьбу возразить. Вожди понимали, что понесут убыток, что огромные пастбища будут потравлены. Но ведь трава вырастет снова — а погибших в сражении за нее не вернешь. И если вежливое обращение позволяет сохранить лицо — зачем начинать безнадежную войну?
Иногда ведун ходил вместе с сотнями по кочевьям «договариваться о мире», чаще оставался, рыскал вместе с шаманкой по окрестным горам и степям, выискивая травки, камушки и прочие полезные предметы, что можно использовать для приготовления зелий, лекарств или для заговоров. Между тем стада, перемалывая траву, брели день за днем; телеги обоза наматывали на колеса версту за верстой; дозоры прочесывали просторы на два дня пути во все стороны, а по вечерам, забив показавшихся слабыми животных, разделав и нарезав мясо на тонкие ленточки, кочевники мазали его солью и перцем, после чего немного обвяливали в ночной прохладе, когда все мухи спят. Несколько дней досушивали прямо на упряжи, а потом ели, запивая водой из реки. Кипятить было все равно не на чем — дрова остались где-то далеко позади, за горизонтом, вместе с лесами.
Разумеется, по пути встречались пересохшие лепешки, катышки и кучки с культурным названием «кизяк». Их собирали, причем постоянно. Но такого сокровища было слишком мало. Хватало только на один общий пир раз в десять дней — с разведением костров, с вареной бараниной (жарить ее на исходящем вонью огне было невозможно) и обильными возлияниями кумыса. Все остальное время полагалась только солонина, вяленое и сухое мясо и сласти, в просторечии называемые сухофруктами.
Первую неделю путники двигались по холмистой степи. Потом холмики подросли и покрылись глинистыми проплешинами. Потом увеличились еще больше — но все равно составляли незначительную часть пейзажа. Через месяц холмы исчезли — по сторонам, куда хватало глаз, лежала равнина. Вот только юный Судибей почему-то начал нервничать больше обычного, усилил дозоры и норовил прижать обоз как можно ближе к скалистым пенькам, поджимающим степь с севера.
— Классные скалы, — оценила их из-под вскинутой ладони Роксалана. — Эх, тут бы пару деньков полазить! Давно я этим делом не баловалась.
Так началась месячная дуга вокруг чересчур сильных городов. Закончилась она опять среди скал — вот только занимающих уже больше половины степных угодий. Здесь случилось пройти три дня вообще без единого водопоя. Но возчики запасли драгоценную влагу для себя и лошадей во все емкости, от бурдюков до котлов, временно лежавших на телегах без пользы, табуны прогнали через опасный участок за день, коров и быков — за два, а овцы благополучно протрусили и так, мужественно дотерпев до ручейка под единственной скалой с заснеженной вершиной.
Тот ручеек и стал новой путеводной нитью, что через две недели вывела путников к морю с прозрачной водой сказочно-изумрудного цвета, с пологими галечными берегами и обильными кустарниками вдоль них. Вода была еще и теплой — Олег и Роксалана с удовольствием в ней купались по пять раз на дню. Кочевники смотрели издалека и цокали языками. Шаманка же пыталась удержать:
— Куда? Уббе утащит! Даже жертвы никакой не принесли! Глянь, пузыри идут! Не иначе, уббе…
Воительница корчила рожи и пугающе бесшумным брассом, подныривая под волны, уплывала вдаль на сотни шагов, доводя Ургу до истерики.
— Она же красивая, посланник! Ты токмо глянь, какая красивая! Ее шильтены скрадут, на остров себе поселят. Что делать станешь? Остров шильтенов невидим — что ни ночь, на новое место переходит. На него никому из смертных дороги нет. Скрадут — не вернешь!
— Если шильтены поселят ее у себя на острове, через месяц он станет мертвым, — ехидничал Олег и саженками гнался за девушкой. Но догонял редко — Роксалана плавала лучше.
Иногда к купальщикам подходил Любовод, раздевался, входил в воду, ополаскивался. Сын русалки знал, что водяной нежити ему можно не бояться. Но все равно относился к воде с уважением.
Вокруг моря путники не спеша пробирались к реке Или. Точнее — к ее западному рукаву. Если встать на стремена, было видно, как тростниковые заросли, перемежаемые протоками, помахивают своими коричневатыми кисточками еще далеко, далеко на восток, до самого горизонта. Обозы повернули вверх по течению, четыре дня путники наслаждались буйством жизни и кормов, а потом вдруг оказались в пустыне, разрезанной зеленой лентой реки на две части. И оба берега оказались твердокаменным солончаком.
— Это ненадолго, — пообещал Судибей. — Я знаю, слышал от тогайского купца… Зато здесь можно идти без остановок.
Степняк оказался прав — ночью к лагерю вернулись дозорные и сообщили, что впереди снова начинается исчерченный ручьями и протоками зеленый рай. Для табунов это опять оказался всего один переход, для обоза и остального скота — два. Дав голодным животным день отдыха, ханский отпрыск указал обозу идти по близкому, всего в полуверсте, предгорью, а сам уже в который раз повел многочисленные сотни к очередному кочевью.
В этот раз Олег поскакал вместе с ним и с седла наблюдал, как спешившийся Судибей с уважительным поклоном и улыбкой излагает свой неизменный ультиматум. Ведуна заметили. Двое стариков в белых войлочных шапках с обвислыми полями указали на него рукой, о чем-то оживленно беседуя, затем добрели до хана. Судибей оглянулся, встретился с Серединым взглядом, кивнул. Еще несколько минут, и степняк отвел коня, запрыгнул в седло.
— Они хотели меня съесть? — пошутил Олег.
— Их удивила твоя белая кожа, хан волка. Спрашивали, кто ты и откуда. Я сказал, что ты пришел откуда-то с севера, ты один из наших ханов и тебе покровительствуют боги. Ведь так?
— В общем, да, — согласился Середин.
— Они обрадовались.
— А пройти через свои земли разрешили?
— Какая разница? — цинично ответил Судибей и взмахом руки приказал сотням уходить. Демонстрация мощи закончилась.
Кочевники отступили всего на несколько верст и расположились на отдых на берегу реки. Расседлали лошадей, напоили и пустили их в высокую густую траву; расстелили потники, развалились, греясь на солнце. Кое-кто извлек из чересседельных сумок набившую оскомину жвачку — вяленое мясо. Нравится не нравится, но другой еды все равно пока не имелось.
Обоз должен был подойти сюда только завтра, отары — и того позднее. Так что торопиться было некуда. Пока стоянка войск недалеко от стоянки здешних жителей — тронуть чужое добро никто не рискнет. Воистину, солдат спит — служба идет. Обеспечивает безопасность одним своим присутствием.
Однако уже через два часа радостным гуканьем дозорные обратили внимание на нежданных визитеров. Мимо пасущегося табуна к реке подъехали пятеро всадников. Спешившись, они оставили скакунов одному из своих, расправили халаты, о чем-то переговорили и направились к становищу. Судибей тут же поспешил навстречу, поклонился, о чем-то заговорил. Олег поднялся — как-никак, он здесь если и не главный, то, по крайней мере, один из ханов. Чабык зевнул и присел. Видимо, с той же мыслью. Степняк взмахнул рукой, к нему подбежали его преданные Кумсай и Темир, выслушали. Уже через минуту они принялись расстилать у кромки воды, немного в стороне от основного становища, ковры, принесли бурдюки, чаши. Судибей сделал в сторону места для беседы приглашающий жест.
— Однако, — хмыкнул ведун, решая: обидеться ему на такое пренебрежение или нет. Однако запыхавшийся Кумсай развеял его обиду:
— Хан приглашает тебя… гостям… И тебя, уважаемый Чабык.
Судибей и гости дождались, пока соратники подойдут, и только после этого уселись на ковры. Темир наполнил пиалы, все отпили немного. Олег искоса осматривал местных кочевников: круглолицые, скуластые, с узкими глазами почти без ресниц и с коричневатой кожей. Безбородые, но с тонкими усиками. По возрасту мужчины уже явно перевалили рубеж своего расцвета.
— Мы хотели рассказать вам о нашей долине, чужеземцы, — пригладил усики кочевник с плотно закрытым левым глазом, сидевший напротив Чабыка. — Там, за горой, стоит Стена. За Стеной живут люди, не знающие наших обычаев и не желающие их уважать. Они веруют не в богов, а в чародейство и правят на своих и окрестных землях с помощью колдунов. Эти люди злы безмерно, и творить бесчинства доставляет им удовольствие. Что ни год, раскрывают они свои ворота, и выходит в нашу землю много разбойников. Чародеи навевают на наших храбрых нукеров слабость и безумие. Мало кто после такого колдовства способен поднять меч или пошевелить пику. Разбойники же смеются над ними и ранят невозбранно, разоряют наши стойбища, уводят с собой в рабство наших детей и женщин. Потом закрывают они ворота и прячутся за Стеной, неодолимой ни для конного, ни для пешего. Сказывают путники, кои бывали по ту сторону Стены, что нет в той стране дома, где не прислуживает хоть один ребенок нашего многострадального народа. Продают они отпрысков наших по цене двух овец, а нищим писцам так и вовсе раздают бесплатно. А как входят дети в силу, так их убивают, дабы не мстили они хозяевам за прежние обиды, и берут новых, за коими опять посылают своих колдунов и разбойников.
«Скорее всего, старики преувеличивают, — мысленно прикинул Олег. — Что за рассказ, коли не приврать хоть немного? Могучие колдуны, несчастные зачарованные храбрецы. Будь это так, извели бы вас давно под корень. Но в любом случае китайцы здесь резвятся от души, не без этого».
Кто именно живет за упомянутой Стеной, сомнения не вызывало.
— Сказывают наши предки, — продолжал повествование старик, — что много лет тому назад храбрый вождь Шельду Занги решил положить конец этому позору. Направил он трех своих сыновей во все концы света: на север, на запад и на восток — с приказом найти самых сильных колдунов и обучиться у них искусству чародейства. Двое из трех сыновей сгинули бесследно, но один, именем Тлеген, вернулся и сказал, что стал он непревзойденным кудесником и новых знаний найти ужо не способен. И тогда собрались все храбрые нукеры со всех краев степи, и пришли они к вратам Стены, но сделал их всех мудрый Тлеген невидимыми. Когда раскрылись ворота и в очередной раз пустились южные гости грабить и убивать наши племена, отнял Тлеген силу колдовскую у чародеев злых, кинулись нукеры в сечу и одолели убийц и разбойников, ворвались в раскрытые ворота и пошли по землям колдовским, поражая врагов и освобождая детей наших. Испугались колдуны, разбежались, а главный из них, именем Император, сказал, что предает свою страну и самого себя на милость нашему народу, и отдал свою самую красивую дочь Тлегену в жены.
Старейшина, убедившись, что его слушают, затаив дыхание, степенно поднял пиалу с кумысом, отпил, отер усы от несуществующих капель и продолжил:
— Привел Тлеген новую жену в свой дом, накормил ее, напоил, возлег с ней на ложе. Но отравленным оказалось лоно императорской дочери, напитало оно ядом мудрого чародея Тлегена. Понял он коварство колдовского правителя, вскочил, дабы упредить друзей своих, да так и окаменел. В тот же час встали все жители страны за Стеной, и каждый убил того воина, что ночевал в его доме. Разом не стало всех храбрых сыновей нашего народа. Колдуны же, воспрянув от ужаса, вновь навели чары свои на наш народ, вышли за Стену, явились в кочевье храброго Шельду Занги, схватили, связали его и били палками до тех пор, пока он не умер. Но до того собрали всех людей племени, заставили смотреть и повелели передать всем детям степи, что так будет с каждым, кто посмеет восстать супротив воли колдунов из-за Стены. Самого же Шельду Занги кинули они в реку Или, дабы унесла она прочь его останки из кочевий наших и из нашей памяти. Но едва упал храбрый вождь в воду, как вдруг распутались путы на его теле, развернулись плечи, и встал он во весь рост и сказал…
Сказитель сглотнул, из-под прищуренного глаза выкатилась слеза. Он промочил горло еще глотком кумыса.
— Изрек Шельду Занги: «Вернулся я к вам, достойные дети степей, дабы принести благую весть! Едва отделилась душа моя от тела и устремилась искать место для нового перерождения, как остановила меня богиня Дара-эхэ, велела вернуться и утешить ваше горе. Сердце ее обливается кровью от вида наших страданий, и давно ищет она пути спуститься в мир и покарать порождение зла и гноя. Но чары колдунов не пускают ее на помощь страждущим. Посему решила она уйти на север и воплотиться там в Белого царя. Царь этот принесет в степь покой и справедливость, одолеет колдунов и Стену и покарает злобных убийц! Ждите Белого царя, дети степей, он станет вашим ханом и одолеет зло на нашей земле». Увидев чудо сие и услышав страшные слова, в ужасе бежали злобные разбойники, слуги колдунов из-за Стены и не останавливались, покуда не захлопнули за собой ворота. Мудрый же и храбрый Шельду Занги, сказав пророчество, тут же снова умер.
— Вы ошиблись, старейшины, — отрезал Олег, залпом, словно водку, опрокинул в себя оставшийся в пиале кумыс и поднялся. — Я — не богиня!
— Много поколений ждет наш народ исполнения сего пророчества, — продолжил другой гость. — Все нукеры степи с рождения копят себе оружие, точат его и готовятся вступить в битву. Все ждут часа исполнения пророчества, дабы всем как один подняться и начать священную битву со злобными чародеями.
— Если я светлокожий и если я родился на севере, это еще не значит, что я и являюсь пророчеством, — фыркнул Середин. — Посмотрите на мое лицо. Я уже не белый. Я загорел! Вы ошиблись. Извините.
Показывая, что разговор окончен, Олег развернулся и отправился в становище, на свой скромный потник. Он даже не стал смотреть, как его соратники прощаются с гостями.
Прошло минут пять, ведун начал расслабляться на теплом осеннем солнышке и даже уходить в слабую приятную дрему — но тут рядом присели двое побратимов, успевших найти общий язык.
— Мудрые Улжан и Бурул сказали, что их племена готовы выставить шесть десятков сотен. Коли пророчество исполнится, за оружие возьмутся все воины, способные сесть в седло, — негромко, чтобы не привлекать внимание отдыхающих нукеров, сообщил Судибей.
— Ну и что? — не понял Олег.
— Как что?! — У степняка от возмущения зашевелились крылья носа. — Шесть тысяч воинов! Только за то, что ты белый и ты с севера!
— Но я не богиня!
— Ну и что? Зато они выставят шесть тысяч воинов. Страна за Стеной богата, добычи хватит на всех.
— Вы забыли? Мы пришли сюда не воевать, а торговать. Продадим добычу, скот, товары, что Любовод смог наскрести по городам Каима, вместо этого купим золото и шелк. Хороший прибыток. Золото вы сможете спрятать на будущее, а шелком спокойно торговать с булгарами или с кем захотите.
Чабык и Судибей переглянулись, кочевник кашлянул:
— Однако же, посланник, девять тысяч нукеров будут лучше трех.
— Какая разница, если мы все равно не собираемся ни с кем сражаться?
— Но вдруг понадобится, посланник?
— Ради «вдруг» я не хочу становиться пророчеством. Да еще бабой!
Этот аргумент подействовал, соратники ушли. И почти сразу рядом спешилась веселая Роксалана, одетая лишь в сапоги и рубаху, хотя и опоясанную ремнем. Впрочем, известность ее была достаточна и однозначна, а потому кочевники предпочли не заметить ничего особенного. Спустя пару минут ее нагнала Урга. Шаманка была в шапке, шароварах и душегрейке. То есть хотя бы она выглядела прилично.
— Наконец оторвалась! — выдохнула довольная воительница, падая рядом с Олегом. — Не Кавказ, конечно, но тоже неплохо.
— Да что случилось? — не понял Олег.
— Она лазила по скалам, — мрачно сообщила Урга. — Высоким, отвесным…
— Ты еще скажи, неприступным! — рассмеялась Роксалана. — Ты не видела настоящих скал, девочка. И заметь, это ты хотела посмотреть, не растут ли наверху в тени грибочки.
— Я лишь усомнилась…
— Зато проверили! — перебила ее Роксалана. — Где моя палатка? Переодеться хочется.
— Еще не ставили.
— Непорядок. Пойду, вставлю Судибею пистон.
Шумная воительница удалилась. Олег коснулся плеча Урги, расстегивающей подпруги:
— Давай помогу… Вот так. Пошли, прогуляем бедолаг. Таких запаренных поить нельзя.
— Пойдем, — поправила прядь волос девушка и поймала уздечку своего скакуна.
— Сегодня новость неприятная пришла, — двинулся рядом с нею Олег. — Говорят, колдуны сильные в Китае. Во время стычек порчу наводят. А могут и так навести, ради грабежа.
— Есть такие чародеи, — согласилась шаманка.
— Амулетов нужно защитных наделать.
— Мои сгорели.
— Я знаю. Но ведь можно сделать новые.
— Это очень долго и трудно.
— Ну не знаю… — пожал плечами Середин. — У меня минут за десять обереги от наведенного колдовства получаются.
— Я могу обряд совершить обережный, вокруг малого места, — предложила Урга. — Но ведь и это долго, с жертвами. Хочешь, защитим твою постель?
— А твою? — остановился Олег и заглянул ей в глаза.
— Чем меньше вещь, тем заговор крепче, — шепотом напомнила она.
— Можно придумать выход.
— Не получится, — резко отодвинулась Урга. — Средь тридцати десятков глаз никак не получится. Куда ни уйдешь, все хоть пара очей да заметит.
— Что?
— Наговор! — Она пошла вперед. — Смотри, вон спуск удобный. Тут и напоим.
— Рано еще, горячие… А ты, получается, все поганки свои ищешь?
— То не поганки, а грибы, самой Уманмеей посеянные, дабы оставить человеку путь к богам! — моментально надулась девушка.
— Ну конечно. Прямой лифт к хрустальным сферам, — усмехнулся Олег и, не желая обижать Ургу, примирительно сказал: — Какая теперь разница? Роксалана тебя теперь за девочку держит, ее уму-разуму не научишь. Тебе же самой они все равно не помогают.
— Таковой дар пророческий, что у нее имеется, редкость большая, — поджала губы шаманка. — Грех будет на мне, коли не попытаюсь дар сей взрастить и людям обратить на пользу.
— Не мытьем, так катаньем?
— О чем ты, Олег? — Русской присказки Урга, конечно, не знала.
— Будешь с Роксаланой до конца?
— Буду, — кивнула она, протянула руку и забрала у Середина повод.
— Ты чего?
— Вон она спешит, пророчица. К тебе. Люб ты ей, ведун Олег. А ласков со мной. Почему?
— Ты ее плохо знаешь.
— А ты плохо знаешь меня. Но ласков. Почему?
— Я со всеми ласков, — попытался выдать желаемое за действительное ведун.
— И с пророчицей?
К счастью, лгать Середину не пришлось — Роксалана была уже рядом, погрозила пальцем:
— Да ты, оказывается, герой! И не просто герой, а целая богиня! Ты слыхала, малышка? Оказывается, нашего чародея зовут Дара-эхэ!
— И ты туда же! — вздохнул Олег. — Бред все это, сказки.
— Как бы не так! Китаистику нам по переговорному курсу тоже читали. Целых сорок минут. Чтобы оскорбительное что-нибудь случайно не ляпнули. Китайцы, например, молока не пьют, их ничем молочным угощать не рекомендуется. Они изобрели бумагу, порох и фарфор. А Опиумные войны шли за право Британской империи продавать китайцам наркотики. Император хотел опиум запретить. Но не вышло, англичане его все-таки «нагнули». И легенду про Белого царя нам тоже читали. Только с датами, кажется, маленько разнобой вышел.
— Ну и что? — не понял Середин. — До Опиумных войн еще лет семьсот пройдет, не меньше.
— Как что?! — возмутилась девушка. — Ты ведь под описание Белого царя сто процентов подходишь!
Олег, не оборачиваясь, прислушался. Откуда-то из-за плеча, совсем близко, слышалось, как переступают копыта. Он взял Роксалану за локоть, повел в сторону, шепотом поинтересовался:
— Ты совсем сбрендила, милая моя? Какой еще белый царь? Какие богини? Ты хочешь затеять большую войну с Китаем? Пупок не развяжется?
— Да ну! Чего ты за них печалишься? Это еще не тот Китай, который в наше время союзником станет. Это россыпь княжеств, гражданские войны, крестьянские бунты, смута и шиза. Подумаешь, пощиплем пограничье немножко! А они, между прочим, папу с транспортным тарифом на семь десятых процента кинули! Это почти пять миллионов!
— Это не те китайцы, сама же говоришь!
— Какая разница?! У тебя есть возможность получить шесть тысяч бойцов, а ты невинную гимназистку из себя корчишь!
— Чего это ты так разгорячилась, милая? — оглянулся по сторонам Олег. — Мне кажется, Роксалана, ты заигралась и забыла, кто мы и зачем сюда пришли. Ась? Давай напомню. Нам нужно не сюда, Роксалана. Нам нужно в Муром. В милый Муром-городок, что не низок, не высок. Возле него обретается мой учитель, который сможет отправить нас домой. И для нас это самая главная цель. Еще мы хотели пособить нукерам, которые помогли нам в горах. Сделать так, чтобы их добыча превратилась в весомое золото, а сами они вернулись в родные юрты героями, а не бродяжками. Но сделать это мы собирались без крови, а всего лишь благодаря мирному взаимовыгодному торгу. Китай — богатая страна, отсюда любой вернется с прибылью.
— Да ты просто ангел, Олежка! Херувим! Крылышки белые во все стороны торчат, как иглы дикобраза. Забыл, как кочевья на Белой разорял, как булгар грабил?
— Нет, не забыл и стесняться этого не намерен! Если мне опять придется выбирать между жизнью неведомо кого и жизнью тех, кто помогал мне, оберегал и защищал, я всегда стану сражаться на стороне последних. Но если придется выбирать между смертью и шансом сохранить жизнь, я выберу жизнь для всех, для всех и каждого! Я не собираюсь ни с кем воевать! Никакой война не будет, забудь. Мы проведем торг и мирно расстанемся с довольными кочевниками, обернувшими пузо шелками и набившими сумки золотом.
— Слушай, бродяга, — неожиданно толкнула ведуна плечом Роксалана. — Неужели тебе не хочется размяться? Взять в руку клинок, врезаться во вражий строй, рубануть мечом поперек груди, почти умереть… и остаться живым?
— Если у тебя есть такое желание, Роксалана, привяжи к ногам резинку и прыгни с моста.
— Да уж сколько раз! — рассмеялась девушка. — Прыгала я, прыгала. Полный кайф! Вот только нет здесь ни высотных мостов, ни резины.
— Это еще не повод начинать войну.
— Мы возьмем золото килограммами!
— Зачем, Роксалана? — пожал плечами ведун. — Давай вспомним еще раз: мы хотим вернуться домой! Правильно? Добраться до Мурома и вернуться домой. Никакого богатства утащить в будущее не получится. Ты это помнишь? Нам оно не нужно! Мы должны провести торг, получить немного золота на дорогу и скромно уйти. Без армий, крови и богинь.
— Но легенда о Белом царе…
— Пусть останется на будущее, — перебил спутницу Середин. — Я воевать не стану. Все! Вопрос закрыт.
И в подтверждение своих слов ведун решительно пошел к одной из скал, выросших на краю долины Или. Сперва он и сам не понял зачем, но уже через минуту уцепился рукой за выпирающий скол, подтянулся, перехватился за трещинку, уперся ногой, взялся за уступ, что проглядывал чуть дальше, подтянулся, переставил ноги, перехватился еще… И на этом продвижение застопорилось.
— Ноги вытянутыми быть не должны, — прокомментировала снизу Роксалана. — На них нагрузка, они толкают вверх. С вытянутыми ножками ты как шкура на барабане. Руками же только удерживаешься на стене, вот их можно и вытягивать, и даже скрещивать. Главное, чтобы ногам удобно было. Хотя, конечно, дело твое. Ты ведь самый умный.
Удовлетворенная моральной победой, воительница удалились. Вместо нее под скалой появилась Урга:
— Вы поссорились, Олег?
— Не знаю, — хмыкнул Середин. — Не помню, чтобы мы мирились. Жизнь с Роксаланой больше похожа не на мир, а на вооруженный нейтралитет. Великие боги, когда же я смогу вернуть ее отцу?
— Ты высоко забрался. Ты не упадешь?
— Это пророчество? — попытался пошутить ведун, но пальцы его вдруг соскользнули с выступа, тело качнулось вбок, кончик сапога вывернулся из щели, и он полубоком сполз на брюхе по склону, благо на самом деле забраться смог не высоко, а камни оказались покатыми, словно гладыши в ручье.
— Пророчица бегает по скалам куда бодрее тебя. — Глядя на лежащего у ног ведуна, Урга сняла шапку и одним движением головы рассыпала густые волосы. — Забиралась на пики невероятной высоты и меня опосля конем поднимала.
— Тут, насколько глаз хватает, выше ста саженей ни одной горки не видно, — не поверил Середин.
— Однако же она взбирается, а ты лежишь.
— Я просто загораю. — Олег закрыл глаза. И почти сразу ощутил слабое прикосновение к щеке и губам.
Увы, это была всего лишь подушечка пальца.
— Не гори, Олег, — попросила присевшая на корточки шаманка. — Пророчице без тебя станет грустно.
— Только ей? — прищурился ведун.
— Ну конечно же, нет, — улыбнулась шаманка. — Многие беи и воины без тебя потеряют разум и веру в свои силы.
— Печально, — передернул плечами Олег. — Тогда придется заняться делом. Не знаю, чему учил тебя твой учитель, но Ворон для создания оберега от колдунов требовал вставать на перекресток трех дорог. Тропинки тоже сойдут. Тебе такое место не попадалось?
— Нет, — покачала головой Урга. — Но его можно натоптать.
— Натоптать не годится. Нужны именно дороги, тропы, линии движения, скрещения человеческих судеб.
— Скоро вечер, — ответила шаманка. — Нужно возвращаться, кушать, готовиться ко сну. Роксалана будет сердиться, и воины смотрят на нас со всего лагеря. Мне тоже станет тоскливо, если ты исчезнешь, странный воин Олег.
Урга смогла заплести свою речь таким образом, что ее смысл Середин осознал только на полпути к лагерю, когда отвечать было уже поздно.

* * *

Поутру местные кочевники явились снова: сказитель с прищуренным глазом, еще один старейшина из числа вчерашних и еще трое крепких взрослых нукеров. Сказитель беседовал с Судибеем, интересовался, куда они держат путь. Ничуть не удивившись тому, что к Стене, предложил опытных проводников. Остальные гости все это время, не отрываясь, созерцали Олега и удалились, не издав ни звука.
Середину такая экскурсия не понравилась — но повода возмутиться он не имел. На что обижаться? Что заезжие чудаки во время переговоров в его сторону поглядывали? Так это вроде не оскорбление.
Около полудня мимо стоянки прополз бесконечный обоз, затем потянулись стада. Однако расчетливый Судибей не торопился срываться с места. Речная долина — это не степь, где опасность может грозить с любой стороны. Здесь направление только одно, и новое кочевье находится где-то далеко выше по течению. Посему надежнее не торопиться, бросая стада и добро почти без защиты, а задержаться недалеко от поселения местных жителей, избавляя их от соблазна оттяпать кусочек чужих сокровищ.
От обоза отделился Любовод, поклонился:
— Здрав будь, ведун. — Он присел возле палатки воительницы. — Ну как вы здесь? Все ли ладно?
— И тебе здоровья, друже, — кивнул Олег. — Мы здесь, как всегда, и ничего в нашей жизни не меняется уже целое лето.
— Да, долго идем, — вздохнул купец.
— Долго, — согласился Середин.
— Еще с месяц, вестимо, дорога продлится.
— Месяц, не меньше, — крякнул ведун.
— Осень уж наступит.
— И то верно, осень.
— Да-а… Ну, ладно, пойду я.
— До встречи, друже.
— До встречи. — Середин привстал, поклонившись другу, опустился обратно на потник: — Вот и поговорили…
Не поздороваться, встретившись, Любовод, естественно, не мог. Но и темы для общения уже давно исчерпались. Который месяц их жизнь являла собой однообразное перемещение от стоянки до стоянки, не разрываемое никакими событиями. Может, хороший стол, кувшин с вином и несколько часов свободного времени дали бы повод для долгого, обстоятельного и интересного разговора — но в походе накрыть стол было практически невозможно, знатным угощением похвастаться не мог никто, да и уходить надолго от своего обоза новгородец не мог. Хозяйственная жилка купца не позволяла оставить добро без присмотра.
— Скучно! — выкатилась из палатки Роксалана, вскочила, выхватила шамшер, лихо рубанула воздух справа и слева, вернула клинок в ножны. — Пойду, полазаю. А ты лежи, малышка. Я сегодня так, по мелким скалам попрыгаю. Авось, кто привяжется. Голову срублю — все веселее.
— Не жалко? — закинул руки за голову Середин.
— Он же первый начнет, — подмигнула девушка и пружинящей походкой отправилась к скалам.
— Неужели в здешних краях грибы не растут вовсе?
— Да растут, растут, не беспокойся. — Олег освободил левую руку, нащупал ладонь присевшей рядом шаманки. — Хочешь, я их тебе найду?
— Конечно, хочу! — встрепенулась Урга. — Ты правда можешь?
— Могу.
— Ну так пошли же, пошли!
— Куда? Зачем? — приоткрыл один глаз Середин. — Мне тут знакомая намедни сказывала, что грибы великой пророческой богини с длинным именем на букву «У» растут под снегом. Ну так чего ты тогда суетишься? Будет снег, будут и грибы.
— Откуда тут снег возьмется? — слабо возмутилась девушка. — Может, где-то все же и так растут?
— Так просто даже мухомора не найдешь. А снег будет. Горы впереди, и осень. Зима и высота — это самая любимая для снега парочка.
— К тебе опять приехали.
— Кто? — приподнялся на локте Середин.
И правда, немногим выше по берегу скакали два десятка всадников в нарядных белых бурках с синим шитьем по краю. Ведун поднялся, расправил плечи:
— Роксалана права, все бока отлежал. Может, и мне полазить? Отчего ты решила, что они явились именно ко мне?
Шаманка промолчала.
— Ладно, сейчас узнаем… — Все равно Середину как одному из командиров надлежало встречать посланников. Мало ли какие вопросы возникнут, какие решения придется принимать, давать ответы, обещания… Руководство на такой случай должно собираться все вместе.
Юный хан Судибей тоже успел подняться со своего ковра, отослал нукеров за бочонком кумыса. От водопоя шагал, положив руку на меч, Чабык.
Гости спешились неподалеку, толкаясь и переглядываясь подошли ближе. Большинство — молодые безусые ребята, но были среди кочевников и несколько взрослых воинов. Взгляды и тех, и других плотоядно ощупывали ведуна, его лицо, куцую бородку, глаза, плечи, невиданную в здешних краях и этом времени кривую саблю с рукоятью из бараньей кости. Они снова переглянулись, зашептались. Наконец выдвинули вперед воина со шрамом на подбородке и черными «буденовскими» усами, следом шли двое мальчишек — лет четырнадцати, но уже с мечами на боку.
— Здоровья вам, чужеземцы, и удачи в пути, — поклонился воин. — Наш род пришел к вам с миром, добрым словом и подарком для Белого царя. Не погнушайся нашим подношением, воплощение богини Дара-эхэ.
Это был удар ниже пояса. Отказаться от подарка — будет оскорбление, обида, вражда, война. Война с племенами, способными выставить вдвое больше бойцов, нежели есть под рукой Олега. Принять — признать себя воплощением богини и Белым царем.
Мальчишки выбежали вперед, кинули на землю отрез желтой ткани, раскрашенной бутонами чайных роз, поверх нее выложили богатый матово-черный суконный чекмень, со свободным рукавом примерно до локтя и вышитый золотой нитью по обшлагам и краям разреза. Рисунок сплетался в змейки и колечки, огибая точки с крохотными жемчужинами. Рядом легла шапка, похожая на феску, из каракуля и широкий кожаный пояс с золотыми накладками.
— Искренне рад такой чести, уважаемые, — осторожно начал Середин. — Но достоин ли я ее? Ведь я не чувствую в себе мощь богини Дара-эхэ, ее мудрости и никак не могу носить звание царя. Вы ошибаетесь, пророчество говорит не обо мне.
— Мы уважаем твою скромность, Белый царь. Прими сей дар в знак нашей дружбы и почтения, — склонил голову воин.
— Как тебя зовут, друг мой? — поинтересовался Олег.
— Бей Джебе, Белый царь.
— Не называй меня Белым царем, и мы сохраним дружбу с тобой и твоим родом до тех пор, пока дети будут помнить наши имена.
— Рад слышать это… почтеннейший. Заверяю и тебя в своей дружбе и преданности.
Гости, низко склонив головы, отступили, вернулись к лошадям и, взяв с места в карьер, усвистали вверх по реке.
— Тебе придется надеть это, хан волка, — извиняющимся тоном сказал Судибей. — Дар дружбы. Этот чекмень на твоих плечах заменит сотню воинов. С ним мы будем считаться друзьями здешних кочевий, без него — врагами.
— Я понимаю, хан, — присел возле подарка Середин. — И оскорблять местных жителей не собираюсь. Хорошо хоть, он мне по размеру.
— Сапог не принесли, — буркнул Чабык. — Боялись не угадать.
— Но я все равно никакой не царь и не богиня, — предупредил ведун. — Пусть ищут себе другого идола. Не в цвете кожи счастье.
— Но все же, хан волка, от единого твоего слова зависит то, появятся у нас лишние шестьдесят сотен или нет, — напомнил Судибей.
— Чабык, мы с тобой уже полтора года вместе! — воззвал к кочевнику Олег. — Ну хоть ты скажи — нет во мне ничего ни божественного, ни царского!
— Ты вершил деяния удивительные для простого смертного, посланник. Посему и поселил в наших сердцах веру в происхождение свое.
— Это же были мелочи! Несколько мелких стычек сотня на сотню, да пару крепостей развалил. И все!
— Неужели это правда? — вскинул брови степняк. — Хан волка одолел две крепости?
— Две булгарские крепости, — охотно подтвердил кочевник. — И числом малым одолел ворога, впятеро большего.
— Белый царь! — ударил себя кулаком в грудь Судибей. — Пророчество верно! Воистину, ты Белый царь, хан волка. Но доселе не знал о своем предназначении.
— Ты-то перестань, елки-палки! — возмутился Середин. — Не смейте меня так называть! Чабык, но ведь к вам я пришел с юга!
— Память моя нонеча слаба стала, — хитро прищурился кочевник. — Не то что в детстве…
Похоже, шанс заполучить шесть тысяч воинов, причем даже не в союзники — себе под управление, — этот шанс застил побратимам глаза и полностью подавлял совесть. Они даже не думали, нужно ли это кочевникам, против кого и зачем воевать такой силой. Им просто хотелось ощутить этакое могущество в своих руках!
Говоря по чести, Олег их где-то в душе понимал. Подобный подарок судьбы выпадает раз в тысячу лет, и не воспользоваться им — величайшая глупость. Увы, он не мог сказать своим спутникам самого главного. Того, что после этого мирного, как он надеялся, похода он тихо исчезнет, оставив новых друзей со славой и добычей. Захапать себе славу воплощения богини Дара-эхэ, чтобы попользоваться ею пару месяцев и оставить кочевников ни с чем: и без богини, и без воплотившегося теперь пророчества — стало бы слишком большой подлостью.
Отдать бы это звание Чабыку или тому же Судибею! Они бы свернули горы, потрясли народы и оставили после себя многовековую славу.
Но ведь нет — светлая кожа досталась именно ведуну!
— Или так и было задумано? — вдруг усомнился Олег. — Я сделаю свое дело и уйду. И все закончится. Потрясение основ мира не нужно даже богам.
— Здрав будь, друже, еще раз! — спешился рядом радостный Любовод. — Я вот помыслил, неловко как-то у нас ныне склеивается. Давно не сидели вместе, о делах прошлых не вспоминали, а будущих не думали.
— И тебе здоровья, друже! — улыбнулся новгородцу Середин. — Назовешь меня Белым царем — наведу порчу. Типун на язык посажу.
Улыбка медленно сползла с купеческого лица:
— Чего же ты так, друже? Я вот просто словом перемолвиться желал.
— А то я тебя не знаю, приятель… Интересно, кто тебя догадался подослать? Судибей? Чабык?
— Подруга твоя новая присоветовала, — окончательно потух Любовод. — Почто от удачи такой отказываешься, ведун? Для всего братства польза была бы великая!
— Ты забыл, друг мой, что побратимом ты воинам здешним стать не захотел? Домой вернуться желаешь. Вот и я тоже. А то сделают из меня богиню, набьют чучело и в храме поставят, молиться. Не хочу.
— И-эх, — признал правоту друга новгородец. — Жалко, конечно.
— Ксандр тоже уговаривать придет?
— Не придет. Он же христианин, он богов языческих и воплощения всякие на дух не переносит.
— Ой ли?
— Ну токмо за жалованье весомое, — поправился купец. — Но тебя богиней называть — и мыслить отказался.
— Хоть кто-то перед искусом устоял. А с тобой давай кумысу выпьем, что степняки для гостей оставили. Нечто мы с тобой хуже будем?
— Глянь, скачет кто-то! Не за мной ли? — встрепенулся Любовод. И тут же успокоился: — Нет, то местные. Стало быть, не за мной.
— Если местные, то за мной, — облизнул пересохшие губы Середин. — Сейчас опять начнется. Хоть прячься!
Спрятаться Олег не успел и в награду за то получил в подарок богато украшенную золотыми клепками и самоцветами конскую упряжь. И, разумеется, уверения в преданности и дружбе. Он ощутил себя одиноким волком, терпеливо обкладываемым флажками.
На рассвете в ратном лагере снова появились визитеры. Все тот же сказитель и еще полтора десятка нукеров вежливо поинтересовались, куда идут путники, а услышав уже известный ответ — предложили проводить дорогих гостей самой удобной дорогой. Путники согласились — и оказались правы. Дождавшись, пока воины оседлают коней и поднимутся в седло, кочевники в белых бурках с ходу перешли на рысь. Уже через час они пронеслись мимо жмущегося к горам обоза, вброд пересекли узкую быструю речушку, несущую к Или холодную прозрачную воду, с грустью форсировали влажные луга с сочной высокой травой, скользящей колосками по конским брюхам, опять перешли на рысь по уже выщипанному пастбищу и уже за ним остановились на привал на обширном галечном пляже меж двух речушек. Одной была все та же Или нежно зеленого цвета — можно подумать, где-то в верховьях она размыла месторождение изумрудов и теперь сама стала драгоценной от поверхности до дна. Справа, на удалении полуверсты, с головокружительной высоты рушился водопад, из-под которого и тянулась по камням к реке влажная полоска шириной в двадцать шагов, но глубиной с наперсток.
Гостей здесь ждали — не люди, дрова. Аккуратные шалашики стояли ровными рядами на пляже от воды и до воды.
— Мудро, — вслух отметил Чабык. — Здесь наши костры не станут портить землю.
Сказитель благодарно поклонился, вытянул руку к водопаду:
— Лошадей можно пустить на выпас там.
У Олега защемило в душе от давно позабытого зрелища: там, под водопадом, нежились во влажном воздухе густые мохнатые елочки и могучие ели, испуганно дрожали листьями белые с черными рисками березы. Правда, лесом назвать это было трудно: деревца держались каждое особняком, в пяти-шести шагах друг от друга, разделенные густым ковром травы.
— Мои внуки опаздывают, простите, — приложил руку к груди сказатель. — Но должны прибыть вот-вот, не позднее одной жерди.
Действительно, пока нукеры расседлывали и поили коней, на лугу за мелкой речушкой показалась отара овец, за ней грохотали пустыми медными казанами две телеги. Трое крепких пареньков в просторных шароварах и расшитых розами рубахах принялись выгружать казаны к приготовленным дровам. Единственный сопровождавший отару воин зашептался со сказителем. Тот кивнул, громко ответил:
— Это замечательно. — И, пригладив ладонями лицо, он поклонился в сторону путников: — Приятное известие принес мне мой храбрый Бурхан. Старейшины наших родов решили съехаться в Джунгарской долине, что лежит на нашем пути к Стене, на курултай и встретить вас, дорогих наших гостей, праздничным пиром. Чтобы радость дошла до сердца каждого и чтобы никто не остался голодным! Искренне надеюсь, что все вы не откажетесь от сего приглашения.
Судибей и Чабык переглянулись, кивнули Олегу и громко, почтительно ответили:
— Мы сочтем за честь пировать со столь славными родами, как ваши!
Сказитель повернулся к сыну. Тот кивнул, вскочил в седло и умчался.
С рассветом проводники снова пустили коней широкой рысью и незадолго до полудня повернули вправо, к пологому понижению между двумя скальными уступами. Середин подумал, что если б не местные — им и в голову не пришло бы бросать полноводную реку и уходить в неведомые горы. Чего там — никто и не подумал бы, что здесь есть торный путь. Между тем путникам открылось завораживающее зрелище: длинная и узкая долина, шириной примерно с треть версты, заросшая густой травой. Трава, казалось, забиралась и на крутые склоны гор по обе стороны долины. Но, приглядевшись, Олег различил, что от подножия и почти до самых снежных макушек обосновались густые, плотно сбившиеся ели.
«А ведь там могут расти грибы…» — не к месту подумалось ведуну.
Однако проводники, дав скакунам лишь немного отдохнуть широким шагом, снова пустились вскачь. Час, два, три — ущелье пошло ощутимо вверх, чуть раздалось. Они перевалили пологий гребень и…
Джунгарская долина была степью, самой настоящей: желтые травы, бесконечные волны пологих взгорков. Далеко впереди, верстах в пятидесяти, не меньше, скребли голубое небо серые гребни горной гряды. Еще несколько отрогов приподнимались над горизонтом справа и слева — но это было так далеко, что на них не стоило обращать внимания. Отсюда, с высоты, были хорошо видны ровные голубые круги десятков озер — словно кто-то выставил для смертных из старого сервиза блюдечки с водой. Вокруг двух близко лежащих водоемов раскинулось огромное стойбище. Сравнивая с крохотными фигурками лошадей, можно было прикинуть, что диаметр каждого «блюдечка» составлял не меньше двухсот саженей.
— Их здесь и вправду тысяч пять собралось, — определил на глазок хан Судибей, чуть придерживая поводья. — Как мыслишь, хан волка, это не может оказаться ловушкой?
— Слишком сложно. Чтобы собраться и напасть, нет никакого смысла разыгрывать клоунаду с Белым царем. Тем паче что такое пророчество и вправду есть. — И Олег первым отпустил скакуна разгоняться вниз по склону.

Тенгизхан

В то время как многочисленное войско Могольское, расположенное в девяти станах близ источников реки Амура, под шатрами разноцветными, с благоговением взирало на своего юного Монарха, ожидая новых его повелений, явился там какой-то святый пустынник, или мнимый пророк, и возвестил собранию, что бог отдает Темучину всю землю и что сей Владетель мира должен впредь именоваться Чингисханом, или Великим Ханом. Воины, чиновники единодушно изъявили ревность быть орудиями воли Небесной: народы следовали их примеру.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Местные кочевники не просто встретили гостей пиром. Они устроили настоящий праздник на целых три дня: с реками кумыса, целиком зажаренными верблюдами и быками, со скачками и козлодранием, с исполнением долгих эпосов под аккомпанемент двухструнной домбры, с пловом, арбузами, изюмом, курагой, сыром, брынзой, вареными цаплями и печеными сусликами. Уже на второй день кочевники с северного края Великой степи чувствовали себя здесь, на юге, так же легко и свободно, как у себя дома, и даже успели сдружиться со многими нукерами. Хозяева дошли до того, что выделили ханам целую юрту с двумя служанками — так что Судибей, Чабык и Олег жили под крышей, имели пред домом свой очаг и большое, застеленное коврами пространство, с которого могли наблюдать за гуляниями и праздниками. Время от времени к ним приходили старейшины родов и племен, убеленные сединами нукеры, говорили добрые слова, приглядывались к Середину, иногда присаживались, выпивая по пиале-другой кумыса и обмениваясь несколькими словами. Чаще других показывался сказитель: спрашивал, все ли в порядке, всем ли довольны гости, — и уходил.
Урга и Роксалана жили здесь же, вместе с мужчинами. Но поскольку женщины ночевали справа от двери, то это никого не беспокоило. Видимо, воительница до сих пор не проведала, что восточная часть юрты считается женской половиной.
После полудня второго дня, когда кумыс уже успел взбодрить нукерам кровь, но еще не утяжелил веки и ноги, к юрте подошел легко узнаваемый по шраму и усам Бей Джебе, поклонился:
— Здоровья вам и радости, уважаемые гости.
— И тебе здоровья! — с готовностью ответили ханы.
— Мои нукеры много раз меня спрашивали, уважаемый, что за странный клинок носишь ты у себя на боку.
— Это сабля, уважаемый Джебе. — Из уважения к собеседнику Олег поднялся. — Мой любимый меч.
— Но как же ею можно драться? — не понял кочевник. — Она же кривая.
— Твой меч прямой? — поинтересовался ведун. — Может, сравним?
— Предлагаешь поединок? — с готовностью развернул плечи кочевник. — Я велю огородить место для схватки!
— Ни к чему, — отказался от такого удовольствия Середин. — А ну как поранимся? Негоже гостю кровь хозяина проливать. Давай на чем-нибудь попроще проверим… Хотя бы на палке.
— Проверим, уважаемый, — согласился воин. — Пойдем…
Они вышли от юрты к коновязи, от которой начинались скачки, Джебе замахал рукой, подзывая молодых воинов, обернулся к Олегу:
— Как состязаться станем?
— Возьми свой меч, выбери самую толстую палку, какую сможешь перерубить, и покажи нам мастерство.
— Драбья! Ну-ка, принеси оглоблю, что Яхон по пути поломал. Прихти, уведи лошадей.
Нукеры — и местные, и приезжие — увидев суету вокруг Белого царя и одного из старейшин и предвкушая веселье, стали собираться ближе. Не прошло и нескольких минут, как молодой, лет четырнадцати, парнишка вернулся обратно и по команде воина прислонил оглоблю к коновязи, прижав ее своим весом. Джебе повел плечами, обнажил клинок и с глубоким выдохом обрушил оружие на деревяшку.
Дын-нь! — и на землю шлепнулся обрубок в ладонь длиной. Собравшиеся нукеры одобрительно загудели.
Олег фыркнул носом, сабля словно сама собой прыгнула к нему в ладонь, он резко рубанул — и точно такой же кусочек, только немного короче, шлепнулся рядом с предыдущим. Теперь куда бодрее загудели воины, пришедшие в долину вместе с ведуном.
Бей Джебе довольно хмыкнул, зашептал что-то Драбье на ухо. Тот убежал и почти сразу вернулся с двумя древками для копий. Прислонил к коновязи, прижал. Воин рубанул, без особого труда развалив цель на половинки. Олег пожал плечами и, едва мальчишка прижал второе, так же бодро рассек его посередине. Джебе многозначительно улыбнулся. Драбья засуетился, смотал половинки тонким сыромятным ремнем и через минуту выставил над краем коновязи. Удар! Меч воина легко, словно масло, прошел сквозь двойную мишень. Паренек выдвинул над бревном коновязи половинки от Олегова древка. Вж-жик — и их стало четыре. Опять посуетившись, Драбья подставил под удар своему старейшине уже строенный отрезок древка. Джебе облизнул губы, сосредоточился и с резким выдохом сделал из трех кусочков шесть. Середин поднял палец, предупреждая мальчишку, чтобы тот не двигался, прикинул радиус удара, чуть откачнулся назад, взмахнул — три куска древка раскатились по сторонам.
Нукеры зашумели, споря и толкаясь, а Драбья приготовил уже толстую, в четыре древка, связку. Положил, крепко обнял, чтобы та не соскочила. Джебе стянул с себя рубаху, проверил пальцем режущую кромку, примерился.
Х-ха! — с тяжелым хрустом клинок прорезал почти все деревяшки, но все-таки застрял, не пройдя нижние до конца. Нукер скрипнул зубами, недовольно мотнул головой, отступил.
— Покажи им, Приносящий добычу! Покажи! — подбодрили Олега его спутники.
Джебе резко вскинул голову:
— Тебя называют Приносящим добычу?
— Есть такое… — кивнул Середин, примериваясь, пару раз взмахнул рукой, оценивая траекторию, и с таким же резким выдохом, как и у соперника, обрушил клинок.
— У-у-у, — разочарованно прокатилось по рядам: сабля Олега засела примерно на той же глубине, что и меч Бей Джебе.
— Похоже, мы оказались равны, — с облегчением улыбнулся кочевник.
— Мы — да, — согласился Середин. — А теперь возьми в руку мой клинок.
Нукер почтительно поклонился: не каждый позволит даже лучшему другу прикоснуться к своему оружию, — сжал в большой красной ладони рукоять… И глаза его округлились, словно он смог лицезреть воочию саму великую Дара-эхэ.
— Он же ничего не весит!!! — Любой боец сразу понимает значение подобного чуда. Чем легче меч — тем дольше им можно рубиться, не уставая. И если легкий клинок способен рубить с той же силой, что и тяжелый… — Где ты его купил?!
Вот оно, слабое место кочевников… Не «как сделал» — а «где купил». Поди попробуй купить себе меч, который изобретут еще только лет через сто.
— Я не покупаю клинков, — покачал головой Олег. — Я кую их сам.
— Это воистину божественный меч! — искренне восхитился Джебе, повертел саблю перед глазами, сделал над собой видимое усилие, положил на ладонь и, придерживая второй возле дола, с поклоном протянул клинок обратно.
— Когда я встречу на пути хорошую кузницу, я сделаю тебе такой же, — пообещал Середин.
— Благодарю тебя, Приносящий добычу, — как-то подчеркнуто поблагодарил воин. — Позволь, теперь в знак уважения я выпью с тобой полную чашу и поднесу тебе плова?
— Это будет честь для меня…
Ведун повернулся — и обнаружил, что перед его юртой никого нет. Чабык, Судибей и даже Роксалана перебрались к очагу здешних старейшин. И о чем-то живо беседовали. Без него!
Правда, Бей Джебе повел его к общему пиру, сам придвинул подушку к свободному месту, поманил пальцем прислуживающего мальчика и зачем-то сказал:
— Нашего гостя все называют Приносящим добычу.
— Так поступают лишь простые нукеры, — уточнил Чабык. — Мы называем его посланцем предков.
— Это достойное имя, — согласились старейшины местных родов. — Мы станем называть его так же. Пусть боги пошлют ему долгих лет жизни.
— Выпьем за досточтимого гостя, повелителя железа и добычи, — предложил Бей Джебе, и все дружно подняли чаши.
Кумыс — очень коварный напиток. Пока ты пьешь и ведешь беседу — твоя голова остается ясной и трезвой. Но стоит попытаться встать, отойти от общего застолья — и вдруг оказывается, что тебя не слушаются ни ноги, ни другие части тела. Когда же страшным усилием воли ты побуждаешь их к послушанию — вся слабость, ватность, тяжесть устремляются в голову и… И самое главное — не упасть и не заснуть там, где ты столкнулся с этой бедой.
Олег смог устоять. Еще задолго до сумерек он встал и ушел в юрту. Даже смог увести с собой совершенно размякшую Роксалану. Это была достойная победа — трое старейшин, как он мог заметить, уже спали прямо у стола.
— Больше ни капли, — сонно пообещала Роксалана, когда он опустил ее на овчину.
— И я ни капли, — решил Середин, отползая на мужскую половину. Растянулся на кошме… И как-то сразу после этого наступил рассвет.

Услышав веселую перебранку, Олег поднял голову, заметил в просвете полога разноцветные флажки, поднялся, осторожно выглянул наружу. Ничего страшного не происходило: кочевники устанавливали два шеста, между которыми была натянута веревка с синими, оранжевыми, красными бумажными ленточками. Такие же ленты украшали и растяжку, удерживающую столбы. Больше всего это напоминало подготовку к русской забаве «достань приз с намыленного шеста». Либо — аттракцион канатоходцев.
Середин окинул взглядом юрту. Ему очень хотелось пить, но ничего, кроме кумыса, хозяева гостям не оставили. Умываться, по всей видимости, тоже следовало кислым молоком.
— Ну, значит, так тому и быть, — решил Олег, но отправился все же не к бочке, а наружу. Кивнув в ответ на приветственные выкрики, он обогнул занятых работой кочевников, пересек стойбище и немного в стороне от водопоя по колено вошел в воду — ближе к берегу вода была слишком мутной. Да и глубже она годилась с некоторой натяжкой лишь для умывания — но никак не для питья.
Когда он возвращался, возле шестов уже стояли многие старейшины, наблюдая за поведением ленточек, мальчишки соломенными вениками подметали землю вокруг. Чабык и Судибей наблюдали за происходящим от юрты, изнутри доносился голос Роксаланы:
— Я, конечно, люблю молочные маски, но не до такой степени! Время от времени нужно пользоваться и огуречной! Или арбузной! Малышка, найди мне кусочек арбуза.
«Арбуз! — осенило Олега. — Вместо питья можно просто наесться арбуза».
Но сначала он, конечно, заглянул в юрту, надел подаренное кочевниками праздничное одеяние. И уже потом вышел к хозяевам стойбища. Увидел возле одного шеста Бей Джебе, стал пробираться к нему:
— Доброго тебе дня и тучных стад, уважаемый…
— И тебе богатства и радости, Приносящий добычу! — поклонился воин.
— К чему готовитесь? — указал на жерди ведун.
— Сегодня праздник, уважаемый, день Вайю, бога ветра. Мы будем поклоняться ему, приносить жертвы и пускать летающие игрушки.
— Наверное, это будет красиво.
— Это любимый праздник детей. Жаль, в этом году им не повезло.
— Жаль, — согласился Олег, понимая причину такой накладки. — Бей Джебе, ты не знаешь, где мне найти пару кусочков арбуза?
— С удовольствием угощу тебя, идем… Нет, стой, смотри! Святой человек!
Через стойбище медленно передвигался, опираясь на тяжелый посох, босой индивид в светло-коричневой тоге с черной каемочкой по самому краю. Странствующий лама так завернулся в ткань, что наружу выглядывали лишь пальцы ног и голая рука с посохом, на бритой голове только-только появилась щетина, а лицо было неотличимым от лица Урги до умывания. Кочевники расступались перед монахом, склоняли головы. Он небрежно скользил взглядом над их шапками. Вдруг остановился, почмокал губами, вскинул ладони, протяжно завыл — и тут же перешел на внятную человеческую речь:
— Я чувствую, я вижу! Я вижу колебания океана. Я вижу мощь и величие, я вижу силу, великую силу!
Олег насторожился, но отреагировать не успел.
— Богиня Дара-эхэ! Она вошла в наш мир! — голосом сильным настолько, что он накрыл весь лагерь, возвестил лама. — Величайшая из сил! Великая, как океан! В тебе вижу силу! — Посох взметнулся и указал точно на Олега. — Имя твое отныне Океан-хан! Тенгизхан, воплощение великой Дара-эхэ!
Тысячи и тысячи глоток разом взревели от восторга. Десятки рук схватили Середина, вскинули в воздух и усадили на невесть откуда взявшийся круглый медный щит, подняли над головами. Отсюда, с высоты, Олег отлично видел океан восторженных нукеров, десяток довольных старейшин и одного драпающего, приволакивающего посох монаха.
— Это подстава! — попытался объяснить сверху ведун. — Натуральная подстава. Откуда взялся в дикой степи этот лама, как он меня узнал?! Какого лешего вы вообще слушаете этого нищего бродяжку?!
Но его крики бесследно тонули в дружном реве радости. Кочевники узнали, что древнее пророчество наконец-то сбылось.
— Ну и ладно. — Олег уселся на щите и поджал ноги. — Вам же хуже.
Под вопли приветствий и восторга его трижды обнесли вокруг стойбища, после чего вернули в центр и опустили перед юртой старост здешних родов. Олег поднялся, сошел со щита, к нему тут же приблизился Бей Джебе, стукнул себя кулаком в грудь, склонил голову:
— Мой род и я лично клянусь тебе в верности, Тенгизхан. Повелевай нами по усмотрению своему, владей жизнью и имуществом нашим. Отныне и до скончания веков! — Он порывисто выхватил меч, поцеловал клинок и отступил в сторону.
Его место занял сказитель с прищуренным глазом и дословно повторил:
— Мой род и я лично клянусь тебе в верности, Тенгизхан. Повелевай нами по усмотрению своему, владей жизнью и имуществом нашим. Отныне и до скончания веков!
Формула клятвы была короткой — но вот старейшин собралось не меньше двух сотен, а потому обряд принесения клятвы занял заметно больше часа. Вполне достаточно, чтобы успокоиться и подумать. Хотя думать, собственно, было не о чем. Для Олега не менялось ничего, кроме того, что вместо трех тысяч теперь он использует для охраны обоза и стад девять тысяч воинов. Да и здешние кочевники наверняка найдут что продать богатому южному соседу. Просто ограбить их, как раньше, он уже не позволит. А значит, довольны будут все.
И когда последний из старейшин, поцеловав меч, шагнул в сторону, Олег запрыгнул обратно на щит, вскинул руку и громко объявил:
— Мы идем к Стене!
Нукеры степей взревели от восторга, а Бей Джебе, подняв сверкающий клинок, провозгласил:
— Монголы! Теперь мы все монголы!
От страшного названия Олег вздрогнул, отступил к Джебе и тихо спросил:
— Что это значит?
— Монголами в наших краях называют людей, которым очень сильно повезло. Счастливых людей. Ты с нами — и мы счастливы… — И он снова во весь голос прокричал: — Монголы! Мы монголы!!!
— Счастливчики, значит, — пробормотал ведун. — Знать бы наперед, откуда что берется.

Бесконтактная война

У магов они научились искусству колдовства и получили повеление от своих бесов.
Армянские источники о монголах (Изд-во вост. лит., М. 1962)

Великая Китайская стена оказалась именно тем, что и было заявлено в ее названии: стеной из земли.[85] Однако размеры ее впечатляли: высотой с трехэтажный дом, это сооружение перекрывало всю долину. По левую руку от крепости она перебрасывала через реку кирпичные арки с железными решетками и забиралась в горы, по правую — описывала небольшую петлю, видимо, используя какую-то особенность рельефа; потом ложилась строго по прямой к горному отрогу, тянулась наверх и по самому гребню устремлялась к горизонту. Бесконечные зубцы, приземистые башни через каждые сто шагов, копья прогуливающихся по этим башням стражников.
Олег так и не понял, на кой ляд жителям страны понадобилось ставить стены в горах. Там все равно ни конному не проехать, ни телеге не пробраться, да и пеший запросто ноги переломает. А потому никому никогда и в голову не придет штурмовать укрепление в столь неудобном месте. Или перелезать горные кряжи, чтобы потом оказаться пешим и почти безоружным на чужой территории без шансов получить подкрепление, оружие, припасы или вывезти раненых, имея в тылу вражеский гарнизон. Для продвижения обоза и конницы нужна дорога — а на ней все равно стояла похожая на пагоду трехъярусная крепость, высокая, как стадион в Лужниках, и от силы вдвое меньшая по размеру.
— Видимо, особенности менталитета, — задумчиво решил ведун.
Как всегда учил их Ворон, на Земле уцелело всего четыре цивилизации. Исламская превыше всего ценит веру и ради ее защиты готова пожертвовать всем остальным. Русская цивилизация основана на справедливости и все, нарушающее нормы морали и справедливости, считает второстепенным и подлежащим сносу. Западная цивилизация поклоняется богатству, ее представители ради прибыли не моргнув глазом воруют, убивают, обманывают. Все, кроме денег, для европейца — лишь декоративные мелочи. Китайская цивилизация базируется на трудолюбии. Китайцы — плохие вояки, не обременяют себя религией, но уж взявшись за работу — способны свернуть горы. И Стена — прямое тому подтверждение. Зачем ее затащили на горные вершины? Непонятно. Видимо, просто затем, чтобы было. А то неаккуратно как-то с пропусками. Работать же китайцам никогда не лень.
— Поймешь, в какой цивилизации воспитан противник, поймешь и то, как с ним обходиться, — вспомнил слова учителя Олег. Сильным местом для китайцев была способность честно, без увиливаний и отговорок исполнять положенную работу на своем месте. Слабым… Слабых мест он пока не наблюдал. Видимо, они прятались по ту сторону Стены.
— Что ты сказал, Тенгизхан? — переспросил Бей Джебе.
— Не понимаю, почему у них ворота закрыты. Ведь сейчас полдень!
— Ворота страны колдунов закрыты всегда! — отрезал воин.
— Какие они колдуны? — хмыкнула Роксалана. — Просто немного раньше занялись самообразованием. Вот Урга — это настоящая колдунья! Правда, малышка?
Девушка промолчала.
— На кой ляд им ворота, если они их не открывают? Как они тогда ведут торговлю, как выпускают и впускают жителей? Вон у реки два караван-сарая стоят. Я такие знаю, насмотрелся. Значит, путники тут ходят, купцы тоже. И как они внутрь попадают?
— По штурмовой лестнице, — предположила Роксалана.
— Я серьезно! Может, их предупредили, что рядом армия кочевников?
На самом деле конные сотни отставали от передового дозора на день пути. Обоз и стада — еще на три. Олег специально умчался вперед, чтобы разведать обстановку, не привлекая внимания.
— Нужно спросить у купцов, — предложила Урга.
— Само собой, — кивнул Середин, продолжая разглядывать крепость.
Внешняя стена, чуть дальше еще одна, выше. За второй стеной — третья. И не лень же было людям такое возводить!
— Малышка, а давай ты станешь невидимой, пролезешь внутрь и откроешь ворота?
— Я не могу, пророчица. Тенгизхан сжег все мои амулеты.
— Поехали в караван-сарай, — оборвал девушек Олег.
Место отдыха для караванов и караванщиков тоже было крепостью, только маленькой. Овальные в плане, без наружных углов, стены в два роста, ворота толщиной в две ладони, башенка единственная — и в той бойницы не для лучников предназначены, а для света. Здесь можно было отсидеться только от диких зверей или мелких разбойничьих шаек. Но большего от этих постоялых дворов и не требовалось. Днем же ворота оставались гостеприимно распахнуты.
Спешившись снаружи, Олег первым вошел во двор и сразу наткнулся на высокого и плечистого перса в полосатом халате. Чалма, круглое лицо, черные усы и короткая, ровно остриженная бородка. Ни на китайца, ни на степняка он не походил — а вот персы, как помнил из истории своего рабства ведун, как раз такие и были. Незнакомец деловито набивал вязанками с хворостом загородку возле ворот и сосредоточенно шевелил губами. Видимо, пересчитывал.
— Успехов в твоем деле, уважаемый, — приложил руку к груди Середин. — Мы пришли по торговым делам. Наш караван нас вот-вот догонит. Не подскажешь, как нам пройти за Стену?
Оглядев путников, перс решительно предложил:
— Одна комната на четверых — два юаня, две комнаты — четыре юаня. Стойла и сено бесплатно.
— Ты не понял, уважаемый, — кашлянул Олег. — Мы не хотим здесь ночевать. Нам нужно в Китай.
— Утром придет писец из крепости. Подадите ему прошение, он его перепишет. Или запишет, коли нет. Прошение отправят в Цзинь, императору. Император, коли на то будет его воля, даст разрешение, письмо прибудет назад, писец придет, позовет вас к воротам, и вы туда проедете. Комната — два юаня за ночь.
Олегу показалось, что внутри у него взорвалась термитная бомба. Его разом кинуло в жар, кровь тут же отлила от лица и снова обожгла.
— Это же сколько ждать придется?
— Коли повезет, месяца три. А нет, так и до весны, бывает, купцы воли императорской ждут. Без повеления императора ни един человек не может ни войти, ни выйти из его страны. Комнату брать станете?
Это была катастрофа. Обвал, смерть, конец… При всей своей неопытности Олег отлично понимал, что запертая крепостью куцая долина не прокормит идущие позади стада дольше двух-трех дней. Но хуже того — скот невозможно увести обратно, поскольку по пути сюда он уже успел начисто выщипать траву на всех пастбищах. Далеко не все горные ущелья широки, как Джунгарская долина. Большей частью как раз наоборот — тракт шел по ограниченным горными склонами лентам шириной от сотни шагов и до полуверсты, не больше. А у него за спиной одних только заводных скакунов больше тридцати тысяч голов! Также коровы, овцы. Теперь еще и верблюды. Эти одногорбые великаны без воды способны обходиться неделю — но вот травку щиплют будь здоров, только давай.
Закон кочевников суров: останавливаться нельзя. Остановился — умер.
Внутренне ведун был готов, что китайцы не дадут пройти конным сотням — пропускать на свою землю чужую армию в здравом уме никто и правда не станет. Но запереть ворота перед торговыми караванами? Это уже явный перебор.
— Комнату брать станешь? — устал ожидать ответа перс.
— Нет, не буду, — отмахнулся Олег.
— Отчего? — не понял Бей Джебе. — У меня есть несколько «слив»![86]
— На ночь ворота закроют. А у меня тут дела.
— Ночью? — удивилась Роксалана.
— Мое любимое время, — ответил Олег.
Самым удивительным в пути через долины и ущелья Джунгарских гор было то, что обнаружить здесь перекрестки Олегу никак не удавалось. Там, где тракт прослеживался — он тянулся вдоль ручьев или по краю ущелья. Но большей частью — понять без проводника, куда и откуда двигаться, было невозможно. Вот и получилось, что первое «пересечение трех дорог», найденное Серединым, оказалось здесь. Натоптанная грунтовка шла от ворот дальше к ущелью, чуть менее широкая — отворачивала к постоялому двору.
— Коли так, — огляделся Джебе, — давайте вон там, между елями, встанем. На случай, если ветром вдоль гор потянет.
Путники расседлали коней, спутав им ноги, сели на составленные в круг седла. Кочевник выложил нехитрую снедь: глиняный ком, внутри которого ждал своего часа запеченный суслик, два небольших арбуза, мешочек с земляными орехами.
— Мы сможем одолеть эту стену, Тенгизхан? — с надеждой спросил он.
— Не люблю крови, — ответил Олег. — Надеюсь, обойдемся миром. Главное, чтобы они пропустили караван. Торговать всегда выгоднее, чем воевать.
Джебе погрустнел.
— Но ведь могут и не пропустить, — заметила воительница.
— Могут.
— Что тогда?
— Вот тогда и будем думать, — отрезал ведун. — Запомни мои слова, Джебе. Каждый человек — это маленькая вселенная, каждый человек — это целый мир, способный вместить даже самого великого из богов. Посему убивать людей нельзя!
— Но иногда приходится, — цинично вставила Роксалана.
— Приходится, — согласился Олег. — Но между «приходится» и просто убийством такая же разница, как между победой в бою и перерезанием горла связанному ребенку. Ты понял, Джебе?
— Твоими устами говорит великая Дара-эхэ, Тенгизхан, которую вместила твоя душа, — смиренно склонил голову кочевник.
Олегу стало обидно. Получалось, что сам он дурак, не способный ни на что. А как скажет или сделает что-то умное — так это сразу «уста Дара-эхэ». Он сжал кулак и со всей силы ударил им в глину. Корочка треснула, обнажая мясо.
— Ешьте, отдыхайте. Я буду первым дежурить. Есть у меня ночью одно важное дело.
Однако надежда ведуна сделать свое дело тихо и незаметно не сбылась. Когда он, дождавшись полуночи, поднялся с седла, чутко спящий кочевник тут же поднял голову:
— Ты куда, Тенгизхан?
— Немного пройдусь. Спи, я рядом.
— Я с тобой!
— Не нужно. Некоторые деяния человек должен совершать в одиночку.
— Я отвечаю за тебя перед родом, Тенгизхан, — поднялся нукер и опоясался мечом. — В такие моменты, о которых ты сказываешь, человек особенно беззащитен.
— Что? Вы куда?
— Тебе это неинтересно. Ладно, шаманка бы посмотреть пошла. А тебе неинтересно.
— Так вы не до ветру? — присела Урга. — Тогда я посмотрю.
Олег сплюнул, покачал головой.
— Ну надо так! Лучше бы я спать лег, раз вы все такие полуночники. Вы бы в нужный час разбудили.
— Так мы идем? — потянулась Роксалана. — А куда?
— Только два условия. Ближе пяти шагов не подходить, никаких звуков не издавать.
В свете звезд ведун прошел через долину и остановился там, где от тракта ответвлялась тропа к тихому темному караван-сараю. В китайской крепости на стене потрескивали несколько факелов. Но они скорее слепили стражников, чем позволяли им высмотреть что-то в окружающей тьме.
— Ближе не подходите, — предупредил спутников Середин, достал из поясной сумки приготовленную заранее щепочку и длинный конский волос, поклонился на все три стороны перекрестка, приводя себя в нужное состояние молитвой русским богам: — Дай мне свою силу, могучий Сварог, прародитель наш, дай мне свой жар, великий Хорс, спаситель наш, дай мне опору, Триглава, мать-кормилица наша, дай мне время, прекрасная Мара, судия и упокоительница наша. К вам, богам-радуницам нашим, взываю: наделите меня волею и мощью своей ради деяния честного, деяния благородного, деяния нужного… — Он снова поклонился, но на этот раз нарисовал щепочкой на всех трех дорогах небольшую петлю, приговаривая: — Не ты меня встретил, а я тебя, не ты меня заметил, а я тебя, не ты меня отпел, а я тебя съел. Съел тебя мой порог, мой пол, потолок, мое окно, моя печь. Отведи, Ний могучий, от меня врага, колдуна-мужика, бабу-ведьму, девку-удавку, тоску-мытарку, золу с покойника, ополоски с подойника, мыло с обмывания, свечу с покаяния. Кто меня станет перебивать, сам будет страдать.
Ведун выпрямился, сделал на конском волосе петельку, затянул ее на щепочке примерно посередине, повернулся лицом на запад и продолжил заговор:
— Солнце на запад, день на исход, колдуна-ворога на извод. Уложу его в могилу, в глубокую яму, сырую землю, под черный камень. Пойду в чисто поле, найду трех старцев. Бороды у них черные, глаза пустые, а зубы вострые. Первому отдам душу колдуна-ворога, второму отдам тело колдуна-ворога, а третьему жизнь отдам колдуна-ворога. — Произнося зловещие обещания, Олег один за другим затягивал на волосе узелки, чтобы оберег запомнил его приказы. Закончив заклинание, он обмотал волосом щепку, накрепко привязал и переломил посередине: — Ко мне пришел, об меня и сломался.
Ведун перевел дух и отступил с перекрестка.
— Ты чародействовал, Тенгизхан? — неуверенно поинтересовался Джебе.
— Это защитный оберег против колдовства, — протянул ему наговоренную щепку Олег. — Убивает того, кто пытается причинить тебе вред с помощью магии. Возьми, носи с собой. Тогда тебе нечего будет бояться, кроме стрелы или меча.
— Благодарю тебя, Тенгизхан, — с поклоном принял подарок кочевник.
— Роксалана, тебе сделать?
— Давай, — пожала плечами девушка. — Я, вообще-то, во все это не верю. Но не верить с амулетом куда спокойнее.
Олег, вернувшись на перекресток, повторил обряд, передал заговоренную щепку воительнице.
— Вернусь домой, велю оправить золотом и стану носить на груди, — пообещала она.
— Тебе сделать, Урга?
— Твои амулеты слишком слабы. В них нет живой силы. Меня учили делать их совсем иначе, — отказалась шаманка.
— Не научишь?
— Это слишком долго.
— Ну, — пожал плечами Олег. — А уж мы как умеем.
Свой оберег он завернул в тряпицу, сложил ее, стянул края, замотал суровой ниткой и повесил на шею. Теперь у него была хоть какая-то защита от того, чего он пока не знал.
На рассвете со стороны крепости послышался стук. Ворота приоткрылись, и наружу колобком выкатился щекастый низкий толстячок с женской кичкой, проткнутой двумя спицами, в свободном халате на голое тело и просторных шароварах. Он деловито расстелил коврик, кинул на него подушку, поставил ящичек размером с табурет, уселся перед ним, поджав ноги, открыл крышку, извлек такую же пузатую, как он сам, чернильницу с пером и поставил сверху. На стене между зубьями появились четыре лучника. Если все то, что намедни Олег услышал насчет пропускного режима, было правдой — предосторожность далеко не лишняя.
От караван-сараев к писцу заспешили путники и купцы, среди которых Олег не без удивления заметил троих светлокожих бородачей в зипунах и высоких начищенных сапогах, за версту пахнущих березовым дегтем.
— Никак, русские? — удивился он. — Хотя раз Китай имеет русское название, то иначе и быть не может. Значит, бывали тут, все видели и другим рассказали.
Потоптавшись у ворот, купцы уныло потянулись обратно к постоялому двору, скандалить никто не стал. Олег, опасаясь, что писец уйдет, побежал вперед.
— Доброе утро, уважаемый! — остановился он перед ящиком. — Мне нужно срочно пройти в вашу страну.
— Имя, звание, цель прибытия? — открыв ящичек, извлек лист бумаги китаец.
— У меня товар. Много товара.
— Имя, звание, цель прибытия? — заунывным тоном повторил свои вопросы писец.
— Купец, именем Олег, хочу торговать у вас скотом и иным товаром. Мне нужно разрешение на вход как можно скорее. Мой обоз приближается.
— На все воля императора, — нараспев прогнусавил китаец. — Я отошлю твое прошение с гонцом. Когда император прочтет его и изъявит свое слово, ворота великой империи откроются пред тобой. Или не откроются.
— У меня шесть тысяч голов скота. Я не могу ждать так долго! Чем мне их кормить?
— Я готов спасти тебя, чужеземец… — Писец кинул деревянное перо в чернильницу и сложил ладони на груди. — У меня есть знакомый торговец, имеющий разрешение на вход в страну и на выход из нее. Когда подойдут твои стада? Я отпишу ему, он сочтет твой скот, заплатит за него и заберет.
— Сколько заплатит?
— Достойно, чужеземец. Столько, сколько тебе надлежит получить.
— Позволь мне войти и узнать, какую цену дают за скот в вашей стране.
— Тебя не должно волновать то, что тебя не касается, чужеземец. — Голос писца стал твердым, как дубовая балка. — Я могу позвать торговца, а могу не звать его. Выбирай.
— Я хочу торговать сам.
— Твое прошение может добираться до Цзинь четыре месяца. Не один день станет размышлять великий и мудрейший правитель, и не один месяц ответ его будет возвращаться сюда. Чем ты станешь торговать, когда я прочитаю тебе ответ?
Самодовольная рожа писца ясно говорила, что тот имеет полную, неограниченную власть над всеми просителями. И не собирается отказываться от маржи, которую получит от торговца, выгодно покупающего товар у оказавшихся в ловушке купцов. Олег, по его мнению, не имел иного выхода, кроме как продать скот за те копейки, что изволит кинуть с барского плеча китайский покупатель. Ведь иначе живность передохнет вовсе бесплатно.
— Ты поступаешь плохо, уважаемый, — предупредил Олег. — Ты обманываешь своего императора, не посылая вовремя прошения путников, задерживая их у себя ради глумления над людьми. Ты грабишь купцов, заставляя их отдавать товар за бесценок. Ты богатеешь на чужой беде. И хуже того, эта беда — дело твоих рук.
— Видишь, там на берегу реки лежит большой камень, — указал пером в ущелье китаец. — Иди и жалуйся ему хоть целую вечность. А я на сегодня работу закончил…
Он смял недописанное прошение, убрал чернильницу в ящик, поднялся.
Рука Середина скользнула к рукояти сабли — но он вовремя вспомнил про лучников. Погибнуть просто так было бы слишком глупо.
— Мне придется тебя огорчить, уважаемый, — отступил он на пару шагов.
— Да? Интересно, чем? — брезгливо поинтересовался писец.
— Ты поступаешь плохо и будешь за это повешен.
— Не мели языком, чужеземец! Не тебе угрожать слугам великой и несокрушимой империи Цзинь! Так ты можешь и вовсе не получить платы за свои стада! — Несмотря на угрозу, маленький, но всесильный на своем коврике император пера и бумаги не потерял надежды урвать свою долю прибыли от разграбления беззащитного скотовода.
— Разве это угроза? Это всего лишь предупреждение… — Олег снова глянул на лучников и поспешил уйти от ворот. Кто знает, вдруг они могут пустить стрелу по команде обиженного чинуши. Просто по капризу. Кому здесь есть дело до жизни чужеземца?
— Ну как? — поинтересовалась Роксалана. — Загранпаспорт выдали?
— Уроды они все! — огрызнулся Олег. — Разница лишь в том, что тати лесные грабят публику с помощью ножа и кистеня, а эти — чернилами и ручкой. Нутро же у всех одинаково.
— Они впустят обоз и наши стада, Тенгизхан? — Бей Джебе, похоже, не уловил смысла разговора.
— Нет, — кратко ответил Олег.
— А наших нукеров?
— Ты шутишь? — повернулся к кочевнику Середин.
— Почему нет? — неожиданно вступилась воительница. — Предложи императору союз и дружбу.
— Зачем ему моя дружба?
— Скажи, ты поможешь ему усмирить крестьянские бунты и воевать с соседями.
— Откуда ты взяла, что там бунты?
— Ты просто двоечник, Олежка, и плохо учился в школе. В Китае постоянно кто-то где-то бунтовал. Стеньку Разина и Пугачева помнишь? Так вот в Китае этих Разиных и Пугачевых столько, что самые знающие китаеведы в них путаются. В общем, ты же не хочешь крови? Ну так и предложи дружбу вместо войны. Всем будет хорошо. И нам, и императору.
— И крестьянам, — добавил Олег. — Впрочем, попытка не пытка. Попробую.
Приближение конницы ощутилось примерно через два часа. Именно ощутилось — сперва по отдаленному гулу, наполняющему ущелье, потом по дрожи земли. Наконец перед склоном лесистой горы, серым потоком выкатываясь из-за изгиба, показалась плотная лава кочевников. Ворота постоялых дворов тут же захлопнулись, по стенам крепости забегала стража. Где-то неподалеку протяжно и тоскливо завыли собаки.
— Чуют неладное, — пробормотала Роксалана.
— Рано еще, — ответил Олег. — Ладно, пора по седлам. Самое время перемолвиться со здешним воеводой.
Лихие степные сотни домчались до Китайской стены минут через десять, ударились в нее и отхлынули еще до того, как стражники успели выпустить первые стрелы. В долине сразу стало тесно: степняки гарцевали на дороге и между караван-сараями, вздымали тучи брызг в реке, вытаптывали и без того небогатую траву, петляли между деревьями у подножия склонов. Впрочем, к крепости и стенам на дистанцию полета стрелы никто не приближался, оставляя двухсотсаженную ничейную полосу. Олег выехал на нее, неспешным шагом приблизился на сотню шагов, натянул поводья:
— Э-эй, в замке! У вас есть там честный воевода или вы плодите только вороватых писцов?
— Чего тебе нужно, дикарь?! — Между зубцами над воротами показался узколицый китаец в золотистом шелковом халате, накинутом поверх толстого ребристого одеяния, издалека похожего на свитер. Маленькая бородка торчала у него из подбородка взъерошенным кустиком, усики топорщились под носом, как у нашкодившего кота, голову прикрывала мягкая островерхая шапочка, макушка которой была завернута вперед, на лоб.
— Мы пришли с миром, воевода! Пошли гонца к своему императору и скажи, что мы хотим ему помочь! Усмирить крестьянские бунты и защитить его владения от набегов соседей! Откройте нам ворота — и вы обретете честных и сильных союзников!
— Кому вы нужны, жалкие дикари?!
— Ты решаешь за своего императора, воевода?! Не много ли ты на себя берешь?!
Воевода промолчал, и Олег понял, что письмо с его предложением отправится в императорскую столицу сегодня же. Хотя бы потому, что воевода побоится, как бы донос о его самоуправстве не примчался к императору раньше его доклада.
— Выбери самого быстрого гонца, воевода! Если ты не пропустишь нас через пять дней, тогда я войду сам, и говорить о дружбе станет поздно!
— Ты? Сам?! — Воевода громко и презрительно захохотал.
Олег его отлично понимал: никогда в истории кочевники не брали ни одной крепости. Ни в древности, ни в новое время. Ведь для захвата твердыни нужно умение, инструменты, тяжелые осадные орудия. Кочевники же могли похвастаться только храбростью — всего прочего они никогда не имели. Но его делом было предупредить.
— Слушай меня, воевода! Напиши, мы желаем получить право свободно проходить через любую из крепостей Стены и свободно торговать в пределах империи! В обмен на это мы станем вашими союзниками в любой войне внутри страны или за ее пределами!
— Больше ты ничего не хочешь, дикарь?
— Еще я хочу, чтобы ты повесил писца! Он мошенник и вор!
— Я сообщу о твоем прошении императору, — зашевелил усиками воевода. Похоже, последнее требование ему весьма понравилось.
— Доложи мне о посылке письма, воевода! Иначе я прикажу завтра же начать штурм! Дружба или война, воевода. Середины больше не будет. Выбирайте!
Середин повернул коня и вернулся к собравшимся на тракте старейшинам.
— Ты и вправду сможешь взять крепость за пять дней? — с восторгом встретил его Бей Джебе.
— У нас нет другого выхода. Послезавтра сюда подойдет обоз и стада. Если мы не двинемся дальше через пять-шесть дней, начнется падеж. Роксалана, этот китаец ни за что не станет отчитываться о гонце. Мы для него — дикари, недочеловеки. Не снизойдет. Поэтому действуем, как в Булгарии. Ты все знаешь. Навес ставь вон там, за изгибом стены. Чтобы лучники из крепости не добили. Стена не каменная, из утрамбованной глины. За несколько дней проковыряем запросто. Чабык, выдели ей сотню крепких нукеров.
— Откуда ты знаешь, что она глиняная? — засомневалась девушка.
— Рассмотрел со всем тщанием, пока с писцом беседовал. До завтра управишься?
— Попробую.
— Чабык! В Булгарии после битвы с кованой ратью у нас в трофеи попали две сотни железных доспехов. Узнай, у кого эта броня, и соедини нукеров вместе, в один отряд. Тех, у кого доспехов нет вообще никаких и оружие слабое, тоже сведи в отдельные сотни, будем использовать их как лучников. А остальных — как основную силу. Судибей! Ты тоже разведи крепких воинов и слабых в разные отряды. Бей Джебе!
— Я уже понял, самых сильных отдельно, слабых отдельно и прочих тоже отдельно.
— Вот именно! Я хочу, чтобы наши сотни делились не по племенам, а по вооружению. Иначе у нас орда получается, а не войско. Родичей будут дома вспоминать, как вернутся.
— Прости, Тенгизхан, — вмешался одноглазый сказитель. — Я не понимаю глубины твоей мысли. Ты только что просил у страны колдунов дружбы. Ныне же готовишься к войне. Поведай нам, преданным слугам твоим, что именно ты собираешься делать?
— Слабый союзник не нужен никому. Сильному прощают очень много. Мы должны их напугать, уважаемый. Очень и очень сильно напугать. Только после этого нам будет о чем говорить.

Неведомый доселе ни китайцам, ни кочевникам военный механизм, запущенный ведуном, скрипнул и начал медленно набирать обороты. Под руководством Роксаланы кочевники сколотили из толстых еловых бревен навес, закидали его сверху мокрой травой, сырыми шкурами, поставили на колеса и прикатили к стене между крепостью и горным склоном. На случай, если защитники попытаются выйти из крепости и помешать воительнице — Чабык, во главе трехсот лучших нукеров, караулил ворота, удерживаясь на удалении всего двух сотен саженей. В остальной армии с трудом, с руганью, угрозами и обидами происходили невыносимые для степняков изменения. Мужчины, привыкшие жить, воевать и веселиться одной семьей, были вынуждены расставаться с братьями, дядьками, а иные и с детьми. Те, что носили железные доспехи, отныне должны были воевать отдельно, те, у кого имелись кожаные панцири и стеганые халаты — отдельно. Те, кто еще не успел разжиться серьезным оружием — тоже отдельно. И не только сражаться — Олег требовал, чтобы и в лагере разные сотни отдыхали раздельно, а не по родам и семьям. Чтобы в случае тревоги не началась путаница и хаос.
Старейшины и опытные нукеры пытались спорить, протестовать — но ведун был неумолим. В конце концов, он не напрашивался «счастливчикам» в Тенгизханы и Белые цари. Либо его слушаются беспрекословно — либо он садится на коня и уезжает в степь.
И кочевники слушались. Скрипели зубами, ругались, смотрели в сторону — но подчинялись.
Китайцам приходилось куда хуже. Они бегали по стене, кричали, угрожали — но ничего толкового для защиты стены сделать не могли. Брошенные на навес факелы с шипением гасли, стрелы нанести бревнам вреда не могли, несколько принесенных откуда-то валунов скатились с крыши наземь. Большего защитники пока придумать не смогли — а нукеры работали споро и весело, время от времени то выбрасывая наружу кучу грязно-серых глиняных осколков, то выплескивая на подсыхающую крышу пару-другую ведер воды.
— Коли так и дальше пойдет, — оценил издалека размеры глиняной кучи Олег, — она не за пять дней, а за два на ту сторону прорвется. Странно, что воевода ничего не делает. Я бы уже давно людей вывел, чтобы навес сломать, а землекопов перебить. Будь внимателен, Чабык. Вылазка может начаться в любой момент.
— Смотри, Тенгизхан! — указал кочевник и пришпорил коня.
Из-под навеса выскочила Роксалана с перекинутым на спину щитом и, петляя, со всех сил кинулась от стены. Китайцы торопливо заработали луками, одна за другой в щит впилось больше десятка стрел — но по быстрым ногам попасть никто не смог. С дистанции больше ста шагов попытки продолжили всего два стрелка, а когда девушку закрыл своим конем Чабык, успокоились и они.
Воительница добежала до дежурных сотен, упала на живот, скинула щит, перекатилась на спину.
— Что с тобой? — спрыгнули рядом Чабык и Олег. — Ты ранена?
— Они мертвы, — тяжело дыша, ответила девушка. — Все. Все-все, до единого.
— Почему? Как это случилось?
— Они… Они начали падать. Один за другим. Хвататься за горло, хрипеть и падать.
— А ты?
— Не знаю… Убежала.
— Амулет где? — Олег быстро обшарил Роксалану, заглянул в поясную сумку, вынул обугленную деревяшку с торчащими в стороны обрывками упругого, как леска, черного волоса. — Все ясно. Значит, они и правда воюют с помощью колдовства. Если тебе от этого станет легче, то напавший на тебя маг почти наверняка тоже окочурился. Это было что-то вроде зеркала. Чем сильнее бьешь, тем крепче аукается.
Он отбросил остатки оберега.
— Супротив чародейства мечом не ударишь, — печально признал Чабык.
— Вы же хотели войны? — передернул плечами Середин. — Вот вам и первая стычка. Пятеро нукеров против одного колдуна. Интересно, сколько их там, в обороне крепости?
— Вестимо, не один.
— Возьмем, узнаем. Болиголов у меня есть, корень одолень-травы есть, еще у вашего кочевья выкопал. Ромашка… Чабык, мне еще нужен рог коровы и волчьи когти. Найдешь?
— Спрошу у джунгарцев. Мыслю, скоро найдем. Волков на пастбищах пастухи каждую зиму по несколько штук убивают. Наверняка шкура с когтями у кого-то осталась.
Про рог он и поминать не стал. Этого добра у скотоводов…
— Тогда ищи. Я пока начну готовить зелье.
— Что за одолень-трава такая? — переведя дух, поднялась Роксалана.
— Русалочий цветок.
— Ты издеваешься, да?
— Ничего подобного! Кувшинка это, обычная болотная кувшинка. Говорят, русалки любили цветы эти рвать и ими украшаться. Чтобы уберечься от таковой напасти, кувшинки научились русалок отпугивать. Так с тех пор и повелось, что никакая нечисть одолень-травы не касается. Цветы кувшинки по обычаю трогать нельзя, не то русалки мстить станут. Из зависти, что ты сорвал, а они не могут. Нежить — она такая. Сама понимаешь. Но вот ежели корень высушить да растереть — ни одна нечисть приблизиться не посмеет. А посмеет — так и умрет на месте. Отравится. Еще, сказывают, любовный напиток из ее отвара получается хороший, и от зубной боли он же помогает. Но я не пробовал.
— Надо же. А я и не знала.
— Остальные добавки ее действие только усиливают. Болиголов мучает, когти рвут, рог бодает. Нужно растереть и смешать. Вместе с наговором от колдовства — хорошая защита от любой магической атаки.
— Ну так растирай! Чего сидишь?
Составить зелье из травки и принесенных кочевниками добавок Олег смог только через два часа. Высыпав его в березовый туесок, ведун прикрылся щитом и, пригнувшись, чтобы ноги не выглядывали, перебрался под навес. Там он двинулся вдоль жердяной стены, высыпая по самому краю тонкую струйку порошка:
— У родовитого холма, на мертвом россохе, на Алатырь-камне дуб стоит, небо держит. Ветви в небо вросли, корни в камни вросли. Никто его не покачнет, не передвинет, ни со света сживет. Дай, дуб, силу когтям волчьим за землю держаться, как корни твои держат, дай стенам силу, чтобы, как ты, не качались. Построй, дуб, округ меня забор железный, дом булатный, нору каменную, но открытую. Да не будет из той норы хода ни злому, ни доброму, ни летучему, ни ползучему, ни холодному, ни горячему, ни слову колдовскому, а только плоти живой, человеческой. Да не будет стене той ни износу, ни обману, ни перегляду до самого моего века.
Олег перевел дух, вытянул за нитку из-за пазухи свой оберег — тот выглядел совершенно целым. Совсем как эти пятеро парней, что мертвыми лежали на полу. Ведун по одному сдвинул их к боковой стене, поднял с пола топор, остановился у границы между стеной и навесом.
Роксалана поработала на совесть — нукеры успели вырубить в стене овальный тоннель в половину человеческого роста высотой и почти на сажень в глубину. Проблема состояла в том, что, шагни Середин хоть на полметра вперед — и он окажется вне защищенного зельем и наговором пространства.
— Ладно, станем решать вопросы по мере их возникновения, — сам себе сказал он. — Для начала проход нужно расширить.
Олег хорошенько размахнулся и ударил топором в стену на уровне подбородка. Глина сразу посыпалась вниз крупными кусками, только успевай отгребать. После пяти ударов он набрал почти полную корзину мусора, с размаху сыпанул за пределы навеса, вернулся обратно, мерно вскрывая глину стены слой за слоем. Еще корзина, еще… Он даже начал забывать, чем рискует, слишком далеко наклоняясь вперед.
Внезапно снаружи послышался шум, тревожное ржание, крики. Ведун выглянул — Чабык, опустив копье, как раз вел дежурные сотни вперед, чтобы загнать обратно в ворота собравшийся на вылазку гарнизон.
— Все как по часам, — хмыкнул Середин. — Мы копаем, гарнизон атакует, мы контратакуем… Прямо балет.
И тут на его глазах все вдруг разладилось: кочевники, не домчавшись до врага, вдруг начали осаживать скакунов, бросать пики, спешно разворачиваться.
— Что за?.. — Олег, рискуя поймать в голову стрелу, высунулся дальше и тут же все понял: на степняков наступали огромные глиняные статуи. С глиняными щитами и копьями, с глиняными палицами. — Терракотовые воины…
В голове закрутилось какое-то воспоминание и тут же потерялось за ненадобностью. Думать нужно было не об истории, а о спасении. На прикрытие ошалевших от невероятного зрелища, перепуганных до мозга костей нукеров рассчитывать не приходилось. Похоже, отбиваться от врагов придется ему одному.
Мучительно захотелось исчезнуть. Пропасть, провалиться сквозь землю, стать невидимым, крохотным, превратиться в мотылька и упорхнуть. Он даже с надеждой заглянул в тоннель, словно тот мог случайно и незаметно сам собой прорыться сквозь стену. Но чуда не случилось — проем оставался всего лишь небольшим углублением, неспособным ни спрятать, ни защитить.
«Как-то совсем уж не вовремя…» — подумалось Олегу.
Хотя — прекрасная Мара никогда не бывает желанным гостем. И если пришла пора испить ее чашу — нужно сделать это так, чтобы по ту сторону Калинова моста было о чем вспомнить и рассказать прежним друзьям.
— Пора — значит пора! — По спине, по всему позвоночнику прокатилась струйка холодного пота. Ведун поднял щит, перехватил его поудобнее, вытянул саблю и подошел ближе к краю навеса. Из-за изгиба стены, прячущего его от крепости, один за другим показались сразу пять терракотовых стражников: кирпичного цвета, с литыми кичками на макушках, большими глазами, приплюснутыми носами, с широкими до невероятности плечами и толстыми панцирями. — Интересно, зачем нагрудники глиняным бойцам?
По уму, Олегу нужно было выскочить им навстречу и напасть, пока противники шли по одному — но это означало подставиться лучникам. А пропадать вовсе уж глупо как-то не хотелось. Середин, наоборот, отступил глубже. Пусть терракотовые воины, попав с открытого места в глубокую тень, потеряют хоть несколько секунд, привыкая к плохому освещению. Паре из них это наверняка будет стоить головы.
— Интересно, каковы в бою глиняные палицы и копья? — прикинул ведун. — Ведь наверняка должны от сильного удара колоться. Глина всегда хрупкой остается, как ни обжигай.
Вход под навес закрыла широкая тень. Воин шагнул внутрь… и рассыпался. Следом вошел второй — и его тут же не стало. Потом третьего, четвертого, пятого.
Олег облизнул пересохшие губы и очень осторожно задвинул саблю обратно в ножны. Прокашлялся:
— Изумительная все-таки вещь — корень одолень-травы. Жалко только, мало против меня воинов бросили.
Картина происходящего стала более-менее вырисовываться. Вестимо, колдун из крепости попытался опять навести порчу на работников под навесом, убедился, что это не подействовало, и решил послать более материальных убийц. Но защита от нечисти подействовала и на рукотворную нежить. Какая, собственно, корню разница?
Переведя дух, Олег выглянул из-под навеса. Видно отсюда было немного, но особой трагедии среди степняков не наблюдалось. Те, кто испугался — видимо, уже удрали. Кто остался — носился между могучими, но не столь быстрыми противниками, стараясь разить их копьями, уворачиваясь от ударов. На глазах ведуна на одного из терракотовых бойцов набросили аркан, опрокинули. Один из степняков пытался его оттащить дальше от крепости, другой направил своего скакуна нежити по ногам — вероятно, рассчитывая их раздробить.
— Чабык!!! — закричал Середин. — Чабык, ворота!
Если ворота, выпустившие големов, все еще открыты — сейчас самое время обойти неуклюжих врагов и ворваться в крепость. Увы, повелителя никто не слышал. Разгоряченным битвой нукерам было не до него.
Олег ругнулся и, вскинув щит над головой, выскочил из-под навеса под стену, побежал вдоль ее основания. По нему никто не стрелял. То ли неудобно было — пульнуть из лука почти себе под ноги еще исхитриться нужно. А может, его просто не замечали. Уж больно интересное зрелище разворачивалось в поле.
Середин проскочил изгиб стены, и в пупке стало щекотно — вот сейчас именно в живот ему со стороны крепости стрелу послать удобно… Но нет, стража и вправду смотрела только вперед, указывала пальцами, что-то орала, сжимала кулаки.
— Болельщики, елки-палки… — Он бегом проскочил опасный участок, обогнул угол, припустил дальше.
Нет, ворота были закрыты. Кто-то предусмотрел и такую опасность. Олег прикусил губу, глядя в поле, потом выхватил из сумки туесок, быстрым круговым движением нарисовал круг на дороге, нашептал заговор, побежал дальше, за угол, вдоль стены, промчался до самой реки, перебросил щит на спину и кинулся по мелкой воде прочь.
Ему вслед не выскользнуло ни единой стрелы.
Отбежав шагов на триста, Олег перевел дух, взял щит в руку, поднялся к караван-сараям, пробрался между ними, готовый в любой миг обнажить клинок. Но, похоже, оставшаяся в бою полусотня неплохо справлялась сама. Всадники кружили, путали неуклюжую нежить, дразнили, смеялись над нею. Над воротами замка оживленно жестикулировал воевода, то дергая усы, то подпрыгивая, что-то объяснял тощему и высокому китайцу с узкой длинной бороденкой и тонкими черными усиками, свисающими по краям рта и до самых ключиц. Видимо — чародею. Маг, облаченный в матово-черный халат с блестками и остроконечный колпак, вытянул руки, повел ими, словно поворачивая невидимый руль. Примерно четыре десятка големов, до того бессмысленно бродивших перед стеной в попытках поразить всадников, выстроились в цепь с интервалом в три-четыре шага и двинулись вперед, вытесняя ловких противников в сторону стоянки.
Мысль вроде и правильная — но бесперспективная. Кочевники как отступят, так и вернутся, едва заметят брешь в строе врагов. А чем дальше от крепости, тем труднее понять, что там, вдалеке, они должны делать.
Нукеры ринулись в атаку, промчались перед строем терракотовых воинов, в воздух взметнулись арканы. Три из шести нашли цель — всадники отвернули, привязанная к седлу веревка натянулась, големы опрокинулись, их проволокло на несколько шагов вперед. Тотчас другие степняки направили своих скакунов на поверженных врагов, и под тяжелыми копытами один из монстров лишился ноги, другой руки, а третий и вовсе головы.
— Никаких шансов, — сделал вывод Середин. — Эти ребята хороши для обороны, когда на них кидаются. Ворота там сторожить или переправу. Ну или против пехоты. Пешему от таких, конечно, не удрать.
Это поняли и в крепости. Колдун вскинул руки — терракотовые воины попятились и так, спиной, спиной, стали отступать. Нукеры не отставали и даже успели выдернуть и затоптать еще двух големов, пока защитники не отогнали степняков стрелами. Нежить развернулась и, собираясь в колонны, двинулась домой. Медленно распахнулись ворота.
Олег вышел из-за караван-сарая полюбоваться делом рук своих.
Это было красиво: колонной по трое глиняные бойцы подходили к самым воротам и — рассыпались в прах. Тридцать секунд — и нежити не стало.
— Обожаю русалочий цветок, — пробормотал ведун.
В крепости, похоже, наступила растерянность. Она стояла с распахнутыми — как рот у пациента стоматолога — дверьми и ждала, чем все это кончится.
— Да чего же вы стоите!!! — заорал Середин. — Вперед, вперед! Я дарю вам эту твердыню!
Кочевники, наконец-то осознав свой шанс, пустили лошадей во весь опор — но и воевода тоже очнулся, заорал, и тяжелые створки медленно сошлись, отсекая Китай от незваных гостей. Степняки отвернули, промчались вдоль стен, выкрикивая оскорбления, и унеслись назад, сопровождаемые роем стрел. С коней не свалился никто, но добрый десяток лошадей поймали в крупы по одному-два попадания и теперь годились только на мясо.
— Чабык, ты где?! — закричал Олег, шагая им навстречу. — Ты цел, друг мой?
— Я здесь, Тенгизхан, — послышался спокойный голос совсем с другой стороны. — Стар я для такого веселья, со стороны любовался.
— Потери есть?
— Троих ребят чудища все же сбили, вместе с лошадьми свалили. Ан остальные приспособились.
— Жалко. Но я думал, будет хуже…
— О-оле-ежка! — Мимо пронеслась лошадь, и с нее прямо на Олега спрыгнула Роксалана: — Ты жив, ты цел?!
От толчка ведун опрокинулся на спину, жестко ударившись лопатками и головой, и простонал:
— Теперь не знаю…
— Я так испугалась! — Девушка несколько раз его поцеловала. — Как чудища к тебе пошли — так и решила, что все.
— Не родилось еще чудище… — скрипнул от боли зубами Олег. — Хотя теперь не знаю. В общем, безопасно сейчас у стены. Можете рыть дальше.
— Смеркаться скоро будет, Тенгизхан, — с высоты седла сообщил Чабык.
— Знаю. Но время уходит. В нашем распоряжении остается всего три дня.

* * *

К полудню второго дня до караван-сараев наконец-то дополз обоз. Телеги с товаром кочевники выставили в четыре ряда со стороны крепости, превратив в подобие укрепления, за которым одна за другой выросли юрты. Наконец-то загорелись костры — неторопливые путники разжились по дороге дровами. В то же время впервые отворились и ворота постоялых дворов. Похоже, постояльцы устали ждать штурма и поверили, что их никто убивать и грабить не собирается. А коли так — стоит познакомиться поближе и поинтересоваться, что за товары любы нежданным завоевателям. Купцы есть купцы. Время подошло к обеду, и на смену нукерам, работающим в подкопе, под прикрытием щитов пошла свежая смена.
Вот тут над долиной внезапно и загрохотали громы.
Кочевники, что располагались на стоянке, подняли головы к небу, Олег же, шедший поздороваться с друзьями, крутанулся к крепости. Так и есть — из-за зубцов на землекопов летели большие круглые бомбы и взрывались, едва коснувшись земли. Перед стенами крупными лохмотьями пополз густой белый дым. От грохота в сторожевых сотнях понесли многие лошади — поскакали прямо через людей, сбивая их с ног и распихивая более спокойных товарок.
Воины у стены тоже побежали — ведун их в этом ничуть не винил. Первый раз попасть под «артобстрел» — такое мало кто вытерпит. И уж тем более — люди, никогда в жизни не нюхавшие пороха. От навеса сбежала даже Роксалана — позорно бросив у раскопа щиты и своих людей, которые несколько секунд спустя тоже выскочили из дыма.
— Привет, Олежка, — притормозила она возле Середина и торжественно чмокнула в щечку. — Что это было?
— Фейерверк. Никогда не видела, что ли?
— Предупреждать надо!
— Все претензии к китайцам. Праздник, похоже, у них.
Грохот прекратился. Дым, развалившийся впереди, словно вата, никак не рассеивался. Там, в клубах, сейчас можно было вытворять все, что угодно. К счастью, ворота крепости не отворялись, ломать навес никто с топорами и кирками не бежал. Со стены, скорее всего, тоже никого не спустили. Им ведь потом все равно через ворота возвращаться — тут-то их конница и перебьет, это однозначно.
Вскоре к сторожевым сотням прибежали и старейшины: Чабык, Джебе, Судибей и еще многие другие. Они останавливались рядом с Олегом, хватались за мечи:
— Что случилось, Тенгизхан? Ты вызвал джинов? Джинов наслали колдуны?
— Проявите терпение, уважаемые, скоро узнаем. Про фугасы у китайцев я никогда не слыхал.
— Что такое «фугас», Тенгизхан?
— Это хуже джина, уважаемые…
И такое объяснение, как ни странно, удовлетворило всех.
Белесые клубы потихоньку опадали. Стала видна крыша навеса, целая и невредимая. Жердяные стены тоже совершенно не пострадали. Ни одного погибшего или раненого на всем пространстве. О случившейся атаке напоминали только черные подпалины на земле вокруг навеса.
— Они без корпуса, — облегченно вздохнул Середин. — Безоболочечные. Короче, обычные взрывпакеты. Наверное, против конницы делались. Лошадей бы напугали, это точно. Но мы же, друзья, не скотина, правда?
Он поднял чей-то щит, закрылся от стрел и спокойно пошел вперед. Китайцы, довольные предыдущим успехом, подпустили одинокого противника ближе, метнули два ядра, одно Олегу почти под ноги. Снаряды превратились в огненные вспышки, ведуна на миг обдало жаром — и он оказался внутри дымного облака. Старейшины испуганно охнули, и Середин торопливо отступил, приветственно помахал рукой, благо из-за дыма ни один лучник на стене разглядеть его не мог. Кочевники тут же взорвались криками восторга. Середин специально прошел немного в сторону, показываясь защитникам на глаза, те метнули еще шар — и на этом салют закончился.
— Ур-ра Тенгизхану! Ура, ура! — За его прогулкой, кто вблизи, а кто издалека, наблюдали несколько сот кочевников, и теперь они радостно приветствовали своего предводителя: — Тенгизхан, Тенгизхан! Мы монголы, монголы!
— В общем, кроме шума, ничего страшного, — сообщил старейшинам Олег. — С лошадьми осторожнее, а так бояться нечего.
— Ты отважен, Тенгизхан, — восхитился Бей Джебе. — Богиня в тебе не ошиблась.
— Я в ней тоже.
Олег глянул на крепость, заметил на стене наблюдающего за ним китайского колдуна, вскинул руку и показал ему фигу. В тот же миг грудь обожгло болью. Он вскрикнул, дернул амулет: тот обуглился. Чародей на стене схватился за голову и пропал. К нему кинулись стражники. Минуту спустя стало видно, как китайцы кого-то уносят, собравшись по трое с каждой стороны. Маг ударил — и получил достойный ответ.
— Еще очко в нашу пользу, — пробормотал ведун. — Нужно будет ночью новые амулеты изготовить. Себе и Роксалане.
— Они мне прямо на голову бомбу кинули, — сообщила воительница. — В смысле, сараюшке нашей на крышу. Я, наверное, половины слов теперь не слышу.
— У меня тоже в ушах звенит, — утешил ее Середин.
— Тогда, чур, моя рабочая смена кончилась. Пошли нашу юрту искать. Девочки в честь прибытия наверняка что-нибудь вкусное приготовят.
Однако у родного порога их встретили неожиданные гости: Любовод и Ксандр беседовали с рябым мужиком в алой шелковой косоворотке и в узкой каракулевой пилотке, буквально пожирая его глазами.
— Олег, Олег, глянь, чудо какое! — подозвал ведуна купец. — Глянь, земляка мы тут нашли, в караван-сарае разрешения на торг ждет. Всего три месяца тому, как из Новгорода! Плоскиня именем, из рода купцов Бродниковых.
— Здорово, — кивнул рыжебородому торговцу Олег. — Давно здесь?
— Уж с полмесяца жду, — признался тот. — Меха привез, сатин, нёба осетровые, меда маненько. Тут завсегда так: по три, по четыре месяца ждешь, пока впустят. Третий раз приезжаю. Зараз так и рассчитываю, чтоб зиму тут пересидеть. Сюда по навигации прибываешь, и назад аккурат после ледохода получается…
Послышался угрожающий шелест, и в землю между Серединым и его гостями глубоко вонзилось копье.
— Это еще кто?! — Ведун дернул длинную пику из земли и только тут обратил внимание, что возле наконечника примотана бамбуковая трубка. И она еще дымилась, едко воняя порохом. Снова шелест — на этот раз копье впилось на десять шагов дальше, почти у стены соседней юрты.
— Олежка, кажется, тебя кто-то не любит, — вежливо намекнула Роксалана. — Не стоит ли переместиться от этих людей подальше?
Третье «ракетометное» копье ударило с трехсаженным недолетом.
— Пожалуй, ты права, — решил ведун. — Как все-таки хорошо, что у них нет фугасов!
— Плоскиня готов помочь нам с товаром, друже! — попытался привлечь к себе внимание Любовод. — У него в здешних землях немало купцов знакомых. А в Новагороде, сказывает, новый мост затеяли строить.
— Здорово, — кивнул Олег и, не дожидаясь прилета нового сюрприза, вслед за Роксаланой пошел через лагерь, к самому дальнему краю.
— Похоже, тебя вычислили, приятель, — сообщила девушка. — Поняли, что ты здесь за главного, и охотятся именно на тебя.
— Ну и что? Мне теперь прятаться и бояться?
— Юрту сюда нужно переставить, трындель! — хмыкнула воительница. — Ты же видишь, больше копья не летают. Значит, сюда им не добить. И это… Охрану себе от старейшин попроси. А то как бы ниндзю какого-нибудь не подослали. Где не достанешь ракетой, всегда можно дотянуться складным ножом.
— Ниндзю не пришлют, в этом они слабоваты, — покачал головой Середин. — А вот порчу или проклятие сотворить — это наверняка. В колдовстве ребята искусны на изумление. Им бить и станут. Пойду-ка я конских волос срежу. Нужно оберегами озаботиться, пока не стемнело.
Когда ведун в ожидании полуночи провел вокруг юрты заговоренную линию и принялся развешивать изнутри обереги из рябины и можжевельника, Урга насторожилась.
— К чему это все?
— Разве ты не знаешь? — удивился Середин. — А еще шаманка! Обереги от колдовства и порчи.
— Они слабые, Олег. Мало пользы. Токмо от дурного глаза спасут да от навета людского.
— Ночь наступит, на перекрестье дорог нормальные амулеты нам сделаю.
— Раньше ты так не старался, Олег.
— Аналитический отдел сделал дурную экстраполяцию магических тенденций, малышка, — прямолинейно рубанула правду-матку Роксалана, старательно счищая пучком сухой травы с панциря смолистое пятно. — Зря я с тобой в лес ходила, Олежа. Эти елки капают… Хуже птичек!
Урга вонзила в Середина молящий взгляд, и он перевел речь директора по маркетингу на русский язык:
— Может случиться, что колдун из крепости попытается навести на меня порчу. Может, уже и сейчас пытается. Один амулет мне уже спалил.
— Эти жалкие поделки от сильных чар не спасут, — предупредила девушка. — Ради достойной защиты духов земных и воздушных вызывать надобно. Жертвой истинной им платить. Обереги настоящие делать, с силой и духом живым. Духом своим сильный колдун нападает, духом его и отражать надобно.
— Пока что, милая, у тебя только ругать получается, — обиделся Олег. — Сама-то хоть чего-нибудь можешь? Не замечал я за тобой успехов в последние месяцы.
— Ты сжег мои амулеты! А каждый амулет — то судьба шаманская, сила его и умение.
— Если бы я тоже отговорки придумывал вместо того, чтобы дело делать, то уже давно тушкой бы дохлой на алтаре в Каиме лежал! Иди пока, погуляй. Отвлекаешь. Боюсь, ночь тяжелой будет. Суетятся китайцы, за все подряд хватаются. Бомбы, копья с ракетами, порча. Откладывать не станут.
Девушка вспыхнула, но подчинилась, оставив Олега и Роксалану наедине.
— Зря ты так, — бросила траву в костер воительница. — Она о нас беспокоится. Просто сделать ничего не может. Ты сам ее амулеты…
— Хреновому танцору и грибы под снегом мешают, — емко изъяснился ведун. — Как думаешь, может, девчонок-близняшек отослать куда от опасности?
— Думаешь, детям ночью на улице спокойнее будет? — хмыкнула Роксалана. — А в лес к волчьей норе их отвезти не нужно?
— Не юродствуй. — Олег вышел наружу и окликнул невольниц, выбивающих ковер. — Борд, Сноу! Возьмите овчины и кошму, приготовьте себе постель. Спать сегодня будете снаружи. Не менее пяти саженей от стенки юрты. Все ясно?
— Да, господин, — склонили головы девочки.
— Ничего с ними не сделается, — вернулся он обратно. — Четыре месяца в степи на улице спали и здесь не пропадут.
— Молодец, — похвалила воительница, когда он вернулся обратно. — Ты сделал это! Ты смог! Ты настоящий победун! Меня тоже прогонять станешь, дровяной титан колдовской мысли?
В юрту вернулась Урга, сжимая в кулаке окатанный ручьем розовато-серый гранитный камушек с широкой матово-белой кварцевой полоской. Усевшись у самой стены лицом к решетке, она поджала ноги и принялась натирать камень о войлочную кошму. Спор сам собой оборвался, и Олег продолжил свою работу, время от времени с любопытством подглядывая за странным занятием девушки. Шаманка же ни на что не отвлекалась, лишь иногда поднося камень к глазам, оценивая кварцевую полоску на просвет. Издалека казалось, что она стала уже прозрачной, как стекло, но хозяйку результат никак не удовлетворял.
Наконец, когда снаружи стало смеркаться, Урга поднялась, откинула полог, глянула на небо и вернулась:
— Дай мне нож, Олег.
Середин вынул из ножен маленький «обеденный» клинок, подал ей рукоятью вперед. Шаманка долго и тщательно вытирала его о рукав поневы, потом села к костру, подняла перед собой, удерживая двумя ладонями, и что-то тихо забормотала, раскачиваясь вперед и назад.
— Ты чего делаешь, малышка? — поинтересовалась было Роксалана, но Олег взял ее за плечо, прижал палец к губам и покачал головой. Он отлично знал, что во время обряда чародея отвлекать нельзя. Если, конечно, ты не намерен ему помешать.
Урга скользнула ладонью над слабо тлеющим очагом, и в центре взметнулось ревущее пламя. Шаманка провела лезвием ножа через пламя, оттянула у себя прядь волос, срезала на длину ладони, выронила в огонь — и оно тут же опало. Олег ожидал, что в юрте завоняет паленой шерстью — но никакого запаха не появилось. Девушка воткнула клинок в землю, легко взметнулась, бесшумно захлопала в ладоши, тихонько напевая, обошла очаг, встала перед входом, начертала руками неведомый Середину знак, развела ладони в стороны — и воздух ощутимо задрожал. Продолжая петь, иногда срываясь на полный голос, Урга отступала к северной стене. И воздух, подобно прозрачной, выдающей себя только бликами на поверхности пленке, тоже двигался, растягиваясь вслед за шевелениями ладоней. Шаманка ощутила спиной решетку, вскинула голову, быстро-быстро заговорила речитативом, опустила руки — и дрожащая «пленка» исчезла. Девушка поклонилась, коснулась пальцами лба, груди, живота, распрямилась, добрела до очага, выдернула нож, протянула ведуну:
— Благодарю. Чувствую, ты ковал его сам. Он чист.
— Не стоит благодарности. — Олег вернул клинок в ножны. — Что ты сейчас делала?
— Заключила уговор с духами ветра. Они дают нам на эту ночь защиту. За это они, когда пожелают, могут пользоваться мною.
— Ты продала им душу? — округлила глаза Роксалана.
— Нет, — мотнула головой шаманка. — Я… Как это сказать? Плата духам должна быть равна услуге. Они отдают себя мне и слушают всю эту ночь. Значит, и я должна ответить им тем же.
— Дать им попользоваться собой ночью?
— Роксалана, это же бесплотные существа! Сильные, но все равно бесплотные. Они не способны иметь детей. У них нет твоих мыслей.
— Пошляк! — фыркнула воительница.
— Я не знаю, какая будет плата и когда она истребуется, — пожала плечами Урга. — Но она будет длиться ночь, от заката и до рассвета.
— А если колдун не придет?
— Уговор заключен… — Девушка подобрала с пола свой отполированный камушек и села у очага, положив подбородок на колени.
— Понятно, — прикусил губу Олег.
— Ложитесь, спите спокойно, — сказала шаманка. — Духи охранят ваш покой надежнее мечей и амулетов.
— Может быть, тебе помочь?
— Духам не нужна помощь смертных. Ложитесь. Ваше дело ратное, вам нужен отдых. Я могу выспаться и днем.
— Мудрая мысль! — согласилась Роксалана. — Сто лет в нормальной постели под нормальным одеялом не спала! Давай укладываться, Олежка…
Как оказалось, директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» считала «нормальной постелью» расстеленную на земле, поверх толстой кошмы и ковра, овчину и такую же овчину вместо одеяла.
Ведун долго колебался, глядя на Ургу. Та, покачивая головой, наблюдала за тлеющими остатками углей в очаге юрты, иногда поднимая ладонь и, словно от света, заслоняясь ею от входного полога. Но потом все же смирился с реальностью, скинул поддоспешник, стянул рубаху и тоже забрался под теплую овчину.
Как ни странно, сон сразу сграбастал его в свои объятия, обрушив на голову беспорядочный поток никак не связанных между собою образов: доска для катания по волнам и ревущий между городскими многоэтажками танк, распускающиеся розы и стрекочущий эскалатор метро, порхающая бабочка и атомная подводная лодка, вылетающая из глубины и падающая на облака с раскрытым парашютом, и он в кирзовых сапогах садится на ливонского рыцаря в полном его неподъемном вооружении…
Сон оборвался так же резко, как и начался. Слабое, еле слышное потрескивание заставило разомкнуть глаза. В голубоватом, как от кварцевой лампы, свете было видно, как на стенах одна за другой стремительно иссыхают рябиновые ветки, скукоживаются иглы можжевельника. Олег поднял голову, рука скользнула к лежащей рядом с постелью сабле.
— Е-а… — еле выдохнула Урга, и Олег скорее угадал, что его просят не вмешиваться.
За стеной юрты послышался вой, по решетке пробежала тень, оставляя на войлоке под ней длинный серый след. Рябиновые веточки рассыпались просто в прах, можжевельник же, наоборот, издал резкий, но приятный, на взгляд Середина, запах. Тень вздулась над решеткой пузырем, округлилась, вытянулась в сторону постели. Оторвалась пуповина, что связывала шарик со стеной, он расправился в высоту и начал принимать очертания человеческой фигуры…
Урга хлопнула в ладоши. Стены дрогнули, качнулись внутрь, выгнулись наружу, побежали по кругу, быстрее и быстрее, стали сжиматься к центру. Только через несколько мгновений Середин понял, что юрта все-таки стоит на месте, а вращается широкий воздушный вихрь с центром над хрупкой девушкой, сидящей у очага. И не просто крутится — маленький торнадо сжимался все туже и туже, не давая мятущейся тени вырваться наружу. Урга раскрыла ладонь, на которой лежал уже знакомый ему отполированный волнами и войлоком гладыш. Вихрь торжествующе взвыл, сжался еще сильнее, собрался в нижней части на конус, тонким его кончиком поймал камень, но не втянул, а сам в считанные секунды всосался внутрь. И в то же мгновение все стихло: перестал реветь маленький домашний ураган, перестали хрустеть пересохшие ветки, погас голубой кварцевый огонь.
Олег выбрался из-под овчины, прокрался к очагу. Внезапно над погасшими углями вдруг полыхнула тонкая лучинка. Урга вскинула свой камень, оглядывая его на просвет. Середин заметил, что в прозрачной сердцевине шевелится какая-то крохотная темная букашка.
— Кажется, ты опять спасла мне жизнь, шаманка… Не знаю, как и благодарить, — полушепотом сказал ведун.
— Он увидел твои амулеты и решил, что ты слаб, что он справится.
— Это душа китайского колдуна?
— Нет, это его живая сила. Чтобы амулет был настоящим, действенным, он должен опираться на настоящую силу. Теперь я могу заплести его в наузы[87] и сделать амулет невидимости. Снова пропадать и появляться.
— Не нужно, — прошептал Олег. — Ты достаточно красива, чтобы не скрывать своего лика.
— Ты так считаешь? — еще тише ответила шаманка, и ведуну, чтобы слышать ее, пришлось придвинуться так, что губы ощутили тепло ее дыхания. — Можно сделать амулет для управления небом. Насылать и разгонять тучи, вызывать дожди.
— Как мудро. Еще три-четыре таких камня, и ты снова сможешь надеть грязную хламиду и вымазать лицо глиной.
Она еле слышно засмеялась и что-то ответила так тихо, что Олегу пришлось наклониться еще ниже… Но тут на постели заворочалась Роксалана, закашлялась, и чародеи отпрянули друг от друга.
— Подожди, — заглянул в камень Середин. — Если сила колдуна здесь, то сам он что, мертв?
— Нет, не мертв, — пожала плечами шаманка. — Но и не жив. Он… Он не имеет силы.
— Но в любом случае у крепости больше нет магической защиты? Ее некому защищать?
— Не знаю… Может быть.
— Это же отлично! Как раз завтра нас нагонят стада. Самое время пропустить их на свежие пастбища…

Союзник

Большая каменная стена, служащая оградою для Китая, не остановила храбрых Моголов: они взяли там 90 городов, разбили бесчисленное войско неприятельское… Монарх Ниучей обезоружил своего жестокого врага, дав ему 500 юношей и столько же девиц прекрасных, 3000 коней, великое количество шелка и золота…
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Олег выехал к крепости спустя шесть реек после рассвета, замахал стражникам рукой:
— С вами говорю я, великий Тенгизхан, повелитель монголов и будущий союзник вашего императора! Где ваш воевода?! Где эта трусливая курица?! Где эта жалкая никчемная тварь?! Порождение червяка и ехидны! Зовите его сюда! Зовите немедленно!
Воины зашевелились, переглядываясь. Война, идущая на уровне копания ям, запуска глиняных идолов, метания стрел и не приносящая пока никаких потерь, не успела вызвать у стражи особого ожесточения. Посему стрелять в того, кто назвал себя союзником императора и явно собирается о чем-то договариваться с их командиром, китайцы не торопились. Вождь рвется пообщаться с вождем. Чего вмешиваться?
Вскоре на стене появились растопыренные усики и кустовая бородка воеводы. На сей раз он был одет в четырехугольную мягкую шапочку, белую, расшитую цветами кофту с широким запахом и замотан в странный пояс, настолько широкий, что начинался он на уровне нижних ребер и терялся где-то ниже уровня стены.
— Что же ты делаешь, кислотная обезьяна?! — загарцевал на месте Олег. — Отрыжка муравьеда и лапа дохлой змеи! Ты кидаешь в меня бомбы, мечешь копья и подсылаешь колдунов, как трусливый подземный крот! Ты же не воин, а вонючая куча навоза! Уверен, ты никогда в жизни не держал в руках лука и не попадешь слону в зад с расстояния двух шагов! Твоим кривым культяпкам надлежит быть засунутыми…
Где воеводе следует держать свои руки, ведун договорить не успел — тот выхватил у ближнего лучника оружие, вскинул его, и Середин еле-еле успел закрыться щитом. Стрелы застучали в него с такой скоростью, словно сверху полился дождь, и с такой яростью, что половина их пробили деревяшку в два пальца толщиной насквозь, высунувшись изнутри почти на длину ладони.
Наступил краткий миг передышки — воевода отбросил опустевший колчан и потребовал себе полный. Олег побыстрее отвернул коня и во весь опор помчался к своим.
— Ну ты даешь! — изумилась Роксалана. — Ты хоть знаешь, что обезьяна у китайцев уважаемое животное, а у змей никогда не бывает лап?
— Н-не знаю, — перевел дух ведун, разглядывая щит, — но бьет китаец кучно. Сорок стрел, и все вокруг умбона. Надеюсь, он еще и вспотел, когда разозлился. Поеду к Урге, пусть кипятит воду.
— Урга, Урга! Вижу, вы спелись!
— Пока мы всего лишь делаем общее дело.
— Ну-ну, делайте… — Воительница оглянулась на крепость и вслед за Серединым поскакала к юрте.
Здесь ведун просто перевернул щит и погрузил в горячую, но не кипящую воду хвостики стрел.
— Что вы тут затеяли, можешь объяснить? — потребовала Роксалана.
— Никогда не делай того, чего хочет от тебя твой противник, — хмыкнул Олег. — Воевода пускал в меня стрелы, брался за их оперение. Значит, на древке остался пот и жир с его пальцев. Пот и жир — это плоть человека. «Плоть к плоти, прах к праху». Отделившаяся плоть и остальное тело всегда сохраняют связь, через жир человека можно установить с ним энергетический контакт.
— Вы делаете генетический анализ?
— Не занудствуй, все и так знают, что ты самая умная, — отмахнулся ведун. — Нам нужна свеча из его жира, и все.
— Похоже, хватит. — Урга подняла руку Олега, вынимая оперение из воды, присела рядом с котлом. — Есть!
На поверхности плавала тончайшая радужная пленочка.
— Что теперь?
— Теперь мы подождем, пока она остынет, снимем с поверхности, смешаем с бараньим жиром и сделаем свечу. Все просто. Созывай старейшин, я хочу им кое-что сказать.

Речь Середина была простой и содержательной:
— Слушайте меня, старейшины счастливого народа! Я надеюсь, сегодня ночью ворота крепости распахнутся для вас и вы сможете войти в страну, что отгораживалась от вас всеми силами, не забывая при этом грабить и поливать презрением. Но вы должны показать, что вы лучше, намного лучше этих людей. Я не люблю крови и требую, чтобы никто из моих нукеров не убил ни одного невинного человека. Я требую, чтобы никто из мирных людей не был ограблен. Убивать и разорять можно только тех, кто сам ищет смерти, нападая на вас, воинов счастливого народа… — Олег замялся. Он отлично понимал нравы степняков и был уверен, что они не удержатся от грабежа. И поэтому он закончил: — Тех же, кто встретит вас миром и повиновением, я запрещаю трогать, дозволяю взять с них выкуп как плату за жизнь и покой.
— Ур-ра Тенгизхану!!! — мгновенно просветлели лица старейшин. — Ура! Ура! Мы монголы!!!

* * *

Свечи из плоти Олег делал уже много, много раз и ничуть не сомневался, что все получилось отлично. Если бы он делал все сам, то был бы совершенно уверен в успехе. Но он не мог проводить два обряда одновременно, а потому наполовину приходилось довериться умению Урги. Впрочем, шаманка уже успела доказать свое мастерство.
— Проводим обряд единения. Ты высасываешь из него волю, я вхожу к нему в сон и заставляю выполнить мой приказ, — напомнил он девушке. — Справишься?
— Пятый раз спрашиваешь, Олежка, — заметила Роксалана. — Пора бы уже и начинать. Время за полночь. В крепости, наверное, все уже спят давно. Даже часовые. Квелые они тут все, даже скучно.
— Если у Урги получится, прикажешь кочевникам подниматься в седло.
— Знаю, знаю, выучила, — поторопила его воительница. — Начинай уже, хватит тянуть кота за хвост.
— Ладно, начинаем, — решился ведун, запалил в очаге лучинку, поднес к свече. Скрученный из тонкой тряпицы фитиль занялся мгновенно, зачадил темно-красным огоньком.
«Нужно было грязь известью осадить и воска добавить», — мелькнуло у него в голове, но менять что-либо было уже поздно. Урга протянула ему руки. Они сомкнули ладони, уперлись лоб в лоб, чтобы все их мысли и действия совпадали полностью, и одновременно заговорили:
— Ты лети, дым живой, лети через леса и горы, через реки и долины, лети через небеса и канавы, через пещеры и дубравы. Ищи, дым, своего породителя, дел своих вершителя. Ложись, дым, на старое место, на живот и на сердце, на глаз и на руку, на грудь и на ноги. Живи, дым, прежним дыханием, прежним биением, прежней волей…
Черная струйка, мерно тянувшаяся к верхнему продыху, заметалась, закрутилась, разорвалась на несколько облачков, снова превратилась в ровную нить — но теперь эта нить указывала точно в сторону крепости. Чародеи свели руки, зажав свечу пальцами.
— Тебя держу, тобой ворочу, тебя грею, тебя и стужу. Ты в воле моей, плоть земная, ты в воле моей, живое дыхание, ты в воле моей… В воле… Отдай волю свою, человек смертный, возьми мою волю, не слушай себя, человек смертный, меня слушай. За тебя дышу, за тебя гляжу…
Это шаманка Урга шептала уже сама. Глаза ее остекленели, тело окоченело, руки застыли. Шевелились только губы, и те еле заметно. Похоже, она полностью слилась со своей жертвой. Олег осторожно освободился, кивнул Роксалане: «Пора!», — и, откинувшись на овчину, во всех подробностях восстановил в памяти облик воеводы. Серую нездоровую кожу, колючий взгляд, клочковатые усы и бородку, складочки на лбу, форму плеч, движение рук, ухоженные ногти на пальцах…
Внешность человека — это как почтовый адрес для магических сил. Сотки верный образ — и чары позволят тебе установить связь именно с тем, кто тебе нужен. Сейчас Середину это удавалось неплохо — заранее ведь знал, готовился, вглядывался, пока стрелы в щит не полетели.
Ведун взмахнул рукой, проверяя, насколько ясно и прочно удерживается желанный облик перед глазами, сосредоточился и начал его, как говорил Ворон, «расшивать». Мысленно вытянул из живота его душу, «распушил» — точно облако заклубилось вокруг тела, скрывая китайского воеводу в себе. Олег придвинулся, провел сквозь блеклую дымку ладонью, ощущая ее рыхлую туманную сущность, мягкость, обволакивающую неспешность.
Старый чародей рассказывал, что иногда облако сопротивляется, не пускает — и тогда лучше отступить, подождать другого случая. Значит, или сон такой жесткий, плотный, в котором нет места постороннему, или нет сна совсем, или душа отчего-то сопротивляется.
«Если не спит — войти тоже не получится», — вспомнил он и решительно двинулся в колышущиеся клубы. Разумеется, мысленно.
Туман принял его, обнял, раскрыл свою бесконечность, и Олег оказался в огромной пещере. Свет попадал сюда невесть откуда, никаких окошек и дверей вокруг не существовало. Зато здесь было гладкое, как зеркало, озеро, перед которым и сидел воевода в шелковом халате и в крохотной золотой шапочке. Олег подкрался ближе, думая, как вступить в контакт — но тут поверхность разорвалась и из нее под самый потолок взметнулась красная, как спелая смородина, голова дракона на сильной мясистой шее. Или это было змеиное туловище? Классные сны посещают китайского генерала! Клац главный герой зубами — и можно просыпаться.
Середин подумал, что китаец ударится в панику, замечется, будет искать пути спасения — но тот встал, сложил домиком руки на груди:
— Твой смиренный раб пришел ради уроков твоих, великий Цзяо-Лун…
Олега осенило, и он, усилием воли увеличив голову чудовища раза в три, загрохотал:
— Ты здесь прохлаждаешься, а великий император письмо прислал с приказом открыть ворота и союзников впустить! Ты выполнил приказ?! Ты выполнил приказ?! Открой ворота! Немедленно открой ворота! Ворота! Приказ! Ворота! Открой! Открой!
Вот теперь китаец действительно заметался, сжимая голову руками. Олег, зная, что своей воли воевода противопоставить ему не способен, сжал образ пещеры до размера небольшой комнатки с ровными оштукатуренными стенами, дракона превратил в стражника — такого же, что несли службу на стене. В руке стражник сжимал свиток:
— Приказ императора! Немедленно впустить союзников! Немедленно! Открыть ворота! Открыть ворота! Ты отказываешься повиноваться императору?!
— Я повинуюсь… Я повинуюсь.
— Открыть ворота! Приказ императора! Впустить союзника! Впустить! Впустить! — давил на воеводу Олег.
Мир вокруг заколебался, стал рассеиваться, размываться. Стали различимы квадратное окно, балдахин, ковры на стенах. Видимо, китаец проснулся, но все еще пребывает в полубессознательном состоянии. Урга успела выпить его волю, и у воеводы силы духа не хватало, чтобы избавиться от полуночного наваждения.
— Приказ императора, — уже сам пробормотал тот. — Открыть ворота… Впустить союзника…
Комната закачалась — китаец поднялся, навстречу открылась дверь, по сторонам потянулись стены коридора. Впереди показались зубцы стены, бескрайнее море звезд над головой и столь же бескрайнее море всадников с поблескивающими наконечниками.
«Открыть ворота! Приказ императора! Впустить союзника! Впустить!» — продолжал подстегивать жертву ведун.
— Приказ императора, — невнятно прошептал стражнику воевода. — Открыть ворота… Впустить союзника…
— Что ты сказал, господин? — не поверил своим ушам воин.
«Приказ императора-а!!!» — со всех сил, хотя и мысленно, заорал Олег.
Воевода подпрыгнул и тоже резко выдохнул:
— Приказ императора! Впустить союзника!
— Слушаю, господин…
— Открыть ворота!
— Да, господин. — Стражник отставил копье и наконец-то навалился на рычаги большого деревянного колеса.
«Открыть ворота! Открыть ворота!» — не прекращал давление Олег.
— Открыть ворота! — бормотал стражнику воевода.
Сотни внизу дрогнули, заколыхались и по трое в ряд двинулись по тракту, на рысях влетая китайцам под ноги.
«Союзники императора!» — совершенно серьезно сообщил воеводе Середин.
— Союзники императора… — повторил тот для воина.
— На все воля императора, — безнадежно ответил тот.
Олег не отступал, пока через ворота не прошло больше шести тысяч степняков, а на стене не появились одетые в кольчуги нукеры рода ворона. Лишь в этот момент он позволил себе расслабиться и исчезнуть. Изменить что-либо все равно было уже нельзя.
В юрте было тихо, сумрачно. Свеча догорела до половины, горячий жир скатывался у шаманки по пальцам прямо в холодный очаг.
— Вот проклятие… — Он потушил уже ненужную свечу, вытер ее руки, взял лицо в свои ладони, прижался лбом ко лбу: — Все, Урга, все закончилось. Все уже позади. Возвращайся, возвращайся ко мне. Возвращайся!
Шаманка дрогнула, шевельнулась, их губы случайно встретились, и это легкое прикосновение превратилось в горячий бесконечный поцелуй.

* * *

Олег вышел из юрты только на рассвете. Ему навстречу тут же поднялись два десятка нукеров, одетых в полный булгарский доспех. У Середина неприятно кольнуло в груди — подобный конвой в его понимании больше всего походил на арест.
— За что такая честь, ребята? — поинтересовался он.
— Приказ хана Чабыка, досточтимый Тенгизхан, — ответил один. — С одобрения курултая. Ты слишком важен для народа свободных, чтобы оставлять тебя одного во время войны.
— Если приказ, придется смириться, — усмехнулся Олег. — Коня мне кто-нибудь подведет?
В первую очередь он посетил крепость. Выглядела она достаточно скромно — казарма казармой. Нукеры, получившие приказ не трогать мирных людей, не поранили никого. Стража, не получившая приказа сражаться, с тупым упрямством продолжала караулить стены на глазах веселых степняков. Здесь же стоял и воевода, весь вид которого выражал жалкое недоумение.
— Ты молодец, все сделал правильно, — похлопал его по плечу Середин. — Мы ведь союзники, правда? Давай собирай своих людей, идите к императору. Доложитесь по всей форме. Только порох и оружие оставьте, хорошо? Вам они в дальней дороге ни к чему. Нет, постой. Вы писца повесили? Нет? Это зря. Вы перед уходом повесьте. Взяточничество — это нехорошо.
Снизу послышалось многозначительное кашлянье. Олег выглянул, улыбнулся:
— Здрав будь, хан Чабык.
— Да вот, величать меня так начали, Тенгизхан, — смутился нукер.
— И правильно начали. Что ты там делаешь?
— Прости, уважаемый, тебя потерял.
— Я уже нашелся! Иди сюда. — Ведун повернулся к китайскому воеводе: — А вы еще здесь? Ступайте, ступайте. За нас не беспокойтесь. Мы подхода табунов наших подождем и следом поскачем.
Со временем Олег немного промахнулся: сидеть возле крепости пришлось целых два дня. Потому что стада в сопровождении радостных купцов понадобилось пропускать внутрь, и только с подходом замыкающих сотен Бий-Султуна ведун смог оставить крепость и опустевший лагерь на попечение трехсот нукеров и старосты с братьями и пойти дальше вперед.
Китай Олега обманул. Середин почему-то думал, что за крепостью начнется богатая и зеленая, густонаселенная страна, но здесь тянулось все то же ущелье, журчала все та же река и росла сухая трава.
Первую деревню они миновали только в середине дня: на площадке в горах, на высоте саженей пятидесяти высился коричневый деревянный дом, увенчанный крышей с загнутыми вверх углами. Рядом стояла небольшая беседочка с крышей уже шестиугольной. Наверное, оттуда открывался красивый вид на ущелье, там было приятно посидеть, созерцая просторы и погружаясь в приятные философские размышления. Но сейчас в беседке никто не отдыхал, а рядом с ней двое седовласых старцев в рубахах до колен сгребали сено. Степняков они проводили безразличным взглядом. Видимо, уже знали, что бояться нечего.
Заночевали путники на берегу реки — чтобы потерять ее на следующий же день. Река свернула в горы, к сверкающему в высоте леднику. Урга проводила снежник тоскливым взглядом, но проситься наверх не стала. Ущелье разошлось, и впереди до самого горизонта открылась жаркая, несмотря на осеннее время, песчаная пустыня. Дорога, за века натоптанная до каменного глянца, отвернула влево и потянулась по границе равнины и гор, песка и камня. Кочевники шли на рысях — всем им не нравилось, что с собой не было запаса воды. Только небольшие бурдюки, содержимого которых хватало человеку на пару дней. Но тракт не подвел — к концу дня впереди показалась деревушка из пяти двухэтажных домов, в центре которой маняще поблескивал большой пруд.
Воины с облегчением расседлались, повели лошадей к водопою. Олег же обратил внимание на выбитые двери, вошел в дом. Глаз сразу заметил несколько кровавых луж, развороченный сундук, вделанный в стену шкаф. Тенгизхан покачал головой, но выводов пока делать не стал. Кто знает, может, здешним обитателям втемяшилось в голову прогнать «дикарей» подальше от своего пруда? Чего только в жизни не случается.
На второй день тракт завел их в узкое каменистое ущелье, по нему повернул направо — и вскоре после полудня путники увидели перед собой просторную долину в несколько верст шириной, примерно четверть которой занимало озеро. И здесь же, у въезда, начался город из плотно сжавшихся белых коробок, крытых замшелой черепицей.
— Утрамбованная глина, — отметил для себя Олег. — Похоже, тут половина городов по принципу Китайской стены построены. Или Стена — по технологии строительства городов.
Архитектурой город не баловал, но зато все его улицы были вымощены камнем, набережная облицована грубо обработанным гранитом, а размеры намекали на число обитателей, превышающее двухтысячный порог. Что еще порадовало Тенгизхана, так это горожане в белых полотняных рубахах, черных свободных штанах и широких соломенных шляпах, свободно расхаживающие по улицам. Старик на коромысле тащил две корзины с бельем, молодой парень нес корзину с еще трепыхающейся рыбой, так же просто одетая женщина спешила куда-то с кувшином на плече. И здесь же, всего в сотне шагов, стояли лагерем несколько десятков степняков, жаривших что-то у костров. Увидев конные сотни, нукеры вскочили, закричали приветствия.
— Сделай милость, уважаемый, не ходи в город, — попросил Чабык.
— Почему? — удивился Олег.
— Вестимо, откупились они, не тронуты, — пригладил подбородок нукер. — Однако же всякие люди бывают. А ну кто за обиду отчины своей отомстить пожелает? Ножом ткнуть недолго — мертвого назад воротить тяжко. На узких улицах сложно уследить. Не ходи.
— Как скажешь, — не стал спорить с верным воином Олег, и его сотни спешились у озера чуть дальше своих соратников.
Уже через полчаса к их кострам примчался разгоряченный и счастливый Бей Джебе, спрыгнул с коня и упал на колено, склонив голову:
— Приветствую тебя, мудрейший и могучий Тенгизхан, да пребудут года твои долгими в счастье и здравии!
— Ого, друг мой, — изумился Олег. — В честь чего такая велеречивость?
— Город здешний Хидзин в пять дней обязался за покой свой семь тысяч «слив» выплатить да еще две — за храм свой и монастырь. Там далече, за озером и окрест, еще четыре города стоят, — торжествующе перечислял достижения степняк. — Восемь сотен туда ушли. Еще мы коней табун заметили, но по твоему повелению отнимать не стали…
Ведун начал понимать. Занявшие долину нукеры за один день получили примерно по тридцать монет на каждого, что для нищих кочевников казалось невероятным богатством. И это не считая мелких прибытков, которые тоже наверняка были. Не станет же победитель у побежденного гуся на ужин покупать или за рыбу взятую платить! Ну да без убийств и больших грабежей обошлось, и ладно.
— Перед нами стада успели пройти. Куда вся эта скотина подевалась, почему мы их не догнали?
— Купец, что Плоскиня именем, сказывал, город богатый там есть и долина зеленая, — указал на север степняк. — Туда многие купцы отвернули, и пять сотен наших ушло. Мыслю, коли гонца послать, через день возвратятся. Да и так я велел больше двух дней не задерживаться.
— Это правильно, — кивнул Середин. — А остальные?
— В Лопнур пошли, в долину Хутуби, на Ирим тоже. Но не далее дня пути! Я дозоры на Хайми выслал — коли китайцы с той стороны появятся, за день всяко упредят. А там в Цайгуань пойдем, он сразу за пустыней. И Чарлык, сказывают, богатая долина…
— А копченой рыбой тут не угощают? — вдруг не к месту поинтересовался Олег. — Сто лет не пробовал. А тут озеро такое… Неужели у них нет?
Бей Джебе просто оглянулся на своих нукеров — и не меньше двух десятков сорвались в сторону города.
— Мы помним о наших братьях-монголах, что остались с юртами и крепостью, и о тебе, Тенгизхан. Четверть всего взятого будет твоей.
— Благодарю тебя, Бей Джебе.
— Всегда твой, Тенгизхан! — громко стукнул кулаком в грудь степняк.
Из города примчались воины, спешились, выложили перед ханом сразу три рыбины: огромного сома и двух судаков.
— Надеюсь, вы разделите со мной трапезу, ханы? — поинтересовался Олег.
— Почту за счастье, — все так же горячо согласился Джебе. — Сейчас мои воины привезут вино. Его не успели навьючить.
Вместе с бочонком вина прискакала Роксалана, небрежно бросила поводья первому попавшемуся нукеру, прошла к воде, ополоснула лицо и руки, вернулась:
— Как тут тоскливо, Олежка! Сражаться не желает никто. Или разбегаются, или прячутся. Когда зовешь и требуешь выкуп за жизнь и добро — соглашаются сразу. Может, мы мало просим?
— Может, крестьяне просто не желают умирать ради нескольких монеток? С тяпкой на пику не кинешься, свежую жизнь из погреба не достанешь. Если хозяйство уцелело, то и деньги вернутся…
Но воительница не слушала:
— Представляешь, оказывается, тут негде жить! Я думала, Китай — это толпы народа, возделанные поля, большие города и красивые замки с пагодами. В общем, как у нас, зелень от края и до края. А оказывается, здесь только камни и песок между горами. И кучка запрятанных по долинам оазисов. Где деревня, где две. Городов, как я понимаю, тут пара штук на полстраны, не больше. Нет, ну в оазисах, конечно, хорошо. Сады, каналы, рис и буйволы. Где побогаче, там и пагоды имеются, что пожарные каланчи. Только красивее, конечно. В общем, тоска. В Египте когда-нибудь бывал? Сахара.
— За ущельем еще долина, уважаемая, — попытался поспорить Джебе. — Там много селений и полей, там есть города…
Но мысли Роксаланы уже убежали в сторону:
— Рыба! Копченая! Ну ты буржуй… Сам ешь, никого не угощаешь!
— Дай вставить хоть слово! — взмолился Олег. — Тебе ведь приглашение сказать не получается.
— Будем считать, я его услышала и приняла, — присела на кошму перед угощением девушка, отковырнула небольшой кусочек, и на берегу наконец-то наступила тишина. Между тем нукеры подносили и подносили всяческую снедь: яблоки, сливы, вишню, лепешки, рис, плов, пиалы с курагой, кувшины с какими-то напитками. Роксалана благодарно кивала.
— Прошу вас, друзья, — пригласил Середин, когда места для мисок и пиал на ковре не осталось. — Давайте за успех выпьем. Дался он тяжело, но мы все-таки здесь.
— За Тенгизхана! — с готовностью ответил Джебе и крикнул своим нукерам: — Тенгизхану ура! С ним мы монголы! Монголы!
— Ур-ра!!! Ур-ра!!! — с искренним восторгом подхватили воины.
Пир затянулся допоздна, и хотя солнце уже покатилось к закату, Олег все же решил двинуться дальше. Чабык его поддержал — преданному воину хотелось увести Тенгизхана подальше от города. Мало ли что…
Сотни помчались галопом — чего лошадей жалеть, коли скоро отдохнут. Верст пять промелькнули за считанные минуты, как вдруг Олег ощутил знакомый, родной запах и увидел одинокий домик, стоящий посреди рубинового от ягод вишневого сада. Он потянул левый повод, уходя от озера, разглядел за домом каменную трубу и, осадив скакуна, спешился.
В доме было тихо, окна закрыты ставнями, двери заперты. Похоже, хозяева предпочли скрыться при первом известии о набеге. Не захотели рисковать. Но не жилище интересовало ведуна, а труба за ним, в саду. Он прошел по устланной мелкими известковыми пластинками дорожке, обогнул беседку, обнесенную канавкой, в которой плавали бело-красные карпы, толкнул дверь мастерской и с наслаждением втянул угольный запах:
— Кузня! Так я и знал. Что еще всегда строят на отшибе, подальше от жилья, если не огнедышащую кузницу? — Он прошел по мастерской, провел ладонью по развешанным на стене молоткам, клещам, пробойникам и оправкам, проверил мех, заглянул в яму под верстаком, полную угля, примерился к кувалдам.
— Мы ночуем здесь, Тенгизхан? — заглянул следом Чабык.
— Нет, друг мой, мы здесь поселимся. В доме поселимся. Если я понадоблюсь, меня легко будет найти. А бегать по деревням и ущельям мне не хочется.
— Да, Тенгизхан, — склонил голову кочевник. — Я прикажу двум сотням остаться у дороги, а остальных поставлю в саду.
У Олега просто руки чесались, так хотелось запалить горн, взять в руки кувалду… Но снаружи уже смеркалось, а свет у хозяина в кузне предусмотрен не был. Пришлось отложить удовольствие до утра.

На рассвете он примчался сюда еще до завтрака, еще раз оценил инструмент, насыпал в горн уголь, пошарил среди накрытых промасленной тряпицей слябов.[88] По виду они были почти одинаковые: чистые, блестящие. Совсем новенькие. Перед стопкой лежал иссеченный мелкими царапинами, черный камень. Олег взял его, ударил по одному слитку, другому, третьему.
— Уже стучишь? — появилась в дверях Роксалана, широко зевнула. — Хоть бы рюмочку чая выпил, что ли. Как тебе это не надоедает? В горах стучал, тут при первом же горне сразу с ума сходишь.
— Кому что, красавица! — Олег достал кресало, выбил искру на мох, раздул, добавил пару петелек бересты, а когда она занялась, бросил в горн, добавил несколько щепок, прикрыл сверху углем. — Тебе нравится рубить, а мне ковать.
— Во дает! Его ханом ханов выбрали, а он мелким ремеслом пытается промышлять.
— Что ты тут делаешь, Тенгизхан? — появилась за спиной воительницы Урга.
— Дурака валяет.
— Чего?
— Колдую… — Олег несколько раз качнул мехом, потом прикопал занявшиеся угольки глубже, добавил сверху других.
— Это как?
— Как умею. — Он качнул еще воздуха, поправил угли, качнул снова. Подождал, пока кучка займется, разровнял, насыпал сверху еще два слоя. Вернулся к слябам, принялся простукивать их черной битой.
— Что ты делаешь, Олег? — Оказывается, шаманка была еще здесь.
— В железе разбираюсь. От какого слитка искра долгая и темная — то углерода мало. Если пучок коротких — то много. Ну и еще масса промежуточных вариантов.
— А какое лучше?
— Плохого железа не бывает, Урга. Бывает глупый мастер, применивший не тот тип для своей цели. Твердое железо хорошо режет, не тупится, оно прочное. Но от удара, нагрузки может расколоться, как стекло. Мягкое не колется никогда, но быстрее тупится, может согнуться. Если тебе нужно резать, то хорошо первое, если бить — то второе. Хорошо бы еще литиевые присадки использовать, чтобы упругости добиться. Но здесь таких нет…
Олег наконец-то сделал выбор и перекинул в горн сразу два сляба. Заработал мехом. Дождался, пока слябы покраснеют, перекинул по очереди на наковальню, расклепал в длинные полосы, бросил обратно.
— Вы все еще здесь? — заглянула в кузню Роксалана.
— Не мешай, железо испортишь! — пару раз качнул мехом Олег, чуть выждал, качнул еще, доводя заготовки до ослепительной белизны. — Тут температуру нужно держать точно, тысячу триста — тысячу четыреста градусов. Недогреешь — не сварится. Перегреешь — пережог будет, вещь можно в мусор выбрасывать. Все едино не прокуешь — крошиться станет под молотом, как рафинад.
— Тоже мне, хирург за работой, — хмыкнула воительница и опять ушла.
Ведун присыпал полосы флюсом из белого кварцевого песка, дал еще прогреться, одну за другой перебросил полосы на наковальню, сильными ударами молота проварил по всей длине, вернул в горн и перевел дух:
— Можно делать перерыв. Пошли и правда поедим.
Стол был накрыт в саду, перед беседкой. То, что кушать можно на столе, кочевникам в голову не пришло, и они расстелили ковер на самом краю канавы. Но получилось все равно красиво — ты пьешь вино и кушаешь курагу, а рядом величаво проплывают крупные пузатые рыбины. Завтракали они вдвоем — Чабык и Роксалана их не дождались, а нукеры за один стол с ханом сесть не смели.
— Ты можешь сказать, что ты хочешь сделать? — поинтересовалась шаманка.
— То, чего купить невозможно, Урга. Булатный меч.
— Булатный? — Шаманка подумала несколько минут, потом сообщила: — Это тот, что в десять раз крепче, в сто раз дороже, а секрет его изготовления — самая страшная тайна.
— Вот уж не знал, что булат так известен, — удивился Олег, — если про него даже в заброшенных горах слыхали.
— Были купцы, хвалились. Но цены спрошенной им никто не дал.
— Понятно, — кивнул Олег.
— Ты знаешь эту тайну?
— Нет никакой тайны. Видела, как я две полосы сварил? Мягкое железо не дает клинку лопнуть, хрупкое — режет любую броню. Вот и вся тайна. Сложность в том, что при толщине слоев в палец пользы от такого сочетания мало. Клинок с одной стороны лопнет, на другую согнется. Полосок должно быть много-много, и они должны быть тонкими-тонкими.
— Как же это сделать?
— Сложил пополам, сварил, расковал, снова пополам и снова сварил.
— Так просто?
— Есть один пустяк. Температура сварки должна быть на уровне тысячи ста пятидесяти градусов плюс-минус пара десятков… — Олег сообразил, что восхищенно смотрящая на него шаманка такой лексики не поймет, и уточнил: — Светло-желтое каление. Ошибешься в определении цвета — все пойдет прахом. При перегреве получится пережог, при недогреве — недовар. Вдобавок у стали на поверхности постоянно появляется окалина, горн норовит подбросить шлак, и если, складывая полосу, ты хоть раз такое пропустишь — в теле клинка возникнет каверна. Полоса всегда должна быть равномерно прогрета до одинаковой температуры независимо от размера. Хоть одна ошибка — и вся работа в мусор. Каждый раз, опуская заготовку в горн или начиная работать мехом, прощаешься с клинком навсегда. А повторять проковки нужно не раз, не два. Минимум раз пятнадцать. Самый простой меч — половина месяца работы.
— Надо же! Амулет с живой силой сделать проще. Достаточно выбрать жертву и заманить к духам воздуха.
— Любую?
— Сильную. Чем сильнее жертва, тем сильнее амулет.
— Ты меня научишь?
— Не знаю… А ты меня?
— Ковать железо? А ты молот-то удержишь?
— А духи воздуха согласятся на твою плату за уговор?
— А-а-а… Значит, не все так целомудренно?
— Не знаю. Мою плату еще ни разу не истребовали.
Как-то получилось, что они опять сошлись лицом к лицу, едва не касаясь лбами. Но Олег заметил, как на фоне озера мелькнул наконечник копья — нукеры несли службу, — и спохватился:
— Пойду работать. Не то угли прогорят, а железо перекалится.
— Но я все же посмотрю, ты не против?
Олег чувствовал, что в этот раз у него будет мало времени, и ограничился четырнадцатью сложениями. Но закончить работу все равно не успел. Когда он уже начал придавать булатной полосе форму клинка, к дому прискакал Бей Джебе, на этот раз серьезный, даже хмурый. Но теперь не просто в халате, а в халате, крытом сверху дорогим золотистым шелком с алыми райскими птицами.
— Они идут, Тенгизхан, — только и сказал степняк. — Я разослал вестников, нукеры со всех оазисов и долин собираются к ущелью Чарклык. Там река, иным путем китайским ратям не пройти. Колодцев Башкургана и Мирана на них на всех не хватит. Пустыня.
— Сколько их? — отложил заготовку на край горна ведун.
— Дозорные не менее двадцати тысяч насчитали. Но они пешие, им до Чарклыка дня четыре идти. Мы соберемся через два.
— Тогда ответь мне, мой друг Джебе, что вы хотите сделать? У вас уже есть в достатке добыча, деньги. Вы можете уйти за Стену и раствориться в ущельях и степях. Либо пролить кровь. Свою кровь. Много крови. Но доказать, что трогать вас отныне очень и очень опасно.
— Я скажу, Тенгизхан, — вскинул подбородок степняк. — Много поколений мы терпели боль и унижение от колдунов из-за Стены. Много наших детей умерли рабами в этой стране, много нашего добра было забрано и увезено сюда. Дара-эхэ воплотилась в этом мире, дабы мы могли отнести свою боль тем, кто ее причинял. Я готов умереть, чтобы отныне колдуны боялись приходить в нашу степь. И каждый из нас думает так же. Мы собираемся на реке перед ущельем Чарклык. Мы хотим сражения!
— Коли так, оно будет, Бей Джебе. Скачи к ущелью и не забывай, чего я от вас требовал. Вы должны разделиться не по племенам, а по сотням и десяткам. Не по кровному родству, а по вооружению. Вы разделились в долине перед крепостью, но наверняка успели это забыть. Теперь вам надлежит вспомнить, чего я требовал от вас, и исполнить это. Скачи, у нас еще есть время для подготовки.

Олег в сопровождении кованых сотен прибыл к месту сбора через день и был приятно удивлен царящим на берегу Чарклыка порядком. Бей Джебе и старейшины не просто разделили кочевников по уровню вооружения и доспехов — они даже лагеря разбили отдельно. Крупный, примерно шеститысячный отряд — из практически безоружных, большей частью совсем юных нукеров, имеющих только лук да пику. Даже мечи обнаружились далеко не у всех. Обладателей приличного вооружения — мечей, топориков, кожаных кирас и толстых стеганых халатов — было около тридцати сотен. Меньше всего, от силы сотню бойцов, кочевники наскребли людей с железными доспехами. И если две сотни ведуна имели однообразное булгарское оружие: кольчуги, зерцала, куяки, то бывшие джунгарцы, а ныне «счастливчики» были одеты во что попало. У кого похожие на рыбью чешую, ламинарные куртки, у кого широкие кирасы, у кого странные наборные системы из состыкованных вместе широких железных пластин. Однако даже такие неуклюжие брони все равно были лучше, чем ничего.
— Долгих тебе лет, Тенгизхан, — примчался навстречу заметно уставший Бей Джебе. — Дозорные сказывали, полки императора уже вошли в ущелье.
— Вот и хорошо, — спешился Олег. — Меньше скучать придется. Созывай старейшин. Я расскажу, кому и что следует делать. А потом у меня будет много хлопот.
Прежде всего ведун опасался, что император вышлет против кочевников терракотовую бездушную армию, а потому, не поленившись, заговорил сразу три соляных круга, насыпанных от реки и до подножия скал. В этом деле ему помогла и шаманка, напевшая какие-то свои заклинания на стены и текущую воду. Однако почти полдня стараний оказались напрасными: ни одного голема среди вышедших утром третьего дня воинов не было. То ли эти глиняные бойцы складировались только по крепостям на случай осады, чтобы живых ратников напрасно не кормить, то ли колдуна хорошего под рукой правителя не оказалось, чтобы нежитью управлять. А скорее всего — здешняя армия никогда не испытывала проблем с разгоном дикой племенной орды, что испокон веков представляла из себя степная армия.
— Ничего, сегодня вас ждет сюрприз, — пробормотал он, глядя, как вражеская армия, выходя из ущелья, растекается в обе стороны.
Китайцы выглядели весьма внушительно: щиты за спинами, толстые ватные халаты ниже колен да собранный из железных пластинок нагрудник. Ватник — не самая прочная защита. Но все же слабым скользящим ударом его не очень-то и прорежешь, и дробящий тычок он смягчит. А если противник рукав и пробьет — не смертельно. Зато грудь в панцире. При всем том, что самое изумительное — у них не было шлемов! Сверху на голове была привязана округлая войлочная шапочка с каким-то странным хохолком. Возможно, под ним скрывалась какая-то защитная пластина, Олег не знал. Но не закрыть голову со всех сторон, с его точки зрения, было чистым безумием! Особенно сражаясь с конницей, наносящей большинство ударов сверху вниз. Неужели они так надеялись на свои длинные, но довольно тонкие копья?
Впрочем, абсолютное большинство кочевников не имело шлемов, надеясь на толстые бараньи или просто стеганые шапки. Правда, им не стоило так уж сильно опасаться ударов сверху.
Зато каждый из китайцев имел меч и короткую палицу с каменным набалдашником. И их было намного, намного больше.
Императорская армия развернула нестройные ряды навстречу степной коннице, остановилась, уставив копья в небо. В ширину китайские полки занимали примерно такое же пространство, как и войско «счастливчиков». Все же пехотинцу требовалось куда меньше места, чем верховому. За десятью рядами копейщиков на носилках под атласным балдахином восседал, поджав ноги, их воевода: в золоченых сверкающих доспехах из выпуклых пластин, с оскаленным львом на брюхе, в непропорционально большом шлеме, с доходящими до плеч боковыми пластинами, с красным плащом за плечами. Глядя на него, Олег мгновенно понял, откуда было скопировано вооружение пехоты из сериала «Звездные войны», и ему — может быть, не к месту — стало смешно.
— Ты что-то сказал, Тенгизхан? — тут же отреагировал Чабык.
— Ты посмотри на этих клоунов! — громко ответил Олег. — Неужели они и вправду надеются нас победить?
Особого веселья его шутка не вызвала, но воины немного, как он надеялся, взбодрились.
Из рядов армии императора выбежал бездоспешный и безоружный смуглый паренек, взмахнул рукой:
— Слушайте меня, дикари! Великий непобедимый Цзюйи, покоритель царства Гансюуского, Цинхайского и Чжедзянского, повелел вам сказать, что, если вы сложите оружие и преклоните выи, он сохранит ваши никчемные жизни и по воле императора дозволит трудиться на его благо. Вы получите по две миски риса в день, миску вина в неделю и крышу над головой! Иначе смерть ваша станет долгой и мучительной! Отдайте нам глупых ханов, посмевших поднять меч свой на пределы великого всемогущего императора, и вы останетесь живы…
— Совсем забыл, — оглянулся на кованые сотни Олег. — Кто-нибудь умеет кричать филином?
Монгольский строй тут же отозвался гуканьем, уханьем, воем и кряканьем. В тылу конницы дружно завыли волки, послышались гортанные выкрики, и слева, из-за спины тяжелой конницы, вылетели ведомые Судибеем стремительные всадники, с бешеной скоростью, почти не глядя, опустошающие в сторону врага свои колчаны. Это произошло так быстро, что китайцы даже не успели вовремя ответить — тогда как первые ряды их войска стали стремительно редеть. Большинство пехотинцев вскинули щиты, защищая от стрел лица, — и остались живы, но со стрелами в ступнях и голенях. А без ног воин, будь он хоть трижды жив, все равно сражаться не способен.
Минуту спустя из китайского строя протиснулись вперед лучники, стали отвечать стрелами на стрелы. В потоке конницы один за другим теперь падали скакуны, кувыркались через их головы всадники, хрустели кости под копытами мчавшихся позади коней. Олег стиснул зубы. У него было слишком мало хороших воинов, чтобы подставлять их под тучи стрел. Приходилось жертвовать мальчишками, неспособными принять участие в бою. Война есть война, и правильных решений в ней не бывает. Только кровавые.
Утешало лишь то, что на каждого упавшего кочевника приходилось пять-шесть китайцев. Лучников у императора было маловато, и конная лава успевала выпустить десять стрел на каждую, полетевшую в ее сторону.
Китайский воевода вскинул палицу, что-то прокричал. По сторонам от него вверх взметнулись синие флажки, такие же флажки поднялись и в рядах пехоты. Частокол копий опустился, воины двинулись вперед.
— Кажется, воевода не желает напрасных потерь, — скривился Середин. — Предпочитает сразу перейти врукопашную. Ну что же, коли так…
Он поднялся на стременах, закрутил рукой над головой. Кочевники, по мере сил сохраняя строй, развернулись, спокойным шагом отъехали на две сотни саженей и снова развернулись.
Лучники продолжали свой смертоносный водоворот, проносясь перед медленно бредущим врагом и десятками выбивая воинов из его рядов. Опущенные копья китайцев не нашли еще ни одной жертвы, а число рядов их фаланги уже сократилось до восьми. Воевода под балдахином раздраженно помахивал палицей, его помощники размахивали флажками. Вражеская армия стала медленно поворачивать, заметно растягивая правый фланг.
— Кажется, этот шахматист надеется охватить нас справа и прижать к реке, — задумчиво заметил Олег. — Что же, очень разумно. У черепахи против куницы не так уж много возможностей. Что ж, теперь самое время показать зубы.
Со стороны китайцев стрел уже почти не летело — либо лучники потратили все припасы, либо побежали к обозу за полными колчанами. Равно как за пучками запасных стрел приходилось возвращаться и мальчишкам Судибея. Но они все же были куда шустрее.
Олег одернул байдану, поправил шлем, взялся на копье, вскинул его над головой и первым дал шпоры коню, разгоняя его в стремительный галоп.
— Марш, марш, марш! — Он опустил пику, целясь ею в спрятавшегося за людские цепи китайского командира.
— Ар-ра!!! — заорали справа и слева закованные в булгарское железо нукеры.
Сто саженей, пятьдесят. Двадцать…
Кони мчатся уже во весь опор, земля дрожит, пика забыла про воеводу и выискивает во вражеском строю более близкую и доступную цель.
Десять!
Глаза пехотинцев округлились от ужаса. Они пятятся — но отступать некуда, позади другие воины. Остается только опустить копье, покрепче держать его двумя руками и молиться, надеясь на чудо.
— Ур-ра!!!
Скакун Олега, видя впереди плотную толпу людей и не имея возможности отвернуть, без команды взметнулся в прыжке, помешав ведуну наколоть усатого китайца. В грудь, в брюхо, в живот, в шею несчастного животного впились сразу несколько копий, но это уже ничего не меняло. Даже мертвая туша все равно имела огромную скорость, помноженную на тридцать пудов живого веса. Она обрушилась сверху сразу на второй и третий ряды вражеского строя, прокатилась, сметя еще два. Олег успел пробить пикой грудь воина за две сажени впереди и вылетел из седла под ноги шестого ряда пехоты, рванул из ножен саблю, сразу делая ею круговое движение, и поскорее накрылся щитом. Он отлично знал, что сейчас будет: в пробитую брешь ворвутся идущие со скоростью железного паровоза, такие же тяжелые и неотвратимые, задние ряды его сотни.
И правда, щит затрещал от тяжелого удара, вжал Олега в землю, потом придавил сильнее… Когда давление немного ослабло, Середин нажал на деревяшку плечом, чуть приподнял, поднатужился еще, вылез вбок из-под окровавленной конской туши, огляделся, держа наготове клинок. И понял, что битва окончена.
Железный таран с коваными сотнями на острие пробил, продавил, опрокинул ряды копейщиков, и конница уже резвилась там, в тылу врага, норовя зайти со спины к тем, кто не успел убежать, рубя спасающихся и окружая отдельные кучки сбившихся вместе пехотинцев, чтобы подставить их на расстрел лучникам. Непобедимый воевода Цзюйи, покоритель царства Гансюуского, Цинхайского и Чжедзянского, своего позора не видел. Он все еще восседал в кресле под балдахином, накрепко прибитый к его спинке толстой кавалерийской пикой. Похоже, прорыв получился столь стремительным, что он не успел даже взяться за оружие.
— Ты жив, Олежка? — На белоснежной кобылке подскакала к нему Роксалана с окровавленным шамшером в руке. — Нигде не помяло?
— Обошлось, — осмотрел кольчугу ведун. — Дырок не видно. Ты за лошадь не боишься? Ведь красавица!
— Ты же меня в первые ряды не пускаешь! Копья не даешь… А позади не страшно. Ладно, извини. У меня дела… — И директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» понеслась к отбивающимся спина к спине четырем китайцам, зловеще покачивая отведенным в сторону шамшером.
Олег присел, отер саблю о рукав прижатого мертвыми лошадьми пехотинца, спрятал в ножны и щелкнул пальцем по его панцирю:
— Ну теперь доспехов у нас хватит на всех.
Он огляделся. По всему кровавому полю перед ущельем продолжалась резня. И как ни хотелось ведуну ее остановить, рассыпавшаяся орда разгоряченных победителей начисто потеряла управление. Каждый творил, что хотел, и в лучшем случае нукеры могли послушать оказавшегося рядом старшего товарища. Великий Тенгизхан не мог передать своей победоносной армии ни единого приказа. Ему оставалось только ждать.

* * *

Разгром карательного китайского корпуса позволил большей части кочевников продвинуться еще дальше в глубь Китая, не опасаясь противодействия. Лихие сотни обходили укрепленные города, обкладывали данью поселки, разоряли деревни, жители которых зачем-то пытались возмутиться перед чужеземцами. Это было и правда глупо — как очень быстро понял Олег, понятие «много» сильно разнилось в богатом Китае и в нищей степи. А потому выкуп, что требовали захватчики, чуть не втрое уступал податям, что земледельцам приходилось платить императору.
Сам же «мудрый и непобедимый Тенгизхан» вернулся в кузню на берег озера, чтобы закончить начатую работу. Теперь, после того как наиболее ответственная и сложная работа осталась позади, бросать игрушку и вовсе не имело смысла.
Один день ушел на то, чтобы прогретую докрасна заготовку малым молотом и молотком привести к форме правильной сабли с небольшой, прямой елманью. И еще целая неделя — на холодную проковку легким молотком. Работа эта, на первый взгляд нудная и скучная, позволяла выправить последние мелкие огрехи и сделать меч прочнее раза в два по сравнению с теми, что делаются лентяями по упрощенной схеме. Хотя, конечно, его проковка тоже была «с ленцой». Олег слышал, что в стародавние времена мечи проковывались так деревянными киянками по несколько лет, с утра до вечера. Клинки после такой обработки уменьшались по толщине вдвое и становились столь крепкими, что рубили обычные ножи и топоры, нисколько не тупясь. Но на подобный подвиг его терпения уже не хватало.
И только теперь ведун наконец постиг, зачем в саду китайского кузнеца имелась беседка с цветастыми рыбками. Это было то самое удивительное место, где можно сесть с клинком и точилом и, созерцая окружающую красоту, с полным умиротворением в душе доводить точильным камнем откованный меч до полной и окончательной готовности.
— Это тоже нельзя доверить женщине? — поинтересовалась Урга, наблюдая за его стараниями.
— Наверное, можно, — пожал плечами Олег, проверяя на фоне озера кривизну клинка. — В моей стране существует поверье, что все самые тонкие, точные и важные работы нужно доверять женщинам. Только у них в достатке терпения и внимания, только у них настолько тонкие пальчики, чтобы устранить любой, даже самый тонкий огрех.
— Это не поверье, грубиян! — не утерпев, крикнула из окна дома Роксалана. — Так оно и есть! Наукой проверено!
— Оставь свои неполиткорректные шутки! — отозвался Олег. — Разве ты забыла, что мужчины и женщины равны везде и во всем?!
— Может быть, мужи способны иметь детей? — поинтересовалась шаманка.
— Только ты не начинай, Урга! — взмолился Олег.
— Так женщине можно начищать меч?
— Нет, нельзя, — покачал головой Середин. — Сама подумай: если мастер целый месяц потратил на ковку клинка — неужто он доверит сделать последние штрихи кому-нибудь другому?
— А мне можно?
— Тебе? — Ведун потер подбородок. — Давай так. Сперва ты любуешься рыбками, принимаешь в себя их спокойствие и умиротворение, а уже потом, никуда не торопясь и ни о чем не волнуясь, берешь замшевую тряпочку, вот этот кварцевый песочек и равномерно трешь вперед и назад, по всей длине.
— Мой меч ты с таким тщанием не облизывал, — появилась в дверях беседки Роксалана. — Для кого стараешься?
— Твой и так заколдованный, из плоти демона откован. Его доводить — только портить.
— Урга, я все хочу спросить: а грибы для искусства прорицания вообще обязательны? Может, их просто вином можно заменить, чифиром или опиум попытаться раздобыть. Тут ведь места маковые.
— Коли душа открыта, а воля в готовности, так и без всего возможно научиться. Особливо с ясным желанием.
— Так есть у меня такое желание. В бизнесе такой дар ой как пригодится, — подмигнула девушка Олегу.
— Ты желаешь учиться? — не веря своим ушам, переспросила шаманка.
— Готова, сенсей. Хоть сейчас!
Середин отметил, что сегодня Роксалана еще ни разу не назвала Ургу «малышкой».
— Сейчас? — Шаманка поднялась. — Прости, Тенгизхан. У меня долг пред людьми и Уманмеей.
— Понимаю, — кивнул Олег. — Конечно, иди, тренируйтесь. Это важнее.
Хотя в душе ему стало немножечко, совсем чуть-чуть, обидно.

Черновая полировка заняла два дня, после чего ведун насадил клинок на рукоять из вишневого дерева из запасов здешнего мастера и стал заниматься чистовой полировкой — до зеркального блеска, одновременно окончательно правя кромку. За этим занятием его и застал скромный пожилой китаец в белом долгополом халате безо всяких украшательств, с пышной седой бородой, в которую вплелись тонкие седые усики, и в очень странной шапочке из тонких черных реечек, через которые проглядывала волосяная кичка. Руки его были заправлены в рукава, причем обшлага были так широки, что едва не касались пола.
— Я пришел пожелать тебе здоровья и мудрости, досточтимый Тенгизхан, — вежливо сообщил старик.
— Спасибо на добром слове, любезный. И тебе того же желаю.
И почти сразу сообразил, что Чабык впервые за все время пропустил к нему гостя. Значит, в беседке появился не просто прохожий, а некто достаточно значимый. Середин отложил клинок и поднялся навстречу:
— Проходи, уважаемый, присаживайся к столу, полюбуйся рыбами. Хочешь, я велю заварить чаю?
— Благодарю тебя, Тенгизхан, — вошел в беседку старик, но присаживаться не стал. — Я принес тебе слово императора Срединного Царства, покорителя ста племен и народов, мудрейшего из мудрых, великого Си Цзиня. Дошли до него вести, что желаешь ты заключить с ним союз, дабы замирить бунтующую в провинциях чернь и сражаться супротив ненавистного отступника Ю Суна. Великий император желает похвалить тебя за проявленное в усмирении старание и соглашается на союз бессмертной империи Цзинь и твоего народа. В знак своего расположения он посылает тебе двадцать возов с шелком и пять бочек золота, три тысячи лучших скакунов, а также пятьсот прекрасных юношей и прекрасных девушек для услаждения твоего взора и отдохновения. Если ты велишь пропустить мой караван, все эти дары будут доставлены тебе в целости и сохранности. Великий император велел мне передать, что в провинциях Срединного Царства наступил покой, и теперь ты можешь покинуть его пределы.
— Я благодарен великому императору, — кивнул Олег, — и с большой радостью разогнал негодяев, что устраивали беспорядок на подвластных ему землях. К сожалению, это оказалось связано с некоторыми хлопотами, мешающими быстро вернуться в наши благословенные степи. Но если великий император пришлет мне два… нет, три возка пороха для салютов и фейерверков, а также даст моим подданным и избранным мною купцам разрешение невозбранно торговать на землях Срединного Царства и свободно посещать и покидать его пределы, мои сотни смогут тут же уйти к родным кочевьям, оставив хлопоты их доверенным торговым гостям. Со своей стороны я готов всеми силами оборонять северные пределы западного Китая и даже возьму на содержание порубежные крепости.
Старик пошевелил губами, то ли что-то подсчитывая, то ли размышляя, и склонил голову:
— Мыслю я, досточтимый Тенгизхан, великий император согласится выполнить твою просьбу.

Караван

Возвеличилась новая Турецкая Династия Монархов Харазских, или Хивинских, которые завладели большею частию Персии и Бухариею. В сие время там царствовал Магомет II, гордо называясь вторым Александром Великим: Чингисхан имел к нему уважение, искал его дружбы, хотел заключить с ним выгодный для обоих союз: но Магомет велел умертвить послов Могольских…
Тогда Чингисхан прибегнул к суду Неба и меча своего; три ночи молился на горе и торжественно объявил, что Бог в сновидении обещал ему победу устами Епископа Христианского, жившего в земле Игуров. Сие обстоятельство, вымышленное для ободрения суеверных, было весьма счастливо для Христиан: ибо они с того времени пользовались особенным благоволением Хана Могольского. Началась война, ужасная остервенением варварства и гибельная для Магомета, который, имея рать бесчисленную, но видя мужество неприятелей, боялся сразиться с ними в поле и думал единственно о защите городов. Сия часть Верхней Азии, именуемая Великою Бухариею (а прежде Согдианою и Бактриею), издревле славилась не только плодоносными своими долинами, богатыми рудами, красотою лесов и вод, но и просвещением народным, художествами, торговлею, многолюдными городами и цветущею столицею, доныне известною под именем Бохары, где находилось знаменитое училище для юношей Магометанской Веры. Бохара не могла сопротивляться: Чингисхан, приняв городские ключи из рук старейшин, въехал на коне в главную мечеть и, видя там лежащий Алкоран, с презрением бросил его на землю. Столица была обращена в пепел. Самарканд, укрепленный искусством, заключал в стенах своих около ста тысяч ратников и множество слонов, главную опору древних воинств Азии: несмотря на то, граждане прибегнули к великодушию Моголов, которые, взяв с них 200 000 золотых монет, еще не были довольны: умертвили 30 000 пленников и такое же число оковали цепями вечного рабства. Хива, Термет, Балх (где находилось 1200 мечетей и 200 бань для странников) испытали подобную же участь, вместе со многими иными городами, и свирепые воины Чингисхановы опустошили всю землю от моря Аральского так, что она в течение шести следующих веков уже не могла вновь достигнуть своего прежнего цветущего состояния.
Магомет, гонимый из места в место жестоким, неумолимым врагом, уехал на один остров Каспийского моря и там в отчаянии кончил жизнь свою.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Как ни хотелось Олегу побыстрее уйти к родным пенатам, но бросить кочевников в подвешенном состоянии он никак не мог, а потому крутился всю зиму, стараясь превратить степную толпу в некое подобие нового государства. А что за страна, если в ней нет ни единого грамотного человека, если никто не ведает, где и сколько народу обитает, как их зовут, чем владеют? Если тысячный не готов сосчитать припасы, записать для памяти важные поручения, не способен написать другому письма, если…
Нет, в общем и целом — кто, что и где, старейшины помнили, на курултае уточняли. Но все это сохранялось на уровне «сказывали люди…». Для создания крепкой страны, для сохранения ее опыта, координации действий, для переговоров с соседями этого никак не хватало.
Пришлось уговаривать старейшин если не учиться самим, то хоть присылать в специально построенный для этого поселок Хара-Хорин своих детей, дабы те, будущая элита страны, постигали грамоту. Здесь же он посадил и чиновников, только начинающих великую канцелярскую работу по учету выдачи подорожных, уплаты купцами пошлин, сбережения договоров, подсчету потребных сил для дозоров на рубежах с соседними странами и распределению этих обязанностей между различными родами, учету воинов, каковых могут выставить те или иные долины, их расходов, что должны быть не в тягость и не превышать чужих…
Всего и не упомнишь.
Кстати, они же должны были напоминать Тенгизхану о намеченных делах, поскольку сам он в море хлопот начинал путаться.
К счастью, гуманное поведение на захваченных китайских землях принесло кочевникам огромную пользу. Китайские ученые, ремесленники, строители, просто грамотные люди охотно шли помогать монголам во всех начинаниях и даже просились служить в их армии. Вот только писцов в учителя набирали среди уйгуров. Роксалана заявила, что китайские иероглифы ни один человек выучить не способен, а потому не стоит издеваться над детьми. Глядя, как быстро разрастается и хорошеет Хара-Хорин, Олег даже подумал переселить ремесленников в вымирающие города Каима — но дорога через Великую степь зимой была совершенно непроходима.
Одно Олег знал совершенно точно: войны закончены! Китай открыл кочевникам ворота для торговли — и скотоводство теперь вполне могло обеспечить кочевьям достойную жизнь. Путники из далеких уральских земель, вернувшись домой, теперь с гордостью и даже свысока смогут смотреть на соплеменников и хвастаться богатством. Объединение племен Великой Степи гарантировало ее обитателям безопасность от нападения извне.
Что еще может быть нужно людям?
И едва получив признание императора Цзинь, Олег — точнее, великий Тенгизхан — отправил всем соседям свои уверения в доброжелательстве и предложил жить в мире и согласии.
Первым на это письмо ответил хорезмский хан Мухаммед, приславший многочисленное посольство и уверение в миролюбии. Послы предлагали вести торговлю между странами и открыть друг для друга караванные пути. Олег принял посольство с уважением, но переговоры с ним вел Судибей и китайские чиновники, что должны были записать утвержденные обеими сторонами границы размежевания, условия перемещения путников и торговцев, определение подданства. У Олега в это время голова была занята вопросами доставки в «университетский городок» сена и топлива. В горах, да еще зимой, да еще при изрядной людской и скотской скученности — проблема немалая.
Вдобавок ко всему от него вдруг стала шарахаться Урга, что раньше очень умело снимала усталость и напряжение с помощью массажа шеи, напевов над головой и других азиатских премудростей. Шаманка не разговаривала, не приближалась, почти не смотрела в его сторону, а он никак не мог понять, чем ее обидел.
Из Китая вернулся Любовод, всем своим видом излучавший счастье облопавшегося удава и теперь чуть не через день напоминавший, что может очень выгодно продать на Руси их общую долю ханского добра — нужно просто дозволить ему отобрать товар из казны и снарядить торговый караван к Хазарскому морю.
Но первый караван вышел все же не на Русь, а на Урал — туда, где обрели свое единство люди, идущие за волком. В Хорезм, дабы утвердить уговоры с ханом Мухаммедом, нужно было отправить ответное посольство. И Судибей предложил собрать вместе с посольством караван, следующий домой — с подарками, с известиями о своем долгом и успешном пути. С приглашением тем, кто желает, перебраться в новые земли. Двигаться через Хорезм, по богатым долинам, вдоль торных трактов и полноводных Сырдарьи и Тургая было намного легче, в полтора раза ближе и вдвое быстрее, нежели опять кружить по озерам и холмам вдоль чужого порубежья.
Караван ушел, когда снега уже успели сойти, а на залитых солнцем степных равнинах стала пробиваться первая зеленая травка. В родные горы решили вернуться старейшина Бий-Султун, его брат Фтахран, старейшина Бий-Юсуф и еще больше пятисот воинов. Кто-то соскучился по родичам, кто-то утомился приключениями, кто-то решил ограничиться уже полученной добычей — но в большинстве это оказались безусые юнцы, живо обсуждающие, какой выкуп и за кого они заплатят, из какой семьи возьмут невесту, где поставят юрты… Причем почти все вскорости намеревались вернуться назад, под руку великого Тенгизхана. После этого наконец добился своего и Любовод — стал собирать для похода к Хазарскому морю свой, еще более богатый обоз.
Олег уже успел забыть про растворившийся в степи караван, когда в один из дней его голова чуть не взорвалась от боли такой силы, что он как-то сразу вспомнил про волшебные руки молодой шаманки и отправился в выстеленные коврами и мехами покои Роксаланы, что обосновалась на втором этаже первого из выросших в Хара-Хорине домов, прямо над головой ведуна.
Воительница была здесь и занималась делом, достойным истинной царицы: играла в шахматы с бледным полуобнаженным юношей с рабской, пусть и золотой, серьгой в ухе.
— Пшел вон, — ласково улыбнулась она и вальяжно откинулась на подушки: — Олежка, тебя никогда не учили, что, заходя к девушке, нужно стучаться. А то вдруг я курю кальян?
— Какой кальян? Табака еще нет!
— А опиум?
— Его не курят.
— А коноплю?
— Слушай, перестань… — поморщился Олег. — Не до того. Где Урга, ты не знаешь? Давно ее чего-то не видно.
— А чего это ты про нее вспомнил? — приподнялась на локте Роксалана.
— Голова болит. Она эти боли отлично снимать умеет. Вот и вспомнил. Где она? У тебя? Или отдельно обосновалась?
— Отдельно, — подтвердила воительница.
— Где?
— Ты же колдун, Олежка! — повысила голос Роксалана. — Вылечись сам!
— Не получается! — не выдержав, повысил голос Середин.
— Ну как тебе сказать, — вытянулась во весь рост девушка, потом по-кошачьи выгнулась и пропела: — Есть в тихом па-арке те-емный пруд, там ли-илии цветут…
— Чего?
— Простой у сказки был конец, обои в омут и звиздец, — уже речитативом закончила Роксалана.
— Что за бред?
— Ну да, не поэт я, не поэт! — возмутилась она. — Да, не Лариса Рубальская. Но это не повод постоянно девушке в нос ее недостатками тыкать!
— Слушай, красавица, — зло попросил Олег. — Перестань морочить мне голову загадками, она и так болит — нет мочи. Скажи просто, где Урга, и все!
— Ушла с караваном, — быстро ответила Роксалана и зачем-то торопливо закрыла грудь и живот подушками.
— С каким караваном?
— Ты стоп-кран, Олежка! С каким караваном? Их, что, у нас с вокзала по расписанию по сто в день уходит?
— Ты хочешь сказать, она решила вернуться на Урал?
Роксалана молча приподняла брови.
— Понятно, — повернулся Середин.
— Олега, стой! — Девушка еще раньше его самого поняла, что он собирается делать. — Стой, тебе говорят!
— Чего?
— Стой! А ну вспомни, о чем мне постоянно талдычил!
— О чем? — устало вздохнул он.
— О том, что домой в будущее, как в могилу, чуть ли не голым уходишь. Ничего с собой взять нельзя.
— Ну?
— Что ну?! — вскочила на колени Роксалана. — Ты ее с собой взять собирался? С собой в будущее?
Теперь Олег действительно остановился. Это был тот вопрос, о котором он ни разу не задумывался. Не позволял себе думать.
— Вот так, — удовлетворенно кивнула девушка и снова откинулась на спину.
— Рассказывай, — потребовал Олег. — Рассказывай. Сказавши «а», останавливаться поздно.
— Чего тут говорить? Еще когда ты ее отмытую привез, вы уже друг на друга смотрели, как коккер-спаниель на мороженое. А потом крепость была. Там вы и облизались. Думаешь, незаметно? Коли парень с девкой телами начинают притираться — это уже все. Значит, уже успели. Оп-паньки… Вот и все, понятно? Я как поняла, попросила ее снова пророчествам меня учить. Поигралась немного, а потом пророчество выдала, что, когда вы вместе будете, то утонете оба. Она сразу и шарахнулась… Ой, Олежка, ты чего? — Она торопливо отбежала на четвереньках к стене.
— Зачем?! Зачем, зараза?! — скрипнул зубами Олег. — Ты же сама… Что я тебе не нужен, что баловство, что не будет между нами никогда и ничего! Так зачем?
— А у меня что, претензии? Нету претензий. Ты свободная женщина, я свободный мужчина, — опять поднялась она на колени. — Но только с собой тебе ее никак не взять. Вот ты и скажи, зачем?
Середин не сказал. Как ни странно, но боль отпустила его, сменившись чем-то другим, тяжелым и непонятным. Он выбежал из дома, не отвечая на приветствия слуг и рабов, пересек город, благо тот все еще оставался размером со среднюю деревню, вошел в реку, встал на колени и сунул в воду голову, пытаясь превратить ее в тупую бесчувственную ледышку, как те блаженные высокогорные ледники, из-под которых и сочился прозрачный, как слеза невесты, Орхон.
Но легче почему-то не стало. И тогда он понял, что все равно поскачет за ней. Какая разница, правильно это или нет? При чем тут разум? Есть вещи важнее, чем правда, логика и людские возможности. Если человек чего-то по-настоящему пожелает, он сможет все, и его не остановят никакие правила и законы природы.
Олег еще раз ополоснул лицо, пригладил волосы, поискал взглядом шапку. Но она, похоже, была уже на пути к голубому бездонному Байкалу.
— Господин! Тенгизхан! Что с тобою, уважаемый?
— Великие боги небес, Чабык! От тебя не скроешься нигде и никогда!
— Ты заболел, великий Тенгизхан?
— Я просто заскучал, друг мой, — разбрызгивая воду, вышел на берег ведун. — Великий, мудрый и всемогущий Тенгизхан имеет право заскучать? Неужели ты сам не скучаешь по болоту рядом со своим кочевьем? По нашим веселым речушкам, зеленым долинам и холодным поднебесным вершинам? Не молчи, друг мой! Может, забудем ненадолго про все эти дурные хлопоты, поднимемся в стремя и промчимся на рысях отсюда и до самого Урала? Ну что, Чабык, навестим родные уголки?
— Я буду рад увидеть свою долину, Тенгизхан, — не очень уверенно ответил воин. — Ты приказываешь собираться?
— Готовь лошадей, друг мой. Вели явиться ко мне Любоводу и Бей Джебе, спроси Судибея, желает ли он прогуляться с нами… Ты холост, Чабык? Не желаешь найти себе невесту?
— Я приготовлю подарки для невесты, Тенгизхан. — На губах воина наконец-то появилась улыбка. — Буду надеяться, они пригодятся.
Вернувшись в свои покои, ведун открыл сундук, вынул сабельный клинок, сверкающий, как зеркало, но все же имеющий слабо-матовый извилистый рисунок, провел пальцем по кромке:
— Залежался ты, приятель. Пора уходить в жизнь.
Когда он вышел в просторный зал, вынесенный перед домом под причудливо выгнутую крышу, и купец, и степняк были уже здесь. Увидев Олега, оба низко склонили головы.
— Подойди сюда, друг мой Джебе, — поднял перед собой саблю ведун. — Ты помнишь, о чем мы говорили прошлой осенью в Джунгарской долине? Я дал тебе слово, а я никогда не нарушаю обещаний. Возьми, отныне это твой меч. Я вложил в него свое умение и душу. Надеюсь, в твоих руках он обретет достойную судьбу.
— Благодарю тебя, Тенгизхан, — осторожно принял клинок степняк. — Я твой раб навеки.
— Вместе со своим мечом я вручаю тебе и судьбу здешней земли, достойный хан Джебе.
— Нет, я не смогу! — вскинул голову степняк.
— С тобой мой меч, моя дружба и мое доверие, Джебе. Ты сохранишь эту страну для себя, для меня и для наших детей.
— Но как же без тебя, воплощение богини? Ты покидаешь нас?
— Ты так это говоришь, друг мой, словно я собираюсь умереть, а не отправиться в поездку, — обнял степняка Олег. — Мы же монголы, что с нами может случиться? Мы с тобой еще выпьем кумыса у общего очага.
— Я приложу все силы, дабы оправдать твое доверие, Тенгизхан, — склонил голову степняк.
— Тенгизхан и твой друг, — еще раз напомнил Олег.
— Мы отправляемся на Русь? — не выдержав, подал голос новгородец.
— Ты отправляешься, друже, — подмигнул ему ведун. — Я тебе доверяю, ты не обманешь. Чего мешаться стану? Торговец из меня никудышный. Я завтра отъезжаю. Ты, как соберешься, отправляйся тоже.
— Как скажешь, друже. — Купца такой поворот событий ничуть не испугал.
— И да пребудет с вами милость богов, — кивнул Олег. — Мне тоже нужно собираться в путь.

* * *

День задался солнечный, яркий и по-настоящему весенний. Яркий, как душа ведуна, которому наконец-то стало легко и радостно. Разве только нетерпение привносило толику неудобства во все это благополучие. Его никто не звал, но Олег сам почувствовал, что пора, и когда легким шагом сбежал по ступеням дворца, верный Чабык и вправду ждал его внизу, удерживая под уздцы гнедого фыркающего жеребца, а еще две сотни нукеров с навьюченными заводными лошадьми ждали немногим дальше, на берегу Орхона, уже на выходе из города.
— Пора! — поднялся в седло Олег, дождался, пока верный нукер вскочит на своего коня, повернул скакуна в сторону тракта… И увидел мчащегося навстречу изодранного всадника.
«Не вовремя как…» — кольнула тревожная мысль.
— Не вели… Тенгизхан! Не вели… Не виноват… — Всадник свалился под копыта гнедого и распластался в пыли. — Прости!
— Говори! — потребовал ведун.
— Твой караван, Тенгизхан… — Изодранный человек попятился, встал на колени, поднял лицо. Олег понял, что это китаец. — Твой караван… Мы вели его со всем тщанием. Миновали порубежье хорезмское, прошли путями тамошними, по Хорезмской империи, благополучно. Стали по уговору в городе Отрар, на берегу реки Сырдарьи. Там расстались мы и отправились в Ургенч, дабы поклониться шаху. Согласился принять нас пред очи свои светлейший Мухаммед, согласился побеседовать с нами. Однако же по пути к нему внезапно стража клинки свои обнажила и перебила послов всех до единого! Мы и слова молвить не успели, великий Тенгизхан! Ни слова. Ничем оскорбить не могли его величия и чести его или его дома…
— Дальше! — перебил пугливого чиновника Олег. — Что с караваном?
— Мне, Тенгизхан, мне бороду отрезали позора ради и с тем позорно из города прогнали… — уткнулся лбом в землю китаец и слезливо захныкал.
— Что с караваном? — повторил вопрос ведун.
— К нему я мыслил вернуться, дабы…
— Что с караваном?!
— Наместник Отрара, Гайр-xaн Йиналчук, да падет небо на его голову… Этот бесчестный гнус умертвил караванщиков, что с товарами твоими шли за степь, умертвил всех до единого, а добро себе присвоил и… и… — Что говорить дальше, несчастный не знал и притих.
Небо обрушилось не на подлого правителя Отрара, оно рухнуло на Олега. Он спешился — но идти было некуда. Посмотрел вправо — и увидел десятки глаз столпившихся горожан. Посмотрел вперед — там сверлили его зрачками нукеры, позади, на лестнице, стояли Роксалана и Любовод, слева…
Середин повернул влево, подошел к скалистому склону холодной мертвой горы и полез на нее, выше и выше. Забирался Олег не останавливаясь, час за часом, пока склон не оборвался и он не оказался на вершине, заиндевелой и пустой. Только здесь он ощутил, что наконец-то остался один, расстегнул пояс, кинул у ног, сел, глядя на далекую серую полоску вольной степи.
Один.
Душа сжалась и окаменела, и вместе с нею окаменел он. Ему ничего больше не хотелось. Ни есть, ни пить, ни двигаться. Ему не нужно было это небо, эта земля, звезды и солнце. Не нужно ни прошлое, ни будущее.
Зачем?
Этому не с кем радоваться, это некому показать, не с кем поговорить. Весь этот мир — бессмыслица, если его некому подарить, не с кем разделить эти степи, воды, небо. Есть они или нет — все равно.
Теперь все равно.
Олег не заметил, как солнце ушло за горизонт и небо оскалилось холодными колючими звездами. Не заметил, как оно снова засветилось. Время исчезло, как исчезла жизнь, исчез самый смысл жизни.
День, ночь… Какая разница? Ночь, день…
Внизу, под горой, становилось все больше юрт и лошадей, сотни и тысячи людей глядели на него снизу, он физически ощущал их призыв и их недоумение — но шевелиться не хотелось. Хотелось слиться с камнями, воздухом, снегом. Раствориться в них и исчезнуть. Навсегда. И пусть другие дышат им, строят из него, ходят по нему, пьют его. Пусть хоть они будут счастливы…
Эта мысль заставила ведуна дрогнуть.
Все хотят счастья. Но не все его достойны.
Олег положил руку на пояс с оружием и поднес его к глазам. Потом выпрямился, опоясался и стал спускаться.
Его возвращение было видно издалека, а потому у подножия горы собралась многотысячная толпа, вперед пробились старейшины, подбежала Роксалана.
— Именем Господа нашего, Иисуса Христа!.. — начал Олег.
— Ты с ума сошел! — подскочив ближе, зашипела в ухо воительница. — Какой Христос? Тут одни язычники, не слышал про него никто…
— Плевать, — холодно отрезал Середин и громко продолжил: — Пришел ко мне посланник Бога всемогущего, святой епископ, и именем Бога повелел мне покарать всех уродов и преступников, оставив землю лишь честным и справедливым. Епископ сказал, что Иисус Христос отдает всю землю от моря и до моря вам и только вам! Седлайте коней! Мы выступаем.
Монголы взревели с такой радостью, что разобрать отдельные слова было невозможно, кинулись врассыпную. К своим скакунам.
— Зря ты, Олежка, про христианство начал плести. Не к месту оно тут как-то получается. И вообще нехорошо.
— Трудно с язычниками, — хмуро ответил Середин. — Не разобраться в их идолах. Другое дело — христианство. Бог один, одна воля, один закон. Как сказал, так никаких сомнений.
— Олежка… Мне очень жаль. Если бы я знала…
— Чабык! — прошел мимо нее ведун. — В комнате рядом с моими покоями стоят стянутые железными обручами котлы. Прикажи забрать их, навьючить на лошадей. Будьте осторожны, при резком ударе они могут убить всех вокруг. Судибей, собирай обоз с воинскими припасами. Как будешь готов, иди за нами, на Отрар. Мы пока пойдем налегке. Быстрее, во имя Господа, великого и всемогущего! Быстрее.

* * *

Отрар был выстроен, как большой прямоугольник со сторонами по двести саженей в длину и тремя воротами. Под четвертой стеной, вдоль берега Сырдарьи, тянулись причалы. Вода плескалась вокруг всего города, образуя ров в десять саженей шириной. Но вот стены, сложенные из мелкого сырого кирпича, оказались совсем невысокими, всего в три человеческих роста.
— Чабык! — спешившись, подозвал верного воина Олег. — Вы знаете, что делать… Только в первую очередь выстави перед воротами отряды по пять сотен нукеров! Как бы горожане не захотели нам помешать. Нельзя позволить им вылазки.
— Все будет сделано, Тенгизхан, — пообещал кочевник. — Ты можешь отдохнуть. Ты совсем не спишь!
— Нет, — отрезал ведун. — Я хочу это видеть.
Кочевники разошлись по окрестностям, вырубая сады. Посекли кустарник вдоль реки, увязывая ветки в толстые пучки, поломали изгороди, спасавшие огороды горожан от скота, мелкие хибарки, где хранился нехитрый скарб земледельцев. Найденные корзины забивали землей. Через несколько часов, собрав к лагерю получившиеся фашины, глину и прочий мусор, воины дружно побежали ко рву, сбросили свой груз и ринулись за другим. На стенах заметались стражники. Первый заход, второй, третий… Если первые фашины еще плавали, то по мере их накопления, сваленные одна на другую, они образовали уже довольно плотный мост. И он поднимался на глазах.
Сперва вниз со стен полетели факелы. Но влажные ветки, увязанные в пучки, не занимались. Потом появились и лучники — но кочевники взялись за щиты и, прикрываясь, продолжили работу. К сумеркам связки и корзины поднялись до уровня берега, и нукеры пробегали по ним, чтобы бросить груз под самую стену.
— Ворота! Ворота внимательно! — громко предупредил Чабык, хорошо понимая, что настает самый ответственный момент.
В обычном походе монголы, конечно же, на ночь бы свой штурм остановили, отдохнули и продолжили работу с рассветом. Но Тенгизхан не уходил ото рва отдыхать — и остальные тоже не смели бросить свое дело. В свете факелов нукеры подтаскивали к стене закиданный толстым слоем мокрой земли навес. К полуночи он уже уткнулся в стену, опираясь на фашины четырьмя растопыренными бревнами. Защитники кидали сверху камни и факела, монголы — добавляли наверх землю и плескали воду.
— Смени сотни у ворот, дай щит, позови Роксалану, приготовь котлы, — быстро и четко распорядился Олег и быстрым шагом пошел вперед. Чабык возразить не посмел и побежал выполнять приказ.
Разумеется, необожженные глиняные кирпичи не смогли бы долго противостоять даже обычным топорам и киркам, но Олег спешил. Нетерпение и жажда мести рвали его душу. Поэтому он стал рубить стену сам, своим несокрушимым клинком из плоти горного демона. Вскоре ему на помощь подоспела Роксалана, меч которой был сделан из того же железного зверя.
Стена Отрара была невысокой, но широкой — почти тридцать шагов в ширину. Поэтому защитники пока не сильно забеспокоились из-за начатого кочевниками подкопа. И правильно. Ведь даже двумя колдовскими клинками пробиться в ее глубину удалось всего на полторы сажени.
Но Олегу большего и не требовалось. Под прикрытием утреннего тумана четверо нукеров затащили под навес медный котел. Ведун заправил в дырочку на крышке огнепроводный шнур из пропитанной пороховой мякотью и скрученной жгутом тряпицы, опустил ее вниз, аккуратно заправил в расщепленный вдоль бамбуковый стебель, накрыл второй половинкой, в трех местах перевязал и отступил, кивнув воинам:
— Закапывайте все обратно!
Те удивились, но ослушаться не посмели.
— Долго гореть будет? — поинтересовалась Роксалана.
— Минуты три-четыре. По часам не засекал.
— Понятно. Пойду скажу Чабыку, чтобы готовил людей к бою.
Когда недавно еще раскопанная дыра была надежно забита снова, Олег присел перед концом жгута, расправил его и прямо на тряпку высек огнивом искру. Та занялась с первой попытки.
— Бегите, — посоветовал Олег и не спеша направился следом.
Монголы уже выстроились. Ровными рядами, словно для битвы.
— Слушайте меня, храбрые воины! — вскинул кулак Олег. — Я отдаю вам этот нечестивый город на разграбление! Но помните, здешнего наместника хана Гайра я хочу получить живым и только живым!
Позади разорвал утро оглушительный грохот, дрогнула земля, спустя несколько мгновений сверху посыпались куски кирпичей, глины и мелкий сор. Олег оглянулся через плечо — в стене зияла прореха добрых пяти саженей в ширину.
— Почему стоим? — удивленно поинтересовался он у нукеров.
— Ура… Ура! Ур-ра!!! — Постепенно приходя в себя от увиденного, кочевники один за другим выхватывали клинки и кидались в сторону города, что тоже никак не мог прийти в себя после случившегося ужаса.
Олег же дошел до лагеря, присел на чью-то кошму и стал ждать.
Восточные ворота города распахнулись, наружу стали выбегать испуганные жители. Мужчины тащили за руки подростков, матери прижимали к груди маленьких детей. Многие оказались совершенно обнажены, некоторые пытались завернуться в какие-то тряпочные обрывки. На берегу Сырдарьи взвились к небесам вой и причитания, полились слезы.
Пусть Олег и отдал город на потеху воинам — но монголы Тенгизхана, зная, что их предводитель не любит напрасной крови, предпочли на время сражения и грабежа выгнать мирных жителей прочь. Некоторые из вынужденных беженцев сразу собрались силами и двинулись по дороге вдоль реки в более спокойные места. Другие стали располагаться у воды, дожидаясь, чем кончится сражение.
К концу дня, вопреки надеждам мстителя, дело так и не завершилось. Однако шум битвы начал стихать, и в сумерки к Олегу вышел Чабык:
— Прости, Тенгизхан. Подлый хан и многие его воины заперлись в главной крепости города и не подпускают нас даже близко к ее стенам.
— Ты шутишь, друг мой? — удивился ведун. — Вы знаете, как сделать навес, еще четыре котла есть в запасе. Чего вам еще нужно?
— Прости, не все столь выносливы, как ты. Нукерам нужен отдых.
— Пусть отдохнут, — разрешил Олег. — Один день ничего не изменит.

На рассвете часть монголов отправилась по опустошенным окрестностям искать толстые деревья для изготовления навеса и смогла доставить семь огромных тутовников только к вечеру. К Олегу на этот раз никто оправдываться не пришел — боялись. Но зато следующим вечером его позвали закладывать котел в уже готовую глубокую нишу, выдолбленную со стороны базарной площади, всего в десятке шагов от окованных толстыми медными полосами ворот.
В этот раз монголы взрыва ждали и ринулись вперед, едва начали рассеиваться пороховой дым и глиняная пыль. Олег же снова вернулся к лагерю — и обнаружил, что к нему уже приполз невероятно длинный воинский обоз, возничие разгружают ковры, дрова, съестные припасы.
— Тенгизхан! Ура Тенгизхану! — закричали увидевшие правителя монголы. На их голоса спорым шагом подошел Судибей, коротко поклонился:
— Я спешил как мог.
— Ты молодец, — похвалил его Олег, а через минуту был вынужден вырываться из счастливых объятий Любовода: — Ты-то здесь откуда, друже?
— Дык война же, ведун! Кто же с караваном торговым через войну пойдет? Разграбят! Я лучше за тобой, друже, следом. И безопасно, и добычу у твоих нукеров смогу покупать. К чему им тяжесть таскать? Серебро, оно удобнее.
Шум в городе снова мало-помалу затихал: ночная темень накинула на врагов платок миролюбия. И все же каким-то непостижимым образом война шла, ибо утром двое довольных нукеров из рода ворона приволокли под руки связанного пленника: статного и плечистого, с гладко бритой и теперь изрядно ободранной головой, с черными короткими усами, орлиным, с горбинкой, носом, волевым подбородком. Не зная случившегося, его можно было принять за честного и достойного воина. Однако же в реальности в этом теле пряталась гнусная, подлая душонка.
— Ну здравствуй, хан Гайра. — Не вставая с кошмы, Олег несколько минут внимательно разглядывал это существо, пытаясь заметить черты, выдающие гаденькую натуру, но так и не нашел. Боги поглумились над людьми, одарив негодяя яркой, пригожей наружностью. — Здравствуй, хан. Я говорю это искренне, поскольку жить ты будешь долго, очень долго. Ты ведь знаешь, что великий император Цзинь — мой друг и союзник? Так вот, я попросил его прислать для тебя лучшего палача империи. В караване, который ты истребил, шла девушка. Я хочу вернуть ее живой и здоровой. Тебя будут пытать до тех пор, пока ты не скажешь, как это можно сделать. Но умереть тебе не дадут. Ты ничего не хочешь мне сказать?
Пленник молчал.
— Как знаешь. Уведите его. Судибей покажет, куда.
Нукеры приподняли хана, поволокли к обозу. Олег закрыл глаза. В памяти почти сразу всплыло знакомое лицо, и он впервые за последние дни спокойно, с облегчением, заснул.
Четыре дня от умелого китайского палача не было никаких известий, четыре дня монголы разоряли город и под конец, видимо, не оставили в нем ни единого целого предмета. Наконец перед Олегом опустился на колено обнаженный по пояс мальчишка-китаец, склонил голову:
— Прости, господин. Он умер.
— Он что-нибудь сказал?
— Он сказал, что это был приказ хорезмского хана Мухаммеда.
— Хорошо, можете уезжать. — Олег кинул подмастерью заранее приготовленный кошелек, поднялся и подозвал одного из нукеров, охраняющих покой Тенгизхана: — Найди Чабыка. Скажи, мне нужен пленник. Воин. Кто-то из тех, кто защищал город. Если, конечно, такие есть.
— Прости, господин, ведомо мне, в обозе лежат знатные пленники, коих можно продать за выкуп.
— За что ты просишь прощения? Веди!
Пленники сидели в небольшом загончике, составленном из телег. Связанные и крепко примотанные к колесам. Пахло от них весьма гнусно, как от разлагающихся трупов, над головами густо вились мухи. Видимо, естественные надобности полона никого из степняков не беспокоили.
— Кто ты? — пнул ногой одного из мужчин Олег.
— А ты кто? — с трудом разлепил серые губы пленник.
Нукер тут же с силой ударил его древком копья по затылку:
— Отвечай.
— Воды дайте…
Вместо воды он получил удар еще сильнее:
— Отвечай, падаль!
— Именем я Караджа-Хаджиб, прислан хану в помощь с воинами. Отрар оборонять, — прохрипел мужчина.
— Тогда ты должен знать, где находится хан Мухаммед, где его ставка, его армия?
— Нет армии, — горько засмеялся кашлем пленник. — По городам свои полки разделил. Сказывал, не умеют дикари степные города брать. Побегают и назад уйдут.
— Он сказал правду, — признал Середин. — Нигде и никогда степнякам городов брать не удавалось. Но эта информация уже почти полгода как устарела. Где твой хан? Отвечай!
— В городе…
— В каком?! — снова ударил его нукер.
— То не ведаю… Где-то сидит. В городе.
— Ищи Чабыка, Судибея. Всех, — тихо приказал нукеру ведун. — Мы выступаем.
Монгольская конница неудержимой лавиной покатилась по дорогам Хорезма, от города к городу, от крепости к крепости, требуя выдать великому Тенгизхану на суд преступного хана Мухаммеда либо отворить ворота и дать монгольским сотням обыскать город. Но слава непобедимого правителя, прямого воплощения богини Дара-эхэ, успевала обогнать даже самых легконогих коней, а потому большинство городов предпочитали не накликать беду и кровь, а открыть ворота, заплатить откуп и принять небольшой гарнизон и нового наместника. Так сдались Хива, Термет, Балх, Бухара, Ходжент, Коканд, Ургенч, многие сотни небольших поселков и деревень.
Не обошлось во время этого похода без смешного: жители города Ашнасу категорически отказались открывать кочевникам ворота и платить откуп — но и сражаться за трусливого подлого правителя тоже не пожелали. Нукеры Чабыка забрались на стену и, никем не удерживаемые, без боя открыли ворота и впустили своих товарищей. Не обошлось и без трагедий: в Сыгнаке обитателям захотелось повоевать, причем они убили обычного местного купца именем Хасан-Хаджи, через которого Олег передал предложение обойтись без крови. Через семь дней город все равно был взят, но обозленные кровью нукеры уже не открыли ворота, чтобы выгнать жителей подальше от войны. В Самарканде, уже после согласия жителей сдаться, в открытые ворота внезапно вынеслись сотни с обнаженными мечами и после короткой схватки с заградительным отрядом почти без потерь вырвались и ушли куда-то на юг.
Олег все же пощадил огромный и красивый город.[89] Однако не удержался и велел отослать в Каим триста лучших мастеров. Может статься, у них еще получится оживить умирающие поселки.
К середине лета стремительно редеющая монгольская армия и ползущий за ней непомерного размера обоз вышли к Каспийскому морю. Радость Любовода была недолгой: здесь о войне уже знали, и торговцы предпочли отплыть от опасных берегов в более спокойные края. Ладей или иных кораблей, чтобы загрузить их трюмы своим товаром, купцу найти не удалось.
Оставив почти во всех сдавшихся городах по сотне, по полусотне нукеров, Олег теперь имел под рукой всего двадцать сотен воинов. Может, чуть больше, если считать возчиков обоза. Но он упрямо шел вперед в поисках врага, надеясь уже не столько на силу, сколько на грозное имя монголов. Дойдя до Тебриза, они приняли от города клятву верности. Наместник тамошний, хан Узбек, поклялся на Коране, что хорезм-шах не появлялся в его землях. Олег повернул на север, но когда, обогнув море с юга, его сотни вышли к Шамахе, немедленно отворившей ворота, Середин все же смирился с неизбежностью: хорезмскому хану Мухаммеду удалось скрыться.
— Пора возвращаться, Тенгизхан, — первым решился высказать общую мысль Чабык. — Мы ушли слишком далеко. Города сдаются нам, но нашего разума не хватит, чтобы управлять ими всеми. Я уже забыл названия половины крепостей, принесших нам клятвы верности.
Обложенный коврами костер приплясывал и стрелял искрами. С бараньей туши, что вертелась над очагом, падали янтарные капли жира.
— Пора возвращаться, — согласился с ним Судибей. — Наши руки слишком коротки, чтобы править такими далекими землями.
— Подождите, подождите, уважаемые, — забеспокоился Любовод. — А как же товар? Добыча, шелк, фарфор? Что, назад везти?
— Что поделать, друже, нам с тобой ныне не везет, — развел руками Олег. — Мне не удалось поймать негодяя, тебе не повезло найти ладьи для пути домой. Попытаешься в следующем году, когда отзвуки войны успеют затихнуть.
— Дербент! — решительно выдохнул купец. — Ксандр сказывал, тут вольный город Дербент неподалеку. Торговый. Там порт. Там должны быть корабли! Война ведь за морем, по ту сторону. А купцы, стало быть, наверняка здесь. Здесь рядом, совсем недалеко! Нечто от пары переходов что изменится?
— Дорогу ты знаешь? — поинтересовался Чабык.
— Ксандр, он кормчий, — смутившись, обтекаемо ответил Любовод.
— Город рядом, — вмешалась Роксалана. — Нешто там проводника до Дербента трудно найти?
— Если найдете, пойдем через Дербент, — согласился Олег, поставив в споре точку.

* * *

Горы, горы, горы… Горы вызывали в Олеге недоумение и раздражение. Он помнил еще со школьной поры, что Дербент стоит на берегу Каспийского моря. Между тем они шли уже второй день, а никаким морем пока и не пахло.
— Любовод, — натянув поводья, дождался телеги купца Олег. — Где ты взял этих проводников? Им можно доверять?
— Здешние они, аланы, — ответил новгородец. — Свои горы знать должны. Сказывали, у самого Дербента деревня их стоит. И за службу свою серебра совсем немного спросили. Все же попутчики.
— Вот не нравятся мне эти попутчики, ты хоть убей! Может, все же отвернуть, пока не случилось чего? Плохое у меня предчувствие.
— Смотрите, вон она! — радостно закричали из головы отряда сразу оба проводника: черноволосые, носатые, в бурках, юфтовых сапогах и волчьих шапках. — Вон наша деревня! Мы рядом! Рядом совсем.
На южном склоне ущелья, относительно пологом и поросшем травой, Олег увидел два десятка каменных домов, загородки, сарайчики, заборы, нескольких коз, деловито ощипывающих траву.
— Ну вот, — обрадовался купец. — Сказывал же, рядом уже. И путь тут торный. Вот, ты глянь, встречные идут, с обозом. Доброго вам дня, путники! Откель путь держите?
— Из Дербента, — ответили возчики, трясущиеся на пустых телегах.
— Далеко до него еще?
— Час пути, уважаемые. Коли не спешить, так и два.
Встречные были кочевниками — раскосые глаза, приплюснутые носы, стеганые халаты, войлочные сапоги, и это успокоило Олега. Слишком уж из разных они с проводниками были краев, чтобы сговориться ради общего обмана.
Ущелье резко сузилось. Дорога прошла под нависающей скалой, на которой — на нескольких скальных площадках — скопились груды камней, и прижалась к отвесной стене ущелья. Но тут горные склоны снова разошлись, впереди зазеленела небольшая долинка. Аланы дали шпоры коням, умчались дальше вперед, под крону плакучей ивы, нависающей над щелью между двумя валунами, спешились, шмыгнули в расселину и стали быстро и ловко забираться вверх.
— Что за..? — привстал на стременах Середин.
— Эй, любезные! — недоуменно махнул рукой Любовод. — Вы куда? Нам же там не проехать.
Послышался грохот. Позади втянувшегося в долину обоза, под нависающую скалу с бодрым грохотом влетали пустые телеги встреченных недавно кочевников и опрокидывались. Степняки поспешно выпрягали и уводили коней. Наверху же, среди каменных груд, замелькали лучники, подбираясь поближе к краю обрыва. Оружие они держали наготове. За телегами замелькали копья. Многие десятки аланов и половцев, выбираясь из укрытий, с трогательным межнациональным единством заполняли просветы в своем простеньком, но почти непреодолимом укреплении. Еще больше врагов крутились на конях дальше, возле деревни, готовые прийти товарищам на помощь в случае опасности.
— Плохо, Тенгизхан, — примчался к Олегу Чабык. — Глянь, сколько они камней приготовили. Коли на телеги их полезем, забросают сверху, и стрелы не понадобятся.
— Проклятие! — Ведун отпустил поводья, пнул пятками коня, промчался мимо перегруженного обоза. — Эй, воины, кто вы?! Мы пришли с миром! Почему вы мешаете нашему пути?
— Так и уходите с миром! — весело ответили из-за телег. — Мы вас пропустим. Только обоз оставьте, к чему вам такая тяжесть?
— Бесчестно поступаете, люди. Боги покарают вас.
— Можем и не выпускать, — засмеялись разбойники. — Сидите со своим добром, сколь ни пожелаете.
Олег, встав на стременах, проехал немного на удалении пятидесяти саженей от телег, потом плюхнулся обратно в седло, поскакал к своим.
— Их там несколько сотен, — спешился он во главе обоза. — Нас больше в четыре раза. Но уж больно хорошее место для себя они выбрали. С ходу телеги не проскочишь, придется спешиваться, перелезать, сражаться, пробиваясь вперед. Для тех, кто сверху, мы станем отличной мишенью. Перебьют. В сече от стрел, что сверху падают, не закроешься, для боя щит нужен. А от камня тяжелого — так и щит не спасет.
— Воды здесь нет, Тенгизхан, — доложился Судибей. — Под ивой земля влажная. Коли копнуть, может, чего и насочится. На одного-двоих хватит. Но не более.
— Стало быть, коли ныне не прорваться, так через пару дней от жажды ослабеем, — сделал вывод Чабык.
— Земляк мой, Плоскиня! — вдруг вспомнил новгородец. — С половцами он торг большой вел. Может статься, уговорит их? Глядишь, образумятся?
Ханы переглянулись. Олег пожал плечами:
— Пускай попытает счастья. Хуже уж всяко не будет… Нам же ныне брони пора надевать. Ждать от татей милости — что волка яблоками кормить. Пользы не будет. Место волку в сточной канаве да с содранной шкурой.
— Тенгизхан! Хан, ты глянь! Жена твоя старшая где! — закричал один из нукеров.
Ханы долго крутили головами, прежде чем нукер догадался ткнуть пальцем наверх. Там, на высоте уже не меньше десяти саженей, Роксалана со свернутой веревкой через плечо, вполне бодро и уверенно, что паучиха, карабкалась по неприступной отвесной стене. Олег прикинул расклад: скала, что ограничивала ущелье слева, поднималась над уступом с камнями на добрую сотню саженей. А в горах, как известно, кто выше, тот и прав.
— Лучников готовьте! — крикнул он и побежал к телеге со своими припасами за байданой, благо из-за холодной погоды поддоспешник он уже и не снимал.
Роксалана преодолела всего половину высоты, выбралась на невидимую снизу площадку, поколдовала среди камней и сбросила вниз концы веревки.
— Чабык, коня! — Чем хороша любая кольчуга — так это надевать ее пять секунд. Голову в отверстие сунул, руки в рукава продел — и ты уже в броне.
Олег опоясался саблей, кинул за спину щит. Воин подвел ему гнедого скакуна.
— Да не то… — Схватив узду, Середин добежал до сброшенной веревки, намотал один конец на луку седла, на втором сделал петлю и продел в нее запястье: — Гони!
— Н-но! — Перехватив жеребца, Чабык побежал к обозу.
Веревка натянулась и в считанные секунды взметнула Олега на высоту девятиэтажки — аж дух захватило.
— Лук взять ума не хватило? — рыкнула Роксалана, когда он спрыгнул к ней на камни.
— Стрелять сама станешь? — парировал он.
Воительница успела набраться в этом мире достаточно опыта, чтобы понимать: из лука без долгих тренировок успешно стрелять невозможно. Это не АКМ, где достаточно на спусковой крючок нажать. Даже просто тетиву натянуть — и то искусство. Иначе останешься без пальцев на одной руке и без запястья на другой.
— На фига ты тогда тут нужен?
Олег отмахнулся, пробираясь вдоль скалы. Нельзя сказать, чтобы место здесь представлялось удобным для боя, но все же склон был уже не столь отвесным, как ниже, имелось множество трещин, уступов, выпирающих камней. Было где удержаться и зацепиться.
Скала с аланами открылась, как на ладони. Небольшая, четыре на три сажени, каменная полка, выпирающая из тела горы. По краю приготовлены были изрядные припасы валунов — кидай, не хочу. Но вот для людей места оставалось совсем немного, лучников тут накопилось всего двенадцать бандитских рыл. Все в коротких суконных куртках. Тяжелые доспехи им, само собой, были ни к чему. Врукопашную они сходиться не собирались, а забираться наверх в железе тяжеловато. Тропинок, ведущих наверх, Олег не заметил. Стало быть, забирались как-то по скале.
Рядом зашуршали камни, по склону мимо пробрался нукер из числа степняков, наложил на тетиву стрелу. Оперенная смерть прошуршала в воздухе и вошла точно в грудь одного из аланов. Остальные заметались — но прятаться было некуда. Двое бандитов тоже взялись за луки — но вверх стрелы летели вяло и почти без сил падали на камни чуть выше и левее Олега. А ниже ведуна расставил ноги, опершись одной на камень, а другой в трещину, еще лучник. Аланы стали падать один за другим, нукеры довольно хмыкали. Но когда число целей сократилось вдвое, через край уступа наконец перелетел овальный щит, потом еще один. Старательно прикрываясь, к аланам забрались еще несколько человек. Четверть минуты — и Олег увидел внизу лишь раскрашенные желтыми звездами деревяшки, напоминавшие плотно крытую дранкой деревенскую крышу. Удача опять повернулась к путникам спиной. Разбойники могли бросать вниз камни и стрелять, но сами оказались неуязвимы.
— Проклятие! — Олег стал пробираться назад, к веревке.
Когда Чабык забросил наверх еще одного лучника, ведун взялся за петлю, потянул на себя, махнул рукой кочевнику, привлекая его внимание, и полез по склону дальше вправо. Воин явно не понимал, чего от него хотят, и медленно подводил гнедого, оставляя веревку натянутой. Ведун прикинул, что по расстоянию примерно угадал, резко выдохнул и спрыгнул вниз. Петля резко дернула руку, он помчался вперед, скользнул почти над самой землей, по инерции маятником взметнулся дальше, наверх, замер в верхней точке в паре саженей над уступом, торопливо освободил руку — и упал вниз. Щит под ногами сразу провалился — бандит, естественно, не ожидал подобного груза.
Очутившись среди аланов, Олег ловко выхватил клинок, круговым движением рассекая сразу все в пределах досягаемости. Перекинул щит из-за спины в руку, сделал длинный выпад, протыкая тело, мелькнувшее за спинами уже падающих врагов. В этот миг его щит дернули в сторону, вырвав из рук, и открыли Олега для удара, словно устрицу перед обедом. Перед лицом совсем рядом, глаза в глаза, оказался чернобровый, черноволосый, черноусый алан, оскалился и коротким резким движением ударил кинжалом в живот… Ведун попытался отпрянуть, втянул насколько мог брюшной пресс, поднял саблю. Свободной ладонью со всей силы прижал клинок к груди бандита, рванул за рукоять в сторону, благо изгиб клинка позволял такую вольность. Тыльная сторона обожгла пальцы — но противнику пришлось куда хуже. Остро отточенная колдовская сталь легко вспорола куртку, кожу, ребра, и Олегу померещилось, что она даже хлюпнула от восторга. Глаза горца погасли, ведун мельком глянул вниз:
— Проклятие! Теперь дырка в поддоспешнике будет.
И тут же скользнул влево, уходя от удара краем щита в голову, припал к камням, резанул понизу, отделяя бандита от его выглядывающей из-под щита ступни. Увидел мелькнувшую тень, развернулся и вскинул обе руки, спасая их от сверкающего кинжала. Сталь, высекая искры, резанула по толстым кольцам байданы, но вреда не причинила. Не для того Олег себе броню ковал, чтобы ее ножичком могли проткнуть. Ведун с коротким выдохом опустил клинок, и голова бандита развалилась надвое от макушки до плеч.
— А-а-а!!! — Отбросив лук, горец, что стоял на краю уступа, выхватил кинжал, кинулся в атаку. Одновременно прыгнул на незваного гостя и паренек справа. Олег, спасаясь от второго, кинулся на первого, отмахнул нож влево, обратным движением рубанул по горлу, развернулся. Паренек на его глазах подобрал второй кинжал, потер клинок о клинок. Все его лицо перекосило от злобы.
И тут сверху между ними упала Роксалана. От неожиданности оба на миг отпрянули. Сверкнул шамшер, и голова малолетнего бандита скатилась на камень.
— Вот это класс! — выдохнула девушка. — Олежка, за такой аттракцион любой джампер тебе душу продаст.
— Ты случайно не прыгун?
— О своей подумай… Интересно, кто это там шуршит? — Она подошла к краю уступа, поддернула ногу, по которой снизу пытались кольнуть кинжалом, а когда над обрывом показалось бандитское рыло, ею же с размаха ударила под подбородок. Тать с воем покатился вниз по камням. — Эх, видел бы меня мой папа… Я бы никогда в жизни не допросилась мелочи на мороженое.
Олег вышел на дальний выступ скальной площадки, глянул вниз. На него уставились сразу десятки глаз. Ведун кивнул, поднял ближний камень, прицелился и уронил. Увы, удар пришелся в край телеги. Хрустнули жерди облучка, повозка перевернулась через передние колеса, задние слетели и покатились в стороны. Он взялся за второй валун. Разбойники, не дожидаясь результата, прыснули в стороны. Вскоре из долины с двумя десятками степняков примчался Судибей. Воины принялись растаскивать возки, открывая ровную гладкую дорогу кованым сотням Чабыка, что уже поднимались в седла. Половцы тут и там переливчато засвистели, побежали к своим лошадям, попрыгали в седла, вскинули пики.
Аланы сбились в неровную толпу на безопасном расстоянии от уступа, тоже выставили копья. Плотные сотни одетых в железо монголов, сопровождаемые рыхлой лавой слабовооруженных нукеров, пронеслись через узость под скалой, монолитной кувалдой врезались в пеших бандитов, нанизывая на длинные пики сразу по два-три врага, стаптывая копытами, давя поверженными в стычке лошадьми. Толпа резко уплотнилась — да так, что многие бандиты из задних рядов отлетели назад, — попятилась. Половцы дали скакунам шпоры, залихватски засвистели, развернулись и стремительным галопом унеслись по ущелью прочь. Число татей разом уменьшилось вдвое — но аланы все же пытались отбиваться. Несколько минут. Потом толпу горцев обошли подоспевшие нукеры Судибея, окружили и забили ударами длинных копий.
Монголы спешились. Одни стали шарить по мертвецам, забирая оружие и все, что у тех имелось ценного, другие побежали вверх по склону. В деревне уже кричали и выли, а скоро послышались и крики. Над домами стали появляться дымки.
— Чего это они? — удивилась Роксалана. На ее памяти это был первый случай, когда монголы жгли чьи-то жилища.
— Красивый старинный обычай, — нервно погладил подбородок Олег, сжал пальцами бородку. — Месть до седьмого колена.
— Месть чего? — то ли не поняла, то ли не захотела понять девушка.
— Уровень преступности люди понижают! — огрызнулся ведун. — Тебе нравится, когда тебя грабят и убивают? Нет? Вот чтобы этого больше не было, стражники убивают бандитов, которые грабят, родителей бандитов, которые воспитали грабителей, детей бандитов, которых грабители воспитывали подобно себе, и родственников грабителей, что были не против существования бандитов и никак им не мешали. И вообще всех, кто мог заразиться от бандитов этой ментальной заразой.
— Ты чего, совсем умом тронулся?! Дети же не виноваты! И старики беззащитные!
— Чего орешь?! — рявкнул в ответ Середин. — Если я тебе про обычай рассказал, это не значит, что я в нем виноват! Не я его придумал! — Он подумал, и добавил: — И не мне его отменять. Давай спускаться, не до вечера же здесь торчать.
Нукеры за волосы тащили из деревни визжащих девок, скатывали какие-то тюки, бочки, волокли большие глиняные кувшины. Похоже, монголы были далеко не первой жертвой «лжепроводников» и местного разбойничьего интернационала. Любовод, сверкая масляными глазками, указывал, что и куда грузить, благо половцы оставили гостям изрядное число пустых повозок. Роксалана тоже заинтересовалась неожиданно обильной добычей и прогуливалась рядом. Ксандр и Плоскиня Бродников пытались вернуть на место колеса сломанной Олегом телеге.
— Это был хан Котян, господин, — сообщил подошедший Чабык. — Племя половецкое из мест задонских. Большего пленные не сказали. Умерли.
— Задонский? — поднял голову Плоскиня. — Уж не из племен ли мезотовских?
— Ты его знаешь? — одновременно повернулись к купцу оба хана.
— Хана? Нет. Но в местах тамошних бывал. Пороги где знаю, мели, броды.
— На Дону есть броды? — В восприятии Олега эта древняя река, Дон-батюшка, была чем-то монументальным, полноводным, глубоким.
— Дык, осень же, Тенгизхан. За лето пересыхает половина всего по степям. Черный брод открывается, Бесов Камень, Лубяные пороги, Лысый перекат. Маныч так и вовсе пропадает.
Олег и Чабык переглянулись. Эта обмолвка окончательно решила все сомнения. У них нашелся проводник по приазовским степям. Догнать и покарать грабителей всегда остается делом чести не только для монголов, но и для любого уважающего себя человека. Здесь же сами небеса отдавали подонков в их руки.

Калка

Уже войско наше стояло на Днепре у Заруба и Варяжского острова: там явились десять Послов Татарских. «Слышим, — говорили они Князьям Российским, — что вы, обольщенные Половцами, идете против нас; но мы ничем не оскорбили Россиян: не входили к вам в землю; не брали ни городов, ни сел ваших, а хотим единственно наказать Половцев, своих рабов и конюхов».
Битва началася…
…Но малодушные Половцы не выдержали удара Моголов: смешались, обратили тыл; в беспамятстве ужаса устремились на Россиян, смяли ряды их и даже отдаленный стан. Половцы, виновники сей войны и сего несчастия, убивали Россиян, чтобы взять их коней или одежду.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Добраться до Дербента без проводников получилось куда проще, чем ожидали путники. За три дня обоз выполз из глухих горных ущелий, куда заманили его разбойники, на проезжий тракт, по которому покатился ровно на север. На первом же россохе Олег приказал повернуть в сторону восходящего солнца, и вечером того же дня они вышли к морскому побережью. Еще два дня пути по предгорьям Кавказа, между вершинами и морем — и впереди показалась неприступная каменная твердыня, совсем недавно обретшая гордое звание свободного эмирата. Или ханства. Или халифата…
Насколько помнил Олег, сия неприступная твердыня постоянно переходила из рук в руки между хазарами, арабами, турками, персами; она освобождалась, занималась, а потому точно угадать, что за звание носила она в этот раз, было невозможно. Прочная стена крепости перекрывала половину мира ничуть не хуже китайской. Две версты каменной кладки начинались из соленых волн Каспийского моря — служа одновременно молом для гавани торгового порта, — разрезали перешеек и упирались в скалистые склоны Кавказа. Не обойти и не объехать.
Высокие стены из каменных блоков могли стать непреодолимой преградой для храбрых нукеров, если бы не горсть серебряных монет, отсыпанная в чашу начальника привратной стражи. Длинноусый круглолицый воин не только указал покорителям половины мира удобную дорогу к порту, но и признался, что всего четыре дня назад через ворота прошли на север две сотни половцев без заводных коней.
Здесь монголы расстались со своим обозом и новгородским купцом. Походное снаряжение и монгольское добро Любовод поклялся отправить через море на восток, в порт Дилак, откуда наместник сам переправит его в Хара-Хорин. Со своей же частью товара он отправлялся домой, к заждавшейся молодой жене и оскудевшим амбарам. Единственное, что смутило ведуна, так это фраза:
— Увидимся в Муроме, — что сказал купец, обнимая его на прощание.
Но уточнять при всех, что к чему, Олег не захотел. Рисковать столь важной тайной совсем недалеко от цели пути он не хотел.
Тракт, на который стража эмирата беззаботно пустила вооруженных чужаков, тянулся мимо стен города, притулившегося в горах на две сотни саженей выше порта. Может быть, поэтому никто и не заинтересовался целью пути двух тысяч идущих одвуконь копейщиков. Прошли, как и не было — всем все равно. Заплатили, и ладно.
Без медлительного обоза конница пошла веселее, проносясь за день по тридцать-сорок верст. Двигались они по дороге, мимо частых постоялых дворов, а потому с легкостью узнавали о поведении разбойников. Половцы без заводных медленно теряли преимущество. На берегу Терека хозяева двора сказали, что монголы отстают от разбойников уже на три дня. После трех переходов вдоль Манука отставание сократилось до двух дней.
Чтобы переправиться через Дон, кочевникам пришлось два дня идти вверх по течению — здесь находился обнажающийся по осени коварный Лысый перекат. Над мелью течение резко ускорялось, и немало зазевавшихся ладей оказывались выброшены на гладкий галечный перешеек, опрокинуты набок и разбиты.
Здесь монголы остановились, разослав в стороны дозоры. Пришельцы не искали войны, они пришли с миром. Все, чего они желали — это найти кочевье хана Котяна и его самого. Местные степняки совсем не обрадовались нежданному соседству и тысячным табунам, травящим их посевы. Может быть, поэтому очень быстро нашелся пастух, указавший путь, по которому хан ушел дальше на север, внезапно бросив родные степи. Монголы снова поднялись в седло и почти десять дней скакали по следу, пока наконец не вышли к черному широкому Днепру.
По ту сторону реки красовался высоким частоколом и черными дощатыми крышами небольшой острог — первая порубежная крепостица огромной и могучей Руси. Возле русской твердыни стояли несколько половецких юрт — и больше тридцати полотняных шатров с чермными, золотыми и темно-красными стягами. В версте от берега паслись три табуна примерно по три сотни голов в каждом. Еще несколько стад можно было разглядеть выше и ниже по течению — но за дальностью расстояния счесть их было уже невозможно.
— Это Заруб, — сообщил Плоскиня. — Крепость киевская. Брод здешний охраняет. А стяги русские. Золотой — киевского князя, красный — Галицкого, а алый совсем — то Черниговский…
— Здесь тоже брод? — удивился Олег. — Вот уж не ожидал, что великие русские реки такие мелкие. Вот только что делают половецкие разбойники среди наших шатров?
Он направил коня к реке, но Чабык успел перехватить его, удержал жеребца за поводья:
— Куда ты, Тенгизхан?
— Встречусь с князьями, расскажу, что за урод среди них прячется. Думаю, они его отдадут.
— Как можно, одному, без упреждения? Ты же правитель, а не купец простой. Послов надобно поперва послать, уговориться. Мысли их узнать, планы. А ну враждебны они нам окажутся? А ну, хан этот нас специально в ловушку заманил, дабы от тебя избавиться?
— Отсюда до аланов месяц пути, Чабык, — усмехнулся Олег. — Можешь быть уверен, про нас тут никто и слыхом не слыхивал.
— Тем паче, Тенгизхан! Как можно к незнакомым вождям открытой грудью идти? Я к ним десяток нукеров, что поопытнее, отправлю. Они про все ханам тамошним и расскажут. Про обиду нашу и душу подлую хана Котяна. Они татя и заберут, коли воины сии его выдадут. А не выдадут, так ответ привезут.
— Хорошо, — кивнул Середин. — Отправляй.
Он отъехал от берега, спешился, не отрывая взгляда от столь близких, родных, но все же недоступных шатров. Там были русские, русские, русские!!! Те, что родились с ним на общих равнинах, росли под общим с ним небом и были, как ни крути, одной с ним крови.
Десять всадников, оставив на берегу оружие и доспехи, направили лошадей в реку, медленно ее пересекли, поднялись на противоположный берег. Чтобы не оскорблять хозяев, спешились возле чужого лагеря. Вошли…
Больше всего Олегу сейчас хотелось оказаться на их месте. Среди своих, среди русских. Хотя почему нет? Он ведь пришел с миром. Если послы договорятся с ними быстро, общий пир можно закатить уже сегодня вечером. Должны договориться! Чего там обсуждать? Место татя — на виселице. Место воинов — за богатым столом, за хмельной чашей.
В лагере на том берегу началось движение, донеслись крики. А потом к Днепру вышел воин в сафьяновых сапогах, в красных шароварах, в длинной, до колен, синей рубахе и в щегольской соболиной шапке. Он поставил у кромки воды большую бадью и, вынимая по очереди, демонстративно метнул в стремнину одну за другой десять отрубленных голов.
На монгольском берегу повисла мертвая тишина. У Олега внутри все сжалось так, словно кто-то положил туда большой холодный камень.
Десять безоружных послов. Десять его соратников, прошедших половину мира. Вот так, походя… Ни за что. Он даже примерно не мог себе представить, с какой стати русские князья вдруг станут убивать доверившихся им гостей.
Неужели они сделали это из-за разбойника Котяна?
— Тенгизхан? — окликнул его Чабык.
Это был вопрос. Даже риторический вопрос. Убийство послов, убийство соратников, бессмысленное и жестокое, могло означать только один результат. И будь впереди кто-то другой, Олег без колебаний бросил бы сотни в атаку и до самого конца «закрыл ворота жалости», как об этом красиво говорят на Востоке.
Но впереди были русские. И ведун никогда, никак, ни в каком страшном бреду не мог представить себе войну против своих. Это было еще страшнее, чем… чем…
Он не смог найти нужного образа, поймал поводья и резко забросил себя в седло:
— Разворачивайся, Чабык. Мы уходим.
— Как уходим, почему? — не поверил кочевник. — Но как же, Тенгизхан?!
— Мы уходим, Чабык. Такова моя воля.
— Может быть, подождем до утра? — ухватился за призрачную надежду верный воин.
— Нет, Чабык, поворачиваем прямо сейчас. Я никогда не стану сражаться с русскими.
В гробовом молчании монголы поймали своих коней, поднялись в седла и широкой рысью пошли в холодную бескрайнюю степь.
— Что теперь, Олежка? — нагнав правителя, шепотом спросила Роксалана.
— Теперь все, — так же тихо ответил Середин. — Приключение окончено. Вернемся к Дону, обогнем Черниговское и Рязанское княжества, чтобы с порубежниками не столкнуться, поднимемся вверх по Волге… И тихо отделимся. Чабык и Судибей пусть идут через Булгарию домой, а там всего несколько переходов до логова моего учителя. И все, мы дома. Он нас вернет.

С этого дня Олег и Роксалана каждый вечер вдвоем отъезжали от монгольского лагеря в темноту. Чабык поначалу пытался отправить с ними охрану — но Олег возмутился и запретил. Все же не дети, а воины вдвоем остаются — куда им волков или татей бояться? Да вдобавок еще и муж с женой.
Такой аргумент кочевникам был понятен. Шли они налегке — в юрте или палатке не уединишься. Посему нечего мешать людям немного и вдвоем побыть. За девять дней пути до Дона монголы привыкли к этому их ежевечернему удалению и перестали обращать на него внимание.
Перейдя по перекату Дон, путники остановились на дневку, когда на горизонте вдруг появилась русская рать. Это стало ясно издалека — по стягам, сверкающим доспехам. Однако русские не были теми людьми, с кем хотелось встретиться монголам. Кочевники оседлали скакунов и двинулись вверх по течению. Кованая конница с ходу миновала перекат, умело развернулась в широкую полосу, словно для битвы. Их было немного, примерно пять сотен, но Олег все равно приказал уходить. Не дождавшись атаки, русские опять перестроились в походную колонну и стали нагонять кочевников. Чабык, недовольно поглядывая на Середина, приказал отогнать преследователей стрелами. Олег возражать не стал. Потеряв двух лошадей, головной русский полк отстал. Однако останавливаться на ночлег пришлось в виду противника. И подниматься в стремя с первыми лучами солнца, не давая застать себя без скакунов и оружия.
Преследователи опять попытались сблизиться, но после нескольких точно выпущенных стрел отступили.
— Свежее мясо есть, — усмехнулась Роксалана. — Видно, будут завтракать.
К полудню еще один русский полк обнаружился впереди. Не разбираясь, кто это и чего добивается, Олег приказал поворачивать на восток. Теперь монголов вели в «клещах», словно самолет, который перехватчики принуждают сесть на чужой аэродром. Справа, слева. А к вечеру еще несколько русских полков показались позади, медленно сокращая отставание.
— Чего они добиваются? — забеспокоилась даже воительница.
— Провожают, наверное, — пожал плечами Середин. Он знал, что уже давно, очень давно ушел за пределы русских земель. И настырность соотечественников была ему непонятна.
На рассвете вражеские полки подтянулись ближе, грозно нависнув справа и слева на удалении в полтора полета стрелы, и делали вид, что пытаются монголов обогнать. Олег, все еще категорически не желавший сражаться с русскими, повернул на северо-восток, вдоль жалкой степной речушки Калки, шириной в три сажени и не больше сажени глубиной. Препятствие, может, и не серьезное, но хоть как-то прикрывающее правый фланг.
— Половцы! Половцы… — побежал недовольный шепоток по рядам воинов.
Кочевников по-прежнему гнали русские — слева, справа, сзади. Но по какой-то причине — скорее всего, чисто из желания унизить отступающего врага, показать, кто вышел из многонедельного противостояния победителем, — половцы обогнали русский полк и теперь шли совсем недалеко позади, посвистывая и улюлюкая, выкрикивая что-то обидное. Ощущение безнаказанности придало им не только храбрости, но и увеличило числом. Возможно, кто-то присоединился к загонной рати из желания поучаствовать в предполагаемом грабеже, возможно, к хану добавились нукеры, что остались в родном кочевье и не ходили за Дербент промышлять разбоем, — но теперь толпа задонских степняков набирала никак не меньше пятисот всадников.
— Чабык, половцы!
Они шли наказать разбойников — и лучшего момента для этого нельзя было представить. Олег вынул пику из удерживающей петли, крепко сжал в кулаке, оглянулся. Нукеры один за другим стали повторять его действие. Ведун выждал пару минут, дабы подготовиться успели все, отцепил с луки повод заводного коня, вскинул пику над головой.
— Ур-ра!!! — Он натянул левый повод, поворачивая коня, и тут же ударил гнедого пятками под ребра, посылая его в галоп. Опустил копье.
— Ур-ра!!! — Боевой клич слился в грозный рев, многосотенный строй монголов разом оказался развернут в обратную сторону и помчался на презираемого врага.
Половцы тоже все разом крутанулись на месте, дали шпоры лошадям и во весь опор кинулись драпать. Шедшие за ними русские полки не успели даже квакнуть, как были смяты стремительной массой улепетывающих всадников, частью повылетали из седел, частью попадали вместе с лошадьми, но в большинстве были увлечены половцами назад и отступили в беспорядочной панике.
Олег натянул поводья, вскинул копье и перешел на шаг. Вокруг тут же собрались две сотни телохранителей под командой Чабыка.
— Вот это чебурек… — пробормотал Середин. — Называется, припугнули.
Отправленная в атаку армия была словно выпущенный из бутылки джин. Огромная сила, поймать которую и запихнуть обратно практически невозможно, пока она не устанет, не утихнет и не пожелает отдохнуть.
Монголы гнали половцев и снесенные теми рати три версты, до русского походного лагеря. Там кочевники задержались немного пограбить, на них обрушился полк, шедший от колонны кочевников слева. Обрушился не правильной сомкнутой атакой, а просто кинулся защищать добро. В недолгой стычке пяти сотен против двадцати победило число, и русские предпочли уйти к Дону. Несколько сотен монголов пытались организовать погоню, но через несколько верст передумали и повернули вслед за половцами, которых считали главными врагами. Олегу же оставалось только сидеть на взгорке недалеко от табуна заводных скакунов и ожидать отчетов.
Полк за рекой Калкой, полоща на ветру свой золотой стяг, мужественно стоял на месте, не отступая, но и не пытаясь нападать. Из-за них Чабык вынужденно держал в седле две свои кованые сотни, тоже не отходя и не начиная сечи. Первым не выдержал Олег и, подозвав Бродникова, приказал:
— Сходи к ним, Плоскиня. Скажи, пусть уходят. Мы с ними воевать не собирались. Мы искали только татей, и мы их все-таки нашли.
Купец кивнул, побежал. Долго мялся на берегу, но нашел какую-то корягу, забрался на нее, перепрыгнул дальше и медленно двинулся вверх по берегу. Видать, помнил о десяти отрубленных головах монгольских послов. Что он там говорил ратникам, как убеждал, слышно не было. Но киевская дружина вдруг перешла на рысь, помчалась вниз по реке, потом отвернула к Дону.
На обратном пути купец Бродников все же провалился в реку и пришел к Олегу мокрый и недовольный:
— Знаешь, что ратные сказывают, Тенгизхан? — недовольно сообщил он, стряхивая руки и обжимая рукава. — Сказывают, хан Котян тестем Мстиславу Галицкому приходится. Оттого князь за него и вступился. Оттого и покрывал. Вот.
Часть монголов вернулась к сумеркам, хорошенько обобрав остатки вражеского лагеря Но большинство подтянулись обратно только вечером следующего дня, во множестве приводя захваченных боевых коней, привозя оружие. Во главе одного из таких отрядов вернулся Судибей. Его люди, помимо трофеев, доставили шесть мертвых тел.
— Это русские князья, господин, — сложил страшное подношение к ногам Олега степняк. — Мы гнались за половцами много верст и узрели страшное зрелище. Уйдя далеко, избавившись от страха пред нами, они начали собираться в стаи и нападать на отступающих союзников своих, что вступились за них пред нами. Нет предела подлости в этих душах. Мы убили всех, кого догнали, но хана Котяна, прости, найти не смогли. Эти князья убиты подло, бесчестно. Я решил, что недостойно сим знатным витязям быть беспризорно брошенными вдали от родных кочевий.
— Предайте их земле, — приказал Олег.
Монголы остались при Калке еще на день, справив тризну по воинам, что сложили головы по причине доверия своего ко лживым степным тварям. Это был пир, на котором довольные собой кочевники праздновали победу и восклицали здравицы в честь мудрого своего повелителя. Олег же чувствовал себя так погано, что не находил в себе сил им отвечать. В душе было пусто, темно, холодно и как-то склизко. Не хотелось ничего, совершенно ничего. Даже умереть, и то не хотелось. Тоска.
Утром путники двинулись дальше, к совсем близкой уже Волге.
— Переправимся на восточный берег, — вслух развивал перед Чабыком дальнейшие планы Олег, — поднимемся вверх по реке. Там через Булгарию к нашим кочевьям, коли на рысях, так всего пять переходов. Один раз я там уже ходил. Ныне наши сотни не те, что два года тому. В этот раз не нам от них, а им от нас побегать придется.
Через три дня монгольские сотни пересекли Хазарский тракт, что вскорости обретет название Ногайского шляха, а потом и просто магистрали за номером «М6». Один из немногих неизменных человеческих путей, по которому век за веком, из года в год гоняли в Русь на торги свой скот поволжские кочевники, по которому туда же ходили в набеги, по которому гнали в неволю полон и по которому шли освободители, дабы покарать разбойников и вернуть несчастных обратно.

Путники остановились на ночевку сразу за трактом, всего в двух верстах. И только на следующее утро заметили, что ушедший вечером от лагеря со старшей женой Тенгизхан не вернулся.
Монголы искали его почти месяц, но обнаружить хоть какие-то следы им так и не удалось. Наступление зимних холодов заставило кочевников двигаться дальше. Согласно заветам правителя, они перешли по льду Волгу, поднялись по ней до булгарских пределов и даже имели несколько стычек с порубежниками — но вторгнуться в глубь страны без своего хана все же не решились и повернули к границам недавно покоренного Хорезма.
Спустя полгода они добрались до основанной потрясателем вселенной новой столицы — Хара-Хорина.
Вскоре стало известно, что великий Тенгизхан мертв. Но как он умер, отчего, где скончался и где он был похоронен — так и осталось мучительной, но неразгаданной тайной на веки веков.

* * *

Татары, не находя ни малейшего сопротивления, вдруг обратились к Востоку и спешили соединиться с Чингисханом в Великой Бухарии.
Россия отдохнула: грозная туча как внезапно явилась над ее пределами, так внезапно и сокрылась. «Кого Бог во гневе своем насылал на землю Русскую? — говорил народ в удивлении. — Откуда приходили сии ужасные иноплеменники? Куда ушли? Известно одному Небу и людям искусным в книжном учении».
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Александр Прозоров
Врата смерти

Пролог

В длинных и прохладных запасниках Русского музея, спрятанных от мирской суеты вниз, под толстые кирпичные своды, мрак и тишина не развеивались почти никогда. Потому даже две лампочки по шестьдесят ватт, вспыхнувшие по концам узкого хранилища в крыле отдела этнографии, показались ослепительными прожекторами, а спокойные голоса двух человек звучали, словно истошные вопли:
– Михаил Игоревич, может, проще Аркадия подождать? Он сам найдет, если есть... – уговаривал солидного даже в простом халате, упитанного и осанистого, с большими залысинами и маленькими белыми ушами товарища другой – молодой, хорошо сложенный, аккуратно постриженный и круглолицый, но в силу обстоятельств вынужденный упрашивать, а потому кажущийся и ростом покороче, и видом пожиже.
– Ну да, а татарчонок на неделю без уха останется.
– Сделаю я ухо, Михаил Игоревич! Завтра готово будет.
– Ты его три раза уже клеил, Кирилл. И больше чем на месяц не хватало.
Они двигались по запаснику вдоль рядов с вешалками, где под полупрозрачной пленкой доживали свой век платья, куртки, сюртуки, балаки, ферязи, балахоны, брасьеры и прочие одеяния вековой давности. Вешалок со штанами при этом почему-то не имелось ни одной.
– Последний раз ухо ни при чем было, это голова...
– Не напоминай мне про голову! – взмолился солидный. – И вообще, проще всего мальчишку забрать, осмотреть и составить дефектную ведомость. А там решим – клеить или же списать и думать о заказе нового манекена. Ты по сторонам-то смотри, смотри. Аркадий, помню, мне целый сундук этих самых ушей сменных показывал. Разных форм, цветов и фактуры. Заменим сразу пару, так, глядишь, еще год-другой татарчонок у двери и простоит. А там как раз можно о смене композиции подумать... Стоп, а это еще что?
В глубине одного из полусводов, уходящего чуть дальше остальных, под вешалкой с вамсом и несколькими шузаями он вдруг заметил женскую ножку.
– Эй, кто там есть?! Выходите немедленно! – потребовал было Михаил Игоревич, но к концу фразы голос его звучал уже не так уверенно. Он сам двинулся к вешалке, откинул пленку, аккуратно раздвинул костюмы, кивнул: – Ну да, естественно, кому тут взяться? Просто еще один манекен. Кирилл! Иди сюда, посмотри, какая ювелирная проработка каждой детали. Губы прямо влажными кажутся, волосы как настоящие, реснички на глазах одна к одной, ямочка вон на щеке, словно улыбнуться собралась, но сдержалась. Умели же делать! Интересно, чье производство? Понизь явно пермской школы плетения, но вышивка халата, тафьи, туфель... Подожди! – Мужчина задумчиво потер подбородок: – Отделка катурлином, двойной стяг по подолу, застежки внизу запаха. И все мягкого войлока. Кирилл, это же типичный южноуральский костюм! Самый что ни на есть образцовый!
– Да, Михаил Игоревич, – кивнул паренек. – А вы знаете, давайте завтра, как Аркадий приедет, попросим его на время этот манекен в экспозицию отдать, а я за пару недель из старого татарчонка конфетку сделаю!
– Или дефектную ведомость. Ты забываешь только об одном, Кирилл. Мы с тобой находимся в музее. И все, что хранится здесь, принадлежит тоже музею, а не какому-нибудь Аркадию. И пока директором здесь являюсь я, для распоряжения имуществом мне ничьего соизволения не требуется. Вот тебе ключ. Когда все закончишь, запрешь хранилище и принесешь мне.
– Что закончу? – не понял Кирилл.
– Возьми кого-нибудь себе в помощь, уберите татарчонка с глаз посетителей, а на его место поставьте эту красотку. Инвентарный номер списать не забудь, дабы путаницы с учетом не возникло. И все, мальчишка твой. Занимайся трепанацией, пока не надоест. Давай, действуй, – похлопал Михаил Игоревич молодого сотрудника по плечу. – Я буду в кабинете.
С татарчонком молодой человек управился сам, без посторонней помощи. Просто прикатил в залитый утренним солнцем зал «Татарского быта и суеверий» транспортную тележку, опустил ее площадку, аккуратно протиснул под основание манекена, после перевел в верхнее положение и спокойно укатил к себе в мастерскую. С новоявленной же татаркой пришлось повозиться. Прежде всего, манекен оказался без подставки. Причем Кирилл, пока перетаскивал южно-уральскую красотку, не заметил на ней никаких точек крепления. Между тем, если экспонат оставить в зале не закрепив – пусть даже за ограждением и под стеклом, – его обязательно опрокинут в первый же час. Такое уж странное свойство есть у посетителей музеев – ронять даже то, до чего дотянуться невозможно в принципе. Телекинез тренируют, что ли?
Правда, разбираться с этим вопросом в темном и холодном запаснике было все равно не с руки, а потому додумывал эти мысли начинающий реставратор уже на пути к залу, неся татарку за плечи, в то время как Семен Ростиславович и Паша из меховой мастерской удерживали ее за ноги. Под недоверчивыми взглядами двух скучающих смотрительниц и парочки, больше занятой друг другом, нежели экспозицией, мастера осторожно водрузили молодую татарку в центр темного квадрата, оставшегося от убранного мальчишки.
– Спасибо, ребята, дальше я сам, – кивнул Кирилл. – Думаю, помост новый нужно такого же размера сделать, чтобы в глаза не бросался.
Но тут за его спиной раздался такой оглушительный истерический вопль, что мысли о работе мгновенно вылетели из головы. Молодой человек моментально развернулся, чуть присел, рука метнулась в карман халата, где неизменно болталась тяжелая отвертка с каленым жалом и обрезиненной рукоятью.
Одна из смотрительниц к этому мгновению уже распласталась на наборном паркете из восемнадцати пород ценного дерева, вторая с невероятной для ее возраста и грузности скоростью мчалась в сторону центрального входа Музея этнографии. По мере ее удаления ослабевал и вопль. Влюбленная парочка не менее шустро рванула через зал к дальней двери, но там остановилась – видимо ощутив себя в безопасности.
– Что случилось-то? – так и не понял Кирилл.
– Где я? – тихо прозвучало возле самого его уха.
– В музее, – не очень уверенно ответил он на странный вопрос, повернувшись обратно к татарке. И, впервые увидев ее лицо в ярких лучах света, понял, что неведомый мастер при всем своем мастерстве здорово промахнулся. Он перепутал глаза и вставил девушке один сочного и глубокого синего цвета, а другой – не менее яркого, но зеленого.
– Что такое «музей»? – не понял манекен, старательно поправляя растрепанную во время переноски одежду.
– А-а... – В мозгу молодого человека наступил ступор. Не возникало никаких мыслей, никаких чувств и никаких вопросов. В одном краешке сознания затаилось понимание того, что всего этого быть не может. Никак, совершенно никак, абсолютно. В другом – надежда на то, что все происходящее наверняка может как-то очень просто разъясниться. И наверняка – как-то правдоподобно. Остальное же пространство наполнилось пустотой. Губы сами собой пробормотали невнятный вопрос: – Ты кто?
– Урсула я, невольница боярина Олега, – охотно призналась девушка. – Он меня в походе на торков взял. А туда в гарем меня из Каима продали. Сам кем будешь, боярин? Как я здесь оказалась? Где мой господин? Берегись, коли неладное что сотворил! Господин мой колдун сильный, коли проклятие наложит – и жизнь не в радость покажется!
– Колдун, – сглотнув, согласно кивнул Кирилл. – Колдун, который воевал с торками. Ну да, конечно. Колдун.
С оглушительным топотом в зал влетели все три охранника, выставив газовые пистолетики, закрутились между витринами.
– Муркашин, проверь, как Лидия Петровна? Пульс есть? – указал на бесчувственную смотрительницу коротко стриженный и уже совершенно седой, несмотря на вполне средний возраст, Леша Егоров. – Кирилл, чего случилось? Матвеешна примчалась вся белая и не в себе, орет белугой, не понять ничего.
– Случилось, – по инерции согласился молодой человек, не отрывая взгляда от ожившего манекена.
– Вроде на месте все, – стали прятать пистолеты охранники, не найдя следов кражи или вандализма. – А мы уже тревожную кнопку давануть успели, сейчас наряд примчится. Чего ментам-то сказать, Кирилл? Что с Лидией Петровной? Кто это ее приложил? Кто тут вообще нашкодничал?
– Нашкодничал... – Начинающий реставратор вдруг ощутил в ногах неодолимую слабость и сел на пол перед очаровательной девушкой, удивленной ничуть не менее всех остальных.

* * *

– Как выразился заместитель горпрокурора Михаил Жданов: «Пострадавших материально или физически в результате происшествия в отделе этнографии Русского музея не выявлено, а публичное оживание, согласно действующим как Уголовному, так и Административному кодексам, не является наказуемым деянием. В связи с этим уголовного дела по факту случившегося возбуждаться не будет, а подозреваемая освобождена из камеры предварительного заключения еще до истечения предельного срока административного задержания. Принимать меры для установления ее личности органы правопорядка не имеют основания».
На экране телевизора произошло шевеление, хлопнула дверь, по ступеням шагнула было Урсула, но тут же шарахнулась назад от многочисленных ослепительных фотовспышек, черных глазков камер и леса микрофонов, уперлась спиной в Кирилла. Тот скинул изрядно потрепанный за день халат, прикрыл ее, провел вдоль самой стены до угла, открыл низкую синюю иномарку с фордовской эмблемой на капоте, усадил внутрь, накрыл халатом с головой, обежал с другой стороны, прыгнул за руль, и спустя пару минут машина двинулась с места, расталкивая капотом ближайших репортеров.
– Напоминаю зрителям, – захлебываясь и глотая от нетерпения окончания слов, заговорил диктор, – что сегодня в Русском музее, в отделе этнографии, на глазах у многочисленных свидетелей ожил один из самых старых манекенов, что вызвало большой переполох среди посетителей. Манекен превратился в юную царевну в древнем одеянии. Выглядит новоявленная Галатея всего на шестнадцать лет и имеет глаза разных цветов, синего и зеленого. Утверждает, что является рабыней средневекового деспота, а фамилии она не имеет вовсе. Однако представители милиции не скрывают своего скепсиса. Они подозревают, что сотрудники музея, по всей видимости, всего лишь провели яркую пиар-акцию, дабы повысить посещаемость экспозиции. С вами был Анатолий Чагин, «Региональное телевидение».
– Аж четыре раза о сем повторил, паршивец, – хлопнул кулаком по столешнице Ворон. – Ровно за язык его кто тянет. Теперь уж про глаза разные каждый глухой и мертвый на всей земле услышал.
– Извини, Ратмирович, уж не ведаю, как получилось, – развел руками парень напротив. – На день всего отлучился, честное слово. Возвращаюсь – а там уж представление в полном разгаре. И целая толпа с камерами.
– Битого яйца назад не склеишь, Аркадий. Коли на волю вышла, так, стало быть, судьбой ей выпало, не поспоришь. Постараюсь приглядывать, как смогу. Ох, что-то про Олежку больно долго ничего не слышно. Мне его тут сильно не хватать теперь будет.
– Неожиданная развязка наступила в деле «дикой» Роксаланы, известной светской львицы и искательницы приключений, директора фирмы «Роксойлделети», – продолжал тем временем развлекать зрителей старенький клубный телевизор. – Как вы помните, еще три месяца назад она бесследно исчезла в горах Швейцарии. За любые сведения, способные пролить свет на ее судьбу, отец Роксаланы обежал выплатить миллион евро, но сумма так и осталась невостребованной. И вот, как сообщили из Мурома, сегодня утром она сама пришла в местное отделение фирмы и потребовала...
– Да выключи же ты его! – взмолился Ворон. – Бубнит и бубнит, бубнит и бубнит. Мочи моей больше нет это слушать!

Корчма у болота

Дорога, ведущая к Зельину урочищу, оказалась натоптана так, что ее легко можно было перепутать с трактом на сам Муром, до которого отсель оставалось всего три верховых перехода, а пешему иль на повозке – пять дней пути. Кто-то даже поставил указатель – хмурую оскаленную личину в половину человеческого роста, вырубленную из высокого елового пня. Широкие грубые сколы показывали, что мастер особо себя не утруждал, ограничившись десятком-другим ударов плотницкого топора с тонким острым лезвием.
– Сюда, – кивнул Олег, поворачивая коней на дорогу, на обочине которой и пугал путников приоткрытой пастью и глубокими глазницами истукан.
– Долго еще? – переспросила Роксалана. – Обрыдла уже эта слякоть!
– Под крышей заночуем, не бойся.
Муромское княжество встретило путников затяжными дождями. Вот уже восьмой день они и укладывались, и поднимались под мелкой и нудной моросью; под дождем скакали по Хазарскому тракту и поили лошадей, под дождем пытались развести огонь и приготовить пищу. От такой погоды не спасали ни войлочные плащи, ни кожаная одежда, ни шапки с широкими отворотами, ни уж тем более – узорчатые дорогие доспехи. К третьему дню они промокли насквозь, до самой последней ниточки. И устали так, что Роксалана уже вторые сутки как не ругалась, лишь изредка переспрашивая, когда же все кончится.
Дорога перевалила взгорок, вильнула вправо вниз, почти сразу повернула налево, и путники оказались на дне глубокого оврага. Навстречу им текла настоящая река шириной в две сажени. К счастью, дно было усыпано плотно слежавшейся мелкой галькой, а глубина потока не поднималась выше конских копыт. Так что после глинистого расчавканного тракта здешний путь оказался даже лучше. Почти версту стены оврага становились все ниже и ниже, наконец дорога выбралась на склон и, описав короткую полупетлю, превратилась в широкую площадку у поросшего соснами пологого холмика.
У дождливой погоды оказался хоть один безусловный плюс: вопреки обыкновению, перед пещерой знахаря не толпились больные и просители. Путники спешились у навеса, привязали и расседлали под ним лошадей, поднялись ко входу в пещеру, вошли внутрь. В лицо ударило давно забытым сухим теплом, пахнуло сеном и жареным мясом. Вот только глаза после дневного света не могли ничего различить в сумерках, и хозяин берлоги узнал гостей первым.
– О-о, никак чадо мое нагулялося! – узнал Середин знакомый говорок Ворона. – Потянулось к отчему очагу.
– Привет, Ратмирович. Не поверишь, ан и правда заскучал.
– Это он, Олежка? – нетерпеливо уточнила Роксалана. – Это тот колдун, который сможет отправить нас домой, в наше время?
– Нечто тебя двое было, дитя мое? – удивился Ворон. – Вроде как один ты меня о прошлый раз навещал. Да и вовсе не упомню я сей красавицы, ни в летах нынешних, ни в грядущих.
– В прошлый раз ее и не было, – признался Середин. – По дороге подобрал.
– Это еще кто кого подобрал?! – тут же полыхнула девушка. – Да если бы не я, ты бы до сих пор у туристской стойки в аэропорту билетики попрошайничал!
– По речам вижу, и впрямь не наших земель твоя чаровница, – усмехнулся мудрый знахарь. – Издалече прибыла, к законам сим непривычна.
– Из моего она времени, Ратмирович, виноват, – развел руками Олег. – Там подобных много уродилось. Сможешь обоих отправить, или не получится?
– Отчего же не получится? – хмыкнул чародей, отходя в глубину пещеры. – Заклятиям все едино – одного, двух али сотню. Токмо зелья вари поболее, заговоры твори, да силы в них вкладывать не жалей. Однако же плохо, что, когда готовил я сие варево, об одном тебе мыслил. Старался изрядно, хватить должно. Но лучше бы обождать немного, новые наговоры нашептать, силы добавить...
– И долго это? – насторожилась Роксалана.
– Коли переваривать – вестимо, к весне готово будет. – Ворон вернулся из темноты к очагу, держа в руке крохотную глиняную амфорку, оплетенную тонкой замшевой сеткой. – Ну а наговорить лишнее слово – его в любой момент не сложно.
– Нет!!! – вскрикнула девушка. – Только не до весны! Все! Хватит! Нагулялась! Ни минуты лишней!
– Ну, ты-то, чадо, уразуметь обязан, что переварить полностью – оно куда как надежнее будет? – повернулся Ворон к Олегу.
– Коли не подействует, тогда можно и переварить, – пожал плечами ведун. – Открою тебе маленькую тайну, Ратмирович. Второй раз сюда меня уже не Велесов заговор, а твое заклинание забросило. Причем забросило как раз нас двоих, одно и без лишних наговоров. В тот момент не до них было совсем.
– Коли так, оно, конечно, все меняет, – согласился старый учитель. – Слово я лишнее добавлю, а зельем попытаемся сим обойтись, что есть. Встряхнуть его хорошенько надобно для равномерности, и дабы заговоры разбудить, да и разлить тонким слоем для быстрейшего высыхания, дабы со стихиями перемешался.
– Разбить! – посоветовал Середин.
– Вам лишь бы поломать все вокруг, отроки безголовые! – нахмурился Ворон. – Ладная вещица после вас еще людям послужит. Что же вы стоите, не проходите? Мокрые, вижу, все. Раздевайтесь, сушитесь, грейтесь. Подсаживайтесь к очагу, я на угли сейчас хвороста подброшу.
– Может, не будем кота за хвост тянуть, дедуля? – предложила Роксалана. – Этак сперва обсохнуть, потом водицы испить, потом «утро вечера мудренее», так слово за слово до весны в конечном счете и дойдем. Давайте сразу дело кончать. Резанем гордиев узел разом, да по тощему горлу.
– И ты так мыслишь, чадо? – перевел взгляд на ученика Ливон Ратмирович.
– Честно говоря... – отозвался ведун. – Если мы тут у тебя в доме затеим большую сушку, неудобств доставим преизрядно. И ты намучишься, и самим не развернуться. Рухляди всякой набралось много. Если можно малыми хлопотами обойтись, лучше давай так и сделаем.
– А коли на той стороне в зиму попадете? Да все мокрые?
– Не попадем, Ратмирович, не беспокойся. Я каждый раз в тот же миг попадал, из которого ушел. А ушли мы последний раз аккурат летом.
– Ладно, дети, быть по сему, – поднял глиняный флакончик чародей. – Коли тверды вы так в своем намерении, отговаривать не стану. Обнимитесь крепче, дабы заклинание единым целым вас забрало.
– Еще чего, с этим пентюхом обниматься! – возмутилась Роксалана. – Я лучше свою сумку чересседельную обниму. У меня там платья любимые, кинжал персидский, украшения и еще кое-какие мелочи на первый день. Ведь то, что на тебе, с тобой перенесется, я правильно помню? Подожди, дедуля, я сейчас.
И девушка выскочила наружу.
– А ты, чадо мое, что же не бежишь?
– То, что у меня здесь лучшего и любимого есть, учитель, я лучше тебе оставлю, – кивнул ведун. – Оно здесь куда полезнее будет и к месту.
– Учитель... – Присев на корточки у очага и чуть растопырив локти, Ворон поворошил палочкой угли. – Слово сие звучит для души ласково. Странно только слышать его от отрока, встретиться с которым лишь через десять веков предстоит.
– Но ты же меня узнал?
– Узнал, – согласился колдун. – Видать, там, в твое время, в памяти места на все уж не хватает, от и отдаются воспоминания будущие аж до сего момента. Даже и не ведаю, плохо сие, али радоваться надобно.
– Разве плохо заглянуть в будущее?
– Кабы еще понимать, что увидел.
– Вот, готово... – ввалилась в пещеру Роксалана с тяжелой сумкой через плечо да еще и с пухлой скруткой, по краям которой выглядывал мех, краешки тонких китайских шелков и ножны подарочных клинков. Именно скрутку она и всучила ведуну: – Вот, держи. Чтобы и ты не с пустыми руками. Зря, что ли, почти два года тут корячились! Все, мудрый колдун, мы готовы. Начинай свои мантры. Домой хочу, домой!
– Не терпится, стало быть? Ну, не желаете в объятия друг друга заключить, так хоть за руки возьмитесь. Я же Кроноса в помощь призову и в его честь зелье свое разом иссушу.
Даже просто «взяться за руки» было пожеланием трудноисполнимым. Скрутка оказалась столь объемной, что ладони на ней сходились только-только, едва касаясь кончиками пальцев. Роксалана же старательно придерживала на плече тяжелую сумку, которая норовила соскользнуть на пол.
– Услышь меня, отец богов, созидатель мира, властелин стихий и покоя... – Ворон, несколько раз резко встряхнув, открыл флакончик и забормотал над самым его горлышком: – Дай силам моим свою силу, дай воле моей свою волю, надели надежды смертные своею вечной властью. Да исполнятся заклятия и заклинания сии с сего часа ныне и навек!
Чародей решительно выплеснул свое зелье тонкой струйкой на горячие камни по краю очага, и оно мгновенно превратилось в пар, чтобы окутать слабой дымкой тела трех людей. Стены, потолок поплыли, словно попавший в кипяток пчелиный воск, дрогнули – но устояли, сохранив былую прочность. В знахарской пещере повисла мертвая тишина. Только через минуту ее нарушил легкий шелест.
– Нормальный ква, – вздохнул Олег и кинул на пол бесполезную скрутку.
Произнесенное Вороном заклинание перенесло в будущее Роксалану и... самого Ворона. Что, пусть и запоздало, показалось вполне логичным: ведь читал заговор именно колдун!
– Надо было таки ее обнять... – признал правоту Ливона Ратмировича ведун. – А может, и не надо. Остались бы вдвоем, получилось бы еще хуже. Ладно, придется сушиться здесь. Где тут у него хворост заныкан?
Найденные чуть ли не на ощупь у стены сухие ветки, попав в очаг на темно-красные россыпи углей, уже через минуту украсились высокими языками пламени, и ведун наконец-то смог оглядеться.
Жилье Ворона особой роскошью не поражало, однако из главной пещеры, в которой он находился, уходили в стороны несколько темных лазов, а потому аскетизму учителя Середин поражаться не спешил. Дым от костра уходил наружу не через притолоку над дверью, как в большинстве топящихся «по-черному» изб, а куда-то в специально пробитое наверху отверстие. Именно вокруг него, вероятно, висели пучки ивовых и березовых веток, связки мелкой рыбы и каких-то трав. Видимо, тех, что нуждались не в засушке, а в легком копчении. Еще немало пучков обветривалось у верхнего края кошмы, плотно прибитой к земляным стенам по всей их длине, похоже, для красоты – в отапливаемых пещерах стены и без того обычно теплые, отгораживаться от них ни к чему. Правда, пол оставался просто глиняным, хотя и хорошо утоптанным.
– Ладно, разложу тогда подарки, пока хозяин возвращается... – Ведун распустил ремни скрутки, развернул кошму. В воздухе тут же запахло мокрой шерстью. Олег перебрал оружие, развесил его на стенах – ему тоже лишняя влага на клинках и в ножнах ни к чему. Короткие коврики прицепил у входа, кошму бросил на пол в глубине пещеры. Затем разделся, подбросил еще хвороста, погрелся немного возле пламени – и отправился на улицу расседлывать и поить скакунов, разбирать остатки вещей.
В хлопотах прошел остаток дня – однако Ворон так и не вернулся. Того, что учитель загостится в будущем, Олег особо не опасался. Колдун мог провести там хоть половину жизни – но там все равно не его мир. Рано или поздно чародею захочется домой. А вернуться он должен точно в тот миг, из которого ушел.
Правда, это может случиться совсем в другом месте...
Перед самым закатом ведун все же решился углубиться во владения своего учителя и осмотреться в других пещерах. Одна из них оказалась уютной опочивальней с букетами пижмы и полыни для аромата, толстыми кошмами и коврами на полу и шкурами в несколько слоев на самой постели – не столько для тепла, сколько для мягкости. Укрывался Ворон подбитой снизу шелком шкурой белого медведя. Видимо, где-то в глубине души старый колдун все же оставался обычным мальчишкой-пижоном. Еще две пещеры были небольшими кладовочками с готовыми мазями, зельями, травами и порошками. Большую часть ведун узнал на вкус и на запах – зря, что ли, столько лет в послушниках у Ворона бегал. Но еще очень многие оставались ему незнакомыми. Наговорены составы или нет, тоже было непонятно. Освященного креста Середин, увы, с собой в этот раз не имел.
Четвертый лаз, как оказалось, уходил глубоко вниз, в весьма вместительный погреб, половина которого отводилась, опять же, всякого рода зельям, а другую занимали съестные припасы, причем довольно обширные. Тут были и яйца, и копченая курятина, и соленая рыба, и ветчина, и белорыбица, и бочонки с медом, и крынки с тушенкой. Именно ею и настоящим ставленым медом Олег и соблазнился, благо никакого приготовления перед употреблением эти блюда не требовали. Однако в тепле, сытости и сухости он не смог одолеть и половины миски, заснув прямо возле очага.
Утро на удивление оказалось ясным, солнечным и даже жарким. Вычистив лошадей, ведун пустил их щипать траву по низу холма, поправил край навеса, заменив прохудившуюся слегу новой, срубленной у дороги в овраге, после чего отправился в лес на поиски сухостоя – хворостом, известное дело, дома не протопишь, а никаких дров среди запасов Ворона он не нашел. Искать пришлось недолго – в окрестном лесу, похоже, нога человека не ступала вовсе, и десятки мертвых почерневших стволов торчали среди юной поросли в нескольких минутах пути от пещеры. К вечеру половина свободного места под навесом для скакунов была занята поленницей, и потому новым утром Середин, с наслаждением работая топором, стал рубить по другую сторону площадки новый навес. Руки его давно соскучились по работе, обычной человеческой работе, припасы Ворона позволяли не задумываться о хлебе насущном, ну а польза – всякому понятно, что дрова и крыша лишними никогда не бывают. Особенно если снова зарядит ненастье, и на счету будет каждый сухой клочок земли.
На третий день, когда ведун уже вовсю крыл новый навес дранкой, на поляну вышла растрепанная заплаканная крестьянка в мешковатом кожухе, в руках она держала щуплого ребенка годиков четырех. Шмыгая носом, она сразу заголосила:
– Здесь ли Ворон, дома ли он ныне-е! Да смилуются боги над моей горестью-ю... – Подвывала она изредка, но Олег почуял, что рискует оказаться свидетелем настоящей истерики, и, вогнав топор в очередной чурбак, поспешил к женщине.
– Что за беда у тебя, милая?
– Ворона звать надобно, Ворона! Малыш уходит к богине ночи, Мара уж рядом совсем, чует мое сердечко...
Ведун на всякий случай оглянулся, негромко пробормотал:
– Не оставь меня милостью, прекраснейшая из богинь. – И уже громче спросил: – Что с ребенком?
– В горячке весь, четвертый день уж беспамятует! Я уж лихоманку и жаром гнала, и малиной, и медом, и наговором, а горячка токмо сильнее делается...
Олег потрогал тыльной стороной ладони лоб ребенка, его горло, прислушался к дыханию. Указал на скамью возле коновязи:
– Ну-ка, разверни.
– Ворона, Ворона зови, – потребовала мамочка.
– Нет Ворона, – отрезал Олег. – Могу посмотреть, или ступай с богом, иных знахарей тут ныне нет.
Женщина чуть поколебалась, но все же решилась, стала раскрывать намотанные на ребенка платки. Олег быстрыми движениями растер ладони, чтобы были теплее, коснулся горла тяжело дышащего малыша, его груди, живота. Тот, даром что был в беспамятстве, резко вскрикнул.
– Куда ты смотришь, мамаша?! – в сердцах сплюнул Олег. – У малыша колики, а ты лихоманку гонишь! Жди здесь, сейчас зелье дам!
В пещере, найдя среди припасов Ворона корень лопуха, он наскоро заварил малую толику в оловянном черпаке, вынес на улицу:
– Как остынет, напои ребенка. Не торопись, ему сейчас только ожогов не хватает. – Пока женщина боролась с нетерпением, ведун вернулся в пещеру, отложил пучок лопуховых прядей в березовый туесок, прижал ко лбу: – Именем Свароговым, волей Белобоговой, силою Триглавы, жаром Хорса накладываю на тебя бремя спасти и оборонить дитя малое от порчи, колдовства и хвори вредящей, от лиха и зла, от печали и марьиной памяти.
Выйдя на свет, протянул туесок женщине:
– Вот, по пряди с утра запаривай в маленькой емкости, да пусть ребенок весь день пьет. На седмицу хватит, а больше и не нужно. Молиться о помощи к радунице своей ходи, от живота радуница главную помощь дает. И греть малыша больше не нужно, ему от этого только вред. Отойдешь отсюда, сядь отдохнуть в удобном месте. Живот у малыша прочиститься должен через несколько минут, сразу легче станет. – И Середин отобрал у нее пустой половник.
– Нешто выздоровеет? – сразу посветлела лицом гостья, поклонилась в ноги: – Звать-то тебя как, мил человек, за кого Сварогу кланяться.
– Именем Олег, по прозвищу ведун. Ученик я Ворона, за него молись. Теперь ступай, о малыше думай, потом кланяться будешь... – Середин отвернулся и демонстративно снова взялся за топор. Ребенка после отвара должно было прослабить, и ему очень не хотелось, чтобы это случилось вблизи пещеры.
Крестьянка потопталась, говоря еще какие-то добрые слова, наконец собралась и скрылась в стороне оврага. Однако же не успел Олег разделать на пластины и пару чурбаков, как оттуда появились сразу две новые просительницы. Ведун, тяжело вздохнув, отправился навстречу.
Одна долго и как-то даже сладострастно жаловалась на порчу, от которой сохнет день за днем и мается сразу всеми болезнями, и даже назвала трех знакомых, желающих сжить ее со свету. Но, на взгляд Олега, виноваты во всем были банальные глисты, от которых он и дал отвар папоротника, наказав не переусердствовать с лечением, ибо зелье содержит слабый яд. Вторую попытался вылечить от боли в спине разовым массажем. Как это обычно и бывает, разминание помогло – но ведун знал, что уже завтра боли вернутся, и против них не поможет даже барсучья мазь с горчицей и гвоздикой. Ибо никакой массаж и никакие мази не способны восстановить позвоночные диски – только ослабить боль.
Пока он разбирался с этой парой – подтянулись еще трое болящих, а потом еще и еще. Кто-то просил помощи для детей или родителей, кто-то оказывался болен сам, на ком-то лежала порча или проклятие. Середин щупал, мазал, заговаривал, отливал водой, нашептывал, снимал – пока в преддверии заката толпа посетителей не начала, наконец, рассеиваться. Теперь он понял, отчего у Ворона не имелось иных припасов, кроме хорошей еды и жалкого хвороста. Ему и самому сегодня вручили окорок, корзину яиц и еще кое-какую мелочь. Преподнести хотя бы вязанку дров никому из больных и в голову не пришло. Какой же это подарок? Вон, вокруг – бери сколько хочешь! Пили да пили...
На следующий день с самого рассвета снова потянулся поток просителей – ведун даже позавтракать не успел. Некоторые, узнав, что Ворон в отъезде, уходили, другие пользовались-таки помощью Олега. А большинству, похоже, и вовсе было все равно, что за знахарь встречал их у заветной пещеры. Их слушали, им давали советы, лечебные зелья и наговоры, они испытывали облегчение – и имя того, кто помогал, их ничуть не интересовало.
Новую полосу дождей Середин встретил с огромным облегчением. Поток просителей оборвался, и целых три дня ведун мог спокойно разбираться с доставшимся по наследству хозяйством и делать для учителя хоть какие-то припасы. Олег все ждал, что тот наконец вернется к родному порогу. Похвалит его за старания, растянется на любимой постели, расскажет о впечатлениях, оставшихся после похождений там, в будущем.
– Или они там вместе со вторым Вороном войну против Аркаима и его брата затеяли? Вдвоем, может, и справятся...
Но это было лишь гадание. Ответить мог только сам Ворон, столь долгое отсутствие которого наводило на Олега дурные предчувствия.
Кончились дожди, снова потянулась череда больных, невезучих и попавших под воздействие вредоносной магии. Снова день за днем, неделя за неделей ведун лечил и освобождал от дурного глаза, уже перестав с надеждой смотреть в сторону оврага. Знахарское дело постепенно превращалось для него в скучное нудное ремесло. Взгляд набился до того, что жалобы и болезни он угадывал еще до того, как женщина или подросток успевали открыть рот. Дни перестали отличаться один от другого и слились в долгий однообразный поток, конца которому не ожидалось во веки веков.
После одного из таких долгих, ничем не примечательных дней, уже поздно вечером, когда на улице сгустилась тьма, в полог пещеры кто-то поскребся, и внутрь вошла женщина, низко поклонилась:
– Доброй тебе ночи, премудрый Ворон...
Такие поздние визитеры случались у знахаря редко – простые люди опасались приближаться ночью к обители известного колдуна. Но бывали. Кто-то из путников времени на дорогу не рассчитал, кому-то так невмоготу было, что даже нежить не пугала. Посему Олег особо не удивился. Кинул только в очаг несколько тонких хворостин да поправил:
– Не Ворон я, всего лишь ученик. Ведаю куда меньше, уж не обессудь.
Поднявшееся пламя осветило молодую просительницу: лет двадцати пяти, но как школьница конопатую, с круглыми заячьими испуганными глазами и длинной косой, свисающей из-под платка ниже пояса. Выглядела она при беглом взгляде совершенно здоровой. Крепкой сочной девицей, при взгляде на которую руки аж зачесались от желания хотя бы потискать этакий персик.
– А от немочи мужицкой исцелить можешь?
– От немочи мужицкой? – Олега разобрал смех. – Это как же тебе присвербило, коли ты среди ночи к колдуну в лес за лекарством от напасти этой побежала? Нечто совсем муж позабросил, а сегодня вспомнил?
– Нет у меня мужа, ученик Ворона! – недовольно сверкнула отблесками пламени в глазах гостья. – Вдовая я!
– Коли так, то и вовсе не понимаю, – откинулся на прикрытую кошмой стену ведун. – Откуда этакое беспокойство?
– Не мое сие беспокойство. – Женщина кашлянула, повела плечами, развязала узел платка, потянула его кончики в стороны и опустила на плечи. – Общество меня послало. Всей деревней челом тебе бьем. Слабость у нас на корень мужицкий напала. Руки ничего не держат, ноги слабы. Ни днем работать толком не способны, ни ночью долга своего сполнить. Пашни зарастают, дома перекашиваются, хозяйство хиреет, а они ноги еле все волокут. Как кто из молодцев лихих свадьбу честную справит, так разом чахнуть начинает да бледнеть, из рук все валится, на жену не глядит...
Середин опять не смог сдержать усмешки: у деревенских пашни зарастают, дома перекашиваются, хозяйство хиреет – а они первым делом про «немочь мужицкую» спрашивают.
– Отчего же тебя послали, милая, сами не приехали?
– Какие ни есть, а мужики, – пожала она плечами. – Хозяйство без догляда не оставишь, иначе зимой и вовсе хоть сосульки грызи. За моим нарезом и скотиной зато посмотреть обещалися. Чтобы к пустому двору не вернулась. И вообще... Беляной меня родители нарекли.
– А меня Олегом, – представился Середин.
– Так сможешь ты от беды сей деревню нашу избавить, кудесник?
– Не кудесник я. Ведун обычный. Ведаю кое-что, чудеса творить пока не научился.
– Так сможешь? – настойчиво переспросила поздняя гостья.
Пламя над хворостинами опало, и в красном свете углей из темноты кроваво поблескивали зрачки Беляны да высвечивался контур тела по пояс, аккурат по белым рукавам и высокой груди. Темные юбки растворились в сумраке.
– Вся деревня? Все мужики? – покачал головой ведун. – Так прямо и не скажешь. Смотреть надобно, на место ехать.
– Прямо скажи, ведун, сможешь или нет? – опять потребовала гостья.
– Экая ты упрямая. Как же я скажу, коли даже не понимаю пока, в чем беда ваша?
– А коли узнаешь, то сможешь?
– Узнать – половина дела, – неуверенно ответил Середин. – Коли знать, откуда беда, всегда хоть что-то, да придумать можно. Где деревня-то ваша стоит?
– Тут недалече. Ден десять пути.
– Ого! – хмыкнул Олег. – Десять дней в один конец, да пока разберешься, пока вылечишь. Назад еще десять дней. Ты ведь меня, считай, на все лето отсюда забрать собираешься!
– В обществе сказали... – Голос Беляны стал ниже и глубже, она уронила платок и оправила ворот сарафана. Да так странно, что края его разошлись и полуобнажили плечи. – В обществе сказали: «Что хочешь делай, а знахаря привези».
Ведун смотрел на этот порхающий под двумя алыми огоньками бюст, поворачивающийся то одной, то другой стороной, и вскоре задумался об исчезнувшем Вороне. Вернулся старый колдун в этот мир или нет, но если он уже который месяц не навещает свое логово – стало быть, отнюдь сюда не торопится. Может и через год появиться, может и через десять. Ворон лет не считает, что ему несколько лишних весен? А коли так – какой смысл здесь его ждать? И жаркое дыхание Беляны на губах Олега, за половину лета ни разу не коснувшегося женщины, на это решение, разумеется, ничуть не повлияло.
Гостья не давала спать ему едва ли не всю ночь, а когда оба наконец-то выдохлись – Середин поднял ее и отправил седлать лошадей. Сам прошел по пещерам, собирая свои вещи и пряча самое ценное из сокровищ учителя. Не от чужаков – кто позарится на неведомую мазь или груду пустых березовых туесков? Зелья и коробочки для них следовало укрыть от тепла и сырости. Из погреба Олег забрал продукты, не пригодные к долгому хранению, свободное место заставил корзинками с составами на жировой основе.
Надолго, конечно, его стараний хватить не могло – но уж за год все здешние соления, квашения и сало должны были уцелеть. А там – либо Ворон вернется, либо он сам здешние места навестит, либо... Либо это все уже никому и не понадобится.
Наверху лазейку к погребу он закрыл мороком, натянув на нее личину мелкой дыры, пахнущей отхожим местом. А выйдя под звездное небо – еще один морок поставил на само жилище Ворона, придав ему вид брошенной, полупровалившейся ямы. Кто про сие место знает – подумает, что брошено, кто не знает – не полезет. А кому морок не страшен – тот пусть пользуется, не жалко. Домом пользуется, но и тяготу, с ним повязанную, несет. Ведун справлялся, сколько мог. Переведет дух немного – может, снова силу попытает. А пока...
– Прости меня, учитель, – низко поклонился порогу Олег. – Устал...
Он отступил, нащупал луку и легко поднялся в седло, подобрал поводья, привычно огладил саблю на боку, скользнул ладонью к лежащему на крупе круглому щиту. На душе сразу стало привычно и легко.
– Ну, показывай путь, общественница! Коли до рассвета на пару верст уйти успеем, назад уже никто не вернет.
– Верхом так и за пять ден успеем. – Беляна, словно сидя на облучке телеги, тряхнула поводьями: – Н-но, пошла! Десять дней – это я пешком шагала.
– Пять так пять, – пожал плечами Середин, вслед за ней спускаясь в овраг. – Раньше доберемся, раньше управимся.
– Зачем тебе меч, знахарь? – оглянувшись, спросила женщина. – Болезнь ею не прогонишь, лихоманку не срубишь.
– Не знахарь я. Ведун, – усмехнулся Олег. – Знахарем стану, как руки немощные станут. А пока супротив любой силы недоброй готов силу приложить. Могу огонь антонов извести, могу криксу болотную, могу татя лесного. Нам, ведунам, все равно, какой облик враг наш принял, заклятия змеиного или зверя двуногого. Закон прост: попался – сгинь. Там, где я прошел, земля чистой и безопасной должна остаться. Тому меня Ворон учил, того и совесть требует.
– Совести, стало быть, служишь?
– Стараюсь... – Они как раз проехали мимо оскаленного истукана, и ведун негромко перед ним оправдался: – Я не бегу. Иным людям помогать еду. Позвали...
– А у нас возле деревни и тати есть, ведун, – выехав на залитый лунным светом тракт, придержала лошадь Беляна. – Правда-правда. Токмо одному с ними не управиться. Сказывают, чуть не полсотни душегубов в ватаге.
– Что, нападали?
– Не, нас не трогают, – мотнула головой Беляна, и коса хлестко ударила сперва по одному боку, потом по другому. – Чего с нас взять? Да и, может статься, кто из наших к ним подался. Не станут же они отчий дом разорять? На тракте они шалят, то бывает.
– Проезжий тракт?
– Не... Сколь себя помню, заброшен стоит. Сиречь местные по нему ездят, оттого и не зарастает. А чужих давно уж нет, не видать. Сказывали, он аж до Тверцы самой от нас тянется, во какой был! Да токмо то ли заболотился он где-то там, на севере, то ли рекой размыло, но перестали мимо нас в Муром торговые люди ездить. Иными путями теперича добираются.
– Торговые люди на ладьях ходят, – лениво изрек Середин.
– То большие люди на ладьях, – возразила Беляна. – А у иных товара на три возка всего и наберется. На что им ладья? По тракту на телеге куда как быстрее будет. Потому как прямо ехать выходит, без течений встречных и волоков.
– Да ты спец!
– Кто? – не поняла крестьянка.
– Знаток, говорю. В делах торговых.
– А как же там без этого? – развела руками та. – Огурцы, капусту да репу вырастить мало. Ее еще и продать на торгу надобно. Да так, чтобы разору не случилось. Кушать захочешь, так и научишься.
– Про огурцы и репу вспомнила, а хлеб даже не помянула.
– А куда мне, бабе, хлеб растить? Мне соху не удержать, с конем не сладить. Я на своем отрезе что попроще сажаю. Свеклу ту же, горчицу, подсолнухи. Прибыток не тот, но и сила мужицкая для работы ни к чему...
Так, слово за слово, и потянулся путь к деревне Чалово, пославшей к известному знахарю столь умелого просителя. Беляна легко болтала на любую тему, зная по чуть-чуть обо всем на свете – и про то, отчего небесные костры белые, а заря красная, и как от черного глаза на торгу уберечься, и как лешего в лесу обмануть. Делилась она знанием со столь подкупающей искренностью, что у Олега не возникало ни малейшего желания ее поправлять. Главное – что в дороге с ней было не скучно, и за веселым нравом быстро забывались и темно-рыжие конопушки, и неестественные, круглые с выкатом глаза. Во всем остальном она была идеальной спутницей и к тому же – отлично ориентировалась в переплетении довольно частых в пригородах Мурома дорог.
В первый день россохов встретилось больше десятка, на второй – всего два, а уж дальше тракт потянулся в гордом одиночестве, если не считать редких узких отворотов. Тут было ясно – или к хутору какому-нибудь дорога, или и вовсе на поле съезд. Узкий проселок с трактом, на котором три телеги бок о бок запросто ехать могут, не перепутать.
– И далеко отсель до Твери? – поинтересовался Олег, когда они миновали очередной поворот в сторону хорошо видимых под горой черных крыш.
– Кто же его мерил? – пожала плечами Беляна. – Сама не ездила, а люди разное сказывали. Кто за десять ден промчаться может, а кому и месяца мало. Как ехать... Токмо давно оттуда проезжих нет. Видать, прохудился летник, непроезжим стал.
– А зимой?
– Зимой и раньше не ходил по нему никто. Зимой по льду куда как проще, нежели холмы переваливать.
Дорога и правда выдалась неровной, то забираясь на самые гребни холмов, то круто проваливаясь в низины. Верховым вроде и ничего – а вот с гружеными телегами путники тут наверняка мучились. Зато с вершин каждый раз открывался роскошный вид на окрестные земли. Большей частью – просто на леса, но изредка курчавое зеленое полотно разрывалось то лентой реки, то серебристым плесом далекого озера.
Каждый день они завершали ночлегом у какой-нибудь речушки – ручьи, годные только для водопоя, Середина не устраивали. Ежевечерне он купался – долго, старательно, с брызгами, нырянием и прочими наслаждениями. И всякий раз Беляна ужасно пугалась, стращала его навками, русалками и водяными, суетилась на берегу и всплескивала руками. И тем не менее, когда ведун выбирался на воздух, растираясь от влаги рубахой, его ждало какое-то простенькое, но сытное варево вроде кулеша, гречи с мясом или гороха с салом – что располагало Олега к молодой спутнице чуть ли не сильнее, нежели ее горячие губы и женская ненасытность. Так и подмывало спросить: что случилось с мужем? Нечто кто-то и с ней силу потерять ухитрился? Но бередить эту рану Середин не рискнул.
Чалово открылось перед путниками только на восьмой день. Деревня раскинулась в трех верстах от тракта и имела размеры крупного города: с полверсты в окружности, аккурат на изгибе широкой, не меньше двадцати сажен, реки. Правда, дворы отстояли друг от друга на таком расстоянии, что и не докричишься, а потому, несмотря на размеры, жителей тут вряд ли набиралось больше сотни душ. Черные пухлые крыши из дранки на избах и сараях, стоящие на отшибах овины, приземистые, полувкопанные в землю баньки; на двадцать дворов всего пять печных труб – остальные дома, стало быть, топились по-черному. В общем, все как всегда. Хотя, конечно, бросилось в глаза почти полное отсутствие детей у колодцев и в проулках. Бегали наперегонки с пяток пострелят – и все. Для такой большой деревни ничто.
– На стороне прижили, знамо дело, – моментом угадала мысль ведуна Беляна. – Да рази кто признается?
– А мужья что говорят?
– Дык чего скажешь, коли сам, что холостой мерин? Хоть какое продолжение в роду получается, и за то Триглаве поклон. Без детей дом мертв. Коли детей нет, так чего ради добро наживать? За Калинов мост с собой ведь не унесешь. Ой, чегой-то отрез мой с подсолнухами желтый совсем, – вскинула ладонь к глазам женщина. – Видать, как ушла, так ни единого дождя и не случилось. Ты дождь вызывать умеешь, ведун?
– Умею, – пожал плечами Олег.
– Ой, и куры, куры у оврага роются! Не ровен час, лиса выскочит. А обещали доглядывать, ровно за своим. – Беляна пустила коня рысью и, с трудом удерживаясь боком в седле, помчалась вперед.
Дом ее оказался почти в самом центре селения. Обычный, поставленный на тяжелые валуны пятистенок, примыкающий углами к двум сараям и амбару. Грядки загораживал украшенный десятком крынок плетень, в хлеву жадно хрюкали несколько будущих беконов, а добрых полсотни кур прочесывали крутой склон поросшего мелким кустарником оврага. Судя по журчанию, по овражку струился ручей. Значит, к воде ходить до реки было вовсе не обязательно. Питьевую-то, понятное дело, все только из колодца берут. А вот белье прополоскать, помыть что-нибудь большое – тут не натаскаешься, к воде идти нужно.
– И под калиткой, под калиткой опять разрыто все! – продолжала причитать Беляна. – Опять пустобрех Катькин к курятнику пролезть пытался. Дранка на амбаре разошлась, как бы не намокло там чего...
– Ну, ты разбирайся, а я коней после дороги почищу. – Ведун расстегнул подпруги, снял потники и седла прямо на лавку перед завалинкой, освободил заводных коней от скруток и тюков, нашел в чересседельной сумке скребницу и повел свой маленький табун к реке. Лошади, они ведь не машины, их до новой поездки не заглушишь. Хочешь кататься – сперва напои, потом вычисти, накорми. А уж тогда можешь и о себе позаботиться.
Только через час, спутав скакунам ноги и оставив их пастись за огородом Беляны, Олег вернулся к воротам своей спутницы и обнаружил тут целый сход местных красавиц. Возрастом на вид от двадцати и до сорока, все в теле, кроме одной бабенки в сером потрепанном сарафане и с мертвенно-бледным лицом. Все – с густыми русыми волосами и круглыми глазами навыкате. Сразу видно – один корень у всех, общий.
– Больно молод колдун твой, Беляна, – громко засомневалась одна из баб, такого размера, что сарафан ее вполне мог заменить попону крепкому работному коню. – Управится ли?
– При Вороне управлялся, – выскочив за калитку, приосанилась вдова. – Чего сама не пошла, коли такая умная? Вот и выбирала бы себе по нраву. Глядишь, и самого старца бы с места сковырнула.
– Тебя как звать-то, добрый молодец? – поинтересовалась другая, смущенно теребя ленту в косе. Причем, судя по кокошнику, вполне себе замужняя селянка.
– Олегом-ведуном в народе прозвали. – Середин кинул на бледную бабу еще один взгляд и полез в сумку.
– Где поселиться-то думаешь, Олег? – кокетливо поинтересовалась еще одна селянка.
Ведун недоуменно вскинул голову, глянул на Беляну. Он был уверен, что этот вопрос решен уже давно.
– В нашей веси, – вступила в разговор четвертая женщина, волосы которой были уложены и спрятаны под платок, – у нас едва мужик к бабе под крышу перебирается, так и сила его враз тю-тю, опадает. Уж сколько раз по-всякому проверено, да итог един. Дома пустые есть, иные семьи убечь с сего места успели. Помысли над сим, молодец, где тебе сподручнее будет. Сила, пока есть, она ведь и пригодиться может...
Часть селянок захихикала, часть зарделась. Олег вздохнул, протолкался к бледной женщине, протянул ей туесок с папоротниковым корнем:
– Заваривай по одной пряди в небольшом половнике. Прочитаешь хвалу Триглаве три раза, опосля с огня сними и дай остыть. Пей на ночь и перед едой незадолго. Через неделю кровь в жилы вернется, но ты все равно еще неделю пей... – Ведун протолкался обратно к своим вещам, недовольно мотнул головой: – Куда знахарь ваш смотрит? Разве можно колики так запускать?
– А нету знахаря, молодец, – ответила толстуха. – Сбежал. Как перестали мужики от зелья его выправляться, так и сбежал, поганец. И задавить не успели, бездельника косорукого. Ты в его избу вселиться можешь, коли хочется. Тебе там и удобнее будет, для знахарского дела все имеется. Меня Забавой родители назвали, коли еще не обмолвилась. Могу в хлопотах помочь.
– А меня Миленой, – спохватилась молодуха, все еще теребящая косу.
– Меня Муравой...
– Тихо вы, раскудахтались! – осадила баб селянка в платке. – Запугаете мужика, сбежит – и хлеба преломить не успеет. Пойдем, мил человек, я тебе избы пустые покажу. Опосля сам решишь, от кого нужда в помощи сильнее.
Олег опять стрельнул глазом в сторону Беляны. Та напряглась и, прикусив губу, молча ожидала конца спора.
– Нет.
– Что нет, мил человек? – не поняла селянка. – Мне и не надо ничего, я двоих родить успела. Я токмо покажу, где поселиться можно.
– Нет, – твердо повторил Середин, хотя по спине у него при этом побежал неприятный холодок. – Я приехал вашу деревню от немощи избавить, а не пустым баловством развлекаться. Что я за ведун, если стану бояться болячки, с которой бороться собрался? Не будет никаких изб! У Беляны поселюсь, коли не прогонит.
– Ну и дурак! – в сердцах сплюнула Забава.
– Дурак не дурак, а хоть узнаем зараз, на что сей знахарь годится, – резонно заметила женщина в платке. – Ну что, Беляна, проверишь для нас добра молодца?
– Не знаю, право... – Вдова засмущалась, словно и не было у нее с ведуном предыдущих семи ночей. – Невместно с мужиком без обряда... Но коли общество грех сей простит.
– Да ладно, не виляй! – повысила голос толстуха. – Бо я и сама проверить могу. Общество потерпит.
– Коли надобно на сие пойти, – потупилась Беляна, – так ради покоя в веси нашей я согласна.
– Эх, лучше бы отказалась, – не удержался кто-то из толпы, и селянки расхохотались.
– Времени за полдень, а дело не движется! – недовольно покачал головой Олег и громко спросил: – Беляна, баня твоя где? Покажи, я протоплю покамест. Надо бы помыться с дороги. Но на этот раз со щелоком и без русалок.
Растопить баню – половина дела. Самое долгое и нудное – это натаскать воды во вмазанный в печку большущий медный котел и в бочку для холодной воды. Кинуть же горку щепок и подсунуть под них тонкий листик зажженной от кресала бересты – дело минутное. Поверх разгоревшейся щепы ведун набросал поленьев, после чего весь в задумчивости отправился к Беляне в избу.
Напасть, свалившаяся на деревню Чалово, показалась ему весьма странной. Болезнь, поражающая только и исключительно мужиков, причем избирательно – лишь решившихся на семейную жизнь, – больше всего походила на обычную порчу. Искать же порчу без освященного в православном храме крестика – занятие весьма нетривиальное. Увы, будучи вождем степняков, Олег мог позволить себе сковать саблю любимой формы и балансировки, мог отлить серебряный кистень, мог сделать любой доспех, какой только заблагорассудится. Но освятить крест – это все равно было выше его власти.
«Кто под крышу к женщине поселится, тот враз мужицкой силы лишится...» – вспомнилось ему, и Середин невольно поежился. Этакое наказание похуже смерти будет.
Но крест крестом, а дело ведунское исполнять нужно. Для начала хотя бы просто внимательно осмотреться. Пользуясь тем, что Беляна, громко ругаясь, наводила порядок в амбаре, Олег вошел в дом, прочитал наговор на снятие морока – и почти сразу увидел на печи длинного и сытого рохлю, похожего на лоснящуюся сытостью анаконду.
– Опаньки... – Рука сама собой полезла в петлю кистеня. Хотя на извод нежити имелось немалое число заговоров, настоев и зелий, но в этот раз ведун решил проблемы не усложнять. Серебряное оружие действует на нежить даже смертоноснее, нежели стальное – на простых смертных. А если так, то...
Ведун коротко выдохнул, выбрасывая грузик змее в голову, и рохля, не успевший даже шелохнуться, стал распадаться, превращаясь в слабый сизоватый дымок. У нежити – и смерть неживая.
– Значит, рохля... – задумчиво пробормотал Олег. – Слишком просто, чтобы быть правдой.
Рохли среди нежити слывут самыми безобидными. Обычно они забираются в дом к семьям счастливым и зажиточным, прячутся в подполе или за печью – там, где их никто не побеспокоит, – и ведут свое полусонное существование, потихоньку вытягивая силы из владельцев избы. Если у человека вдруг беспричинно начало портиться настроение, если он чувствует слабость, быстро устает и не испытывает от былых удовольствий прежнего наслаждения, если весь мир кажется скучным и обыденным, все надоело и ничего не хочется – это оно самое и есть, первый признак. Рохля силу сосет. Собирайся, колдун, в гости – ищи, где нежить затаилась.
Чаще всего жертвами рохлей становятся дети, превращаясь в капризных, хныкающих лентяев. Но с таким же успехом нежить может обратить свое внимание и на мужчину, высасывая его до состояния пустой оболочки. Такой, естественно, ни на жену, ни на работу больше не смотрит, хочет только есть и лежать. Странно, конечно, что женщин при этом никто не трогает. Но среди нежити бывают свои странности. Может, у здешних рохлей к бабам врожденное отвращение?
Избавившись от главной опасности, Олег внимательно и планомерно обшарил избу, благо пятистенок был небольшой, но больше ничего подозрительного не обнаружил.
– Крестик бы мне, крестик, – вздохнул он. – Крест любой поклад враз бы учуял. А так только на удачу полагаться придется.
Осмотрев жилище, ведун наскоро прошелся вокруг дома, отправился обратно в баню, подкинул в топку еще охапку дров. Те, сухие как порох, мгновенно занялись пламенем, исходя слабым сизым дымком, словно дохлый рохля. Внешние стены сложенной из обмазанных глиной камней печи еще оставались холодными – но в медном котле уже появились крупные пузыри. Пользуясь тем, что дым уходил через широкие щели под стрехой, Олег осмотрел и баньку, но здесь никаких следов нежити не обнаружил. Даже, как ни странно – банщика.
– Ведун, ты здесь? – Он узнал голос Беляны. – Раздевайся, дай порты и рубаху – постираю. До утра у печи высохнет, после бани чистое наденешь.
– Успеешь постирать-то?
– Здесь, стало быть? – Женщина нырнула в низкую баню. – Отчего не успеть? Вон, тут еще не меньше часу прогорать. Как раз и хватит простирнуть да выполоскать. После холодной воды в баньку куда как приятнее заглянуть будет. Давай, давай, раздевайся! Нечто я тебя без портов не видела?
Олег смирился: отдал одежду, после чего плеснул теплой водой на верхний полок и забрался на него, благо от полуоткрытого очага тепло уже успело расползтись по крохотному помещению. В тепле он расслабился и даже задремал. Проснулся ведун от прикосновений теплых губ к своей шее.
– Кто это? – тихо поинтересовался он. В здешнем селении он был готов уже ко всему что угодно.
– Я это, ведун, я, – отозвалась Беляна. – Иди ко мне... Может статься, последний раз милуемся.
– Это почему?
– Коли вечером и правда ко мне в дом войдешь, так и на тебя беда общая падет.
– Электрическая сила! – аж подпрыгнул на месте Олег. – Каркают и каркают, каркают и каркают! После таких уговоров любой бык-производитель импотентом станет!
– Кем? – не поняла женщина.
– Фараоном Египта, – огрызнулся Середин, не желая вдаваться в подробности. – В доме все у нас ноне будет, честь по чести! Со мной вашей порчи не будет.
– Как знаешь, ведун. – Селянка отступила и принялась затыкать мешковиной щели под стрехой. – Спинку-то хоть потрешь, али вовсе теперь касаться не желаешь?
– Потру, – не стал отказываться Олег и отставил принесенную Беляной восковую свечу в угол полка, чтобы водой не залить.
– У-у-ух! – опрокинула на себя половину бадейки женщина, поелозила мочалкой в небольшом корце с пенным щелоком, протянула Середину: – Тогда три.
Легко было сказать: «Все в доме, да честь по чести!» Куда труднее убедить в этом собственную плоть, когда рядом, в жарко натопленной бане, находится красивое обнаженное тело, жемчужно сверкающее от капель воды. Кто говорил, что плоть слаба? Порою она с легкостью побеждает самые крепкие обеты и самые твердые решения. Причем два раза подряд.
Добившись своего, удовлетворенная Беляна придвинула зольный щелок к ведуну, сама же в другом ковшике развела горсть горчицы и принялась намывать ею волосы. Часть воды выплеснулась на камни, и в воздухе едко запахло шашлыком. Тонкие дымки заплясали над печью, словно корчащие ехидные рожи бесенята.
– Пшли вон, – не удержался Олег, метнул в них целый корец кипятка и закатился на верхний полок, в самый-самый жар.
Когда потом вышибло все жировые пробки, а поры расширились до самой последней морщинки, он скатился вниз, обтерся мочалкой со щелоком, выплеснул на себя две бадьи горячей воды, открыл дверь, пулей промчался до реки, ухнулся в черную воду, стремительными саженками проплыл до того берега и обратно, забежал опять в баню, черпнул полными горстями воды, плеснул на камни и снова прыгнул на полок.
– Это ты зря, ведун, – посетовала женщина. – Наши русалки злые. В иных местах, сказывают, за своим гребешком токмо ходят да просят. А наша порой и за чужое добро извести готова. Варварину сыну когтями след на ноге оставила, до зимы не заживало. Забаву, когда белье та полоскала, за руку ухватила да с мостков сбросила, чуть не утопила. И тоже след от когтей остался. И иных хватала, коли в реку заходили. Гляди, и тебя схватить может. Что делать станешь?
– Так русалке от мужика завсегда одно надобно, – рассмеялся Олег. – Хоть злая, хоть добрая, все еди...
Договорить он не успел, поскольку селянка окатила его бадьей ледяной воды из бочки:
– Ишь, охальник, речи каковы ведет! Нечто сам не блазится, что кот на сметану. Обмывайся давай, да пошли. Темнеет ужо, хозяину баню оставь, ему с малым народцем тоже погреться хочется. Спускайся, потру и я тебе спину. Это не страшно, не бойся.
Одежды у Середина уже не было, и через полдеревни пришлось шагать, обмотав чресла широким льняным полотенцем, поверх которого ведун опоясался саблей – не мог же он оставить оружие в чужом доме! Зрелище, наверное, было достойным запечатления в легендах и сказаниях – но, к счастью, тропинки и завалинки Чалова успели опустеть. Жители разбрелись по избам, что уже засветились окнами, затянутыми желтыми бычьими пузырями. Окно Беляниного дома тоже светилось – селянка оставила в масляной лампе слабый огонек.
Длинной лучиной женщина вытянула фитиль на длину в полпальца, отчего язык пламени вырос сразу на несколько сантиметров, лучиной же запалила второй фитилек. Изба наполнилась светом. Хозяйка пощупала одежду, развешанную над еще горячей, хотя и прогоревшей печью, кивнула:
– К рассвету поди досохнет. А дотоле она и ни к чему. – Затушив лучину, женщина повернулась к гостю: – Забирайся на полати, там постелила. Так что скажешь, добрый молодец, действует на тебя обчая немочь, али можешь силу показать.
– Имей совесть, только что из бани! – взмолился Олег. – Давай передохнем хоть немного.
– Мой муж, светлая ему память, как пред Сварогом клятву принесли, так два года и «передыхал», – тяжело вздохнула селянка. – Ан и ты туда же.
– Да от таких намеков кто угодно в себе уверенность потеряет, – пробормотал Середин.
Слова Беляны вернули ему осторожность, и молодой человек, нашептав наговор от морока, забрал у хозяйки лучину, зажег, прошелся по дому – и не без удивления обнаружил за печью молоденькую тощую змею. Та попыталась нырнуть в подпол – но рохля есть рохля, пусть и молодой. Ведун успел пристукнуть нежить раньше, чем она скрылась в трещине пола.
– Однако... Не успел одного извести, уже новый народился. Быстро они... Слишком быстро для обычной нежити.
– Ты о чем, знахарь?
– Ни о чем, – задул лучину Олег и скинул полотенце. – Чего еще в темноте делать, как не в постели баловаться? Иди, проверяй.
Беляна рассмеялась, задула лампы с бараньим жиром, и только по шороху в темноте Олег догадался, что она поднимается наверх. А потом – и по ее прикосновениям. Наигравшись, молодые люди заснули, и новую «проверку» Олегу пришлось выдержать, когда окна осветились ранними утренними лучами.
Спустившись с полатей к уже остывшей печи, ведун сдернул с веревки и натянул порты, вышел на крыльцо, сладко потягиваясь, – и тут же шарахнулся назад. Во дворе обнаружилось больше десятка женщин, выжидательно смотрящих на дверь.
– Что у вас тут за обычай такой? – выглядывая наружу через щель приоткрытой створки, Середин торопливо оделся, положив саблю и кистень рядом с собою, на стол.
– А что? – Беляна в одной исподней рубахе распахнула дверь, вышла на крыльцо, сладко потянулась: – Что за сладкая ночь у меня была, бабоньки, вы даже не представляете!..
Ведун, приведя себя в порядок, выглянул следом – но во дворе было уже пусто...
– Поснедать чего хочется, знахарь, – зевнула селянка, – али сразу делом займешься?
– Хочется, – кратко ответил ведун.
Он привычно нашептал защиту от морока, прошел по пятистенку, ничего не заметил, спустился в подпол... И опять прибил молоденького рохлю! Создавалось ощущение, что дома для них тут просто медом намазаны. По трое за сутки... Столько нежити просто не родится! Середин громко спросил:
– Белян, а озера чистые, заводи, пруды у вас поблизости есть?
– Озера? – лупоглазо хлопнула та ресницами. – Старица есть верстой выше по течению. Подойдет?
– Смотреть нужно. Иначе не скажу.
Ведун начал понимать, что при таком засилье нежити просто истреблением попавшихся на глаза тварей не обойтись. Отвадить колдовских созданий от человеческого жилья можно только наговорами и надежными зельями, что настаиваются на одолень-траве – получившей свое название как раз благодаря способности отпугивать любую нечисть. Растет этот чудесный цветок лишь на чистых и открытых участках воды, своей красотой и силой распугивая навок, болотниц, крикс и разгоняя болотную грязь. И столь он красив, что русалки многие, прячась от людских взглядов, на день превращаются в одолень-траву, дабы после заката снова обрести свой облик. Ничто и никогда в этом мире не дается просто так. Отличить спасительный цветок от спрятавшейся русалки – главная трудность для знахаря. Ошибешься – после заката изуродованная русалка придет к неудачнику забрать оторванное и отомстить за причиненную боль. То, что простому смертному обычным цветком привидится – у нее может оказаться рукой, волосами, а то и головой. То-то потом ночью будет приключение – с головой в кувшине и скребущей безглавой гостьей за окном!
Старица, как оказалось, находилась по другую сторону реки, носящей почти то же имя, что и деревня – Чалая. Лодок, как ни странно, ни у кого из жителей не имелось. Понятно, что глубина в омуте возле бань – по шею, а в иных местах и вовсе по пояс, и через реку лежали сразу три галечных брода, но все равно – странно.
Засучив штаны чуть выше колен, Олег перешел реку, свернул вверх по течению по узкой, почти заросшей тропинке и уже через полчаса вышел к ручейку, струящемуся между черными вековыми елями. Старица была проточной – и это радовало. Стоячая вода ни русалкам, ни русалочьему цветку не нравится. Удивляло то, что несмотря на близость деревни, в лесу вокруг стояли крупные сухостоины, валялось невероятное количество валежника и хвороста. Создавалось впечатление, что в лес по эту сторону реки местные жители не ходили вовсе. И тем удивительнее было обнаружить возле старицы ухоженную песчаную прогалину, от которой куда-то в чащобу убегала узкая тропинка. Судя по тому, что окаймляющие пляжик кусты были не поломаны-потоптаны, а аккуратно подрезаны – спуск к воде расчищали заботливые руки, а не звериные копыта и клыки.
Впрочем, сейчас ведуну было не до решения загадок – работы знахарской впереди предстояло преизрядно, за день и не управишься.
Раздевшись, он повесил на запястье серебряный кистень, ступил в воду – и резко оглянулся, ощутив шевеление за спиной. Однако на пляже было пусто, и даже листики на кустах ни один не колыхался. Олег поколебался – но решил не рисковать, поднял с одежды саблю, затянул ремень потуже и повесил оружие на бок через шею и плечо. Все остальное, коли и пропадет, не жалко. Запасное есть.
Ведун снова вошел в воду, осторожно опустил кистень рядом с собой. Подождал. Ссоры со здешней нежитью он не искал, а потому давал ей время отступить подальше от ненавистного металла. Левой рукой начертил на воде полукруг и проткнул его пальцем, показывая здешним обитателям, что он для них не чужак и договор с водяным имеет. Спустя несколько минут продвинулся в воду по грудь.
Чистая проточная старица оказалась прогрета настолько хорошо, что молодой человек даже не ощутил различия между летним воздухом и влагой. Медленно ступая, он подкрался к ближайшим листьям одолень-травы, внимательно их осмотрел, провел вокруг кистенем. Русалка, даже обратившись, серебра все равно убоится, попытается в сторону отплыть. К тому же настоящий цветок не может быть идеальным – на нем всегда хоть какая-то червоточинка имеется, жучки бегают, лепестки не все ровные. Нежить же превращается в бутоны красоты безупречной. И живности на них не бывает – не живут букашки на мертвечине, нечего им на ней делать.
Выбранный Серединым цветок серебра не испугался – но показался слишком красивым, и ведун двинулся дальше, осматривая бутон за бутоном, пока не отобрал с десяток явственно живых: с паутинками и жучками, отдельными жухлыми или мятыми лепестками, а один и вовсе покусанный каким-то голодным речным обитателем. Повернув обратно, он не без удивления заметил усевшуюся прямо на одежду очаровательную девушку с белой кожей, большими черными глазами и длинными распущенными волосами. Незнакомка с грустью оглаживала влажные пряди, вздыхала. Увидев Середина, приподнялась, с надеждой спросила:
– Нет ли у тебя гребня, добрый человек? Совсем волосы спутались, а расчесать нечем. Подари гребешок, отблагодарю, чем токмо ни пожелаешь...
– Расчески нет, – улыбнулся Олег. – Букет есть красивый. Аккурат для тебя.
Он протянул девушке цветы – но та вместо благодарности зло зашипела, кинулась в сторону, сминая ветки ивы, и громко плюхнулась между зелеными листьями кубышки.
– Интересно, как они в воде жить ухитряются, если так одолень-травы боятся? – хмыкнул Середин и стал одеваться.
Трудная работа предусматривает тщательную подготовку. Воду для зелья он собрал, памятуя заветы богини земли Триглавы: из семи разных источников с разных сторон света. Тремя источниками стали колодцы, еще двумя – родники. Один из них обнаружился в овраге, другой – ниже деревни у самого берега. Шестым источником стала река, а за седьмым ему пришлось сходить в лес, к Тихой вязи – болоту уже заросшему, но еще чавкающему влагой. Только так, согласно урокам Ворона, из семи разных источников можно собрать всю силу местной земли, вбираемую текучими водами. Ибо, если чего-то не хватает в одном, то обязательно окажется во втором или третьем. А чего нет в шестом или седьмом – то наверняка имеется в первых. Воду Олег слил в одну бочку, как положено, через скрещенные ножи, рушащие любые наложенные заклятия. И только потом, в зеркально чистую, свободную от любых наговоров воду опустил добытые в старице цветы:
– Выйду я из поля в поле, в зеленые луга, в дольные места, по утренним и вечерним зорям; умоюсь медяною росою, обсушусь жарким Ярилом, облекусь облаками, опояшусь звездами. И пойду я во чистом поле, а во чистом поле одолень-трава... – старательно помешивая воду, наговорил он заветные слова. – Одолень-трава! Одолей ты мне горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые, леса дремучие, прогони за них живого и мертвого, прогони жадного и завистливого, прогони голодного и злого, прогони ненасытного и дурноглазого, огради от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого ворога по всякий час, по всякий день, по утру рано, по вечеру поздно, в младе месяце, в полноте и в ущербе, на век, в перекрой, в час, получас и во веки веков. Не пусти чужого незваного, не пусти людьми нерожденного, не пусти ни слова, ни взгляда, ни всякого дела. Воля моя крепка, слово мое лепко, заговор мой булат. Отдай свою силу земной воде, одолень-трава. Где она ляжет, там и слову быть, а где ты ляжешь, там быть покою... – И ведун утверждающе выдохнул: – Аминь!
– И что теперь будет? – шепотом поинтересовалась Беляна, наблюдавшая за всей процедурой с безопасного расстояния.
– Теперь, – ведун осторожно вынул увядшие цветы, – теперь это мы закопаем перед порогом твоей калитки, чтобы никакая нежить и ведьма перешагнуть не смогла, водой же с заговором на изгнание нечисти придется по дому пройти и каждый угол опрыскать. А потом то же самое проделать с каждым домом в вашей деревне.
– Когда же ты это успеешь? Вечереет уже!
Олег и не заметил, как за хлопотами с поиском заветного цветка и сбором воды из семи источников ушел весь день от рассвета и до заката.
– Ничего, я воду в Соломонову звезду запру. От лунного света зелье только крепче станет. – Ведун быстро начертал на земле два разнонаправленных треугольника, подкрепив магический знак живой и мертвой рунами. – Вот и все. Теперь будем ждать рассвета. Милостью Сварога покончим завтра с вашей бедой раз и навсегда.
Увы, свои силы ведун сильно переоценил. В каждом доме ему в первую очередь приходилось отлавливать и уничтожать местного рохлю, только после этого делать наговор на защиту жилья от нежити и опрыскивать настоем одолень-травы. Все это требовало времени, больше часа на каждую избу. И пока Олег обошел всю деревню – ушел не день, а полных два, причем последнее жилище он вычищал уже на третьи сутки.
Насколько помогло его средство, видно стало сразу: начиная со второго дня все встречные мужики и бабы Чалова стали кланяться ему в пояс, ровно именитому князю, Беляне же на двор люди понесли всякого рода подарки. Женщина расцвела от гордости, ходила не иначе как в алом расшитом сарафане, в яркой сороке и красных сапожках, и просто светилась изнутри, то и дело удивляясь своему постояльцу:
– Отчего озабоченным ходишь, знахарь? Лепко дело твое сладилось. Бабы все довольны, мужики зашевелились, и даже Снежка чахнуть перестала, как зелье твое пьет.
– Управиться с бедой дело несложное, – качал головой Олег. – Трудно ее обратно не пропустить.
С утра он успел заметить и уничтожить двух нежитей в этом самом дворе. Ведун знал, что рохли вне дома никогда не живут – но тем не менее один оказался в амбаре, а другой притаился в курятнике! В своих заговорах он был уверен – все дома деревни от колдовских тварей защищены надежно, ближайшие два-три года в избах опасаться нечего. Но дворы, дворы. Если нежить расплодится там, она опять изживет мужиков: станет сосать их силы, когда те выходят из дома. А отсиживаться в четырех стенах невозможно.
Для отпугивания рохлей по дворам, сараям, баням и овинам можно, конечно, разложить полынь и можжевельник. Но средство это уже отнюдь не столь надежно, как одолень-трава, да и не напасешься заговоров на каждый уголок. А самое неприятное – для приготовления изгоняющего зелья нельзя дважды брать воду из одного и того же источника. Найти вокруг деревни семь новых, еще нетронутых родников было нереально.
– Ты посмотри, Олег, какой платок цветастый мне Снежка принесла! Посмотри на меня, нечто не нравлюсь? – Беляна накинула платок на плечи, стремительно закружилась по двору, да так, что юбки взметнулись чуть не до пояса.
– Отчего вы за реку не ходите, красавица? – задумчиво поинтересовался Олег. – Брод же глубиною по колено всего.
– А почто? – резко остановилась селянка, отчего юбка хлестко ударила ее по бедрам и только после этого опала вниз. – Дров и по эту сторону в лесу хватает, грибов любой вдосталь нарезать может и ягод набрать.
– За реку ближе.
– Ближе, да не удобнее. Дурная в реке вода, водяной шалит, русалки злые. К чему погибель себе напрасную искать? А ты к чему сии речи ведешь, знахарь?
– Уж слишком рьяно нежить на ваши огороды лезет. Такое чувство, будто насылает кто.
– Нет за рекой никого, – пожала плечами Беляна. – Волхв, Горислав старый, за Смородину ушел. Ефиминка и вовсе без следа сгинула. Отчего ты решил, что оттуда порча приходит?
– Не решил. Текучая вода любое колдовство останавливает. Так что из-за реки проклятия насылать невозможно... Эх, креста у меня нет, крестика любимого! С ним куда как проще все получалось. Поискать нужно, вокруг походить. Может, взгляд куда и упадет.
– Тебе с понизью больше нравится, али с кокошником? – уже опять отвлеклась на подарки женщина. – Смотри, какая цветастая, бисерная. Ты на меня совсем не смотришь, злыдень!
– Смотрю, Беляна, смотрю, – тряхнул головой Середин. – Красивая ты, самая что ни на есть красивая. И в сороке красивая, и кокошнике, и с понизью и с кольцами височными, и в сарафане, а еще пуще без сарафана ты прекрасна, Белянушка! Нет никого в этих землях, кто бы красивее тебя был. Ни на кого тебя не променяю!
– Правда? – зарделась селянка, крутанулась еще раз и закинула ему руки за шею. – Ни на кого?
– Именем Свароговым клянусь! – Олег вытянул косарь, поцеловал лезвие и вогнал его обратно в ножны: – Клинок острый тому порукой.
– Мне еще никто в верности на клинке не клялся, – облизнула губы женщина. – Даже муж.
– Я же не под венцом. Чем мне еще клясться?
– Иди же, иди ко мне! – схватив за руку, Беляна потащила его в дом. – Ты никогда в жизни не пожалеешь об этой клятве!
– В жизни? – насторожился ведун. – Ты о чем?
Середин пообещал женщине быть верным совершенно искренне. Он не собирался позорить селянку, приютившую его под своей крышей, бегая от нее к кому-то еще, обманывая, хитря. Все вокруг должны знать, что нет в Беляне недостатков, что нечего ее кавалеру искать в других девках и хозяйках. Выбрал – значит, выбрал. Но простое обещание не обманывать, похоже, вызвало у Беляны какие-то совсем неправильные ассоциации.
– Иди же ко мне, иди! – Момент для выяснения деталей был явно не самым подходящим. И Олег отложил разговоры на потом.
После обеда ведун все же вернулся к возникшим поутру подозрениям, собрался и, перейдя реку, по ручью добрался до старицы, притаился в кустарнике. Вода была тихой и спокойной – к окруженному ивами и осиной узкому длинному водоему не пробирался ни единый ветерок. В кронах жизнерадостно пересвистывались пичуги, туда-сюда носились ласточки, отлавливая неосторожную мошкару, потрескивали прозрачными крыльями стрекозы, охотясь на мушек помельче. Пахло здесь не гнилью и болотом, а мятной свежестью, россыпи белоснежных бутонов, словно фата, накрывали поверхность воды от берега и до берега.
– А ведь на реке одолень-травы нету, вообще не растет, – припомнил Середин. – Тут что, заповедник? Специально там, где смертные не ходят. Но если не люди и не звери, тогда кто?
Примерно с полчаса он слушал и приглядывался – но так и не заметил ничего подозрительного. Ни плесков, ни шорохов, ни колыхания листьев и камышей. Давешняя водяная дева тоже никак себя не проявляла. Видать, отправилась искать гребешок в другом месте.
– Зря, – шепотом посетовал ведун. – Я ведь один прихватил. На всякий случай.
Он переправил серебряный кистень из-за пояса в рукав, осторожно выбрался на знакомый пляж и, мягко ступая по песку, углубился по тропинке в лес. Двигался Середин не спеша, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. На тропе, по которой не ходят местные жители, вполне могут оказаться капканы, настороженные специально на чужаков, сунувшихся в запретное место. Однако ни петель, ни натянутых в траве жилок самострелов, ни согнутых в дугу упругих кленов он так и не встретил. Вместо них на пути попалось с десяток гадюк и ярких медянок. Змеи сворачивались в клубки и шипели, не торопясь уступать дорогу, но противостоять ножнам сабли не могли, и одна за другой были отброшены в сторону.
Примерно через полверсты тропинка пошла вверх, на мохнатый от молодого ельника пологий взгорок. Ведун протиснулся между деревьями, едва-едва превышающими его высотой, и внезапно оказался перед плотно сбитым, оплетенным хмелем частоколом.
– Вот это да... – Середин опять замер, прислушиваясь, выронил из рукава кистень, пряча его обратно в поясную сумку, положил руку на рукоять сабли. Вблизи заборов и тынов в первую очередь следовало опасаться людей, а не нежити. Однако и здесь он не услышал ничего, кроме птичьей разноголосицы.
Ведун стал пробираться вдоль стены, отводя от лица смолистые еловые лапы, и уже через десять шагов оказался перед крепко запертыми и надежно заплетенными хмелем воротами. Возможно, на этом бы Олег и успокоился, в чужие владения не полез – но в щель между тыном и створками он углядел низкого пузатого идола, страшно похожего на Чура, и понял, что попал к святилищу. Святое же место должно быть открыто для всех!
Ведун вынул косарь, распорол побеги, связывающие ворота, и потянул обрывки растений на себя. Послышался низкий басистый скрип, и створки с неожиданной легкостью разошлись в стороны.
Внутри царило полное запустение. Во многих местах уже вытянулись высоко к небу березки и ольха, земля шелестела желтыми колосьями, на некоторых идолах уродливыми шапками возвышались вороньи гнезда, другие были заплетены паутиной или покрылись мхом.
– Ничего удивительного, что в Чалове столько нежити завелось, – пробормотал Середин. – Коли они святилище свое забросили, так и боги, вестимо, от них отвернулись. Как же так получилось-то?
Храм не носил никаких следов разрушения или наказания идолов, надругательства чужаков или проклятия иноверцев. На месте оставались алтари, следы украшений, догнивали корзины с подарками, поблескивал из-под пыли бисер былых украшений. Все выглядело так, словно как-то вечером, вознеся Срече положенные молитвы, люди закрыли врата святилища – и больше уже никогда сюда не вернулись.
Ломая ногами спелые колосья травы, Олег подступил к центральному идолу, поклонился ему в пояс:
– Приветствую тебя, Сварог, прародитель корня русского, созидатель мира и небес наших.
Затем с помощью косаря расчистил пространство вокруг идола, утоптал траву, убрал застарелые дары, превратившиеся в нечто серое, сухое и невесомое. Пошел по святилищу дальше, к задней стене, где обычно и ставили памятник его покровительнице.
– Приветствую тебя, Мара, прекраснейшая из богинь. Поверь, твое имя постоянно в моем сердце, и каждый день я возношу молитвы твоей красоте...
Он не менее старательно, чем ранее, очистил место перед истуканом ледяной богини, отер его руками, почтительно склонил голову, опустившись на колено. Затем торопливо вышел, отыскал солнечную поляну, набрал там самых красивых цветов, сделал два букета и вернулся в храм. Тот, что скромнее, возложил к ногам Сварога, а более пышный поставил перед Марой, еще раз выразив свое почтение. Ведь богам важна не ценность подарка. Им нужно, чтобы о них помнили и через молитву отдавали часть своей душевной силы.
Исполнив долг, ведун собрался было уходить – как вдруг заметил возле левой стены святилища прогалину, подошел ближе и... И увидел поставленный поверх круглого воинского щита свежий букет незабудок и глиняную чашу с чуть розоватым напитком. Чьи-то заботливые руки не только оставили Похвисту подношение, но и сохранили идола в чистоте, окропили чем-то его губы, а траву на несколько шагов вокруг выкосили еще весной, а потому здесь не было пожелтелых колосьев. Только клевер, ромашки и низкая травка. Но самое удивительное – к этой прогалине перед богом не вело никаких троп, словно таинственный почитатель возникал перед идолом из воздуха и так же неведомо исчезал.
– И ты славься, бог непогоды, – поклонился Середин, отступил, вернулся к выходу и, раз уж никому более сие святилище было не нужно, затворил ворота, смотав длинные концы стеблей хмеля.
В этот момент ему и послышалось что-то, похожее на тихий смешок, он явственно ощутил на спине чей-то взгляд. Ведун постарался внешне никак не выдать своего подозрения, но, отойдя от святилища, стал пробираться через ели в направлении звука. Едва выйдя под кроны осин, краем глаза увидел движение в стороне и пошел туда, забирая правее, чтобы отрезать неведомому существу путь в самую чащобу, выпугнуть его на светлую поляну, пусть и к ельнику.
Между тем существо успешно отступало: Олег время от времени слышал, как под ногой неведомого противника то шуршала опавшая листва, то похрустывала веточка, то шелестели листья на задетой ветке. Поняв, что их разделяют считанные шаги, ведун рванулся вперед, уже не таясь, ломая низкие сухие ветки берез и осин, продираясь через кусты, раскидывая листву, бегом вырвался на залитую солнцем поляну меж двух вековых лип... И едва не осел от грозного рева: прямо на него от близкого малинника сделал несколько прыжков оскалившийся громадный медведь.
Сердце Олега от неожиданности ухнулось вниз, живот скрутило холодным ужасом, но рука привычно выдернула саблю и нарисовала ею в воздухе сверкающий полукруг. Медведь притормозил, поднялся на задние лапы, оказавшись выше Середина в полтора раза, и снова заревел – да так, что затряслись даже древние липы, а с деревьев помельче посыпалась листва.
– Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, а окладным бревном. Пойду в чисто поле под западную сторону, – торопливо забормотал ведун. – Под западной стороной стоит столб смоляной. Из-под этого столба течет речка смоляна. По этой речке плывет сруб соленый. В этом срубе сидит чернец и чернуха, водяной и домовой, и колдун неживой. Уплывай, сруб соляной, уноси с собой дар колдовской. И проклятие, и порок, и сглаз, и морок...
Середин даже головой тряхнул, пытаясь снять наваждение, – но медведь все равно оставался медведем. Это был отнюдь не морок. Это был самый настоящий зверь с длинными желтыми клыками, когтистыми лапами и капающей из пасти тягучей вонючей слюной.
«Отбегался герой», – сглотнул ведун, прикинув, что можно сделать его сабелькой против полутонной туши. Можно распороть брюхо – и часа через два медведь сдохнет. Но его перед этим наверняка задавит. Можно попытаться вогнать клинок меж ребер. Если повезет – даже угадать в сердце. Но для этого придется подойти в упор, а один удар медвежьей лапы запросто переломает ему хребет и вспорет кожу до самого живота. Еще можно попытаться убежать. Но для человека не было никаких шансов удрать от мишки косолапого, и если уж предстояло погибать – Олег предпочитал умереть в схватке, а не драпая, словно шкодливая дворняжка.
Медведю же тем временем надоело стоять на задних лапах, и он тяжело плюхнулся вниз, мгновенно оказавшись головой уже не выше, а ниже человека. Середин сообразил, что хороший удар саблей по звериному затылку сможет разом решить все проблемы, и попытался подкрасться ближе – но мохнатый хозяин леса предупредительно зарычал, разом выдув дурные мысли у ведуна из головы. Олег вообще все делал неправильно: смотрел медведю в глаза, хотя и помнил, что такой взгляд звери принимают за вызов, не пытался незаметно скрыться или прикинуться мертвым. Топтыгин тоже не торопился задрать упитанного человечка, а все рычал и приминал траву, раскачиваясь с боку на бок и глядя на врага снизу вверх.
Олег последовал его примеру, тоже покачался из стороны в сторону и расставил шире ноги, принимая более удобную для схватки позу. Правда, при этом ему показалась, что самое ровное и устойчивое место находится парой шагов позади. Медведь опять грозно рыкнул, чуть приподнялся, махнул лапой, чиркнув ею воздух на безопасном расстоянии от клинка, опустился обратно на четыре лапы. Ведун отступил еще на шаг, решительно, с посвистом, рубанул воздух и опять отступил. Зверь склонил голову набок, коротко, по-собачьи, тявкнул. Середин отступил еще, не отрывая от него взгляд и не опуская клинка. Подумал и сделал еще пару шагов назад. Медведь поднялся на задние лапы, торжествующе заревел – и вдруг потрусил прочь, к зарослям малины, мужественно спасенным от чужого вторжения.
Ведун перевел дух и вдруг понял, что стоит совершенно мокрый, словно после купания. Пот прошиб его так, что крупные капельки скатывались с волос и падали на землю.
– Кажется, на сегодня хватит, – пробормотал он, спрятал клинок и отступил в противоположную сторону.
Быстрым шагом выйдя к реке, Олег долго отмывал лицо холодной проточной водой.
– И чего меня туда понесло? Все же знают, что ни одна магия преодолеть текучей воды не в силах. Если откуда порча и идет, то со своего берега.
Уже переодеваясь, ведун поинтересовался у Беляны:
– Скажи-ка, что за святилище стоит за рекой напротив деревни?
– Святилище? – Женщина надолго задумалась, пожала плечами: – Было там святилище. Но как Горислав умер, волхв наш, не слышно про него более.
– Как так не слышно? – не понял Олег. – Как же вы молитвы возносите, богов почитаете, дары им приносите, коли о святилище забыли?
– Что проку от богов, знахарь? Как болезнь по веси пошла, нечто они пользу нам какую принесли? Помогли, защитили? Что проку молиться, когда пользы от этого никакой нет?
– Родителей своих вы тоже вспоминаете лишь тогда, когда польза от них есть? – угрюмо поинтересовался ведун. – И подарки им дарите, токмо когда пользу ответную получить можете?
– Так то ж отец с матерью... – неуверенно возразила Беляна.
– А это кто? Кто мы все, как не внуки Свароговы, не дети Триглавы, ею рожденные, Хорсом выращенные? Это ты уже забыла? Боги наши – это не просто покровители, это память наша родовая. Знание того, откуда корень наш, по какому праву этими лугами и лесами владеем, того, кто предки наши, в чем величие нашего прошлого и долг перед будущим. Память о том, кто искру жизни нашей создал, кто душу вложил в тела наши. Кто забыл, от каких корней предки вышли, тот уже не плоть от земли нашей, а так, бродяга без роду и племени, без опоры твердой в душе и памяти. Кто про бога забыл, про дары и заветы его, тот и от души своей отказался. Ибо не может признать в себе душу тот, кто не признает бога. А коли нет в тебе души – чем ты от скотины простой отличен? Животное о двух ногах, и ничего более.
– Никто не ходит туда, знахарь! Почто меня попрекаешь?! Мне что, больше всех надо? – огрызнулась селянка.
– Я не попрекаю. Я узнать хочу, отчего богам у вас поклоняться перестали?
– Мужики квелые, бабы русалок боятся, волхв сгинул. Кому ходить? – разом выплеснула все Беляна. – Нет нужды – вот ходить и перестали.
– Свято место пусто не бывает, – повторил банальную истину Олег. – Когда перестаешь молиться богу, его место тут же занимает нечисть.
– Ты ведун? Стало быть, гони.
– Гоню... – Переодевшийся в сухое Середин опоясался саблей. – К сумеркам вернусь.
И он отправился в обход по деревне, выискивая нежить, что раз за разом заводилась во всех потаенных местах, где можно без опаски пересидеть шумное дневное время: под стрехами, в стогах и на сеновалах, у овинов и под банями. В деревне, забывшей родовое святилище, этих тварей каждый день нарождалось с избытком. Идти на землю, не защищенную молитвами, заговорами и покровительством богов, им было легко. Но все равно оставался вопрос: откуда они с таким азартом рвались в это селение. Кто порождал такое количество рохлей и посылал их сюда. Пока не найдется гнездо – здешним людям покоя не обрести.
С рассветом ведун опять отправился на поиски. На этот раз – вдоль реки. Вчерашняя встреча оставила у него в памяти весьма глубокую зарубину, а потому теперь, отправляясь в незнакомое место, Олег накинул на себя кожаный поддоспешник и пластинчатую броню, порвать которую не под силу ни клыкам, ни когтям любого зверя. А чтобы не сверкать полированной сталью – набросил на плечи найденный в амбаре старый долгополый кафтан из грубого полотна. До обеда он крался у самой воды, заглядывая во все темные омуты и берлоги под поваленными деревьями, но ничего интересного не заметил и повернул назад. Новым днем пошел уже вниз по течению. Ничего похожего на рассадник нежити Олег опять не обнаружил, зато наткнулся на выход маслянистой голубой глины, толстым слоем выпирающей из-под песчаного холма. Открытие пришлось «на руку»: набрав полный подол кафтана, Середин принес глину домой и вечером, уже после ужина, посвятил два часа выкладыванию мелкой гальки и валунов по верху дымохода. Печка подросла сразу сантиметров на двадцать, и он прикинул, что через неделю сможет вывести трубу наружу, над кровлей, навсегда избавив хозяйку от копоти в избе.
Еще четыре дня он посвятил поискам в окрестных лесах – опять безуспешным, на пятый – снова перешел реку, пошарил у воды на том берегу, принес Маре бисерную понизь, одну из подаренных благодарными деревенскими женщинами, алтарь Сварога украсил большим букетом цветов. Но ничего подозрительного и там не заметил, вернулся, а утром продолжил поиски по своему берегу, уйдя почти до самого тракта. И неожиданно наткнулся на узкую дорожку, проложенную кем-то через чащу. Дорога, судя по ширине, была предназначена для прохода телег. Колеи от колес не имелось – значит, проездом пользовались не часто, а чтобы он не зарастал, свежая поросль кустов и деревьев была срублена под самый корень. Некоторые из тонких пенечков еще даже не успели засохнуть. Однако недавно кто-то здесь все же прокатился – это доказывала свежепримятая трава.
– Как интересно, – обрадовался ведун. – Тайный обитатель поблизости от веси – это как раз то, что нужно. Если по этой дорожке он возит что-то или кого-то в деревню, то логово должно быть в другой стороне...
Середин повернул от деревни и ускорил шаг, рассчитывая в ближайшие часы получить ответ на все свои вопросы. Отмахав таким образом с полверсты, он заметил впереди просвет, снял ремень, затянул, повесил наискось через шею и через левое плечо – чтобы ножны не цеплялись за прутья и валежник, – свернул с дорожки, осторожно прокрался вперед... и оказался на пыльном широком тракте.
– Вот ведь, электрическая сила, – почесал в затылке Олег. – Получается, это просто выезд к дороге?
Он прошел по обочине с полсотни саженей, но поворота почему-то не заметил. Повернул назад, внимательнее вглядываясь в лес по сторонам. И опять не обнаружил злосчастного съезда. Но на этот раз обратил внимание на несколько темных пятен в пыли, над которыми кружились мухи. Сорвал листик ольхи, опустился рядом на колено, вжимая пальцем, провел по ближнему темному пятну, стирая с него пыль.
– Вот те раз... Кровь! – Ведун вскочил, повернулся к лесу, пошел напролом через густой ивняк и через несколько шагов выбрался на утоптанную поляну, огляделся: – Вот, значит, как... Ветки опустили, лапником накрыли, телеги закатили, потом все подняли – и выглядит, как и было. Хорошее место для засады. И выскочить можно быстро, и следов не видно, куда повозки пропали. Ловко придумали, молодцы...
Он опять двинулся по просеке, но уже в другую сторону, и через час быстрой ходьбы наткнулся на страшную находку: рядом с тропой, под корнями вывороченного ветром вяза лежало тело. Слипшиеся волосы на разбитой голове, залитая кровью рубаха и штаны. Сапог и пояса на жертве не имелось. Видать, душегубы решили, что это добро им еще пригодится. Но самое страшное – ниже, под мертвецом, проглядывали останки еще многих других жертв. Некоторые разложились уже полностью, иные еще кишели опарышами и жуками.
– Проклятье! – Закрыв воротом лицо, Олег быстрым шагом поспешил дальше. – Это они тут что, с самой зимы бесчинствуют? Нечто никому и дела никакого нет?
Спасаясь от нестерпимого смрада, он перешел на бег и только через полверсты смог перевести дух. Но еще почти час ему мерещилось, что сладковатый запах разложения продолжает витать рядом. К счастью, вскоре это наваждение разогнал совсем другой аромат: запах дыма, жареного мяса и копчености. Ведун опять свернул с дорожки, осторожно пробираясь через заросли, и вскоре различил впереди широкую поляну. Оттуда доносилось ржание коней, веселые голоса. Часть поляны загораживал приземистый сруб с узкими окошками, возле которого, у самой стены, возвышался свежесметанный, еще ничем не прикрытый стог.
Между срубом и Олегом стояли три накрытые рогожей повозки, а возле них лежали на траве две девицы. Каждая была привязана к трем колышкам: один удерживал шею, два других растягивали ноги, так что намерения хозяев дома в отношении пленниц не вызывали никакого сомнения.
– Вот, электрическая сила... – Ведун понял, что медлить не следует, вытащил косарь и, пригибаясь, подкрался к девкам, быстро перерезал веревки.
Те поднялись, одергивая подолы и разминая ноги, отирая шею.
– Чего не бежите? – не понял Середин.
– Дык ведь все едино догонят, – развела руками одна.
Олег зло сплюнул: еще никогда в жизни женщины не вели себя так, как он ожидал. Похоже, логика их мыслей так и останется для него загадкой до конца жизни.
– Эй, смерд! Ты кто, откуда?
«Заметили», – подумал Середин, выпрямился и пошел разбойнику навстречу. Хотя какой там тать? Мальчишке на вид еще и пятнадцати не стукнуло. Пожить еще не успел, а уже выбрал путь смерти. Не повезло.
– Эй, ты кто?! – срывающимся голосом выкрикнул паренек, привлекая общее внимание. – Откель взялся?
Олег между тем вышел уже почти на середину поляны и мог спокойно осмотреться. Трое разбойников расположились у костра, над которым на вертеле зажаривался целый поросенок. Еще один сидел на крыльце, правя лезвие топорика, трое что-то мыли у ручья в низине за домом, двое занимались лошадьми. Итого десять. Ну, еще несколько бандитов может быть в доме. Можно считать, десятка полтора. Из оружия видны были только топоры, причем и те – плотницкие, да утыканные железными шипами дубинки. Ну, еще косари да пара клевцов. Захолустье, одним словом. Даже у душегубов и то приличных клинков не найти. А уж про луки и рогатины так вовсе речи не шло.
– Чего молчишь? Сейчас порежу! – Малец схватился за нож.
– Прохожий я, – ответил Середин. – Шел по тропе, дымок заметил. Решил повернуть на огонек.
– Не повезло тебе, прохожий, – хмыкнул бородач с крыльца. – Искал дармового обеда, а нашел безвременную смерть. От нас назад дороги нет никому. Коли по-мирному вести себя станешь, так и умрешь без мучений. А заставишь нас за собой бегать, то и смерть примешь лютую, сам о кончине просить станешь.
– Дело ясное, – кивнул ведун. – У вас тут все помирают. А скажи мне, душегуб, нет ли среди вас колдуна сильного, дабы порчу смог на целую деревню наслать?
– На что нам колдуны?! – рассмеялся мальчишка. – Мы и так, ножами да палицами славно управляемся. Через день добра наживаем, а таких как ты в землю кладем.
– Жалко, – вздохнул Олег. – Я искал колдуна.
– Славный малый попался! – подал голос наряженный в алую косоворотку бандит от костра. – Не плачет, пощады не просит, убечь не пытается.
– А должен? – усмехнулся Середин. Он уже высмотрел все, что хотел. И причин для беспокойства не видел.
– Даже жалко тебя, лапотник, – поднялся душегуб. – Но уж прости, схрона нашего никто знать не должен. Посему придется тебя предать сырой земле. Извини. Может, пожелаешь чего перед смертью? Побалуем тебя, так и быть. У нас и мед ставленый имеется, и бабы ядреные, и жратвы от пуза. Чего желаешь?
– Да убивайте же вы меня скорее! – вздохнул ведун. – Сколько ждать можно?
– Да он, видать, обезумел со страху, – отозвался коренастый малый, что крутил вертел. – От и несет околесицу. То колдун ему надобен, то смерти просит. Случается. Помнишь, мужика темкинского о прошлом годе? Поперва сапоги целовал, а опосля колыбельные петь начал. В минуту умом тронулся, как об участи своей узнал.
– Да он просто чаловский, – возразил бородач с крыльца. – Там все мужики такие, малохольные. Овцы овцами. И тупы как бараны. Ты его резать станешь, а он и не поймет вовсе, че с ним делают. – Тать презрительно сплюнул.
– Будь милостив к слабым, – махнул рукой краснорубашечный. – Синеус, отведи его к яме, дабы тут не воняло, и там отправь в мир предков быстро и без лишних терзаний.
– И то верно, – согласился бородач. – К чему лишние страдания! Ступай, племяш, сделай это милостиво.
– Да, дядюшка, – согласился мальчишка и указал своим ножиком в сторону девок: – Туда ступай.
– Ты сбрендил, дурашка? – показал ему свой обнаженный косарь ведун. – Никуда я не пойду. Здесь убивайте.
– Он не идет, дядь Зорислав! – обиженно пожаловался мальчик.
– Так я и знал! – Бородач отложил топорик и поднял с земли истыканную гвоздями дубину. – Никто по-доброму ложиться не желает.
Разбойник поднялся со ступеней и, тяжело переваливаясь, направился к Олегу:
– Отчего доброго слова никто не приемлет, не пойму никак. Ведь все едино по-моему будет. И пойдешь сам, и ляжешь, куда укажу, по моему слову. Для сего ведь окромя ног ничего не надобно. А руки я тебе сейчас подроблю для вразумления. Поперва плечо левое. Коли не поймешь – то и правое. А и они разума не прибавят, так бока могу умять, ровно ребра бараньи.
Олег попытался представить, как он выглядит их глазами. Обычный усталый смерд в длинном кафтане с замызганными глиной полами. Ремень через плечо, нож в руках. Невинный прохожий, чего придираться? Так ведь нет, все едино смерти ищут. Нехорошо...
А еще он мысленно вознес благодарность лесному зверю, напугавшему его так, что уже несколько дней Середин не выходил за пределы деревни без пластинчатого, кованного из булатной стали доспеха.
– Добром пойдешь? – еще раз переспросил, подходя ближе, бородач.
– Нет, конечно, – расплылся в улыбке Олег.
– Пойдешь! – широко размахнулся разбойник.
Дубины – как и топоры, и топорики, и кистени, и нунчаки, и палицы, и шестоперы – при всей своей убийственности имели один недостаток: все они требовали хорошего замаха. И тем самым давали фору в несколько мгновений жертвам атаки. Ведун этот шанс не упустил, сделав быстрый шаг вперед – бородач, осознав ошибку, успел округлить глаза, вскинуть перед глазами растопыренную пятерню, но остановить быстрого ножа, входящего в живот, не успел. Середин провернул клинок в ране, дабы уж точно сделать ее смертельной, выдернул косарь и отступил.
– Дядя!!! – издал вопль ужаса мальчишка и упал перед умирающим татем на колени. – Дядя, дядюшка, нет, не нужно! Дядь, не умирай!
Душегуб лишь хрипел в ответ, роняя с губ розовую пену. На вопли паренька из дома на крыльцо выскочили еще двое мужиков, и Середин понял, что разбойников даже меньше, чем он думал.
Тати замерли. Вскочили те, что сидели у костра, отпустили лошадей конюхи, замерли, прислушиваясь, бандиты у ручья.
– Дядя, дядя, – обливаясь слезами, уговаривал мертвеца Синеус. – Дядя, не уходи.
– Как это, «не уходи»? – поморщился ведун. – Твой дядя был грабителем. А грабители бывают хорошими, только когда им распарывают животы или вешают на осинах.
– Подлая тварь!!! – Паренек кинулся на Олега с ножом, но его клинок лишь чиркнул по броне у живота. Середин же аккуратно вонзил косарь ему под лопатку и уложил на спину в густую траву.
– Бей его, мужики!!! – заорал тать в красной косоворотке, подхватил палицу и кинулся на ведуна.
– Наконец-то, – облегченно выдохнул Середин. Избивая беззащитных людишек, пусть и уголовников, воображающих себя героями, он все же испытывал бы муки совести. Драться в открытом поединке было для его души куда проще. Один к десяти – разве это не честно?
– Н-на-а!!! – Краснорубашечный бандит замахнулся палицей из-за головы.
Середин скользнул навстречу, чиркнул остро отточенным косарем по его животу и тут же нырнул в сторону, кинул подобранной дубиной бородача в сторону костра, сам устремился к крыльцу, метнул перед собой нож. Пара бандитов, одетых лишь в рубахи и даже не опоясанных, пригнулись, спасаясь от косаря, а ведун дернул из-за спины саблю и широким взмахом полосонул их по бритым макушкам. Брызнула кровь, Олег же подобрал оставленный бородачом топорик, поспешил к костру. Как он и ожидал, один из бандитов по инерции все еще продолжал крутить вертел, второй выдернул из-за пояса топор. Но топору для удара требуется замах – поэтому сперва ведун подрубил ноги вертельщика, потом вскинул навстречу второму бандиту топорик, и в тот миг, когда два топора с лязгом столкнулись, быстро кольнул душегуба саблей в грудь.
Это и было главным отличием меча от топора, дубины или кистеня. Теми можно только бить с размаху. Клинок же умел и рубить, и колоть, и резать.
Ведун поспешил навстречу «лошадникам». Подставил древко топорика под удар одного, кольнул в живот, да с проворотом, ринулся на другого. Тот тоже бил из-за головы, а поразить таким ударом противника, в прыжке оказавшегося почти вплотную, невозможно. Ведун же прижал лезвие сабли плотно к груди врага, да еще нажал на обух левой рукой, рванул рукоять – и тать осел на землю, заливаясь кровью.
Середин облегченно выдохнул: схватка пронеслась с такой стремительностью, что троица у ручья не успела не то что принять участие, но даже толком понять происходящее. Однако они все равно были душегубами, членами общей банды и не имели права на существование.
– Шевелитесь, кретины, – посоветовал Олег. – Зарежу ведь по одному.
Ведун подошел к костровому и вогнал саблю почти по рукоять ему в спину. Разбойники не поняли намека, и вместо того чтобы приготовить оружие и кинуться разом, побежали вверх по склону по одному. Первый с дубиной – Олег даже не парировал удара, он лишь отклонился в сторону, позволив гвоздям скользнуть по левой части груди, и вогнал саблю в грудь негодяя. Тут же отступил, спасаясь от удара топора, быстро выбросил лезвие вперед, распарывая горло наклонившегося вслед за оружием бандита, шарахнулся влево, поймал падающий сверху широкий плотницкий топор древком топорика бородача, подрубил сжимающую оружие руку и уже вторым ударом снес голову разбойнику.
Медленно выдохнул, оглядываясь и продолжая держать оружие наготове.
Однако над поляной повисла тишина, не разрываемая даже стонами раненых: удары опытного воина оказались все до единого смертельны.
– Ква, вопрос закрыт, – решил ведун после пары минут ожидания, спрятал клинок в ножны и осмотрел свой костюм. Как оказалось, тати дрались достаточно умело. Кафтан оказался порван сразу в четырех местах: на груди, на спине и по бокам. Если бы не ратный доспех, вполне могли бы и победить. Но удары оказались скользящие, не способные пробить кованые пластинки доспеха.
– Зато их было немного больше, – подвел итог Олег, снял испорченный кафтан и отбросил в кусты. – Так что все честно. Эй, девки! Вы где?!
Две девицы, ожидавшие окончания стычки возле своих колышков, подошли ближе к крыльцу.
– Лошадей запрягайте, дуры. Загляните в дом, пройдите по поляне и окрест, поищите, чего есть ценного. Все, что найдете, бросайте на телеги. Здешним добрым молодцам это уже ни к чему...
Обшарив дом и чердак, Олег и недавние пленницы нашли восемь тюков разных тканей, изрядное количество не насаженных на рукояти топоров, бочонок скоб и целую бухту толстой веревки. Из вырытого у самого ручья погреба выгрузили десятка три тяжелых деревянных бочонков с неизвестным содержимым, пяток окороков, короб копченой рыбы, еще изрядно копченых куриных полтей, пластов соленого мяса и прочих съестных припасов. Возможно, где-то поблизости было спрятано и награбленное серебро, но его Середин так и не нашел.
Уже в сумерках тяжело груженный обоз из пяти телег тронулся в путь, чтобы, обогнув лес через тракт и одолев около пяти верст пути, прибыть в Чалово уже после рассвета.
Встречать телеги выбежала половина селения. Как бабы, так и мужики, которые за минувшие полмесяца заметно оживились и стали проявлять интерес к жизни. Беляна, увидев Середина, похоронно взвыла, пустила слезу и кинулась обнимать и целовать:
– Живой, мой суженый, живой, мой родной! Уж чего я не передумала, чего не перебоялась. Все глаза выплакала, все волосы выщипала...
– Откель сие взялось, знахарь? – хмуро поинтересовался один из мужиков. – Сказывают, шалит кто-то временами на нашем тракте.
– Больше не будет, – прижав к себе заплаканную простоволосую селянку, пообещал ведун. – Попались тати мне на саблю вместо искомого колдуна. Пришлось побить. Вы вон девиц расспросите подробнее. Они у душегубов в невольницах оказались. А я так, только порубал. Толком и не знаю ничего.
– Сколько же их там случилось, подлых людишек? – спросила Забава, выскочившая из дома в одной исподней рубахе и широком пуховом платке.
– С дюжину набралось. Ну да и леший с ними. Вот путники, татями погубленные, без погребения в яме лежат. Хорошо бы их достойно тризной проводить. Муку ведь безвинную приняли.
– Видать, судьба их такая, – стянул мужик шапку с головы.
– А еще не мешает логово душегубов еще раз осмотреть, мало ли добро какое осталось, – намекнул ведун. – Я ведь второпях сбирался. Коли невинных земле предать пойдете, так заодно и схрон бандитский осмотрите. Может, кстати, и сам сруб кому пригодится. Токмо тогда татей куда-нибудь в болотину скинуть нужно, дабы не смердели.
– То верно, грешно без погребения души невинные оставлять, – оживились деревенские. – Сходим, отдадим долг последний. А как путь-то к дому душегубов найти?
Спустя час из Чалова выползла змея из доброго десятка телег. Мужики азартно погоняли лошадей, торопясь попасть к заветному месту. Олег же, заведя свою добычу Беляне на двор, забрался на сеновал и почти сразу заснул.
Хозяйка разбудила его только перед обедом. Причем прямо на сеновал принесла ковш ядреного пенного хмельного меда. Олег с наслаждением напился, после чего спросил:
– В честь чего такое угощение?
– Так ты сам полную телегу бочонков с хмельным добром привез! – рассмеялась женщина. – Ни в погреб, ни на ледник все не влезают. Три я в подпол опустила. Надобно выпить быстрее, пока теплом не разорвало. Идем, Олег, тебя ждем, оголодали уже все...
– Да иду, иду, – сладко потянулся ведун.
Угощение оказалось знатным: наваристые щи с крупными кусками мяса, греча с ветчиной, горшочки с тушеной свининой, а хмельного меда – хоть залейся. Беляна щедрой рукой угощала и освобожденных девиц, отчего-то не спешивших вернуться под родную крышу. Видимо, тоже решили отдохнуть после пережитого и поесть от пуза, благо взятая добыча это позволяла. Не каждый день крестьянский дом ломится от яств, ровно на боярском пиру.
После такого обеда Середина опять потянуло спать. Но он взял себя в руки: весь день проспишь, потом половину ночи глаз сомкнуть не сможешь. Вышел на двор, ополоснул лицо водой из бадьи у хлева, громко предупредил хозяйку:
– Беляна, пойду-ка я вокруг поброжу, пока светло. Вдруг все же замечу чего интересного.
– Чего у нас интересного может быть? – удивилась селянка. – Токмо наволок с коровьими лепешками, да овраг с лисьей норой.
– Вот их и посмотрю... – Ведуну не хотелось рассказывать Беляне, что ищет он следы колдуна, раз за разом напускающего на весь тихую, но опасную нежить. Пользы от таких рассказов никакой, а панику у местных обитателей вызвать можно.
– Иди, коли охота, – не стала спорить она. – А хочешь, меда тебе с собой в кувшин налью?
– Не надо. К чему лишнюю тяжесть таскать? Лучше вернусь пораньше. Мед от меня никуда не убежит.
Середин вышел за калитку, медленно добрел до колодца, остановился рядом. Солнце уже давно перевалило зенит, далеко сегодня уже не уйдешь. Между тем все ближайшие ямы, затоны, кусты и рощи он успел облазить, ощупать и проверить. На расстоянии пары часов пути оставалось только одно место, которое он так еще толком и не рассмотрел.
Олег скользнул левой ладонью к рукояти сабли, погладил украшенное изумрудом оголовье и решительно повернул к реке.
В этот раз он решил действовать напролом и не давать неведомому обитателю этого берега ни единой лишней минуты, чтобы спрятаться и отвести глаза: быстро прошел к старице, от нее по тропе к святилищу, обогнул тын, пробежав мимо закрытых ворот. Давнее подозрение оказалось правильным: поклонник бога стихий отнюдь не обладал сверхъестественной силой. Он всего лишь пользовался лазом, образовавшимся между подгнившими и слегка разошедшимися кольями. Следы на траве явственно вели между елочками к светлому прибрежному березняку.
Держась настороже и не снимая руку с сабли, ведун быстро промчался по тропе – но ни змей, ни зверей не встретил. Дорожка вывела его на галечную отмель, за которой он увидел старую, полуразвалившуюся мельницу с упавшим поперек русла колесом.
– Вот это уже больше похоже на истину, – пробормотал ведун себе под нос.
Всем и каждому ведомо на Руси, что мельники всегда с нечистью всякой в ладах и искусства колдовского не чураются. Да и как же им жить иначе? С Похвистом или Стрибогом не уговоришься – и не будет ветра на крыльях ветряной мельницы. Водяному не угодишь, рассоришься – на водяном колесе вместо течения только водоросли собираться будут. Ан и место для жизни мельники выбирают странное, прочим неудобное. Одни у затонов глубоких, где чуть зазевайся – и с головой в омут ухнешься. Другие – на лысых горах, где только ведьмам любо лунными ночами гулять. Живут мельники всегда на отшибе, от прочих людей подальше, а с полевиками, лешими да русалками – так рядышком, бок о бок. Оттого с нежитью и сговариваются проще, нежели с людьми.
– Одно странно, мельница по эту сторону реки стоит, – покачал головой ведун. – А колдовство текучей воды преодолеть не способно, рохлям реки не переплыть... Отсюда проклятие на деревню наслать невозможно. Однако проверить не помешает.
Тропа отвернула от воды. Олег доверился ей, и правильно сделал: дорожка обогнула густые ивовые заросли и вывела его прямо к провалу, зияющему на месте бывших дверей. Впрочем, бывшим здесь было все. Бывшая дорога, возле берега еще сохранившая галечную отсыпку, но уже в десятке шагов поросшая травой, а немногим дальше – и деревцами. Бывшие ворота, от которых уцелели только столбы и одна полуоткрытая и глубоко ушедшая в землю створка; бывший забор, рассыпавшийся в трухлявую ленту; бывшая крыша, теперь просвечивающая насквозь, и бывший пол, провалившийся сразу в нескольких местах. Уцелели только мельничные жернова – но приводивший их в движение вал, надломленный посередине, бессильно упирался в потолок. Здесь было сумрачно, пахло плесенью и грибами. Проживать здесь, прятаться и уж тем более проводить какие-то обряды было невозможно.
– Непонятно только, зачем сюда протоптана дорожка, – хмыкнул Олег и потер левое запястье. Ему очень сильно, нестерпимо не хватало освященного крестика. Будь на руке крест, он бы сразу определил: есть здесь хоть какие-то следы чародейства или нет. А так приходится только гадать.
Середин отступил от ворот, оглядываясь – и вдруг заметил шагах в двадцати, за серой полоской камышей, черноволосую девушку, зябко кутающую плечи в платок.
– Привет, красавица, – как можно доброжелательнее улыбнулся он. – Ты здешняя? Из Чалова пришла али с другого места?
Незнакомка чуть склонила набок голову, задумчиво его разглядывая.
– Ты меня не бойся. Я ведун, Олег. Обиды не причиню. Хочу только пару вопросов задать, и все... – Середин попытался пройти к девушке, но не тут-то было: камыши росли в узком, но довольно глубоком затончике, плотно затянутом ряской, и прорваться напрямую оказалось невозможно. Только в обход. – Тебя как зовут-то, милая?
Незнакомка отрицательно покачала головой.
– Подожди, я сейчас... – Ведун потрусил в обход затона, не очень надеясь на успех, а когда достиг цели, девушка, разумеется, уже исчезла. Правда, здесь, по эту сторону, опять же тянулась узкая, мало нахоженная, но вполне различимая тропка.
Олег вздохнул, но отступать не стал, побежал дальше. Девушка в своих длинных юбках далеко уйти не могла, а следы на траве различались очень хорошо. Однако ему не повезло. Изрядно запыхавшись и наловив на штанины репейника и собачек, примерно через час он вышел обратно к мельнице – но уже по дороге.
– Ква, – только и выдохнул разочарованный следопыт. Он принялся чистить одежду, заодно переводя дух, а потом пошел вдоль реки в сторону деревни.
Солнце уже садилось, а путь, как он помнил, получался не такой уж и близкий. Знакомой тропинкой он обогнул заросли ивы, свернул в березняк, вышел из него на низкий луг, растерянно остановился: никакими молодыми елочками здесь и не пахло.
– Неужели кто-то кружит?
Ведун прошел по лугу еще немного. Дружное кваканье и запах тины подсказали, что совсем рядом раскинулось болото. Ветер зашелестел в кронах позади, а когда Середин оглянулся, то вместо березняка увидел высокий темный бор. Впрочем, солнце еще не село, а над ним ни у кого из чародеев власти отродясь не было. Он повернулся левым плечом к западу и пошел вперед, твердо зная, что таким образом очень скоро выйдет к реке. А там берег уже знакомый, не заблудится. И тут вдруг краем глаза он заметил приветливый желтый огонек. Слева, в полусотне саженей, прямо на краю болота, под вековыми раскидистыми вязами манила путников яркими окнами большая бревенчатая корчма с высоким крыльцом и резными столбиками.
Корчма. Вдали от дорог и селений. У чавкающего бездонного болота. Любой здравомыслящий человек от такого места должен бежать со всех ног – и у Олега тоже зачесались пятки. Однако, как ни крути, Середин был не просто прохожим. Кто еще, как не ведун, обязан идти в места, где явно «нечисто», и делать их спокойными и безопасными для мирных путников? И хотя солнце уже опустилось за макушки деревьев, хотя в душе возник неприятный холодок, а разум в полный голос кричал о близкой опасности, Олег все равно повернул к корчме, на ходу переложив кистень из поясной сумки в рукав и продев руку в петлю. Громко постучал:
– Есть кто в доме? Пустите обогреться честного человека!
– Коли честный, то заходи, – громко ответили изнутри. – Добрым людям в нашей компании завсегда рады!
Середин торопливо нашептал заговор от морока, взялся за кривой корень, заменяющий ручку, и потянул дверь на себя.
Внутри оказалось светло, тепло и сухо. Посередь просторной горницы стоял длинный монументальный стол из располовиненных бревнышек, возле него – четыре лавки, по две с каждой стороны. Из угощения там имелась только пенная бражка в общем бочонке. Черпать ее, похоже, мог каждый из гостей сколько пожелает. Компания в корчме подобралась весьма пестрая. Во главе стола сидел вихрастый круглолицый паренек в свободной простецкой косоворотке домотканого полотна. Слева от него прихлебывала из резного ковша хмельное варево уродливая патлатая старуха с большущей бородавкой на носу и белесыми выцветшими глазами. По правую руку приземисто расплылся по столешнице наряженный в куртку из рогожи толстяк с лицом, сплошь собранным из крупных морщин. Ближе к ведуну баловался оловянным стаканом гладко выбритый и лысый монах в черной рясе, опоясанной плетью хмеля.
– Ай, добрый молодец, славный витязь! – обрадовался его приходу монах. – Заходи, к столу садись, пива нашего испробуй, веселье наше раздели!
– И вам здоровья и богатства желаю, спасибо на добром слове, – поклонился присутствующим Олег. – Водицы бы я испил, а хмелем голову кружить мне несподручно. Как бы о долге своем не забыть, деле, что совершить надобно.
– Ты пей, пей, касатик. – Бабка зачерпнула невесть откуда взявшимся деревянным ковшиком брагу и поставила на угол перед ведуном. – Нечто хозяев обидеть хочешь, от угощения отказываясь?
– Спасибо, добры люди, благодарствую... – Делать нечего, Середин сел к столу, поднес корец к губам, обмакнул усы в пену. Но ни единого глотка не сделал. Только безумный способен пить неведомо что и невесть откуда в проклятой корчме с сомнительными обитателями.
– Гляди, что у меня есть! – Монах кинул на стол матерчатый мешочек. Узел расползся сам собой, на стол просыпалась изрядная горка золотых монет. – Тебе такого богатства на всю жизнь хватит! Сыграем? Супротив доспеха твоего весь мешок ставлю!
И монах опрокинул на столешницу оловянный стакан – оттуда выкатились три кубика и остановились шестерками наверх. Монах засмеялся:
– Ну, давай, добрый молодец. Теперича твоя очередь!
– Странные у тебя кости, отче. – Олег опустил руку, роняя кистень из рукава в кулак, и быстро прокатил им по кубикам. – Квакают!
И правда, испуганные прикосновением металла, «кости» прыжками кинулись спасаться, и через пару мгновений лягушата с крапчатыми спинками исчезли в темных углах корчмы.
– Чужое добро портить?! – возмутился, вставая, монах. – Ан проиграл ты все, давай сюда броню!
– Как же проиграл? – засмеялся ведун. – Мой ход ныне. Проиграю, тогда и возьмешь.
– Чем играть станешь? Кости-то сам и спугнул.
– А я, отче, удачу свою на кости, карты и рулетку никогда не ставлю. Токмо на клинок и пику острую. – Олег расстегнул пояс и кинул его на стол, накрыв рукой ножны сабли. – Играем?
Монах зашипел, отступая, и вдруг провалился вниз, струями зеленоватой жижи стекая между досками пола. Со стола стали разбегаться в стороны жуки и таракашки, в которые оборотилось сверкающее золото.
Парень во главе стола рассмеялся:
– Хорошо играешь, добрый молодец! Твое здоровье! – Он приветственно поднял сверкающий самоцветами ковш, сделал несколько больших глотков.
– И тебе того же желаю, – благодарственно кивнул Олег, поднес к губам свой корец. Но пить, разумеется, не стал.
– Коли играть, так без обману надобно, – прохрипел морщинистый толстяк. – Со мной давай об заклад побьемся. Кто зараз пива больше выпьет, тому и выигрыш.
– Грех у человека последнее отбирать, – покачал головой Середин. – Как я с тобой спорить стану, коли у тебя, окромя рогожи, нет ничего? Вот, без заклада с тобой поделюсь. Купи себе кафтан хороший али тулуп. Зима скоро, замерзнешь...
Олег, вытянув из сумки, бросил перед толстяком на стол несколько монет. Парень опять расхохотался, толстяк зло зашипел и сполз под столешницу. Середин запоздало осознал комичность ситуации и тоже улыбнулся: нежить, вызывавшая его на спор, не могла взять монеты, отчеканенные из новгородского серебра! Даже прикоснуться к ним – и то была не в силах.
– Славно ты игроков наших отбрил, добрый молодец, – прокашлявшись, скрипуче похвалила старуха. – За то награжу тебя славно. Ведомы мне места многие, в коих клады златые зарыты. Покажу тебе един тайник. Отроешь – да пользуйся. Живи-поживай да добра наживай.
– Коли клады ведаешь, бабуль, отчего сама не отроешь? – удивился Олег. – От бы покаталась как сыр в масле на старости лет.
– Дык стара, немощна, добрый молодец.
– А разве тебя кто торопит? Потихоньку, полегоньку да отрыла бы.
– Совсем стара... К чему мне? А тебе покажу. Люб ты мне, понравился.
– Мыслю я, бабуля, не я тебе люб, а клад таков, что в руки не дается. Али сторож при нем имеется неодолимый, а может статься, и золота там нет, токмо страж, да проклятия тем, кто покой потревожит.
– Молодец, добрый человек, – улыбнулся парень. – Все уловки разгадал. Мыслили мы над тобой пошутить, ан ты сам шутников высмеял. Повеселил, повеселил... Ну, коли так, придется наградить тебя. За удаль да за задиристость бесстрашную.
– Что за награду может предложить тот, кто с нечистью всякой якшается? – пожал плечами Олег. – Боюсь, добра от нее не будет. А вот зло случится запросто.
– Не знаю, удалец, – усмехнулся паренек. – Добро, зло – кто их различит? Непонятно. Смертных послушать – так одна путаница. То бегут, дождя просят. То бегут, просят от дождя избавить. То опять просят. То опять избавить молят. И каждый раз с надрывом, ровно жизнь их от сего зависит. Вот и скажи мне, удалец, дождь это как: зло или добро?
У ведуна аж во рту пересохло от неожиданного прозрения. Он знал, знал, что это за юный, любящий забавы паренек, которого уважает и почитает за старшего всякая нежить, у которого смертные просят дождь и который не гнушается выпить пива в замороченной приболотной корчме!
– А что с нечистью пирую, так она тоже на земле обитает, тоже пошутить любит, тоже милости просит. Отчего вам, смертным, я помогать должен, а их без покровительства оставлять?
Да, это был он! Весельчак и баламут с переменчивым характером, повелитель дождей и ветров, гроз и снегопадов. Хороший приятель для хранителей трав, деревьев и воды – но непонятный капризуля для озабоченных урожаями, сенокосами и половодьями земледельцев. Тот, чей идол единственный из всех оказался ухожен в заброшенном святилище. А значит – особо почитаем. Вестимо, было за что. Похвист, сын Стрибога, получивший от отца часть его силы и власти. Бог, конечно, не из главных, но все же бог, не простым смертным чета. Мощи и возможностей имеет куда больше, нежели обычный колдун и пожелать в силах.
Хотя, конечно, таких магов, как Аркаим и его брат, может и не одолеть.
– Чем же ты наградить меня желаешь? Что тебе по силам? – аккуратно подначил паренька ведун.
– Мне по силам все! Так много, что ты и помыслить не способен. Хочешь – серебром и златом осыплю. Хочешь – бурю на врагов нашлю. Хочешь – отвечу, как деревню от напасти колдовской избавить. Али иную загадку загадай. Загадки, коли хитрые, оно разгадывать забавно. Мне – развлечение, тебе – лишняя награда.
– Золота и серебра мне на жизнь хватает. Много нахапать – это токмо тяжесть лишнюю опосля таскать. Ворогов таких, чтобы бурю насылать, я покамест не нажил, с колдовством и сам управлюсь... – задумчиво ответил Середин. – Загадку лучше разгадай, коли мудростью великой владеешь.
– Загадка? – повеселел Похвист и хорошенько прихлебнул пива. – Давай свою загадку! Не найду ответа – стало быть, два желания твоих сполнять стану. А угадаю – так ты ко мне в услужение пойдешь!
– Какое услужение? – удивился Середин. – Ты же мне ответ в награду обещал!
– Экий ты памятливый! На мякине не проведешь. Ну, коли обещал, так и будет. Мой ответ – твоя награда. Говори!
– Ведомо мне, о мудрейший, что отсель на восток преизрядно, за землями торков, в стране Каим жили и враждовали страшно два брата-колдуна, Аркаим и Раджаф. Сила в них громадная, никто с ними справиться не способен.
– Ты хочешь, чтобы я их одолел?! – встрепенулся Похвист. – Смел, растоптал, порвал в клочья!
– Нет, не хочу. Почто на чужие плечи свои тяготы валить? Я желаю сам их одолеть. Да так, чтобы и следа от их злодеяний на земле не осталось. Скажи мне, мудрый хозяин корчмы, как это сделать?
– Эк ты, загадал так загадал, – крякнул паренек. – Нечто тебе не интереснее, как близкое проклятие снять? Не так уж сие и просто.
– Есть очень надежный способ. – Олег красноречиво выдвинул саблю из ножен и со звонким щелчком загнал ее обратно. – Нет колдуна – нет и его чародейства. Лес не бесконечен. Он не сможет прятаться от меня вечно.
– Экий ты кровожадный! Разве душегубство не страшный грех?
– Зело страшный, хозяин. Однако же ты и сам давеча сказывал: иной раз трудно понять, что есть добро, а что злодеяние страшное. Бывает, что творишь зло – а идет оно людям на радость, делом добрым оказывается. А случается, что хочешь добра – ан кроме проклятий за то ни от кого не заслужишь. – Ведун развел руками. – Но ты не тревожься. Коли ответить про колдунов каимовских не в силах, корить тебя не стану. Сам чего-нибудь придумаю.
– Экий ты храбрец выискался, – нахмурился паренек. – Оскорбить снисхождением не боишься? За доброту иную гнев небес на свою голову легко накликать. Уговор есть уговор. Будет тебе ответ. А не найду – два желания исполню. Но на том милостям конец! Теперь ступай с миром, недосуг...
Похвист хлопнул в ладони, и корчма исчезла, как и не было, вместе с ним и старухой. Оказавшись без скамьи под седалищем, Олег плюхнулся на землю, больно ударившись копчиком:
– От, электрическая сила! Что за мороки боги ставить ухитряются? От истинного мира не отличишь. Заговором не разгоняются, на ощупь тверды. И насытиться ими можно, и напиться. Мне бы такое мастерство...
Над вязью, у которой оказался ведун, быстро сгущался туман и полз к берегу. Не иначе, обиженный водяной торопился отомстить за поражение. Однако небо оставалось чистым и звездным, ясный месяц белесым светом залил лес и луг. Олег быстро поднялся на взгорок, сбежав от белесой пелены, сориентировался, прикинул направление к реке. Всего за час он пробрался между могучими стволами вязов к знакомой роще, пересек березняк, выбрался к святилищу, а уж от него до деревни оставалось рукой подать.
– Да что же такое, жира бараньего на тебя не напасешься, – всплеснула руками Беляна, когда он наконец-то постучал в дверь. – Уж светает скоро, я все глаза проглядела, а тебя все нет и нет. Что же теперь, каженную ночь так будет?
– Не, каждую не хочу, – мотнул головой Середин. – Каждый день по такому приключению будет многовато. Но сегодня, Беляна, я великое дело сделал. Ты даже не представляешь, какое!
– Ужинать-то будешь?
– Нет, – принялся расстегивать ремни доспеха Олег. – Спать и только спать. Да и тебе тоже пора. Завтра не буди. Хочу наконец выспаться всласть, пока сам не встану. Думаю, заслужил, что скажешь?
– Да спи, мне не жалко. Девок утром на выпас спроважу, могу даже и помочь, – лукаво улыбнулась женщина.
– А они разве еще здесь?
– Куда же они на ночь глядя денутся? – пожала плечами Беляна. – На полатях дрыхнут.
– Нормально... Значит, мне обратно на сеновал?
– Зачем? Я в горнице тюфяк с соломой кинула и печь натопила изрядно. Тепло будет, хорошо. Спи.
Но выспаться Олегу не удалось. Едва окна избы осветились утренними лучами, как дом содрогнулся от тяжелых ударов в стену:
– Эй, хозяева! Выгляньте словом перемолвиться, бо порог у вас больно высокий.
Спросонок Середин даже не понял, мужской это был голос или женский. Но то, что оглушительный – было совершенно точно. Первым делом он машинально схватился за лежащую под боком саблю. А когда понял, что в дом никто не вломился и непосредственной опасности нет – торопливо натянул штаны и сапоги, влез в рубаху и выскочил наружу, опоясываясь уже на ходу.
Во дворе было пусто, а когда ведун выскочил за ворота, то обнаружил сидящую на завалинке понурую крестьянку в ситцевом платке, в длинной кофте крупной вязки и в темной юбке с цветочным рисунком по низу подола. Точнее – в нескольких юбках, надетых одна поверх другой и потому придававших пышность нижней части наряда. Гостья повесила голову, глядя на чахлую траву у кончиков аккуратных сапожек, и лузгала семечки, собирая шелуху в ладонь. Очень красноречивая мелочь: любой чародей знает, что через шелуху, на которой сохранились следы слюны, напустить порчу – проще простого.
– Доброе утро, коллега, – улыбнулся он, расправляя ткань под широким тисненым ремнем. – Не спится?
– Обознался, ведун, – чуть повернула к нему лицо гостья. – Не Коллега я. Радошей меня называй. С этим именем в свет пришла.
– Так ты мне настоящее имя и назвала, как же, – не поверил Олег.
– Для людей и этого хватит, – парировала гостья.
– Мельничиха! – охнула Беляна, выглянувшая вслед за Серединым, и шарахнулась обратно во двор.
– Так вот где я тебя видел! – кивнул ведун. – Правда, за протокой ты казалась куда моложе.
– Пугать зазря не хотела, вот и омолодилась.
– А в корчму тоже для успокоения заманила?
– Для того и не пугала, чтобы не насторожился, – призналась Радоша. – Неугомонный ты больно. Навку прислала – спугнул, с Потапычем свела – уцелел, на душегубов увлекла – их же и побил, к корчме с нежитью залучила – и там выкрутился. Видать, миром дело решать придется. Считай, одолел меня, боле морочить не стану.
– Откуда же взялась столь светлая мысль? – Олег погладил оголовье рукояти. – Нечто совесть проснулась?
– Если бы ты меня убил, – ровным голосом сообщила ведьма, – проклятье бы не исчезло. Оно осталось бы навечно.
– Может быть, – усмехнулся Середин. – Но ведь попробовать стоило, правда?
– Все вы одинаковы. Вам бы только глотки друг другу резать, – мрачно ответила Радоша. – Ступай, лопату возьми. Понадобится.
– Одна минута, я быстро... – Середин ушел во двор, ставший для ведьмы, спасибо одолень-траве, запретным местом, в амбаре быстро нашел деревянную лопату, окованную по нижнему краю железной кромкой, заскочил в дом, чтобы набросить на плечи полушубок. Все же на улице уже царила осень.
– Это мельничиха, мельничиха! – поймала его за рукав селянка. – Она ведьма!
– Я знаю, – кивнул Олег. – Такое уж мое ремесло, что постоянно с ними встречаться приходится.
– Заворожит, знахарь. Обманет, с собой уведет.
– Вряд ли, – усмехнулся Середин. – Она не похожа на избалованную любовью мадам. Скорее, на старую деву.
– Ты берегись... – Женщина отпустила рукав. – Все же ведьма.
Ведун подмигнул ей и вышел на свет.
– Вот и я, – с лопатой на плече выступил за калитку Олег. – Куда идем?
– За овраг, – поднялась Радоша. – Здесь все рядом. А ты сделал хороший выбор, ведун. Беляна баба справная. Красивая и хозяйственная. До вашего брата, правда, слаба. Ну, да от такого, как ты, на сторону не уйдешь.
– Никакого выбора я не делал, – мотнул головой Середин. – Просто живу под ее крышей, пока дело справляю. Как деревню от проклятия избавлю, так и дальше уйду. На Руси еще немало мест, где в помощи моей нуждаются.
– Коли избавляешь – копай, – остановилась ведьма. – Вот здесь, под ракитой.
– Это вроде как ива?
– Да хоть черемуха, – огрызнулась Радоша. – Место приметное, людям не интересное. Здесь поклад на привлечение рохлей и прятала. Копай.
Олег приладил лопату, нажал на край, вгоняя ее в рыхлую землю, и уже после двух ударов вывернул почерневшее полешко с лентой из ромбиков по одной из сторон.
– Это он и есть, один из четырех. Тайком зарывала, глубоко не вышло. Забирай его, дальше пошли.
– Нашла дурака – заговоренный поклад в руки брать!
– Так и не бери, кто заставляет. Лопухом, вон, оберни, али на лопату подцепи. Тебе его только до огня донести, больше ничего не нужно.
– Потом отнесу, – решил ведун. – Показывай остальные.
– Как хочешь. Тогда пошли к колодцу. – Ведьма направилась дальше.
– Отчего твоя мельница разрушена стоит? – после недолгого молчания поинтересовался Середин. – Люди разломали, али как?
– «Али как», – ответила женщина. – Мужа я себе не нашла. Как отец преставился, пыталась с делом управиться сама, да куда бабе таким ремеслом заниматься? Жерновов мне не сдвинуть, не поднять, не поменять. Мешки с зерном таскать не по силам, муку забирать – тоже не унести, телеги не загрузить. Валы, лопатки, штыри, шестерни – все или таскать, или рубить-строгать надобно. Я же не двужильная. С жерновами хоть за серебро могла помощника нанять, а зерно каженный день с телеги мешки снять, да со второго этажа в воронку сыпать – это как?
– Тоже работника нанять.
– Коли на все работы чужаков нанимать, так себе никакого прибытка не останется. Опять же, чужаки за серебро от души трудиться не станут, и о добре заботиться им ни к чему. Хозяин трудолюбивый мельнице нужен. Мне не по силе оказалось. Да еще слухи всякие пошли...
– А когда про мельников их не ходило? – усмехнулся ведун. – Однако же все едино к вам за мукой едут. Больше некуда.
– Оно так. Да кабы токмо в муке дело. Молоть-то все согласны. А вот в дом мой войти... Так вот и вышло, что мельница в бабьих руках слабых оказалась. Прахом все и пошло.
– Печально.
– Теперь уж не исправишь, – остановилась Радоша у колодезного журавля. – Здесь копни, у самой ноги.
Ведун взялся за работу и вскоре вывернул на свет еще полешко. Краем глаза он заметил, что деревенские обитатели, выбравшись со дворов, издалека наблюдают за его стараниями.
– Еще два у реки, – кивнула ведьма и пошла по тропинке меж двух плетней.
Середин направился следом, а позади, на почтительном расстоянии – с пяток мужиков и десяток баб. Двое парней помоложе явились с косами, и это Олега неприятно насторожило.
Когда он откопал поклад, спрятанный у берега, ниже деревни по течению, народу набралось уже человек двадцать. К счастью, Чалово было весью небогатой, железа в ней имелось немного. В толпе поблескивали четыре косы, пара топоров. У всех, естественно, имелись ножи – но короткие, чисто для хозяйственных нужд. Вилы, лопаты, прочий инструмент был сделан из дерева, вместо оружия его не используешь. Хотя, конечно, двадцать рыл против одного опасны, даже если вооружены обычным дрекольем.
Деревенские, чувствуя нарастающую силу, придвигались все ближе, из их рядов то и дело слышалось угрожающее:
– Ведьма, ведьма... – но пока еще негромко.
– Скажи, Радоша, зачем ты это сделала? – спросил Середин, остро тоскуя, что не надел доспеха. – Я про проклятье. Зачем ты его наслала? Решила стать настоящей злой чародейкой и вредить всем вокруг?
– Вот еще, была охота силы тратить, – криво ухмыльнулась ведьма. – Обычная бабья обида. Ревность. Мужика не поделили. Тогда казалось, мир весь рухнул, хоть руки на себя накладывай. А ныне пытаюсь вспомнить – так и не шелохнется ничего внутри. И чего я из-за него так убивалась?
– Что же тогда проклятие не сняла?
– Да ведь снимаю, сам видишь, – указала на выкопанное полешко Радоша и опять зашагала вдоль берега. – А ты молодец, ведун. Старание мое почти разрушил. Эвон мужички какие бодрые бегают. Представляю, сколько тебе намучиться пришлось.
– Каждый день селение обхожу и новых рохлей бью.
– Вот так всегда. Кто добра желает, кто мести – а страдают невинные твари, коим просто кушать хочется. Вон там, под камнем последний поклад. Все четыре разом сожжешь, на том мое проклятие и кончится. Можно еще в одной яме на пересечении трех дорог закопать, токмо сжечь, я так мыслю, проще. Ведь обратно приносить ты их не захочешь?
– Не собираюсь, – согласился Середин, отваливая камень. Полешко с рисунком из ромбиков оказалось под ним, даже копать не пришлось.
– Ты чего сюда пришла, ведьма?! – раздался выкрик из толпы, выросшей почти до трех десятков душ. Кос над деревенскими оказалось уже пять, а некоторые из мужиков догадались вооружиться длинными палками. – Чего надо?!
Отважные вопли раздавались откуда-то из-за женских спин. Однако деревенские уже ощутили свою силу, стали растягиваться и приближаться, полуохватывая ведуна и колдунью, отрезая им пути отхода.
– Бей мельничиху! Она во всем виновата! Она!
– Назад! – рванул саблю Олег. – Назад, смерды! Снято проклятье, все! Крови пролить не дам!
– Вот, значит, ты какой, ведун, – опять криво ухмыльнулась Радоша. – Вечно слабых от сильных защищаешь. То деревню от ведьмы, то ведьму от деревни. Ладно, коли так, то зла я на тебя держать не стану, и мстить тоже. Вестимо, и без меня жизнь твоя медом не намазана. Прощай.
Деревенские на обнаженную саблю косились, но все равно наступали, не отрывая от Радоши глаз. Косы и палки взметнулись вверх, готовые нанести удар ненавистной чародейке. Ведьма сняла платок, неторопливо прогулялась к иве, повесившей ветки к самой воде, нырнула под них и подбросила платок вверх. Налетевший ветер подхватил его, кинул на людей. Смерды шарахнулись в стороны, и сатиновая тряпочка мягко упала на траву. К этому мгновению под ветками ивы было уже пусто. Мельничиха исчезла, не оставив никаких следов.
– Проклятая тварь! Ведьма! Отродье водяное! – недовольно забурчали мужики, опуская свое оружие. Бабы отчаянно плевались в сторону ивы, однако подходить к дереву опасались. – Гнусное порождение. Гадюка лесная!
Все изящество чародейства понял только ведун. Отвлечь внимание платком, поставить морок и уйти прямо из рук своих ненавистников – красиво и ловко. Правда, Олег знал и то, что, поставив морок, следует позаботиться о многих деталях. Например, о том, что даже невидимый человек оставляет следы, по которым его можно обнаружить. Поэтому лишь Середин обратил внимание на упитанного полосатого кота, не спеша пробирающегося через траву. Кот раздвигал листья осоки аккурат на ту ширину, которая нужна, чтобы человеку хватило поставить ногу.
Разочарованные деревенские обитатели стали расходиться. Ведун их ничуть не интересовал – ни с саблей, ни без. Олег спрятал оружие, поднял платок, не тронутый никем из смертных, тихо позвал:
– Кис, кис, кис...
Кот остановился, повернув морду в его сторону. Середин подошел ближе, кинул платок на траву в паре шагов перед мохнатым охотником на мышей, подмигнул ему и отправился к дому Беляны за поленьями для костра. На полпути оглянулся – платок и кот исчезли, оставив за собой ведущий к броду след из примятых стеблей.
Для торжественного аутодафе Олег выбрал место на песчаной отмели, выдавшейся от оврага на пару шагов в реку. Снизу положил две толстые слеги, затем насыпал добрую охапку щепы, наколотой от хорошо просушенных поленьев, потом слой из тонких полешков и на самый верх водрузил четыре ведьминых поклада, по одному принесенных на лопате от ям. Сделанный таким образом костер мгновенно полыхнул прямо от трута, на который ведун высек несколько искр, и быстро поднялся выше, чем по пояс. Через полчаса все было кончено: сырые заговоренные деревяшки, неимоверно чадя, обуглились, превратились в красные угольки, а затем и в золу. Тем не менее Середин дождался, пока костер прогорит до конца, до самого последнего уголька, и только после этого сбросил остатки кострища вместе с закопченным песком на стремнину реки. Зола, естественно, всплыла и большим грязным пятном унеслась вниз по течению, «за темные леса, за крутые горы», навеки избавляя Чалово от малейших следов былого проклятия.

Дорога волков

Ведьма не обманула. Вместе с исчезновением заговоренных покладов из деревни разом пропала вся нежить – при вечернем обходе улиц и дворов Олег не заметил ни единого рохли. Ни нового, ни подросшего – из числа не найденных ранее. Разумеется, успокаиваться не следовало, и еще две недели ведун проверял все закоулки и строения веси, выискивая незваных гостей. Но все было в порядке. Проклятье действительно развеялось.
Как раз к этому сроку землю накрыл первый снег. Лег, окутав мягким покрывалом поля, огороды, крыши, кроны деревьев – и остался лежать, демонстрируя всем и каждому, что настало время зимы. В каком месяце это случилось, какого числа – Олег не знал. Он уже давно сбился в датах, а в Чалове этот вопрос и вовсе никого не интересовал.
Поскольку хлопот с нежитью у ведуна больше не было, он смог не торопясь закончить кладку печи, выведя трубу наружу через порядком подгнившую дранку и поменять совсем уж ветхие деревянные пластинки на новенькие, отчего крыша избы приобрела маскировочную окраску из бело-черных неровных разводов.
– Пора, – закончив работу, решил он. – Река встала, лед крепкий.
– Чего пора? – не поняла Беляна, державшая лестницу. – Проголодался, что ли?
– В дорогу пора, – спустился вниз ведун. – Проклятья больше нет, поле твое убрано, дом подлатал. Пора и честь знать. Опять же, крест мне нужно найти и освятить. Без него управляться трудно.
– Какой еще крест? – насторожилась женщина. – Для чего?
– С колдовством бороться удобнее и всякой нежитью.
– Так нет же ее больше! К чему хлопоты ненужные затевать?
– Здесь нет – в других местах есть.
– В других местах пусть другие управу ищут. А тебя судьба к нам привела, тут и оставайся.
– Да уж, судьба все дороги к твоему порогу завернуть норовит, – рассмеялся Середин. – Девки, что от татей я отбил, отчего домой не возвращаются? Прижились, ровно кошки бродячие.
– Стыдно им домой возвертаться опосля случившегося. Опозоренными стали, в руках поганых побывав. Кто поверит, что ничего с ними там случиться не успело? У меня же на хозяйстве рук нет совсем. Пусть остаются помощницы, не объедят.
– Ты хозяйка, тебе виднее, – пожал плечами Олег. – Ладно, пошли очаг разжигать. Посмотрим, как все по месту встало. Будет дымить или нет?
Огонь в старом очаге вспыхнул быстро и весело, даже не попытавшись выплюнуть в горницу хоть немного копоти. Немного выждав, Середин кинул в пламя пучок сырой травы – но поднявшийся над ним сизый дымок тут же был утянут в трубу.
– Вот так здорово! – обрадовалась селянка. – У тебя золотые руки, знахарь. За что ни возьмешься, все ладно выходит. Давай ради такого успеха я меда хмельного принесу? Чего ему зря стоять?
– Другой бы спорить стал, а я – пожалуйста, – рассмеялся Олег. – Неси!
К хмелю хозяйка принесла пирожки и холодец, потом еще и ветчину, и потому передышка после работы плавно переросла в сытный обед, после которого всем хотелось только спать. Однако, отдохнув, ведун все же начал потихоньку собираться. Перегружать свои походные мешки он не собирался. Для путника все, без чего можно обойтись – лишний груз. Две чересседельные сумки на заводных лошадей, да тюк с ковром и овчиной для ночлега – вот и вся поклажа. В первую очередь, само собой, оружие и броня, набор зелий и лечебных трав – которые, впрочем, в большинстве годились и для заговоров. Сменная одежда, теплая одежда. Что еще нужно человеку в дальней дороге? Если в чем нужда и возникнет, так есть такая славная палочка-выручалочка, как кошель с серебром. В деньгах бывший повелитель степняков нужды не испытывал.
Прочих лошадей, телеги, взятое у грабителей добро ведун решил оставить Беляне. Что-то пригодится для хозяйства, что-то можно продать, коли нужда застигнет, а коли повезет селянке – все вместе за хорошее приданое сойдет.
Уложив большую часть вещей, ведун услышал стук в дверь, и почти сразу в горницу вошли четверо мужиков. Никого из них по имени Олег не знал, но лица мелькали перед глазами много раз во время обходов Чалова – здешние были обитатели, деревенские. В заснеженных полушубках, валенках, в мохнатых ушанках, они некоторое время неуверенно крякали и кашляли, потом один догадался снять шапку – его примеру тотчас последовали все остальные, уже в который раз удивив Середина похожестью всех чаловских между собой: конопатые, лупоглазые, с темными волосами и рыжими бородами. Только у одного из гостей волосы разбавляла благородная седина. Он и заговорил:
– Мы, эта, знахарь, обсудили тут промеж собой. Сход как раз кончился. Все честь по чести, общество так порешило. В общем, благодарствуем мы тебе за дело, тобой свершенное. За исцеление общее, и как ведьму с мертвой мельницы погнал. На сем тебе кланяемся... – И все мужики действительно поклонились.
– На добром слове спасибо, – кивнул ведун, – но это ремесло мое обычное. С тем по свету хожу, с него и кормлюсь.
– Вот о том сход и уговаривался! – почему-то обрадовался седой. – Негоже тебе в бродягах бездомных слоняться. Порешил сход за дело твое доброе дозволение дать на проживание. Знахарь ты, видим, добрый, нам такой надобен. Посему оставайся ты здесь, заместо Горислава старого. С Беляной, вижу, вы сладили. Так мы тому противиться не станем. Оставайся. Хозяйство при ней ладное, дом крепкий. Живи-поживай, добра наживай.
– Спасибо, конечно, – покачал головой Середин, – но мне здесь делать больше нечего. Работу я, как обещал, справил. Надобно и в иных местах людям подсобить.
– Нехорошо сказываешь, знахарь, – повысил голос седой. – Общество к тебе всей душой повернулось, а ты нос воротишь!
– Судьба моя такая – от веси к веси бродить, – миролюбиво ответил Олег. – На роду так написано. Против радуницы своей не попрешь.
– Сход так порешил, – несколько сбавил тон мужик, – на кошт тебя взять можно. Коли ты от лихоманки и ненастья помогать станешь, так и тяготу с хозяйством с тебя снять можем. Опять же, сказывают, корил ты общество, что богов своих мы забыли. Так тебе святилище наше и доверим. К тебе небеса благосклонны, ты за то печалишься. Ты об истуканах и позаботься.
– Эк оно обтекаемо прозвучало: «сказывают», – усмехнулся Середин. – Вроде ни с кем, кроме Беляны, я о том не говорил.
– А постыдного в том ничего нет, – возразил седой. – То мельничиха проклятущая слабость и беспамятство на нас навела, что в священную рощу ходить перестали. Ноне же возродить готовы. Тебя же волхвом признаем.
– Не нужно, – опять мотнул головой Олег. – Я не волхв, не хранитель. Я охотник. Мое дело беду и нежить изводить, а не молитвы возносить и подношениями побираться.
– Общество так решило, знахарь, тебя за проживание с двумя девицами помимо жены не осуждать и в том не препятствовать! – сказал мужик с таким видом, словно выложил главный козырь. – Коли так угодно богам, то пусть оно так и остается.
– Да на фиг они мне сдались, эти девицы?! – возмутился Олег. – У Беляны прижились, пусть она с ними и разбирается. Мой дом – дорога, мне до этого дела нет.
– Не дело сказываешь, знахарь, – покачал головой темноглазый крестьянин, стоявший за седым. – Общество тебя признало, грехи твои простило, так и неча слова крамольные сказывать. Супротив воли общества идти никому не дозволено. Сказано тебе: с Беляной остаешься, волхвом здешним будешь! Вот и прими волю людскую, поперек прочих не иди.
– А сбежать попытаешься – того не допустим, – добавил другой. – Доглядывать за тобой станем, и за домом тоже. Коли супротив воли общества пойдешь, так и мы тебя по-иному за деяния спросим. Как Беляну и девок чужих снасильничал, как чародейством занимался, с ведьмой дружбу вел. Князь наш чародеев не жалует, вмиг справедливость для тебя сыщет. И за колдовство, и за поведение срамное.
– Хорошенький разговор, – нахмурился ведун. – Значит, вы меня намерены здесь, как пса сторожевого, на цепи держать, а я вас исцелять еще при этом должен и богов за вас молить? А приглядчики ваши меня удержат, коли я в седло поднимусь да в путь тронусь? Я ведь не только нежить истреблять умею.
– Нечто ты еще и грех смертоубийства на себя взять собираешься? – удивился седой. – Такие слова и говорить человеку честному невмочно. Такое будет наше слово: супротив воли общества идти не дозволено никому – ни волхву, ни смерду простому. И общество нарушения воли своей не допустит. А добром ли, не по-доброму – то уж решай. Слово общее мы до тебя донесли. Пойдем...
Мужики попятились – спиной к обозленному ведуну не рискнул повернуться ни один, – скрылись за дверью. Середин скрипнул зубами, накинул налатник и вышел следом. С крыльца было видно, что за воротами, шагах в двадцати, на пеньке под заиндевевшей березой, сидит паренек в длинном тулупе и старательно бьет баклуши – режет из уже готовых липовых заготовок нечто каплевидное, что в дальнейшем может стать как ложкой или лопаткой, так и пестиком или игрушкой. В сторону дома он не смотрел, но было понятно, что место для своей работы мальчишка выбрал не просто так. А еще Олег понимал, что если этот наивный простак кинется и вцепится в поводья его лошади, то убивать или калечить юнца он не станет. Не сможет, рука не поднимется. Ведь жизни его ничего не угрожает, это деревенские сказали достаточно ясно. И даже как-то карать-пытать ведуна никто не собирается. Убивать просто ради желания поехать в другое место... Это явный перебор. Тут седой селянин попал в точку: взять на душу такой грех Середин был не в силах. Резать людей, которые просто хотят оставить его при себе жить – пусть и чересчур настойчиво, – это...
– Вот попал, электрическая сила! – зло сплюнул Олег и вернулся в избу.
Беляна благоразумно задержалась с возвращением домой. Ждала, пока постоялец успокоится. Но это все равно ничего не меняло. Едва она вошла внутрь, как Середин поднялся навстречу:
– И что все это значит?
– Общество сочло, что ты здесь нужен, Олеженька, – с приторной ласковостью ответила она. – А супротив решения общего не пойдешь, так уж исстари заведено. Как приговорили, так и останется.
– Теперь скажи, откуда это самое «общество» узнало столько лишнего? – подойдя вплотную, поднял он за подбородок лицо женщины и заглянул ей в глаза.
– Ложь – это грех, – с легкостью парировала Беляна. – Не стану же я сход весь обманывать? Ты спас нашу весь от ведьмы и ее проклятия. Люди не хотят, чтобы ты уходил. Они отдают тебе меня, и я приняла это с послушанием. И ты должен поступить так же. Ты мужик умелый, мудрый и работящий, сход постановил благодарностью тебе ответить и на кошт общинный принять, дабы ни в чем ты нужды и тяготы не испытывал. И я всей душою стараться для тебя в том же стану. Дабы ничто жизнь твою здесь не омрачало. В ласке ты у меня будешь и сытости. В том я зарок при всех дала.
– Сердечные вы все такие... Просто мочи нет! – сквозь зубы процедил ведун. – И любите, и заботитесь, и на жертвы для меня идете. Вот только мнением моим не интересуетесь.
– Люб ты всем, знахарь. Нечто на любовь злом ответить желаешь?
– Вот проклятье... – Олег отпустил селянку, отступил к печи. Снова сплюнул.
Он знал, как истреблять нежить и бороться с болезнями. Знал, как сражаться в бою и поединке. Знал, как противостоять мороку и заклинанию. Но как одолеть настырную удушающую доброту – не представлял даже примерно.
– Не грусти, Олеженька, – со вздохом подобралась ближе селянка. – У нас тебе будет хорошо.
– Не сомневаюсь.
Отодвинув Беляну, ведун вышел на двор. Глубоко вдохнув морозный воздух, мельком глянул с крыльца за ворота. Соглядатай резал очередную заготовку. Три уже готовые бульбы с длинными тонкими ручками лежали возле пенька. Середин свернул к хлеву, заглянул к лошадям, вяло пережевывающим сено. Из стоящего в углу мешка сыпанул своим походным по паре полных ковшей ячменя. Пусть подкрепятся, силы наберутся. Когда вышел обратно – наткнулся на Беляну. Селянка накинула ему на плечи налатник:
– Что же ты в холод в одной косоворотке выскакиваешь, знахарь? Этак и самому недолго лихоманку накликать.
– Меня не возьмет, – пообещал Олег.
– Да, кстати. Сена надобно прикупить, одним стогом ноне не обойдемся. Одних лошадей, вон, разом десяток голов прибавилось. А еще овцы, три козы, корова. Всем жрать хочется. Зима же еще длинная впереди.
– Продай лошадь – купи сена, – пожал плечами Середин. – На одно подворье такой табун точно ни к чему.
Он обогнул Беляну и вернулся в дом. Касаться этой женщины и даже разговаривать с нею ему совершенно не хотелось. Послонявшись в тяжелых думах из угла в угол, он забрался на полати, привалился к стене и закрыл глаза, пытаясь уснуть.
Проснулся он от духоты: девицы, разлегшиеся рядом, подкатились к нему вплотную, накрыв одеялом и дыша почти в лицо. К тому же в доме было жарко натоплено и, судя по потрескиванию поленьев, огонь еще продолжал полыхать. Середин решил перебраться туда, где прохладнее – вниз, на тюфяк. И обнаружил раскрасневшуюся хозяйку, уже заливающую воду в чугунки.
– Не спится, знахарь? – весело поинтересовалась она. – А я вот брюкву запариваю, да кашу сейчас томиться поставлю. Хорошо все же, когда дыма от печи нету. В любое время огонь разводить можно. Хоть с вечера, хоть с утра, а хоть и днем, как все. Тебе свеклы с яйцом дать? А то ведь спать не емши полез. Притомился, видать, на крыше.
– Давай, – согласился ведун. Голодать ради выказывания обиды ему показалось глупым. – И квасу плесни, дабы взбодриться.
– Нет квасу, не настоялся еще. Киселя я брусничного зато сделала. Налить?
– Налить, – кивнул Олег. – Когда ты только успеваешь?
– Не успеваю, сердечный, никак не успеваю, – пожаловалась Беляна. – Но стараюсь.
– Помощниц подними, – посоветовал Середин.
– Еще набегаются, – милостиво отмахнулась хозяйка.
Олег подкрепился, поблагодарил за угощение, тепло оделся и вышел со двора. Вместо паренька вокруг березы теперь бродил пожилой мужик. Завидев ведуна, он встрепенулся, стряхнул рукавицы, сунул за пазуху, напрягся... Но как поступить дальше, явно не знал.
– Не суетись, – посоветовал ему Середин. – Видишь, пеший я, не в дальний путь собрался. К святилищу схожу. Сами вы так ведь и не почесались богам поклониться.
– Ты это... Ты за меня тоже помолись, сделай милость... – попросил мужик.
– Помолюсь, – бросил ему Олег и свернул к реке.
Занесенный снегом по щиколотку лед даже не похрустывал под ногами, даром что зима началась толком всего неделю назад. Ведун и каблуком пару раз на середине пристукнул – но прозрачный гладкий панцирь держался прочно.
– Самое время зимники тропить... – вздохнул Середин, стряхивая иней с веток прибрежных кустов.
Знакомым путем он вышел к святилищу, попытался открыть ворота – те каким-то образом ухитрились смерзнуться. Олег, почесав в затылке, прошел дальше и влез внутрь через лаз возле идола Похвиста.
Вокруг бога непогоды было, естественно, чисто прибрано, алтарь укрыт небольшой камышовой циновкой, поверх которой лежала пара пирожков. Ведун, раз уж проходил мимо, отвесил идолу низкий почтительный поклон, но сам, разумеется, отправился к Маре. Раскидал вокруг снег, отряхнул заменяющий алтарь плоский гранитный валун, опустил на него пару вареных яиц.
– Ну надо же! – послышался за спиной веселый голос. – Что я вижу? Ведун, знахарь, защитник слабых людишек поклоняется богине смерти! Какое удивительное открытие.
– Чего тут удивительного? – пожал плечами Олег. – Я столько людей отвел от ее чаши, что давно сбился со счета. Не хочу, чтобы она гневалась. К тому же Мара – прекраснейшая из всех богинь. Ее лик подобен лунному свету, ее руки словно выточены из слоновой кости, ее губы манят, как утренний рассвет.
– Вот только поддаваться этому желанию не стоит, – обошел идола и встал за ним уже знакомый по застолью в проклятой корчме взлохмаченный паренек. – Поцелуй Мары способен забрать жизнь даже у бога. Смертных же превращает в невесомую пыль.
– Не холодно в одной рубахе? – поинтересовался ведун.
– Мне? – рассмеялся парень и встряхнулся весь, словно мокрая собака. Его свободная полотняная рубаха при этом превратилась в щегольской зипун, а тонкие замшевые сапожки – в вышитые красным катурлином валенки. – Так лучше?
– Лучше, – согласился Олег. – А то при одном взгляде на тебя озноб пробирал.
– Озноб? – почему-то снова развеселился он. – Озноб тебя проберет, когда ответ на загадку получишь.
– Меня съедят?
– Такой мелочью отделаешься, только если сильно повезет, – радостно сообщил Похвист.
– Все так плохо?
– А как же! – еще радостнее кивнул бог непогоды.
На этот раз ведун промолчал, и паренек, помявшись, продолжил сам:
– Нашел я ответ на твою загадку, хитрый знахарь. Пришлось, однако, побегать-поспрошать, слетать на все края света. Узнал я много нового, неведомого за сие время, но и для тебя разгадку раздобыл. Слушай мой ответ, смертный человек.
Похвист раскидал ногами в стороны снег за истуканом, сладко потянулся и продолжил:
– Ведомо ли тебе, что и боги, подобно людям, иногда желают оставить в мире потомков, плоть от плоти своей, продолжение судьбы и деяний своих? Великий Кронос, отец богов, породил отцов наших, великий Сварог тоже создал детей немало, да и у нынешних богов любимчиков хватает.
– Так любимчиков или детей? – уточнил ведун.
– Об том разговор особый, ибо смертные и боги разной силой владеют, разную судьбу влачат, и долг пред миром у них тоже зело разный, – менторским тоном ответил паренек и залихватски, с громким шмыганьем, утер рукавом нос. – Потомок бога, дабы стать с родителем вровень, должен обрести силу. А без силы он кто? Смертный простой, жалкий и чахлый. Иные боги силу детям с малолетства даруют, иные ждут, достойным ли чадом дитя окажется, а иные и вовсе никак не вспоминают. Бывает же и так, что силу бог тому подарит, кто по крови и вовсе не родственник. Однако же люб стал и сердцу близок.
– К которому в гости порой приходишь и в корчме по левую руку от себя сажаешь? – скрыв усмешку, намекнул Середин.
– Случается и вовсе нежданно, неведомо, просто по случаю. Вот, помнится, будучи еще смертными, пошли мы с братом на реку глины для гончарного дела набрать. И вдруг увидели красивый золотой кубок, лежащий у нас на пути. Каждый из нас решил, что первым увидел сей кубок и он должен принадлежать ему. Схватили мы его, считай, одновременно, и каждый стал рвать его к себе и кричать, что это его находка. И вот тут, случись такое дело, шел мимо странник в простой одежде и с высоким посохом. Остановился он и предложил помирить нас, разрешить горячий спор. Мы согласились – правда, кубок никто не отпустил, – а странник промолвил: «Ведаете ли вы, Хорс и Похвист, что не простые вы дети горшечника, а попали в семью его подкидышами? На деле же оба вы сыновья могучего Стрибога, повелителя бурь. И ныне сделал он вам подарок, дабы могли вы приодеться побогаче, поесть посытнее, родителям приемным подарки сделать. Не должны вы, Хорс и Похвист, делить этот кубок, а должны владеть им вместе».
Паренек поцокал языком.
– А как же вместе, коли я его первым увидел? И сказали мы с братом вместе в один голос: «Пшел вон отсюда, старый дурак!» И стали дальше спорить из-за нашей добычи. Тут вдруг странник и говорит: «Такие балбесы брехливые мне и нужны!» Да как обрушит на нас свой посох!
Похвист тяжко вздохнул:
– Кабы знали мы, что в тот самый день искал всемогущий Сварог, кому поручить погодою управлять. Дабы всегда она переменчива была: то дождь, то ясно, – дабы земля и водой завсегда была напитана, и теплом согрета. Но никто из богов за дело столь хлопотное браться не желал. Вот и пошел Сварог по земле в поисках того, кому поручить такое задание. А мы с братом ему и попались. Забрал в тот день прародитель наш общий и созидатель могучий Сварог нашу судьбу, сложил ее в кубок, да с собой забрал. Нам же с братом подарил силу, от отца порожденную. Не столь великую, как у него, но все же силу. Мне – право облаками, дождями да ветрами управлять, как пожелаю, брату же – силу сияния небесного, Ярила красного. Так с тех пор мы с ним и боремся. Хорс норовит тучи и снега мои растопить, разогнать, землю всю согреть. Я же пытаюсь облаками, ветрами и грозами не дать ему светить там, где вздумается. И потому как силы нам Сварог дал равные, никто из нас всю твердь земную под себя подмять не может. Коли я в одном месте верх беру – стало быть, в другом Хорс одолевает. Коли я там небо тучами закрою – он в другом светит. Так с тех пор и живем, в непрерывной ссоре.
– Это имеет какое-то отношение к колдунам Раджафу и Аркаиму? – уточнил Олег.
– Самое прямое! – кивнул Похвист. – Ибо для своих земель они тоже были могучими богами, а стало быть, рождены подобно нам, хотя и получили силу с самого младенчества.
– Кто их родители?
– Сгинула память о них во тьме времен, ведун. Битва в давние века случилась меж богами в тех местах. Нешто не слыхал?
– Да, Аркаим рассказывал об этом.
– Может статься, родитель их был одним из детей Кроноса, может, иным путем появился, теперь уже не узнать, – пожал плечами паренек.
– Честно говоря, – заметил Олег, – мне плевать на то, кто их родил. Я хочу знать, как их уничтожить.
– Тайна гибели бога таится в тайне его рождения, ведун, – улыбнулся Похвист. – И кабы не ты, я бы и сам не задумался над сим секретом. Ты знаешь, откуда берется сила, знахарь?
– Приходит из мира...
– Это не сила, это мелкое баловство. Истинная сила созидается из ничего.
– Это как? – не понял Олег.
– Очень просто, – довольно засмеялся бог непогоды и хлопнул в ладони. – Ты просто берешь и разводишь в стороны две противоположности... – Он развел руки и повернул ладонями вверх, словно на них что-то лежало. Разводишь свет и тьму, жар и холод, разводишь добро и зло, любовь и ненависть. И мир не меняется, ибо все остается прежним. В нем не становится больше света или тьмы, в нем не появляется больше тепла или холода. Если половинки соединить... – он опять свел руки, – мы обратно получим ничего. Мир не колыхнется, не рухнет, не переменится. Ни тогда, когда в нем нет ничего, ни тогда, – Похвист снова развел руки в стороны, – когда «ничего» разделено надвое. Он лишь кажется совершенно другим оттого, что части пустоты отделены одна от другой. Ты понял меня, знахарь?
– Понял, – кивнул Середин. – Свет и тьма. Одного не бывает без другого. Темнота – это всего лишь место, куда не падает свет. Добро и зло бессмысленны друг без друга. Любовь и ненависть – две половинки одного чувства.
– Ага! – обрадовался Похвист. – Вот тебе и ответ! Именно поэтому высшие силы не существуют поодиночке. Моей противоположностью стал Хорс. У Сварога вечным врагом остается Чернобог, у Триглавы – Мара, у распятого бога – дьявол.
– Ты хочешь сказать, достаточно свести их вместе, и они аннигилируют, как частица и античастица? – Олег покачал головой. – Не получится. Колдуны уже встречались, причем прямо при мне. И ничего, не бабахнуло.
– Наиполнейший свет невозможно вынести, ведун, равно как наиполнейшего мрака никак не увидеть. Не существует предельного добра и предельной ненависти. Нет силы, в которой не примешана частица противоположности, нет могущества, которому не положен предел. И именно поэтому, встретившись, противоположности не уничтожают, а дополняют друг друга.
– Ничего не понял, – честно признал Середин. – Можно объяснить как-нибудь попроще?
– Наделяя нас с Хорсом силой, Сварог забрал и унес неведомо куда нашу судьбу. Без судьбы мы не можем стать прежними. В нас всегда будет чего-то не хватать. Именно поэтому, встречаясь с братом, мы не исчезаем. Без смертной судьбы мы никогда не сможем стать прежними. Для полного совпадения разнесенных частей, – Похвист снова раскинул руки, – не хватает еще одного кусочка. Нельзя склеить треснувший надвое кувшин, если потерялся хоть малый осколок донышка. Две части пустоты, сойдясь вместе, не способны снова стать ничем, если нет хоть малой частицы былого единства. Теперь ты понял? И у света, и у тьмы отобрана некая частица. Они не полны. Поэтому мы видим и свет, и темноту. Когда они сходятся, появляется тень, а не пустота. Самое страшное зло приносит кому-то пользу, а самое великое благодеяние оказывается для кого-то горем. Ничто не идеально. Чтобы мир не сгинул, когда противоположности сходятся, создатель, разводя половинки пустоты, создает еще одну, маленькую и незаметную частицу, которую прячет далеко-далеко и не подпускает к хозяевам силы. Ибо это есть тот ключ, который способен превратить обратно в ничто даже самых могучих из сотворенных богов. Ты меня слушаешь, знахарь? – Похвист начал загибать пальцы: – Твоих колдунов двое, они братья, они обладают великой силой и они враждуют. Значит, они рождены разделением пустоты на две равные силы. Дабы, встречаясь, они не гибли, должна существовать третья частица. Найдешь ее, заставишь встретиться всех троих в одном месте – и все они сгинут, как и не было! Чтобы одолеть колдунов, тебе нужен ключ!
– Аркаим рассказывал про свое прошлое совсем иначе. Да и Раджаф тоже, – с сомнением ответил Олег.
– А ты сам-то про свое рождение вспомнить чего можешь? – подмигнул ему Похвист. – Вот и они помнят лишь то, что опосля воспитатели сказывали. Сказывали же, верно, лишь о величии сгинувших родителей-колдунов, да об опасности страшной, что от некого источника исходит, и потому соприкасаться с сим источником им никак, ни в коем случае не допустимо.
– Электрическая сила! – вскинулся ведун. – Урсула! Они боятся девушки с разноцветными глазами!
– Ага! – радостно хлопнул в ладоши паренек. – Вот оно! Значит, имеется ключик к их силе? Значит, сходится все от начала и до конца в сей истории. Что скажешь, знахарь, отгадал я твою загадку?
– Колдуны говорили, девушка с разноцветными глазами откроет врата смерти, – вспомнил Олег.
– Она и откроет, – согласился Похвист. – Для них, колдунов твоих могучих.
– Аркаим сказывал, врата смерти сведут воедино мир живых и мир мертвых, и те, и другие станут равными, не будет разницы между почившим и только родившимся, владение миром перейдет к Итшахру, а на земле станет править колдун именем бога.
– Ох, уж эти смертные, – рассмеялся бог непогоды. – Коли на их огороде выпал снежок – значит, весь мир укутан зимой. Коли у деревни половодье – значит, весь мир залит всемирным потопом. Коли я давно их не навещал – значит, весь мир задохнулся от засухи. И невдомек несчастным, что всего за сотню верст от них люди греются на солнышке после доброго дождя и не знают ни о каком наводнении. Поверь, ведун, коли кто-то говорит тебе о том, что мир перевернется, то эту катастрофу вряд ли заметит хоть кто-то из соседней деревни. А может статься, даже из соседнего двора.
– Аркаим и Раджаф не смертные, – покачал головой Середин. – Ты сам только что сказал, что у них сила богов.
– Значит, их катастрофа коснется не пары курятников, а десятка городов, – развел руками Похвист. – Разве ты не был готов к такому, начиная войну против правителей целой земли?
– Честно говоря, от их городов уже осталось очень мало, – признал ведун. – Мы с друзьями там немного пошалили...
– Вот видишь, пророчество о вратах смерти уже сбывается. И многие, многие невинные жертвы уже успели через них пройти. Так, ведун? Ты признаешь это?
– Успели, – вздохнул Олег, вспоминая выгоревшие дотла дома и руины на месте бывших цветников. – Но только не я начал эту войну.
– Тогда закончи ее, знахарь. Найди ключ, и ты лишишь колдунов их силы.
– Ключ сам пришел мне в руки. Но ныне он далеко. Очень далеко. Чтобы выпустить его из тайника, нужно совершить прыжок не только через версты, но и через века. Посоветуй мне, Похвист, как это сделать?
– Нет, знахарь, так дело не пойдет, – расхохотался бог непогоды. – Твоя загадка оказалась трудной, но тем и интересной. Я обещал награду, признаю. Но ты просишь не награды. Ты просишь службы, трудной и долгой. Такого уговора не было. Даже великий Сварог не посягает на мою волю.
– Тогда награди меня своей волей, повелитель туч и ветров. Сделай так, чтобы завтра с рассветом начался буран столь сильный, какого не бывало. Чтобы носа из дома никто не смел высунуть. Однако же чтобы вокруг меня на десять шагов царили тишина и покой. Такое сотворить тебе по силам?
– Мне по силам куда больше, нежели ты думаешь, ведун, – гордо вскинул подбородок улыбчивый паренек. – Думаешь, я не понимаю, зачем просят о такой милости? Нет, не бойся: раз урядились, твою просьбу я исполню, сбежать помогу. Но ответь, знахарь, нечто не кажется тебе, что нежить и шаловливые ведьмы могут оказаться куда лучшими друзьями, нежели те, кому ты помогаешь, не получая даже малой благодарности? Может, стоит и тебе отпробовать хмеля в моей корчме? Зачем изводить нежить, коли с нею жить веселее, а возможности для баловства куда как поболее? Что скажешь, ведун?
– С нежитью, может, и веселее, – не стал спорить Олег. – Да только смертным меня угораздило родиться. Размолвки размолвками, но все едино с ними я на одной стороне. Мелкие обиды не стоят большой измены.
– Разве я предлагаю тебе кого-то предавать? – Для бога непогоды любая фраза становилась поводом для смеха. – Я звал всего лишь посидеть в корчме. Смотри, знахарь. Коли надумаешь – зови. А коли я по загадкам соскучусь, так и сам, без приглашения приду. Ступай, собирайся в дорогу. Завтра я тебе калитку отворю.
– Пирожки не забудь, – не удержался Олег. – Радоша старалась.
– Не намекай, – покачал головой Похвист. – Сам в любимчиках. Ступай отсель. День короткий, сделать тебе надобно немало. У меня же здесь тоже хлопоты имеются...
Дальше все было очень и очень просто. Перед ужином Олег добавил в общий котел совершенно безвредной сон-травы, сам же, сославшись на сытость, есть не стал. Женщины быстро сомлели, забрались на полати – и он смог спокойно собраться, чтобы перед рассветом оседлать коней, навьючить заводных, а когда с первыми лучами на Чалово вдруг обрушилась снежная буря – спокойно выехать за ворота.
Он даже не знал, сидит ли под березой положенный сторож или прячется от ветра и поземки дома в тепле: на расстоянии нескольких шагов в любую сторону вокруг ведуна выла и кружилась плотная белая стена. Стихия разметала сугробы впереди вплоть до вымороженной земли, расчищая дорогу, и высоко засыпала пролесок за его спиной, превращая в непролазные снежные валы, уничтожая малейшие следы прошедшего здесь путника. Как и положено колдуну, Середин исчез из деревеньки ночью, пока все спали, в самую лютую непогоду, неведомо как и неведомо куда. Когда жители укладывались – был. Как поднялись – только что и увидели, так пару стоптанных сапог, оставшихся стоять возле двери.
Пурга бушевала вокруг путника весь день, до самых сумерек. И пока он выбирался на большую дорогу, и когда скакал по тракту. Олег повернул на север, в сторону будущей Твери, пока еще не обзаведшейся крепостью. Он подозревал, что, если деревенское «общество» и вышлет за ним погоню, то в первую очередь направит ее к Мурому. По пути, который ему известен. Туда, где дорога считается проезжей, где город ближе, где у ведуна есть кров. Но Середин пока еще не стремился вернуться в знакомую пещеру. Он хотел найти православный храм, купить и освятить серебряный крестик и примотать его к руке. Получить наконец-то амулет, способный предупреждать о колдовских созданиях или иных проявлениях магии.
Застоявшиеся лошади шли ходко, сам Середин тоже усталости не испытывал, а потому в первый день ни одной остановки делать не стал. Широким походным шагом он отмахал разом не меньше пятидесяти верст – хороший отрыв на случай погони. Следующий день отдалил его от Чалова еще на тридцать верст, потом еще – и больше Олег преследования уже не опасался. Слишком сложно организовать гонку на такое расстояние для неопытных селян с их отнюдь не резвыми рабочими лошадьми.
На пятый день тракт миновал деревню, которая угадывалась за ближним лесом только по россыпи сизых печных дымков, и на снегу вдруг обнаружились следы полозьев.
– Из веси здешней, что ли, вывернул? – удивился ведун. – Раньше на дороге вроде никого не было. Или догнал кого?
Еще час пути, и на ровном участке тракта он различил впереди, чуть не в версте, трое саней и одного верхового путника. Олег перешел на рысь, но нагнал попутчиков только через полчаса, когда те уже свернули в низине на поляну между двумя плакучими ивами, склонившимися над снежным полем.
«Ивы – значит, не поляна, а озерцо, – промелькнуло у ведуна в голове. – Летом здесь, верно, хороший водопой».
Он выбрал поводья, заставляя скакуна замедлить шаг. Всадник, не успевший спешиться, повернул навстречу.
– Доброго тебе вечера, мил человек! – чуть склонил он голову. – Из каких краев будешь? Куда путь свой направил?
Налатник вместо тулупа, широкий пояс с двумя ножнами, высокие луки седла, добротные железные стремена, сапоги из бычьей кожи, щит на крупе коня – все выдавало в незнакомце воина, а не обычного купца или смерда.
– И тебе здоровья желаю, боярин, – приложил руку к груди ведун. – Из земель я, считай, новгородских. Туда, вестимо, ноне и поеду, друга старинного проведать. Нарекли меня родители Олегом, иные люди ведуном кличут. Так можешь меня и величать, не обижусь.
– Я боярин Годислав, – поклонился в ответ воин. – У князя Воладимира службу нес, ноне домой возвертаюсь, в поместье отчее. Тебя, грешен, за варяга принял. Вижу, вроде как и при оружии, да без холопа и добром не богат. Они ведь, знамо дело, голытьба нурманская, нанимаются ко всем и каждому, кто серебром платить готов, а нет хозяина – так и на дорогах пошалить горазды.
– Добра при мне и правда немного, – признал Середин. – Зато верховому любой путь вдвое быстрее под копыта ложится.
– Да и по речи ты не нурман, – сделал вывод Годислав. – Время к закату, становись на ночлег со мной рядом, ведун Олег. Вместе веселее. Будет с кем словом у огня перемолвиться, корец хмельной осушить.
– Спасибо на добром слове, не откажусь, – кивнул Середин и первым спрыгнул с коня. – В каких же краях твое поместье, боярин? Куда путь держишь?
– Русский я. Туда и еду.
– Так и я русский, – усмехнулся ведун. – Но еду, скорее всего, в другое место.
– Нет, ты не понял, – спешился воин. – Все мы, внуки Сварога, русские, все мы от единого корня выросли. Однако же я из исконных, изначальных земель выходец. На русской земле родился, русским по месту рождения зовусь, русскому князю в верности поклялся и подворье мое там же, в Русе стоит.
– Ах, вот оно что! – хлопнул себя по лбу Середин. – Я в скитаниях своих и запамятовал совсем, откуда имя народа русского зародилось, где первый русский город поставлен был. Ну конечно же! Однако, выходит, мы и вовсе попутчики. До Новгорода от Русы всего дней пять пути будет.
– По зимнику через море за день домчаться можно, коли на отдохнувших лошадях, да токмо до Новагорода.
– Через Ильмень-озеро? – на всякий случай уточнил Олег, хотя и знал, что многие в этом мире Ильмень из-за его огромных размеров называли морем. Да и не только его – на точность географической терминологии в здешние времена внимания особо не обращали.
– Через оно самое, – согласился боярин. – Прорубь бить станем или снег растопим?
– На семь лошадей и трех человек топить намучимся. Легче уж прорубь.
Разбивать лагерь втроем было, разумеется, куда проще и быстрее. Пока Олег и боярин Годислав расседлывали и распрягали лошадей, холоп успел набрать хворосту, развести огонь. Затем Середин топориком прорубил во льду небольшую прорубь, набрал воды в кожаные ведра и медный котел, расставил возле огня. Когда она немного согрелась – напоил коней. Его попутчики за это время успели срубить и разделать толстую сухостоину, обеспечив запас дров до самого утра. Так, в три пары рук, меньше чем за час путники управились с насущными хлопотами и смогли улечься у костра на отдых. В медном котле боярина попыхивала ароматная ячневая каша, в которую Олег порезал хороший кусок ветчины, а Годислав добавил две горсти сушеного крупнозернистого мяса.
– Скажи, друже, а христианские храмы в Русе есть? – поинтересовался ведун.
– О-о, каких там только святилищ не выстроено, – отмахнулся боярин. – Все и не упомнишь. Вестимо, есть.
– Правда? – приподнялся на локте Олег. – Коли так, то и мне на русскую землю завернуть не мешает.
Свой второй вопрос ведун задал только утром, когда путники, свернув лагерь, двинулись по тракту дальше.
– Скажи, боярин, – поинтересовался он, – коли ты клятву верности русскому князю принес, как же тебя в ряды дружины Владимира занесло?
– А отчего мне под стягами киевскими в поход не сходить? – удивился Годислав. – Чай, киевские земли нам не чужды, тоже в состав Русы входят. Так и называются во всех грамотах: Русь Киевская. Оно, может статься, и окраина, но зато есть людям ратным где славу заслужить, супротив кого меч свой обнажить, отвагу показать и доблесть. Я ведь не супротив Русы ходил, а против ворогов русских по княжескому благословению. Наш князь завсегда согласие дает, коли бояре его за славой отъехать просятся. Сказывает, ему дружина парадная не нужна – та, что токмо на пирах сидеть умеет. Он таковых воинов иметь желает, кои опыта ратного понабрались, кои от стрел иноземных не бегали, кои рогатину о вражий щит преломили, кои меч свой кровушкой напоить успели. В Русе боярин, в походы не ходивший, не то что в сотники или тысячные, в десятники никогда не выслужится.
– И много походов при тебе князь Владимир организовал?
– На половцев ходили, на хазар трижды, пока и про имя их на Итиле вспоминать перестали, на булгар ходил, – гордо начал перечислять Годислав. – С печенегами бился. Нешто не слыхал?
– Я несколько лет тому с князем Муромским на торков ходил. Да и застрял в чужих землях надолго. Токмо вернулся.
– Так ведь сказывали, разгромил князь степняков?
– Я не в полон попал. – Олег догадался, о чем подумал боярин. – Мы с другом одним новгородским через освобожденные земли с товаром в новые места отправились, пока никто путь не проторил. Вернулись с хорошим прибытком. Только так вышло, Любовод, друг мой, на ладьях домой ушел, а я вот верхом возвертаюсь.
– Повезло... – загрустил Годислав. – У меня же добычи почитай и нет совсем. Вроде и походы все ладно сложились. И половцев от порогов прогнали, и хазар разгромили, и булгарам спину не показали – да токмо богатых селений не взяли ни единого, и лагерей своих вороги наши не бросали, с обозом бежали. Отвернулась от меня Макошь своей милостью, разбогатеть не смог. Серебром князь за храбрость отблагодарил – тому и рад. А ты как, изрядно в походе том разжился?
– Ну-у, – пожал плечами Олег, – кое-что урвал. Но от торговли прибыток получился веселее.
– Огорчать не хочешь? – покосился на спутника боярин.
– Чего там огорчать? Ты такой не один. Просто судьба у князя Владимира такая – дружину свою без добычи оставлять. Я ведь с ним тоже раз в походе оказался. В Таврию ходили. Он из того похода жену свою привез.
– Мне про то сказывали! – встрепенулся Годислав. – Сказывают, битва была жаркая с ратью царьградской, воинов много полегло с обеих сторон, но греки все же побежали и биты были с позором.
– Именно так, – с усмешкой кивнул ведун. – Побили мы их и славой себя покрыли безмерной. Но добычи не взяли никакой. Что за добыча, коли, кроме поля ратного, ничего нам в награду не досталось?
– О сем не слышал... – удивился попутчик.
– У князя киевского все так. Воин он знатный, побед одержал немало, да только с добычей завсегда у него неладно. К князю Владимиру только за славой наниматься можно – этим он наградит вдосталь. Но коли добыча нужна – тут с новгородцами надобно рядиться, али на худой конец с муромцами. Те хоть порубежной службой и тяготят, но зимами часто в степь ходят кочевья разорять. Дело не слишком опасное, степняки по снегу воевать не способны, однако же табуны, скот, иное добро взять с них случается.
– То же разбой чистый, какая уж тут служба земле русской?
– А тут уж воедино не сведешь, боярин, – развел руками Олег. – Либо служба ратная, либо разбойная. Что выберешь, с тем и вернешься.
– Коли выбирать, то слава, вестимо, достойнее. Однако же и добыча в хозяйстве не помешает. От земли живем. Каждое лишнее зернышко в итоге сам десять дает. Однако же зернышко это откуда-то взять надобно и самому при этом с голоду не опухнуть.
...Так, за разговорами, и тянулся тракт верста за верстой. Мерно тащились трое саней: на облучке первых сидел холоп, а прочие были просто привязаны вожжами к задку ползущей впереди повозки. Середин отлично понимал, что в любой момент может умчаться вперед с вдвое большей скоростью – но спешить ему было некуда, компания показалась интересной. Опять же – на ночлег останавливаться удобнее, когда на троих хлопоты раскидываются, при опасности на пару отбиваться проще, и вообще... Скучно одному.
Два дня прошли однообразно, но на третий, вскоре после полудня, ведун натянул поводья своего скакуна.
– Ты чего, дружище? – не понял боярин.
– Смотри! – Середин указал на молоденькую березу, выросшую в развилке старой и полугнилой ломаной сосны.
– Береза, – недоуменно ответил Годислав. – И что?
– Мы проезжаем мимо нее третий раз! – сообщил попутчику Олег. – Кто-то водит нас по кругу, приятель. Хотя, честно говоря, зимой желать этого в лесу совершенно некому. Нежить спит. Лихоманка, леший, травники, кикиморы – все. Но я уже видел эту березу. Два раза.
– Но след-то наш свежий. – Боярин указал на девственный наст, лежащий на дороге. – До нас последние дни здесь никто не появлялся.
– Я видел эту березу, – повторил Олег.
– Зимой сосны снегом часто ломает, дружище, – крякнул воин. – Мыслю, ты видел другое деревце. В лесу таких на каждой версте множество.
– Едем! – не стал спорить ведун. Но когда спустя час они опять поравнялись с приметным местом, он указал на пень с березой своему попутчику: – Узнаешь?
– Вот, проклятье! – Русский боярин спешился, дошел до березки, раскидывая сапогами снег, пригладил ее ладонью. – Истинно, от той самой не отличить... И что теперь делать, ведун?
– Коли нас кружат, спешить некуда, – рассудил Олег. – Нужно выбрать место, в котором отбиваться удобнее будет, да там и встать. Чего понапрасну коней выматывать и самим уставать? Засветло встанем, проще оборону продумать.
– А чего тут думать? Здесь и место самое приглядное. Вон, возле ельника. Через него ни верховому, ни пешему быстрого прохода нет.
– Нет, Годислав, тут все наоборот, – покачал головой Олег. – Через ельник к нам проще всего подобраться. Тихо, не спеша, между деревьями. Незаметно. Здесь же не битва, никто не торопится. Чтобы сюрприза не было, лучше под обрыв по ту сторону от тракта переехать. Там, похоже, река под снегом. Поляна больно протяжная.
– В уме ли ты, ведун?! – возмутился боярин. – Лучники сверху нас, ровно телят, перебьют.
– Оглянись вокруг, дружище! – посоветовал Олег. – Ты видишь могучие рати и десятки лучников? Мы не в сече! Обрыв для стрельбы, может, место и удобное, да для спуска как раз наоборот. Шею свернешь, по такому склону лезть. А коли так, туда удобно лошадей поставить, подход по реке санями загородить, а эту сторону, от дороги, мы и сами удержим, коли стеречь по очереди станем. Страшнее разбойников лесных тут никого оказаться не может. Броню наденем – и тогда нам хоть сотня татей по плечу. Сам знаешь, бездоспешным супротив закованного в железо витязя ни за что не выстоять, сколько бы их ни оказалось. Нас трое, спины друг другу прикроем – и все, бояться нечего.
– Верно сказываешь, – признал боярин, – большой рати в этой чаще взяться неоткуда.
– Главное, чтобы врасплох нас не застали. С остальным справимся.
Маленький обоз свернул с дороги к обрыву. Двое саней путники поставили слева от него, перекрестив оглобли, одни – справа, уперев задком в упавшее дерево, что растопырило в стороны сухие ветки. Лошадей отвели подальше к склону, костер же развели между санями, благо река была не широкой и две повозки перекрывали ее как раз от берега до берега. Походный очаг получился аккурат на песчаном пляжике, быстро вытаявшем из-под наста. По совету Середина боярин и его холоп сразу облачились в броню. Ведун тоже заковался в доспех. Путники поужинали, по жребию определили очередь дежурства и стали укладываться.
Олег провалился в глубокий сон почти мгновенно и даже успел увидеть Радошу. Ведьма злорадно ухмылялась и рыла ему могилу. Почему именно могилу, а не просто ямку для посадки смородины – Середин не понял, но, как это часто случается в сновидениях, испытывал твердую уверенность в том, что это именно могила, и именно для него. И тут же проснулся от свистящего шепота:
– Гляньте, гляньте, бояре!
Олег открыл глаза, сдвинул край овчины и увидел среди деревьев за костром множество красных точек. Точки двигались, то исчезая, то появляясь вновь, медленно охватывали лагерь полукругом.
– Годислав, подымайся! – Ведун откинул овчину. – Кажется, началось.
– Что это? – не понял боярин, вставая рядом. – Откуда?
– На людей не похоже, и это хорошо, – вытянул саблю ведун. – Нет зверей страшнее двуногих. А с этими... Холоп пусть костер обороняет, ты справа смотри, я слева встану. Видишь, охватывают.
– Да кто же это?! Их, похоже, сотня, а то и более.
Красные огоньки все разом пришли в движение, стремительно приближаясь. Середин кинулся ближе к телеге, взмахнул саблей навстречу паре пунцовых точек, взметнувшихся над оглоблями. Булатная сталь легко рассекла плоть, и только теперь, в свете близкого костра, стало ясно, что путников атакуют самые обычные волки.
– Электрическая сила!
Хищники неслись изрядной толпой, выпрыгивали справа и слева. Олег выдернул косарь, наугад коля в темные тела левой рукой, правой же рубил наотмашь. Над лагерем поднялся запах парного мяса, снег вокруг начал стремительно темнеть, и вдруг... Все исчезло. Волки отступили так же стремительно и организованно, как и кинулись на людей, оставив на поле брани больше десятка своих собратьев. А уж сколько среди стаи раненых, можно было только гадать.
Звери продолжали наблюдать за людьми с безопасного расстояния: красные огоньки светились из темноты со всех сторон. Путники ждали – однако до самого рассвета нового нападения не случилось. Когда же свет начал пробиваться через низкие облака – стая ушла, бесшумно исчезнув среди елей.
– Ф-фу-у. – Боярин облегченно перевел дух, отер меч сперва снегом, потом укрывающей сани рогожей и в заключение рукавом, спрятал его в ножны. – Однако же такая ночь доброй сечи стоит. Низкий тебе поклон, ведун Олег. Кабы не твое упреждение, все бы мы уже поедены были сими тварями. Либо сонными, либо после драки. Меня раз пять волки за бока клацнули. Спасибо кольчуге, не прогрызли.
– И меня несколько раз за тегиляй кусили, – признался холоп. – Экие они тут злобные. И в стаи громадные сбиваются, я про такое и не слыхивал.
– Тебе и надобно, – махнул на него Годислав. – Кулеш давай завари да вина греческого достань. Я отныне должник твой, ведун Олег. Животом обязан.
На обрыве послышался шорох, вниз посыпалась снежная крупка.
– Вот, проклятущие, следят! – вскинул голову холоп.
– Близок локоть, да не укусишь, – ответил ведун. – Мы им не по зубам.
Похлебав горячего мучного варева, сдобренного салом, путники собрались, выкатились на дорогу, оставив за спиной залитую кровью поляну и изувеченные туши зверей. Поперек тракта сидели пять крупных матерых волков – но с приближением обоза они предпочли расступиться, отбежать за деревья. А затем потрусили позади по санному следу.
– Сейчас я им покажу, кто тут хозяин, – пробормотал Годислав, отвернул к первым саням, наклонился прямо с седла, выдернул из-под рогожи саадак, раскрыл один из колчанов, извлек лук... Но взяться за стрелы не успел: волки моментально шмыгнули в лес. Боярин разочарованно сплюнул: – Умные, твари.
– Слишком умные... – пробормотал Середин. Зима и голод были, конечно, хорошим объяснением для ночного нападения волков. Однако ведун ни за что бы не поверил, что звери способны заморочить людей и кружить их по лесу.
Несколько волков внезапно показались справа от дороги – но довольно далеко и держась за толстыми соснами. Годислав даже не стал тянуться к луку. Спустя пару верст волки пропали, но вскоре появились снова, шумно продираясь через заросли бузины, усыпанной мерзлыми красными ягодами. И опять: стоило боярину наложить стрелу на тетиву, как звери мигом шмыгнули в сторону ельника.
– Проклятые твари! – зло сплюнул воин.
Олег же глянул на другую сторону дороги и понял, от чего так старательно отвлекали их хищники: от выросшей на сломе старой сосны тоненькой березки. Некая сила опять водила их по кругу!
Ведун закрыл глаза, нашептал заговор на снятие морока, ткнул пятками бока скакуна, заставляя его ускорить шаг. Спустя минут десять он повторил наговор, потом снова и снова – однако через два часа волки опять завыли справа от тракта, отвлекая путников от приметной березы.
– Все-таки они совершенно безмозглые существа, – негромко сделал вывод Олег. – Не догадались сломать ее или выдернуть.
– О чем сказываешь, дружище? – поинтересовался Годислав.
Вместо ответа Середин свернул вправо, знакомым путем проехал мимо ельника и натянул поводья.
– Что за проклятье? – пробормотал боярин. – Это тот же обрыв?
– Нас все еще кто-то кружит, – кивнул Олег. – Нужно останавливаться, чего зазря ноги топтать? Зелье сварить попробую. Если моя магия сильнее здешней окажется, завтра вырвемся.
– А может, сие другое место, токмо похожее? – спросил сзади холоп. – Следов-то ночной схватки нет нигде, как и не было!
– Чтобы человека кружить, следы заметать надобно. Иначе догадается.
Олег спешился, спустился к реке, раскидал снег, казавшийся девственным – и тут же стали видны темные кровяные разводы.
– И ведь вставать опять здесь придется, – вздохнул ведун. – Отбиваться здесь удобнее всего.
На обрыве показалась молодая волчица, глянула на Середина – и тут же метнулась за край, едва Годислав поднял лук.
– Видать, так никого подстрелить и не получится, – признал тот. – Хитры больно.
Вернув сани на то самое место, с которого они ушли утром, путники заготовили дров, напоили лошадей, повесили им торбы, не спеша, с чувством, сытно подкрепились. После этого в небольшом черпаке ведун запарил смесь из одолень-травы, можжевельника и полыни, наговорив ее заговорами Алатырь-камня сразу и от морока, и от нежити, и от колдовского проклятия. Сходил в лес, окропил зельем несколько открытых участков, половину состава оставил на утро. Вернулся к костру, внимательно наблюдая за лесом. Вскоре он заметил, как через обрызганную поляну пробежала пара волков. Спустя немного – еще несколько. Звери запах состава учуяли, повели носом, сбавили шаг, но все равно прошли, не испугались. Это значило, что они были самыми настоящими живыми существами, из плоти и крови. Не наваждением, не оборотнями.
– Все правильно, – кивнул Олег. – Зимой в холода нежить застывает. Нет ее в это время. Лешие, берегини, водяные – спят все. Кто же тогда нас кружит?
– Может, ведьма какая али колдун? – ответил боярин.
– Откуда им тут взяться? Мы третий день ни одной деревни не встречаем! А если есть – что ему надо? Где он? Почему не показывается? Никаких следов человеческих нигде не видно... – Он ударил себя кулаком в ладонь: – Проклятье, как же мне не хватает освященного креста!
Волки кружили вокруг лагеря, однако вплотную не подступали. Только когда в лесу начало смеркаться, они стали подкрадываться ближе и ближе, иногда сбиваясь в стаи и кидаясь к саням – но в последний момент неизменно передумывая и отворачивая в сторону. Вскоре звери окончательно растворились в темноте – однако глаза их продолжали светиться, выдавая перемещение. Хищники то бросались вперед сразу отовсюду, то отходили, то вовсе пропадали из виду – чтобы вскоре с одной стороны всей массой ринуться в атаку и опять в последний момент разбежаться. Когда наконец забрезжил рассвет и волки отступили, холоп первым без сил рухнул на снег и закрыл глаза:
– Прости, боярин, но еще одной такой ночи я не вынесу. Упаду, и пусть жрут. Сил моих больше нет, и глаза слипаются.
– Выматывают, ведун, – усевшись на облучок ближних саней, сказал Годислав. – Они нас выматывают, отдохнуть не дают, пугают. Как в первую ночь поняли, что силой взять не получится, что порубим всех, так теперь за измор взялись. Больно умны волки сии. Не иначе волкодлаки, кто еще такое удумает? Прав Мичура, третьей ночи нам не пересидеть. Сомлеем. Сонных и пожрут.
– Да пребудет с нами милость богов, боярин. Попробуем вырваться. Зельем моим лица оботрите. Должно помочь, коли глаза нам кто-то отводит.
– Так наливай! – подставил ладони Годислав.
– Сначала давайте соберемся, лошадей оседлаем. Зелье ведь тоже свой срок действия имеет. Опасаюсь, как бы не выдохлось раньше времени.
Путники свернули лагерь с понятной стремительностью, даже есть не стали. Олег плеснул каждому в ладонь чуток заговоренного зелья и сам тоже отер лицо, постаравшись, чтобы часть влаги попала на веки. После чего обоз выполз на тракт и довольно быстро покатил к северу. В этот раз путники лошадей не жалели, гнали широкой рысью. Первые пять верст остались позади, ни волков, ни ненавистной березы на пеньке ведун не заметил и уже обрадовался, что вырвался на свободу, – но миновал второй час путешествия, и по правую руку вдруг показались знакомые ели, обрыв и излучина заснеженной реки.
– Стой! – махнул рукой Середин. – Нечего напрасно лошадей гнать и себя мучить. Лучше отдохнем, пока светло.
– Проклятье! – привстал на стременах Годислав. – Ты же обещал!
– Значит, здешнее колдовство оказалось сильнее моего, – пожал плечами Олег. – Думать нужно, думать. В ногах правды нет. Ловушку разгадать надобно. Только тогда с ней можно справиться.
Лес заколыхался. Сразу со всех сторон из-за деревьев вышли волки и замерли на безопасном расстоянии, наблюдая за остановившимся на дороге обозом. Олегу показалось в их глазах даже что-то вроде презрения к жалким беспомощным людишкам. Звери были уверены в своем превосходстве, в своей силе и могуществе. Они знали, что путники обречены.
– Это ведь всего лишь животные, боярин, – прошептал Олег. – Жалкая, глупая и беспомощная скотина. Зачем мериться с ними силой и колдовством? Кажется, я знаю, что нужно сделать, дабы покончить с ними раз и навсегда. Ты прав, в этот раз мы повернем к ельнику.
После того, как сани были расставлены по сторонам, лошади отпущены рыть из-под снега траву, и лагерь более-менее обустроился – Олег позволил боярину и его холопу немного покемарить, сам же начал выщипывать из рогожи длинные и прочные мочальные пряди.
Волки бродили неподалеку. Они словно понимали: путники набираются сил и смогут выдержать очередную ночь осады. Однако снова под сабельный клинок звери не рвались и на опасное расстояние не приближались. Когда же после нескольких часов Годислав встал и взялся за лук – хищники предпочли уйти и вовсе за реку и к дороге, выжидая в нескольких сотнях шагов. Это позволило Середину и боярскому холопу спокойно и безопасно заняться своим делом в ельнике и между ближними сосенками, у саней – а заодно собрать побольше валежника и принести остаток дров с места прежней стоянки. После этого настала очередь отдохнуть ведуну – и поднялся он уже только в поздних сумерках.
К ночи мороз отпустил. Это означало, что на землю, укутанную толстым одеялом облаков, не сможет прорваться ни единого лучика звезд или луны. Схватку предстояло вести лишь в отсветах костра. Фигуры волков еще угадывались, но их глаза уже горели кровавыми огоньками, обещая долгую и опасную ночь.
– Когда они начнут? – шепотом спросил боярин.
– Скорее всего, после полуночи. – Середин громко и сладко зевнул. – Когда мы, утомленные долгим ожиданием и прежними бессонными ночами, окончательно свалимся с ног.
– Им не повезло. Мы неплохо отдохнули.
– Ночь длинна. – Ведун снова громко зевнул. – Если они не решатся напасть, мы застрянем здесь еще очень надолго. Пусть думают, что мы уже выдохлись. Не нужно ходить. Ложитесь на сани, старайтесь не шевелиться, но следите в оба. Если задремлем, то проснемся только в их пасти.
– Скорей бы кинулись, – вздохнул Годислав. – Ненавижу ждать. Жаль, не можем напасть первыми.
– Ничего, скоро сквитаемся...
Путники разошлись, выбрали место среди мягких вещей. Олег расстегнул пояс, прилег на бок, положил саблю рядом, наблюдая за горящими в темноте десятками глаз. Хищники медленно подкрадывались. Ближе и ближе. Ведун глубоко и ровно задышал, всячески доказывая обладающим отличным слухом волкам, что уже заснул... и... И вдруг с трудом вырвался из дремоты, рывком приподнялся, пытаясь понять, как долго спал.
На соседних санях что-то сонно забормотал холоп, дальше повернулся с боку на бок боярин Годислав.
«Спят!» – понял Олег.
И, похоже, та же самая догадка посетила и волчью стаю. Кровавые огоньки все вдруг стали приближаться, снег зашелестел под ударами лап справа, слева, спереди и сзади. Послышался треск, жалобный вой, хрип. Ведун поднялся, обнажил клинок, крутя головой во все стороны. Волки, почуяв неладное, заметались, попытались убежать – но оказались бессильны. Горящие во мгле глаза теперь дергались совсем рядом, однако практически на одном месте. А некоторые начали тускнеть.
– Что?! Что случилось?! Атака?! – внезапно вскочил со своего места боярин и рубанул мечом воздух. – Где они, где?
– Вокруг, Годислав, – ответил Середин. – Но не стоит лезть в темноту. Разберемся на рассвете.
До первых лучей солнца оставалось совсем немного времени. Прошло чуть больше часа, а небо уже начало светлеть, и очень скоро путники к огромному своему удовольствию смогли полюбоваться забавной картиной: многие десятки волков – распятые, полузадушенные, обессилевшие – трепыхались между деревьями, не в силах даже скулить. Судя по тому, как тряслись ветки елей, и постоянному шуму с той стороны – расставленные в густой чаще силки тоже собрали свою добычу.
Развешанные на ветках, между деревьями, привязанные к корням веревочные петли – самые коварные из возможных ловушек. Снять удавку можно только руками, а при малейшей попытке отскочить, вывернуться убежать – жертва неизбежно попадает ногами или лапами еще в две-три ближайшие петли, и все – оказывается распятой между двумя-тремя деревьями. И чем больше трепыхается – тем сильнее стягиваются удавки, тем крепче они держат добычу. Между тем любой зверь, идущий головой вперед, в первую очередь «ловит» силок себе на шею. Не запаниковать, неожиданно ощутив чужое прикосновение к горлу, – не по силам даже человеку.
– Что, волчары, допрыгались? – с презрительной усмешкой поинтересовался ведун. – Вы можете хоть сто раз кружить путников и выматывать их осадой, можете дружить с колдовством и отличать лук от копья или меча. Но вы все равно останетесь жалкими животными, которых любой человек при желании одолеет. Вот мы сейчас подкрепимся с друзьями, да с вас со всех шкуры и снимем. Вонючие они, конечно, но за сотню штук, может статься, и гривну выторговать получится.
– Не получится, – покачал головой Годислав. – Больше алтына за штуку не дадут. Но коли сшить все вместе, да пол в усадьбе застелить, то смотреться будет неплохо, и ногам теплее. Себе заберу, дружище. А с тобой серебром сочтусь. По рукам?
– По рукам, – легко согласился Середин.
– На что тебе волчьи шкуры в доме, боярин? – недовольно буркнул холоп. – Псиной воняют, вытираются быстро.
– Зато как приятно ходить по шкурам тех, кто тебя сам едва не слопал, – оскалился боярин. – Нет, решено! Весь пол ими выстелю. Да ты не боись, Мичура, тебя одного всех обдирать не заставлю. Поможем. Ведь поможем, ведун?
– Отчего не помочь? Конечно, поможем.
Теперь, когда путникам больше ничто не угрожало, они могли не суетиться и никуда не торопиться. Разведя костер, люди спокойно поели, запили мясную кашу терпким греческим вином и только после этого, взявшись за ножи, отправились за добычей.
– Стойте!!! – Истошный крик с дороги заставил победителей опустить уже занесенные над первыми зверями ножи. Запыхавшаяся, растрепанная девчонка сбежала с тракта на истоптанный снег и остановилась, обняв одной рукой холодную корявую березу: – Не трогайте их! Не убивайте!
Курносая и узкоглазая, одета она была довольно богато, хотя и явно с чужого плеча: алые тисненые сапожки, цветастые юбки, синий нарядный зипун с золотистыми шнурами. Под распахнутым тулупом виднелась войлочная жилетка, накинутая поверх шелковой, тоже цветастой рубахи. Девице на вид было лет десять-одиннадцать – и она вся раскраснелась, по лицу стекали капельки пота.
– Это почему? – не понял боярин. – Волки же. Убийцы серые.
– Тронете – я вас тоже изведу! – указала на него пальцем малявка. – Вусмерть изведу, в моей стае воинов еще в достатке! Втрое больше, нежели вам попались!
– Ты кто такая, пигалица, чтобы нас ратниками пугать? – хмыкнул Годислав, поглаживая косарем загривок бессильно обвисшего в двух петлях крупного волчары.
– Я хозяйка леса!
– Хозяева леса ныне спят, – покачал головой Олег.
– Я хозяйка! – Девчонка, чуть отдышавшись, скинула зипун, протянула руки в сторону двух трухлявых пней. Уже через мгновение те закачались, крякнули, поднялись на корнях и, переваливаясь с боку на бок, роняя с макушек снег, размахивая толстыми сучьями, двинулись к людям.
Боярин громко сглотнул, уронил нож и, схватившись за меч, попятился. Холоп же просто драпанул к саням и заполз под одни из них.
– Ерунда, обычный морок. – Олег зачерпнул горсть снега, слепил снежок и запустил в ближний из оживших пней. Белый комок с четким хлопком о кору разлетелся в пыль. Ведун пожал плечами: – Значит, хороший морок. Зимой ни одна нежить не оживает. Всего этого – нет.
– Как порвут в клочья, тогда узнаешь! – выкрикнула пигалица. – Отпусти моих друзей!
– Так прямо и порвут? – Середин, переступая через полузадохнувшихся в петлях зверей, зашагал пням навстречу. По спине пополз неприятный холодок, колени отозвались предательской слабостью – но ведун точно знал, что зимой даже самая сильная ведьма не способна поднять для схватки никакой мертвечины. Морок же, как бы страшен ни был, реального вреда причинить не способен.
Пень заревел страшным голосом, взмахнул сучьями, отчего в животе что-то екнуло и... Ничего не произошло. Наоборот – это уже ведун, сильно толкнувшись, кинулся к девице, от которой его отделяло меньше десяти шагов. Но тут от дороги ему навстречу широкими прыжками помчалась крупная волчица. Олег рванул саблю – волчица отвернула в сторону, но и девчонка уже исчезла со своего места.
– Сказываю, есть у меня кому вас порвать, – послышался ее голос от ельника. – Отпустите друзей и братьев моих, иначе изведу вусмерть.
– Эти братишки нас намедни едва не задрали, – потянулся Олег и поменял оружие с сабли на нож. – Спускай с них шкуры, мужики. Время идет.
– Не смейте!!! – взвизгнула пигалица.
– А чего ты нам сделаешь, дура? – хмыкнул Середин. – Мы твоих мороков не боимся.
Правда, Мичура, все еще лежавший под санями и бледный, как снег вокруг, и боярин Годислав его уверенности пока не разделяли и к волкам не шли.
– Стойте! – присев возле одного зверя, обняла его пигалица. – Не троньте их, и я вас тоже выпущу.
– Откуда?
– Нечто не поняли, что по кругу ходите? – ткнулась носом в волчий загривок «хозяйка леса». – Отпустите моих – я отпущу вас. Целыми, вместе с лошадьми.
– Еще чего, – покачал головой Середин. – Если их пожалеть, они потом других путников порвут. Потом еще и еще... Кажется, теперь я понимаю, отчего тракт этот ныне непроезжим считается. Нет, ведьма, не будет по-твоему. Истреблю я всех твоих серых и тебя тоже. И из круга твоего выберемся, не впервой.
– Миром договориться завсегда лучше... – вдруг издал жалобный возглас холоп. – Почто кровью землю кропить? Нарубились уже.
– Пусть пообещает, что трогать никого не станет, и ладно, – неожиданно поддержал Мичуру боярин. – Ребенок же она совсем. Глупость сделала.
– Эта «глупость» уже немало кому живота стоила, – ответил Олег. – А ну, признайся, ведьма, сколько прохожих уже извела?
– Стае нужно есть, – без малейших признаков раскаяния ответила пигалица. – Люди в лесу чужие – коли сгинут, вреда не случится. С каждой лошади мы целый день сыты бываем.
– Слыхал, дружище? – глянул на Годислава Олег. – Думаешь, ее можно оставлять?
– Мы к чародейским битвам непривычны, господин, – взмолился из-под телеги холоп. – Отпусти нас ради Триглавы! Сделай милость... Без нас решай...
– Коли хоть кого из друзей моих тронете – изведу, – почуяла слабину в рядах противника ведьма. – Пожалеете – и я вас пощажу. Выпущу в целости. И лошадей не трону.
– Она лжет, Годислав, – обратился к боярину Середин. – Ведьмам верить нельзя. Отпустим зверей – на нас же их и натравит.
– Кровью клянусь! – вытянула руку девочка. – Землей и Ярилом. Вы не тронете – и я вас не трону.
– Я четыре года воевал, дружище, – глядя то на Олега, то на застывшие пни, ответил Годислав. – Но то с людьми... Здесь же голым и глупым себя чувствую. Не нужно крови. Давай миром решим.
– Вот тебе и ква... – Середин прикусил губу. Он чувствовал себя обязанным избавить Тверской тракт от появившейся напасти. Но... Но он не мог за шиворот тащить в драку своих попутчиков. И теперь уже не был уверен в их поддержке.
– Думай быстрее, чужак! – поторопила его пигалица. – Коли кто из братьев задохнется, мстить стану, не будет уговора!
– Дай прядь своих волос! – вытянул руку Олег. – Если ты обманешь, по ним я наведу порчу и сживу тебя со свету.
– Этого нельзя! – вскинула руку к голове девочка. – Я не хочу оказаться в твоей власти, чужак.
– Я не верю тебе, ты не веришь мне. Дай прядь, и мы окажемся в равном положении.
– Нет! Ты можешь навести по волосам порчу в любой момент, даже когда вы уедете.
– А ты можешь обмануть нас и никуда не отпустить. Я не пойду на уговор, пока не получу волос. Думай быстрее, десятки твоих братьев задыхаются в петле. Если они умрут из-за твоего упрямства, виновата в этом будешь ты.
– Я не верю тебе!
– Ну и что? Твоя судьба – в обмен на жизнь волков. Я не дам освободить их из петель, пока не получу волос. А этого не сможет сделать никто, кроме тебя. Без человеческих рук ничего не сделать.
– Ты лжешь! Ты хочешь получить надо мной власть.
– Они задыхаются! – Олег приподнял за загривок ближнего зверя, окончательно обмякшего за проведенные в ловушке часы.
– Ты хочешь моей смерти! Я не могу доверить тебе часть своей плоти.
– Да, я хочу твоей смерти, – согласился ведун. – Ты несешь гибель каждому, ступившему на этот тракт и должна быть уничтожена. Но сперва я провожу этих людей до их дома, и только потом вернусь за тобой. Если ты не обманешь, я не стану использовать твою плоть для причинения вреда. Нас ждет долгий путь. Ты вполне успеешь скрыться, и я не стану тебя искать или преследовать.
– Я не собираюсь бросать родного леса! – гордо вскинулась пигалица.
– Твой выбор, – пожал плечами Середин. – Но все равно дай мне прядь своих волос. Или я не дам тебе спасти твою стаю. Мне даже не понадобится их резать. К вечеру все они сдохнут сами. А многие испустят дух куда раньше. Этот, например, почти готов. Ребра не двигаются, пульса нет. Он не дышит. Если немедленно не срезать петлю с горла...
– Будь ты проклят, чужак! – Прямо через лагерь девочка прошла к нему, перепрыгнув сани, под которыми сидел холоп и обогнув костер. Пятерней чесанула по волосам, отделила прядь. – Срежь петлю, и ты получишь волосы!
– Быть посему. – Одержав победу в споре, ведун не стал цепляться к мелочам. Он сам кончиком косаря нажал на толстую прядь мочала, а когда она лопнула, ухватил волосы пигалицы и быстрым движением ножа отсек себе довольно толстый пучок.
– Доволен? Убирайся! – Девочка отвернулась и принялась торопливо отпускать и стаскивать петли с шеи волков. Работы у нее было изрядно, и ведун напомнил:
– Не забудь снять свое заклинание.
– Его уже нет, убирайтесь! – зло прошипела юная ведьма. – Видеть вас не хочу!
– Это хорошо, – тихонько буркнул Середин и побежал к стоянке, на ходу пряча добычу за пазуху: – Запрягайте! Скорее, мы уезжаем!
Он сильно опасался, что, освободив зверей, ведьма попытается как-то отомстить путникам. Чем дальше они окажутся к тому моменту, когда последняя петля будет снята с шеи последнего волка – тем лучше. Однако то ли девчонка оказалась честной, то ли хлопоты с силками заняли у нее слишком много времени, но путники больше не натыкались на пень с проросшей березой ни через два часа, ни через три, ни к полудню, ни даже к позднему вечеру. Разумеется, опасения оставались, а потому ночевали они, составив сани полукругом возле непролазного завала из десятка обмерзших деревьев, одетые в доспехи, развесив вокруг мочальные петли и сменяясь на дежурстве у постоянно горящего костра.
Утром выяснилось, что петли были повешены не зря: в одну попалась крупная мохнатая росомаха, в другую – тощий заяц, видимо ею и вспугнутый. По понятным причина путники не стали задерживаться – нежданная добыча была брошена на сани, и маленький обоз покатился дальше, чтобы в темноте остановиться на берегу реки, наст которой был изрыт копытами и исчерчен полозьями саней.
– Тверца, – с видимым облегчением заявил Годислав. – Кажется, добрались.
Тем не менее всю ночь они, сменяя друг друга, несли дежурство возле костра, укладываясь спать в полном ратном доспехе.
До Твери путники добрались к середине следующего дня. Впрочем, это селение еще не обрело своего названия. Оно появится только через пару веков, когда для защиты здешних мест будет поставлена первая прочная крепость. Пока же на берегах реки раскинулось множество примыкающих друг к другу селений, каждое из которых имело выпирающие далеко в реку причалы, на высоких берегах стояли амбары, на низких – просто навесы с дранкой. Дома здесь отличались богатством: стояли сплошь на каменных подклетях и почти все «по-белому» дымили печными трубами. Жители тоже ходили отнюдь не в рванье – мужики красовались в тулупах, зипунах и даже в украшенных вошвами кафтанах. Женщины удивляли количеством юбок, а также платков, накинутых на голову и на плечи поверх душегреек.
Проехав с полверсты через эту роскошь, Олег повернулся к попутчику:
– А что, боярин, верно, в таком месте и постоялые дворы должны иметься?
– Есть, конечно, как не быть? – пожал плечами боярин. – Я вот тоже так мыслю: не попариться ли нам в баньке? Почитай, неделю одежи не снимали.
– Так давай завернем? Мне тоже броню скинуть ох как хочется, да на полке отогреться.
– Купец Митровин двор хороший недалече держит. Чисто у него завсегда, кормят хорошо и серебра много не просят.
– Ну так показывай!
Только после того, как путники скинули броню, от души пропарились в бане с можжевеловыми вениками, поели наваристых щей и вдосталь отоспались на мягких перинах, к ним пришло ощущение, что колдовская напасть с ведьмиными волками осталась позади. От Твери путники двинулись опять налегке: без доспехов, сложив щиты и луки на сани, оставив из оружия только по мечу на поясе. Ведун, разумеется, сохранил в поясной сумке кистень – но он настолько свыкся с этим оружием, что просто не замечал его тяжести.
За три дня по извилистой Тверце путники добрались до Торжка. Несмотря на громкое название, он мало чем отличался от Твери: те же амбары, причалы, богатые дома, вытянувшиеся вдоль реки. Насколько понимал Середин, все здешние места основную прибыль получали с купцов, переваливающих свой товар с волжского пути на волховский, в Балтийское море. Кто-то из них шел дальше, чтобы переправиться в Вышнем Волочке вместе с судном по волоку; кто-то, чтобы не тратиться на волок, вез груз посуху до совсем близкой Цны, где переваливал на суда поменьше, дабы подрядчикам было удобнее развозить персидские, индийские и китайские товары по разным городам и торгам; кто-то, уехав от родного порога в столь несусветную даль, сбывал все оптом прямо здесь, здесь же закупался пенькой, смолой, мехами и мечами, чтобы повернуть назад по простому и удобному пути.
В Торжке путники даже не выходили на берег: Годислав, лучше знавший здешние местные дороги, отвернул на какой-то узкий, но хорошо накатанный зимник, идущий по ручейку. У истока они заночевали, потом вместе с дорогой выбрались в густой сосновый лес, по которому через два дня доехали до другой реки.
– Где это мы? – поинтересовался Олег.
– Сие Крапивица, – с готовностью пояснил боярин, – вскорости в Угольник впадет, а там и Кличен будет.
– Понятно, – кивнул Середин и больше вопросов не задавал.
Спустя четыре дня они выехали к обширному озеру: тут сомневаться было нечего, поскольку в полуверсте впереди трое рыбаков как раз опускали под лед широкую сеть. Берега же, поросшие лесом, темнели и вовсе версты за три вдалеке. Годислав повернул вправо, и спустя полчаса на берегу показался низкий частокол.
– Останавливаться будем али как? – поинтересовался боярин. – Здесь тоже двор постоялый имеется.
– Будем, – отозвался Олег. – Не все же в сугробах ночевать. Это и есть тот самый Кличен, о котором ты сказывал?
– Он самый.
– Озеро так же прозывают?
– Нет, – мотнул головой боярин. – Озеро Селигер.
– Понятно.
На самом деле ему ничего не было понятно. Никаких городов, кроме Осташково, он на Селигере не помнил. Но какой смысл спрашивать у нынешних обитателей, почему в далеком будущем на здешних берегах будут стоять совершенно другие города?
Позволив себе и лошадям пару дней отдыха, путники двинулись дальше, петляя между многочисленными озерными островами – на некоторых из них стояли скромные избушки, обвешанные со всех сторон сетями. Кое-где эти сети латали женщины и дети. Мужика за работой Олег не увидел ни разу. Но скорее всего, они отнюдь не дремали на печи, а проверяли мокрые от ледяной воды снасти, вынимая рыбу, что на трескучем морозе должна мгновенно превращаться в камень. Какими становились при таком промысле руки рыбаков, не хотелось и думать.
– Рыбалку любишь, боярин? – поинтересовался у спутника Олег, не очень ожидая положительного ответа. Здешние знатные люди обычно предпочитали охоту.
– А как же, ведун! Сие развлечение мне любо, сызмальства увлекаюсь.
– Да? – удивился Середин. – Чем ловишь? Донкой, спиннингом?
– Донка – то для смердов, – отмахнулся Годислав. – Мышь на иглу насадят, нитку к пальцу привяжут, да и сидят ночами. Ловят, дескать. Больше спят, конечно. Но иные налимов али сомов приносят, бывает. А то и судаки попадутся. Сие рыба благородная, ее в усадьбу в счет оброка несут. Мы же с братом на свечу ловим.
– Ага... – кивнул Олег, но на этот раз любопытства не сдержал: – Как же иглой налима поймать можно?
– Знамо как, – на этот раз с удивлением глянул на него боярин. – Железный стержень с двух сторон затачиваешь, посередине лесу вяжешь. Опосля мышь насаживаешь али иную наживку. Как рыба ее схватит, лесу дергаешь, стержень у нее поперек глотки встает, а иной раз и вовсе в брюхе поворачивается. Избавиться от него она не в силах, так ее, родимую, на бережок и выволакиваешь. На малую рыбеху, что длиной с локоть али чуть более, аккурат швейная иголка на снасть подходит. Для сома же специально ковать надобно. А иные смерды и вовсе из можжевельника стержни для рыбалки режут. Сказывают, налим запах можжевеловый страсть как любит.
– И на свечу хорошо клюет? – поинтересовался ведун.
– Да ты чего, дружище? – хмыкнул боярин. – Ее ж не насаживают, ею светят. Ситниковую али баранью свечу в лодку берешь – а там один светит, другой с острогой караулит. Как рыба подойдет, так ее и бьешь, ровно хазарина на рогатину сажаешь. Иная могучая, что бык. Двумя руками ратовище держишь, ан колотит всего и мечет, и лодка вся пляшет, брызги летят... Опосля вернешься к берегу, огонь разведешь, дабы обсушиться, меду хмельного выпьешь. Иной раз девки с деревни на огонек приходят, любопытствуют. Им тоже погреться интересно, да с боярскими отпрысками... Эх, жалко, лед сейчас стоит, я бы тебя обязательно на рыбалку сводил! У нас там затоны глубокие на Поле, да пруды сделаны богатые – аккурат рыбу разводить.
– Затоны на поле? – опять изумился Середин.
– Пола – это река наша, в Налючах, – объяснил боярин. – Земля там больно бедная, глинистая, да приболочена вдобавок. Так прадед мой придумал яму обширную вырыть, а ручеек перегородить. Вышло так, что и берега поднялись, и пруд большущий наполнился, верстою в окружности, и мельница на запруде работает – тоже прибыток. Какие карпы у нас там растут, ты и представить не можешь... Слушай, а и правда – давай на рыбалку с тобой сходим, ведун? До весны-то, мыслю, совсем немного осталось. Без того, чтобы погостевать, я тебя все едино не отпущу, такого гостя у порога не поворачивают. Погостишь, отдохнешь. А как снег сойдет, мы с тобой и порыбачим.
– Пока снег сойдет, еще месяца три ждать придется, – покачал головой ведун.
– Так мне разве жалко? Ты мне друг верный, я тебе животом и добром своим обязан. Кабы не ты, извела бы нас ведьма лесная, воистину извела. За такое дело готов хоть на всю жизнь тебя гостем в усадьбе поселить да медом хмельным поить с утра до вечера.
– И на рыбалку катать, – улыбнулся Олег.
– И на рыбалку! – вполне серьезно согласился Годислав. – Мне сие токмо в радость. А пока зима, так на медведя сходить можно. Али загон на кабанов и оленей устроить.
– Спасибо, дружище, – кивнул Середин. – Только мне бы хотелось для начала в Русу прокатиться и крест в христианском храме освятить. Потом хорошо бы на Тверской тракт вернуться и ведьму извести. Неправильно это, когда путников волкам, что цыплят, скармливают. А уж потом... Потом можно и дурака повалять.
Боярин надолго замолк. Но когда они миновали несколько островов, все же спросил:
– Выходит, мы испугались и не дали тебе доброе дело сотворить?
– Ничего такого не выходит, – покачал головой ведун. – Без креста тяжело. Очень. Мог бы не управиться. Надежнее вернуться во всеоружии, нежели с голыми руками на танки кидаться.
– Куда? – настала очередь Годислава не понимать спутника.
– Танк – это воин такой в тяжелом вооружении. Железа на нем, что на воротах киевских. Без хорошего тарана не снести.
– Воина тараном? – изумился боярин.
– Так ведь танк, – развел руками ведун.
К исходу второго дня они наконец пересекли озеро от края и до края, заночевали на берегу, после чего двинулись по зимнику дальше через лес и к вечеру выбрались на очередную реку.
– Сие Явонь, – пояснил Годислав. – От озера на нее спускаться неудобно, порогов там много и берега плохие. Посему тут разве струги малые и лодки ходят. Большой ладье тут не пробраться, токмо кругом.
– Про Цну я знаю, это Вышний Волочок, – кивнул ведун.
– Я имел в виду, по Мсте плыть приходится. От Волочка и на Мсту, – поправил Годислав. – Однако же, коли летом пойдешь, то сим путем пользуйся. Хоть и с порогами, а путь короче. Особливо коли тут с лодки сойти, а на Селигере на другую сесть.
– Я на лодках не плаваю, – с сожалением вздохнул Середин. – С двумя заводными в них не влезешь. Посему обычными дорогами хожу.
– А-а-а... Ну, тогда проще. Летом обычных дорог тут нет вообще. Порыбачишь, отдохнешь, на охоту сходишь. Как покров настанет, тогда и отправишься ведьму свою искать.
– Надо будет подумать... – зачесал в затылке Олег. – Коли так, придется жертвовать привычками.
– Тут рек много, дружище. Посему и дороги ни к чему, – пояснил боярин. – Куда ни понадобится – ан хоть какой ручеек, да найдется.
Снова потянулся долгий санный путь между заснеженными берегами. Иногда им навстречу попадались обозы или одиночные путники. Еще реже – нагонял и уносился вперед нетерпеливый всадник. День, второй, третий... Путники поравнялись с деревенькой – одной из многих, – и тут вдруг Годислав повернул с реки влево, забравшись на какую-то совсем тесную тропу, идущую через густую темную дубраву. Судя по следам, тут уже несколько дней не прогоняли ни единой повозки, однако боярин скакал вперед уверенно донельзя, и Олег не решился поправлять его или о чем-нибудь спрашивать.
Наконец деревья расступились. От обширного заснеженного поля, сверкающего под солнечными лучами, глазам стало больно. Годислав же свернул вправо, пришпорил скакуна в галоп, разом оторвался от своего скромного обоза на добрых две сотни саженей, верхом влетел в полуоткрытые ворота ближнего к полю двора и скрылся за низким частоколом.
– Милостью богов... – Холоп, наоборот, отпустил вожжи, вытянул из-за пазухи ладанку, троекратно ее поцеловал: – Вот мы и дома.
– Так это и есть усадьба бояр Зуровых? – привстал на стременах ведун.
Боярская усадьба выглядела не богатой, но просторной. Рубленый дом был в полноценных два этажа с гульбищем, к тому же небольшой балкончик под коньком доказывал, что вместо чердака там имеются жилые светелки. Массивная труба раздвигала черные доски теса. Не самое дешевое покрытие для крыши, но все равно – доступное, покупать не нужно. Белесые пятна окон показывали, что шиковать хозяева не привыкли. Это в сытом Новгороде даже в маленьких домиках все просветы слюдой блестят, здесь же на баловстве серебро сэкономили. Тын в полтора роста высотой надежно защищал двор от посторонних взглядов и возможного зверья – но для обороны от ратного противника был откровенно слабоват. Несколько близко примыкающих строений явно предназначались для хозяйственных нужд: свинарники, курятники, хлева, конюшня. И, само собой, над всеми крышами возвышался сметанный домиком стог сена.
В общем, жили Зуровы куда богаче обычных крестьян, но не слишком. Средний купец вполне мог позволить себе больше.
– Она и есть, – тряхнул вожжами Мичура. – Сие усадьба наша. Добовое. Ране прямо в Налючах жили, но боярин прежний, храбрый Любимир, возле пруда порешил поселиться.
Сани покатились во двор. Середин спешился и следом вошел в ворота, ведя скакунов под уздцы.
Годислав встречал его уже как хозяин. Сделал несколько шагов навстречу, крепко обнял, потом подвел к крыльцу, поклонился старой, подслеповато прищурившейся женщине в украшенном жемчугом кокошнике, в длинном тулупе и стоптанных валенках:
– Знакомься, матушка. Это друг мой, боярин Олег. Берег меня от напастей, сколько мог.
– Ох, сыночек славный мой... – Трясущейся рукой боярыня обняла гостя, поцеловала в губы холодными губами. – Вернулся мой Славушка, целехонький, живой вернулся. Как там Юша, старшенький? В Полоцк просился к князю тамошнему. Кто же бережет его, сердешного?
– Пойдем, мама. Не мерзни, – бережно обняв старуху, Годислав вместе с нею вошел в дом, через минуту выглянул: – Мичура, распрягай! Что за напасть такая, двор ровно вымер! Ты проходи, дружище, тебе здесь рады. Токмо... Сам понимаешь, три года сюда не заглядывал. Пусто везде отчего-то. Сейчас, найду кого.
Олег медленно поднялся по ступеням, но в дом все же заходить не стал. Отчего в нем пусто? Почему на дворе как вымерло? Странно все это... Он опять остро ощутил нехватку освященного креста у себя на запястье.
Внезапно из здания послышался истошный женский вопль, стук, топот, крик Годислава.
– Ква... – только и выдохнул ведун, выхватил саблю и стремительно ворвался в дом. Крутанулся в сенях, определил, откуда доносится шум, промчался по темному коридору, ворвался в дверь и... Остановился на пороге: – Вот, электрическая сила!
На шее боярина, поджав ноги и целуя его лицо, висела весьма упитанная и щекастая деваха. Олег бы от такой, пожалуй, упал, а Годислав не то что устоял, так еще и кружился. Ведун спрятал саблю, попятился в темноту – но его заметили. Боярин остановился, кашлянул, разжал объятия – девушке пришлось встать на ноги.
– Эта... Соскучились тут по мне... – заметно покраснев, попытался он оправдаться. – А это Елень, наша... – Он опять запнулся, повернулся к ней: – Кем ты ныне в доме?
– За стряпуху боярыня Лепава поставила. Матушка ваша совсем плоха стала, да смилуется над ней Триглава. Ходит редко, забывает все. Лепава ныне за хозяйку, ее все слушаемся.
– Сестра вернулась? – явно удивился Годислав.
– А как отъехал ты, соколик, она, почитай, сразу и возвернулась под отчую крышу. У них на усадьбу лихоманка забрела. А может статься, и вовсе черная баба. И мужа у нее забрала, обоих детей малых, с усадьбы многих и с весей ближних. В общем, мор случился страшный, ужасти какой! Опосля же братья мужнины явились – удел наследовать. Куда ей там приживалкой при чужих людях оставаться? Родной кров – он родной и есть.
– Вернулась, значит, – кивнул Годислав. – Ну и где она? Дворня вся где?
– Дык, ситник режут, боярин. Кабы знали, что ты ныне вернешься! Непогода у нас стояла дни последние. Сегодня же с утра Ярило слепит. Лепава разом всех на ноги подняла, да и погнала на болото. Жировать его, сам понимаешь, в любой день можно. Однако же сбирать токмо посуху, чтобы морозец да ясно... Мне же велено к сумеркам на всех сытный ужин сготовить, даже курятины по полти на четверых взять дозволено. И за матушкой смотрю.
– Пир будет вечером, Елень! Ничего не жалей, дабы стол ломился. Чтоб пред гостем не стыдно было и самим радостно.
– Знамо дело, пир будет, – расплылась румяными щеками стряпуха. – Боярин с похода вернулся!
– Печь же, видать, придется топить самим, – развел руками Годислав.
– Ничего, дело привычное, – отмахнулся ведун. – Все лучше, чем от безделья скучать. А что за ситник такой, что его всем людом резать нужно?
– Дык, болотный же, – попыталась пояснить стряпуха и тут же получила двусмысленный шлепок по мягкому месту:
– У тебя других хлопот хватает, неча гостю зубы заговаривать.
– Ой! – довольно пискнула девушка, протиснулась мимо ведуна и величаво уплыла по коридору, словно чувствовала, что мужчины смотрят вслед.
– Ситниковые свечи мы делаем, – негромко сообщил Годислав, когда она скрылась из виду. – Я ведь сказывал, что земля у нас бедная, не родит почти, и болота через шаг квакают? На пашне и хлебе не проживешь. Посему мы с болот и кормимся. Как зима настает, по замерзшему болоту камыши режем, бараньим жиром пропитываем, да в Русе торгуем. Лавка у нас на подворье световая, полгорода о ней знает. И ситниковые свечи делаем, и восковые, и бараньи, и говяжьи, и свиные. Любые. Чего ни захочешь, у нас все в достатке.
– Свиные? – изумился Середин. – Первый раз слышу.
– Воняют они сильно, вот и не берет их, почитай, никто, – объяснил Годислав. – Но зато и дешевые самые из всех. Посему и спрашивают, случается. Коли спрашивают – быть должно. Бо нехорошо получится – руками перед покупателем разводить.
– Нехорошо, – согласился Середин. – Баня-то где, дружище? Коли сейчас топить не начнем, до завтра помыться не успеем.
– Да, конечно. Сейчас, Мичуру крикну, чтобы разгружал, и пойдем.
Баня в боярской усадьбе тоже не сильно отличалась от обычной крестьянской. Разве только размером поболее, да курные дыры прикрыты резными решетками. Правда, имелось здесь интересное новшество, ранее Олегом нигде не встреченное. Подвешенные в бане на уровне верхнего края печи полати, плотно смыкаясь между собой, весьма надежно отгораживали нижнюю, чистую часть бани от собирающегося под кровлей дыма. Настолько хорошо, что друзья, растопив очаг и залив в котел воды, смогли спокойно посидеть прямо в помещении, попивая ставленый мед и закусывая мочеными яблоками. Затем потаскали воды, выпили еще, снова потаскали.
В бане уже стало припекать. Подбросив еще дров, боярин свистнул холопа, после чего стал раздеваться. Вскоре прибежал Мичура – с вениками, полотенцами и чистым исподним для хозяина. В вещах гостя он, естественно, рыться не мог – и Олегу за своей одеждой пришлось идти самому. Зато, когда он вернулся, в бане уже висел густой пар, перемешанный с ароматом распаренного дуба и березы. Огонь, как ни странно, еще горел. Но длилось это не долго. После того как на камни плеснули водой еще пару раз, в очаге не осталось даже углей.
Выбрались путники из бани как раз к пиру, в сумерках, когда дворня вместе с управительницей – назвать сестру Годислава приказчицей или тиуном было бы, наверное, некорректно – вернулись с болота. На дворе царила суета, мычали коровы, блеяли овцы, фыркали лошади. Люди торопились задать им сена, кого – подоить, кого – почистить. Опоздать на щедрое боярское застолье не хотел никто.
Трапезная в доме находилась на втором этаже. Балки потолка поддерживали шесть столбов, благодаря чему размер помещения был изрядным – почти двадцать на двадцать шагов. Внутри было светло как днем – на множестве подсвечников с прозрачными, похожими на стекло палочками полыхало не меньше сотни чуть голубоватых огней. Составленный буквой «П» стол способен был принять не меньше сотни гостей – но собралось за ним всего три десятка людей, включая десятилетних подростков. Крепких мужчин старше шестнадцати Олег насчитал всего тринадцать душ, включая Мичуру, и понял, что в этой усадьбе боярам приходится трудиться наравне с дворней и холопами. Иначе с хозяйством наверняка не управиться. И на службу к далеким князьям здешние воины отправлялись явно не за славой, а за самым банальным серебром, словно простые нурманы или свены.
– Сюда, сюда проходи, дружище! – Годислав провел Олега во главу стола, посадил слева. Люб, стало быть, гость хозяину.
Вообще-то, слева от главы дома, каковым стал вернувшийся мужчина, полагалось сидеть жене. Но коли он не женат, так не зазорно и кому другому честь оказать. Справа от боярина сидела, естественно, его матушка, дальше – скуластая женщина в платке с глубоко впавшими глазами и серыми щеками. Судя по месту, ее ранг в доме лишь чуть-чуть уступал родительнице. Получалось, это и была та самая боярыня Лепава, сестра Годислава, что пережила мор и смерть всей семьи. Дальше занял место мужик, все лицо которого скрывала ярко-рыжая курчавая борода, поднимавшаяся чуть ли не до глаз и топорщившаяся в разные стороны: прямо застывший взрыв чернильницы. При этом мужчина был брит наголо, словно специально хотел подчеркнуть контраст между своей прической и мужским отличием. Это, скорее всего, был доверенный приказчик. Перед Олегом, Годиславом, его матушкой и сестрой стояли серебряные кубки, перед бородачом – оловянный. Всем остальным достались кружки глиняные или деревянные ковши. Значит – обычная равноправная дворня.
Едва боярин занял место, дворня зашевелилась, принялась наполнять пивом емкости. Хозяйка усадьбы взяла свой кубок, приподняла:
– Сынок вернулся... – и поставила обратно.
– Здрав будь, боярин, – тут же продолжил бородач.
– Здрав будь! Долгие лета! Слава! – тут же подхватили остальные, вскинули кружки и ковши, осушили, потянулись за угощением: солеными грибами, мочеными яблоками, запеченными половинками куриц, рубленой капустой и залитыми коричневым соусом, тощими бараньими ребрами.
Дав людям немного подкрепиться, Годислав махнул рукой:
– Мичура! – Холоп понимающе кивнул, вышел из-за стола, забрал с подоконника сверток и, обогнув весь стол, с поклоном поднес хозяйке. – Прими, матушка, скромное мое подношение, пусть они тебя греют, как мое сердце.
Женщина, кивнув, протянула руку, взялась за край ткани. Рядом тут же вскочила Лепава, быстро развернула подношение, радостно охнула:
– Глянь токмо, матушка, что за красота! – Боярыня подняла и показала всем золотые височные кольца, покрытые мелким рисунком, потом гривну с крупными шариками на концах.
Старуха только кивнула, прикрыла глаза. Застолье явно начинало ее тяготить.
– Долгих лет тебе, матушка!
– Здравия! Долгих лет! Здоровья тебе, матушка! – подхватила дворня.
– Благодарствую, – кивнула старая боярыня и попыталась подняться. С двух сторон ее тут же подхватили сын и дочка, через несколько мгновений подбежали еще несколько человек из дворни, помогли ей выйти из-за стола, проводили из трапезной.
В помещении повисла неловкая пауза, и боярин опять хлопнул в ладони:
– Мичура!
Холоп опять сбегал к подоконнику, принес второй сверток, с поклоном подал боярыне Лепаве. Та вскинула брови, глянула на брата, потом развернула ткань, слабо улыбнулась, подняла на всеобщее обозрение жемчужную сеточку, по краям утяжеленную изумрудами и рубинами – понизь для волос.
– Спасибо, братишка. Когда-то я мечтала именно о такой.
– Почему молчим? – поднял кубок Годислав.
– Здравия боярыне Лепаве! – опять первым встрепенулся бородач. – Долгие лета! Славься!
Его клич моментально подхватила прочая дворня, в очередной раз осушая посуду. Тут очень вовремя в трапезной появилась Елень. Пышная и румяная сама по себе и одетая в красный сарафан, стряпуха торжественно внесла огромное блюдо, на котором в обрамлении причудливо изрезанной моркови и кружочков лука возлежал целиком запеченный огромный карп. Дворня восхищенно заахала, девушка же водрузила угощение на стол аккурат перед Годиславом. Поклонилась в пояс:
– С возвращением, батюшка.
– Ай, спасибо, милая...
И едва стряпуха выпрямилась, он наклонился вперед через стол, взял ладонями за щеки, притянул к себе и поцеловал в губы. Дворня засмеялась, опять закричала здравицу хозяину. Годислав, выпив, принялся разделывать рыбу. Первый кусок положил себе, попробовал. Затем отделил еще по крупному ломтю и положил на хлеб перед Олегом и сестрой. Такие уж в нынешнее время правила вежливости: сперва докажи, что не отравлено, а уж потом угощай.
Рыба была ароматной, пахла сельдереем и чесночком и таяла во рту.
– Очень вкусно, – поблагодарил Середин подошедшую Елень.
– Кушайте на здоровье, – улыбнулась девушка и уселась на лавку слева от него. Это был сюрприз. Получается, свободное место рядом с гостем было оставлено не из вежливости, а потому что предназначалось конкретному человеку. Стряпуха имела в доме довольно высокий статус – раз сидела не вместе со всеми, где придется, а рядом с боярином.
Впрочем, подбивать к здешним красавицам клинья ведун и не собирался. Особенно сейчас, откушав изрядно хмельного меда сперва в бане, а теперь еще и на пиру. Он наполнил свой кубок, выпрямился:
– Храбрость друга моего, боярина Годислава, достойна изумления. Он смел, честен и великодушен к врагам. Долгие лета!
Дворня тост с радостью поддержала. Олег же, отдав дань вежливости, шепнул Годиславу:
– Я ненадолго...
Покинул трапезную, пробрался через дом в другое крыло, зашел в отведенную ему, жарко натопленную светелку и с наслаждением забрался в постель.
Когда он поднялся, то первым делом распахнул окно, чтобы хоть немного ослабить жару. Дом, несмотря на размеры, протопили сверх всякой меры. Печи грели так, словно хозяева всю ночь варили-парили яства к новому пиру. Во дворе же, однако, было тихо, точно в ночном лесу.
– Опять, что ли, на болото всей усадьбой отправились? – удивился ведун. – Придется снова стряпуху спрашивать.
К счастью, поиски Елени трудностей не представляли. Готовить можно только около печи, а труба в доме была единственной. Коли так – то искать следовало под трубой на первом этаже.
Середин наскоро оделся, не отягощая себя ни поясом, ни поддоспешником, спустился по лестнице, свернул под низкие толстые балки и... И сразу понял все. И то, почему огромный дом среди зимы страдал от жары, и то, куда пропали все обитатели усадьбы. Они сидели здесь, на высоких полатях, возле больших кадок и занимались однообразным, но не очень сложным делом: макали в заполняющие бочки жидкости длинные, размером в локоть, стержни. Кадки стояли на горизонтальных кирпичных трубах, отведенных от низкой, но пугающей размером печи.
– Доброго всем утра! – Олег расправил ворот: духота наверху по сравнению со здешней жарой показалась бы струей свежего воздуха. – А чего вы тут делаете?
– Так свечи, боярин Олег, – отозвалась от печи стряпуха и направилась к нему, утирая руки. – Батюшка наш, Годислав, вернулся, теперича товар в Русу отвезти может. Вот, торопимся запасы использовать. Дабы потом нужды не возникало. Он же с сестрой в Налючи помчался недоимки да барщину сбирать.
– Это свечи? – указал ведун на загородку, в которой выше, нежели в рост человека, были навалены стебли камыша.
– Ситные, – кивнула Елень. – Его, сухого, в бараний жир бросаешь, а как пропитается – сушишь. Сиречь остыть даешь. Горит хорошо, токмо не очень долго. Однако же получается сия свеча легко, посему просят за нее недорого. Смерды берут зело охотно. Все же проще ситник один запалить, нежели полста лучин извести за вечер.
– А дорогие тогда какие?
– Дорогие – восковые, там, – махнула рукой к печке стряпуха. – Воск плавится хуже, его греть сильнее нужно.
– Дорогие восковые, дешевые камышовые, – покивал ведун. – А самые хорошие какие?
– Лучшие, знамо дело, осветленные, – со знанием дела ответила девушка. – Коли жир бараний известью осветлить, да треть воску для крепости добавить – свеча прозрачная выходит, ровно вода родниковая. Пеньковый фитиль сделать – то красным горит. Льняной если, да коли в половник соли на кадку сыпануть – тогда огонь синий. Коли плесень медную добавить – так васильковый. Мы цвета разные у свечей буковкой помечаем. Охотнее же всего люди неосветленные берут, но с голубым пламенем. Они ж не свечой любуются, им свет надобен.
– Вот это да! – изумился ведун. Он и представить себе не мог, что свечи могут отличаться таким разнообразием. А ведь еще были и говяжьи, и свиные. – А я думал, все вокруг только масляными лампами пользуются. Нальют подсолнечного или льняного масла – и света на вечер хватает.
– Может, и хватает, – брезгливо поморщилась стряпуха, – да токмо разве это свет? Там ведь даже под самым фитилем ничего не видать. Одна ситниковая свеча больше света даст, нежели пять лампад деревенских!
Пока они разговаривали, занятая работой дворня продолжала мерно поднимать и опускать забавные инструменты, похожие на растопыренные пятерни из дерева. С каждого такого пальца свисал фитиль, который, попав в жидкость, покрывался тонкой пленкой. На воздухе пленка застывала – пятерня опускалась, снова поднималась – и на будущей свече нарастал еще миллиметр-другой воска... Или жира – на вид Олег определить не мог.
– Надо же! А я думал, их в формы отливают, – признался Олег.
– С формами хлопотно, – со знанием дела пояснила Елень. – В каждую фитиль надобно протянуть, залить аккуратно. Застывает свеча долго, а как вынимать, иные ломаются, в других фитиль кривой, заусеницы на каждой, неровности. Разве такую купят? Коли макать, то быстрее и красивее выходит.
– Не стану мешать...
Поняв, что сейчас сварится, Середин выскочил сперва в коридор, а затем и во двор, и только тут перевел дух:
– Ничего себе! Ну и работенка.
Он глянул на солнце. До зенита Ярилу было еще далеко, но завтрак ведун явно уже проспал. Без хозяев дома никто гостя угощать не станет – это факт. Хотя и обидно. Возвращаться к себе в светелку, в духоту и жар, ему не хотелось. Делать тоже было совершенно нечего.
– Пожалуй, есть смысл осмотреть достопримечательности, – после недолгого колебания решил он. – Дабы не заблудиться, если что.
Далеко Олег не собирался, а потому заводных брать не стал. Оседлал из своих лошадей только гнедую. Остыв за это время, сходил наверх, надел поддоспешник, накинул налатник, опоясался – мало ли что? Легко сбежал по лестнице и выехал за ворота. Там остановился. По правую руку лежало ровное поле обширного пруда, украшенного единственной прямоугольной полыньей со сходнями из лиственницы, за которым начинался незнакомый лес. Слева, почти от самого частокола, раскинулась дубрава, за которой, как помнил ведун, находились Налючи. И стояла деревня, кстати, на торной реке, связывающей Балтику с Каспийским морем. Значит, в деревне вполне мог оказаться постоялый двор.
В животе тут же засосало, и Середин сделал выбор, поскакав по свежим следам своего друга и его сестры – вдоль берега, потом налево в дубраву, по узкой дорожке. Но промчавшись на рысях примерно с версту, он вдруг заметил хорошо натоптанный поворот и натянул поводья. Про иные селения, кроме Налючей, ни боярин Годислав, ни стряпуха не поминали. Если в дубраве находилась не деревня – тогда что?
Любопытство оказалось сильнее голода – ведун повернул и снова пустил скакуна рысью. Очень быстро он нагнал сани, промчался мимо, миновал двух пеших крестьян и вскоре спешился на утоптанной площадке перед частоколом. Вошел в распахнутые ворота, низко поклонился Сварогу и Триглаве, затем Перуну. В этом святилище бога грозы и молний выставили в общий ряд с верховными богами. Видимо, в здешних краях он считался особым покровителем. Оскорблять чувства селян, выкладывающих к медным ногам идола свежие пироги и кувшины с хмелем, Олег не хотел.
Отдав уважение прародителям младших богов и людей, он свернул вдоль частокола и вскоре у задней стены нашел покосившуюся и черную, с длинной трещиной через лицо, скульптуру Мары.
– Приветствую тебя, прекраснейшая из богинь, – склонил он голову, немного помолчал, вспоминая образ женщины, вздохнул и принялся очищать фигуру от снега и пыли.
– Великий целитель поклоняется богине смерти? – услышал он из-за спины.
– Истории о моем всемогуществе сильно преувеличены, – покачал головой ведун, развернулся и склонил голову: – Приветствую тебя, боярыня Лепава. Отчего же вас всех это так удивляет? Я спасаю жизни и не хочу, чтобы она обиделась. Наоборот, благосклонность прекрасной Мары поможет мне спасти еще многих.
– Благосклонность ледяной Божини? – повысила голос женщина. – Той, что без сожаления забирает и мужей крепких, и детей малых, слабых, беззащитных?
– У каждого своя судьба, боярыня. Не Мара ее определяет, Ледяная богиня лишь дает чашу упокоения. Не дело богини менять судьбы смертных. Свои судьбы мы определяем сами.
– Тогда почему она не принесла эту чашу мне?! Я хотела испить ее вместо детей! Будь она проклята, твоя любимица!
– Твоя судьба еще не закончена, боярыня Лепава, – покачал головой Олег. – Откуда ты знаешь, ушло твое счастье навеки или снова коснется тебя крылом земных радостей? Не торопись искать костяной чаши забвения. Она еще никого не миновала. Придет час, ты окажешься по одну сторону огненной реки со своими детьми и мужем. Помни об этом, когда ругаешь прекраснейшую из богинь. За Калиновым мостом лежит ее царство. Подумай, не вспомнит ли она твои проклятия, когда укажет тебе последний путь?
Разговор получился на довольно повышенных тонах, и те немногие из местных жителей, что находились в святом месте, подошли ближе, прислушиваясь к разговору.
– Вы забываете богиню Мару, – уже для них добавил Середин. – Вы говорите ей обидные слова. Потом удивляетесь, что сердце ее покрывается коркой отчуждения, и чаша ее не останавливается, несмотря на все ваши мольбы в последние земные мгновения. Помните, смертные: никому из вас не миновать встречи с этой властительницей будущего вашего царствия.
Слова ведуна явно попали в цель. Никто не посмел возразить чужеземцу в его обличениях. Даже боярыня теперь стояла, понурив голову и прикусив губу.
– Богиня мудра и не злопамятна, – тихо сказал Олег. – Ты увидишь своих детей. Ваша разлука не вечна.
Быстрым шагом подошел волхв, легко узнаваемый по массивному посоху, опоясанному веревкой балахону, пояску на волосах и длинной седой бороде.
– Отчего ссору затеваете в святилище? – пристукнул он посохом по утоптанному снегу, узнал женщину и, чуть склонив голову, уже спокойнее поздоровался: – Долгих тебе лет, боярыня Лепава. Тебя что-то встревожило?
– Меня встревожило, – ответил за нее Середин. – Я пришел принести жертву прекрасной богине Маре и застал ее в обиде и запустении. Нечто здешние волхвы желают навлечь ее гнев на здешние земли?
Он достал из поясной сумки полновесную новгородскую полтину, положил ее к ногам идола:
– Благодарствую тебя, прекраснейшая, что обнесла меня чашей своей в лесной чащобе. Не попустила кончины моей и спутников моих от злых зверей... – Хорошо понимая, кому именно вскоре достанется эта монета, ведун добавил: – И если за богиней не будет отныне надлежащего ухода, виновный встретится с ней лично, это я могу твердо обещать.
– Вели нового истукана высечь, – тихо добавила боярыня. – Добротного и высокого. За платой мастера ко мне пришлешь. Пойдем, боярин Олег, обед скоро. Мыслю, хватится тебя брат, а где искать – и не догадается.
– Разве он не с тобой?
– Обоз с оброком в усадьбу ведет. – Рука об руку Олег и управительница вышли из святилища, развернулись, отвесили богам глубокий поклон. Женщина указала на скакуна: – К задку привяжи и в сани садись.
Олегу указующий тон не понравился, но спорить он не стал. Невежливо это – спорить с дамами, если они сами не ищут скандала. Привязав поводья к дуге возка, забрался внутрь, сел рядом с Лепавой на широкую скамью. Кинув на ноги широкий полог из медвежьей шкуры, женщина тряхнула вожжами, выкатываясь на дорогу. Ногам под толстым слоем меха сразу стало тепло, и ведун даже расстегнул крючки налатника. Спросил:
– Радуницам поклониться приезжала, боярыня?
– Да, – кивнула Лепава и плотно сжала губы, отчего скулы ее заметно выступили сквозь кожу. Видимо, воспоминание об ушедших детях продолжало бередить ей душу.
– Раз судьба оставила тебя жить, стало быть предписано тебе свершить что-то на этом свете. Что-то важное для тебя или богов, – примирительно сказал Середин.
– Не бывает такой цены, – покачала головой боярыня. – Но не о том с тобой перемолвиться хотела. Брат сказывал, лекарь ты искусный. Проклятия снимать умеешь, лихоманку гнать, иные недуги лечить.
– Я больше драться привычен. Целительством лишь тогда занимаюсь, когда иных знахарей нет.
– Иных нет, – лаконично отрезала женщина. – Не берется никто.
– И я не возьмусь, – отказался ведун.
– Почему? – удивилась боярыня. – Разве Годислав не друг твой лучший? Разве тебя не с честью в доме нашем приняли? Отчего же отказываешься, даже не спросив, о ком сказ идет?
– Легко спасать человека крепкого и сильного, коего хворь, рана али иная беда с ног свалила, – откинулся на задок ведун. – От напасти его избавить – дальше он и сам поднимется. Мясо нарастет, раны затянутся, хворь забудется. А коли жизнь отмеренная прошла и силы на исходе, что же тут поделать можно? Никто не вечен. Иногда нужно проявить смирение и принять должное как неизбежность. Мне очень жаль, боярыня. Прости.
– Неужели ничего невозможно сделать? – неожиданно шмыгнула носом Лепава. – Я не хочу больше никого терять. Мне больно смотреть, как она страдает.
– Можно, – признал Середин. – Шафран, сурепка, заманиха, спорыш, ятрышник, заговоры и лунная вода. На любой из этих трав, коли они у вас найдутся, можно сделать отвар. После него твоя матушка встанет на ноги, сможет разговаривать, командовать всеми вами, веселиться и сидеть на пирах. Но тогда оставшиеся в ее теле силы сгорят за две-три недели, и она покинет вас навсегда. Ныне же, в слабости своей, силы она расходует мало и проживет еще года два, а может и более. Что ты выбираешь, боярыня? Мне исполнить несложно. Вот сделать выбор в таком деле я никогда не умел. Что скажешь?
Лепава промолчала, потом вдруг хлестко ударила рысака по крупу:
– Н-но, пошел, косоногий! Ходу, ходу! Усадьба ждет!
Олег закрыл глаза.
Ему больше не хотелось отдыхать в зуровской усадьбе. Его снова потянуло в дорогу.
– Скажи, боярыня, как отсюда в Русу проще добраться? Дело у меня там важное. Тороплюсь.
– Сам среди зимников заплутаешь, – безучастно предупредила управительница. – Не спеши. Товар соберем, брат на торг поедет, на подворье наше. Он тебя проведет.
Олег боярыне поверил и покидать усадьбу в одиночку не стал. Тем более что Годислав очень не хотел терять такую компанию, обещал собраться в путь всего за неделю, приютить в городе, найти нужные святилища, представить ведуна русскому князю и предлагал еще очень много всяких удобств и удовольствий. Между тем громадный дом бояр Зуровых аж потрескивал от жары, несмотря на одинарные, а во многих светелках – и вовсе раскрытые настежь окна. Все свободные от дел смерды сидели возле кадушек, превращая запасенный ранее и привезенный в качестве оброка жир и воск в изящные прозрачные свечи. Ну и в свечи попроще – тоже. Чтобы собрать достойный боярина обоз, ушла не неделя, а целых три – но зато из усадьбы в стольный город выехали аж пятнадцать высоко нагруженных и прикрытых рогожей саней с товаром.
– Неужели все с торга уйдет? – даже удивился Олег. – В Русе, небось, и жителей-то столько не наберется – пятнадцать возков спалить.
– Не сразу, но уйдет, – уверенно ответил Годислав. – Руса велика, еще и довоза попросят.
– Что же ты мечом ездишь махать, когда у тебя дома столько хлопот? – не удержался от вопроса Олег.
– Так то за два года товар накопился, – поколебавшись, признался боярин. – И недоимки тоже давешние. Как брат к полоцкому князю отъехал, так маменька возьми да захворай. В тот год с приказчиком немного отправили, а потом она и вовсе хозяйством заниматься не смогла. Ты же ее видел. Совсем слаба... Сказываешь, два года ей отмерено?
– Коли заботиться станете да на посулы знахарей заезжих не поддадитесь, то и три проживет, а может и более. Вы токмо слабины себе из жалости не дайте. Чужак ведь видимость создаст, серебро получит и сбежит. Ни здоровья не будет, ни серебра. И покарать некого.
– Эх, мама, мама... – Боярин понурился, ему стало не до разговоров.
К сумеркам обоз добрался до деревни Щечково, возле которой и встал на широком наволоке. Годислав, знавший местные обычаи, холопов за дровами послал не в лес, а в деревню:
– Коли местным никак ни за что не заплатить, могут и пошалить ночью, – пояснил он. – Опять же мед тут хороший варят. Я велел бочонок купить...
Меда на двух воинов и пятерых холопов оказалось всего ничего, только горло промочить – зато выспались путники спокойно и с рассветом покатили дальше. Еще две версты они ехали вниз по течению, потом повернули влево, еще добрый час пробирались зимником через лес, пока, наконец, не вышли к широкой, в три десятка саженей, Ловати.

Русский князь

Знаменитая Руса начиналась, можно сказать, уже здесь, в десяти верстах от центра стольного града. Путь по эту сторону Ловати оказался уже не просто торным, а весьма популярным. Каждые полверсты справа и слева к нему примыкали проезды, просеки, тропы и дорожки. Подобно наполняемой ручьями реке, тракт становился все шире и шире. Путников то и дело обгоняли всадники и легкие сани, запряженные парами и тройками коней. Навстречу же в два, а иногда и в три ряда тянулись длинные обозы. В воздухе висел непрерывный шум: ржание тяжело нагруженных лошадей, мычание волов, окрики возничих, щелканье кнутов. По правую и левую руку то и дело попадались обнесенные тыном странные строения, похожие на небольшую водонапорную башню с примыкающим сараем. Сараи не имели окон, но зато неизменно дымили в высшей степени странными трубами: деревянными, на самом коньке, в косую сажень длиной и шириной. И, разумеется, прикрытые еще одной крышей, поднятой на столбики примерно на два локтя в высоту. Такие же «водокачки» виднелись над кронами леса и вдалеке от тракта, рассыпанные, словно игрушки из прохудившегося мешка.
– Сие солеварни трудятся, – не без гордости сообщил Годислав. – У нас тут на всю землю, почитай, каженный год соли выпаривают. Раньше, сказывают, аж озера соленые в округе были, ныне же до источников докапываться приходится. Выварили всю. Недаром нас, русских, по всему свету то и дело варягами кличут. Русская земля, знамо дело, трудом своим поднялась, потом и старанием. Это Новгород, что клещ лесной, токмо торгом живет. Там купил, тут продал, сам ни зернышка не вырастил, ни гвоздика не отковал, ни баклуши не вырезал.
Олег, криво усмехнувшись, промолчал. Отношение новгородцев к прочим русским землям было ему отлично известно: живут там «низовские», люди низшего сорта, и в их землях можно и нужно всеми доступными способами набивать мошну. Вот Новгород – это место святое, центр мира.
Однако нужно признать, что как бы ни гордились новгородцы своей хваткой, своими ладьями, донесшими алый крест парусов до самых удаленных концов света, своими бесстрашными ушкуйниками – однако народ, населяющий бескрайние просторы от Черного моря до Ледовитого океана, все же принял название «русские». «Люди русские» – идет корнями из города-трудяги Русы. И все земли, по которым так старательно бегали, бегают и будут бегать ладьи и ушкуи – тоже стали называться русскими. Пот и мозоли Русы оказались важнее ухарства и тяжелой мошны новгородцев. И даже сами они в конце концов тоже приняли наименование людей русских, а новгородчина стала русской землей – Новгородской Русью.
По мере приближения к столице количество солеварен стало убывать, сменяясь постоялыми дворами. Первые из них были попроще: срубы в два жилья, навес для лошадей и частокол. Но чем дальше, тем сильнее дворы раздавались в ширину и высоту; наличники у окон и под стрехами стали деревянными, крыши – тесовыми, трубы – кирпичными. Да оно и понятно: чем ближе к городу, тем удобнее гостю ездить туда по делам, но тем и выше плата за светелку и место в конюшне.
– До твоего подворья далеко? – поинтересовался у друга Олег.
– Еще две версты, – отозвался Годислав. – Мы не смерды, рода знатного. На берегу Полисти обитаем, не абы где.
Дворы тем временем сбивались все плотнее, и тыны по сторонам тракта превратились в сплошную стену. Дома поднимались уже не только в два, но и в три жилья. Снег, густо перемешанный с навозом, сажей и золой, приобрел коричневый оттенок.
– Две версты? – недоверчиво переспросил Олег. – Так мы еще не в Русе?
– В ней самой, – самодовольно кивнул Годислав. – А ты мыслил, столица наша размером с порубежную крепостицу будет?
– Какова же она по ширине?
– Не счесть, – гордо вскинул подбородок боярин, словно сам был владетелем города и русским князем.
Внезапно копыта громко застучали по чему-то прочному и гулкому, лошади от неожиданности едва не потеряли равновесие – но выправились. Обоз же, наоборот, побежал веселее – по плотно сбитой, заледенелой дубовой мостовой, слегка припорошенной белой крупкой, полозья скользили куда легче, нежели по рыхлому снегу. Боярин развернул плечи, ожидая слов друга, и ведун одобрительно кивнул:
– Богато живете. До самого дома мостовая?
– А как же! Чай, бояр Зуровых подворье. Не купчишек каких-нибудь безродных.
– Небось, и князь русский тебя лично знает? – пряча улыбку, уточнил Середин.
– А как же! – приосанился Годислав. – Как прознает, что я в городе, обязательно приглашение на пир свой пришлет, о семье и делах расспросит. Но ты не беспокойся, я тебя с собой возьму и представлю ему, честь по чести. Вот и поворот наш, аккурат к излучине выводит.
Всадники повернули влево, боярин привстал на стременах и указал вперед:
– Вот и оно, подворье наше! С виду цело. Коли Макошь не отпустила своею милостью, так и в делах порядок. – Он отпустил поводья, проскакал до ворот, постучал в них рукоятью плети: – Трувол, открывай! Боярин Годислав тебя кличет! Открывай, оглох, что ли?
– Светло еще, дружище. Верно, на торгу твой приказчик, – подъехал следом Олег. – Не здесь же он свечи продает!
– Идет кто-то... – вскинул палец боярин.
Со двора послышался стук, приоткрылось окошко на дверце калитки, внутри громко вскрикнули, тут же что-то загрохотало, и створки ворот поползли в разные стороны.
– Батюшки мои! – всплеснула руками пузатая бабка с наведенными свеклой красными кругами на щеках. – Никак боярин Годислав вернулся! Вот радость-то, вот радость!
– И ты здрава будь, Зарина, – кивнул ей боярин. – Двор пуст, не захламили?
– Да уж давно пустеет, батюшка. Чем занять? Еле-еле перебиваемся...
– Заезжай, – махнул обозникам Годислав, не обращая внимания на ее причитания.
– Как матушка себя чувствует? Нет ли от брата вестей?
– Потом, Зарина, – поморщился боярин. – Светелки мне и гостю моему приготовь, людскую протопи, да и дом тоже. Об ужине подумай. Я ныне к Чеславу обернусь. Дружище, ты со мной, али отдыхать пойдешь?
Ведун глянул внутрь подворья. Городской дом Зуровых размерами всего вдвое уступал тому, что стоял в усадьбе. Двор, кстати, был и вовсе размером с усадьбу. Видимо, когда-то боярская семья жила здесь подолгу, ни в чем себе не отказывая. Но если такую махину еще только нужно протапливать... Раньше полуночи тут налатника не снимешь.
– С тобой, боярин. В компании веселее.
Годислав кивнул и тут же пустил скакуна в галоп, распугивая пеших горожан. Олег насилу нагнал его через два перекрестка, влетел под низкую арку ворот и увидел бесконечные торговые ряды, образующие большую звезду из деревянных прилавков, заключенную в кольцо из лавок каменных. Каменные, как и в Новгороде, имели два этажа: внизу помещение торговое, наверху – склад товара. Время шло к вечеру, а потому деревянные лотки уже опустели, да и покупателей было совсем немного. Открытыми оставались лишь магазинчики в кругу. Многие купцы, как помнил Олег, жили прямо в них, а потому спешить им было некуда. Коли даже один припозднившийся покупатель забредет – и то прибыток.
Годислав спешился у одной из таких каменных построек, сунул поводья в кольцо, свисающее из зубов бронзовой львиной головы, пригнул голову перед низкой притолокой, шагнул внутрь. Ведун поспешил следом: мало ли что? Приказчики разные бывают. Но ошибся:
– Батюшка, боярин Годислав! – Лицо круглоголового лопоухого коротышки при виде хозяина засветилось радостью. – Как давно не было тебя, радость наша! Уж заскучали как, уж измучились неведеньем. Ни единой весточки, ни словечка какого. Токмо на то и надеялись, что на слова волхвовские. Клялся чародей, что цел ты, батюшка, жив-здоров. Идем же, идем. Зарька без меня перепутает все, старая ведьма. Ни угощения не найдет, ни постели не приготовит.
– Как торг идет, Чеслав? Как лавка?
– А не беспокойся, батюшка, – небрежно махнул рукой похожий на гнома приказчик. – Мыто отдано, подушное плачено, серебро за товар я сберег, ни ногаты не потратил. Пока без товара мыкался, там остатки прикупал, там у офень свечи перехватывал, иной раз по возку брал, коли купец знакомый по делам торопился. Цену чуть повышал, тем и кормился, из того и подати платил. Боярскую казну не тронул, долгов не набрал, покупателей привычных не отлучил. Ты мне токмо свечей привези, враз прежняя слава вернется.
– Вот и славно, – перевел дух Годислав. – А я уж боялся. Сказывали, три года без пригляда. Все пропало, поди.
– Обижаешь, боярин, – недовольно выпятил губу коротышка. – Когда я вас обманывал? Что тебя, что матушку, что батюшку твово?
– Кабы токмо от тебя все зависело, Чеслав... Но все, кончились твои тяготы. Ныне все подворье товаром завалено...
Олега этот разговор не касался – он вышел обратно на торговую площадь, поднялся в седло, выпрямился на стременах.
– Надеешься за стенами чего углядеть? – поинтересовался Годислав, выходя следом.
– Хотя бы крестик на луковке. Они обычно заброшены высоко.
– Нет тут ничего за стенами. Слева Полисть, справа Порусья. По берегам дворы рыбацкие. Но мы сейчас поищем. – Боярин тоже запрыгнул на скакуна. – Чеслав, слышишь? Ты иди пока, а мы вскорости подъедем.
– Подожди, – остановил его ведун, свесился с седла, заглянул в дверь: – Скажи, мил человек, святилища распятого бога у вас в городе есть?
– Про то не ведаю, – ответил коротышка. – Иноземцы по южной стороне останавливаются. Может, там ему идола поставили?
– Запирай, мы скоро, – повторил боярин, пуская коня рысью, и первым выехал за ворота торжища.
Олег нагнал его у перекрестка, где Годислав свернул, проскакал вдоль крайнего двора и спустился на лед узкой речушки. Оглянулся на ведуна:
– Это и есть великая Порусья. Так звали жену князя Руса, основателя города нашего, первого правителя земель русских. Вон там, немного ниже по течению, она сливается с Полистью. Полистью звали дочь князя. Вверх по реке проедешь – попадешь ко мне на двор. Если дальше вниз скакать, будет Ловать. Она широкая, ни с чем не перепутать.
Однако повернул он вверх по течению, двигаясь широким шагом.
– Так вверх или вниз? – поскакал следом Середин.
– Это я тебе про пути здешние сказываю, дабы не заплутал, коли один останешься. Улицы и тракты все одинаковы, поди разберись. Иной раз и местный запутается. Река же не обманет, завсегда к нужному месту выведет. Так о чем я? А, да. Коли по Ловати вниз с версту пройти, отворот вправо будет. Это Пола, по ней к моей усадьбе путь лежит. Налючи ты ведь теперь узнаешь? Ну, и коли с юга к Новагороду отправишься, тоже знай, как добраться. Коли в усадьбе меня нет, так здесь, стало быть, обитаю.
– Странно, – удивился Олег. – Ловать вроде куда как шире этих рек, судоходная наверняка. Отчего город на узких Полисти и Порусье стоит, а не на полноводной Ловати?
– Вестимо, здесь первые солеварни стояли, вокруг них столица и выросла, – предположил Годислав. – Не переносить же теперь? Опять же, Ловать хоть и шире, но выхода с нее никуда нет, токмо туда-обратно плавать. Так какой смысл беспокоиться?
– Зато Пола на торном пути стоит, – напомнил Середин.
– В устье, где она в Ловать впадает, болота везде. Не поселишься. А коли к нам ближе, так соленых источников нет. А что за Руса без соли? Здесь же солеварни округ на день пути везде стоят. Здесь давай повернем. Греки обычно тут селятся, я помню. Как-то посол с Царьграда прибывал, тут его ладья и стояла.
Друзья поднялись на пологий берег, вывернули на улицу с глухими бревенчатыми стенами. Из-за позднего времени прохожих не попадалось, спросить было не у кого, за высоким тыном тоже ничего не разглядеть. Может, церковь прямо здесь, рядом? А может, и вовсе такой еще не построили.
– Постучать кому в ворота? – предложил Годислав.
– Не нужно. Просто проедем до конца улицы. Если храм есть, он должен быть виден. Кому придет в голову прятать святилище от людей? Своей верой люди гордятся. Ею хвастаются. Стоп, а это что? – Середин натянул поводья.
– Изба какая-то.
– Разве избы ставят посреди площади? Обычно все строятся за тыном. – Ведун повернул на улочку, в конце которой гордо красовался высокий сруб с непривычно крутой и высокой крышей. – Тесовая. Значит, серебра на нее не пожалели.
Выехав на площадь, он двинулся вокруг странного строения и сразу улыбнулся, указал другу на конек. Там, на торцевой стене, насколько хватало места, от кровли крыльца и до самого верха красовался яркий мелованный крест.
– Греки с деревом обращаться толком не умеют, – спешился Середин. – А здешние плотники, видать, еще не прониклись.
– Поздно уже, дружище. Мыслю, заперто все.
– Ворота храма должны быть открыты всегда, как и сердце Господа... – Ведун медленно взошел по ступеням.
Стоило ему шагнуть внутрь – как грудь сдавило удушьем, глаза резануло болью, сердце сбилось с привычного ритма и стало стучать через такт, кожу будто обожгло. И это было хорошо. Храм не желал пускать внутрь колдуна, отторгал враждебное порождение. А значит – в нем была сила. Именно то, что и искал Олег.
Внутри было пусто. Пяток лампад подсвечивали глаза на нескольких иконах, да одинокий священник, встав на колени у алтаря, неторопливо и нараспев читал молитву.
– Прости меня, батюшка, ибо я грешен, – через силу произнес Середин.
Служитель прервал молитву, степенно поднялся, подошел ближе. Глаза заслезились, ведун с немалым трудом мог разобрать только большой золотой крест на его груди, на месте лица различался лишь неровный овал.
– Ты желаешь исповедаться, сын мой? – услышал Олег смиренный низкий голос.
– Я не готов, батюшка. У меня стряслась беда, у меня исчез мой нательный крестик. Я бы хотел купить новый, серебряный и освятить его в вашем храме.
– Символ веры нельзя купить или продать, – наставительно ответил священник. – Его можно только принять, не расставаясь более ни на миг до смертного одра.
– Серебряный? Принять? – Олегу показалось, что он ослышался.
– Сила креста не в металле, из коего оный отлит, а в вере, что таится в сердце истинного христианина. Готов ли ты поклясться, что станешь носить данный тебе крест, не снимая и не расставаясь с ним, и завещаешь оставить его при тебе при отходе души в мир иной, плоти же твоей – в сырую землю?
– Клянусь, – кивнул ведун. – Животом своим клянусь.
– Хорошо. Коли вера твоя столь яра и чиста, ты получишь свой символ веры. Подожди, я должен окропить его святой водой и прочитать молитву для ношения на персях.
Священник скрылся в сумраке храма, оставив Олега терпеть боль со стиснутыми зубами. Наконец он вернулся, вложил что-то ведуну в ладонь:
– Отныне он должен всегда быть с тобой, сын мой. Крестик на шее, а вера в сердце. Только так ты спасешь свою бессмертную душу.
– Благодарю... – облегченно выдохнул чародей. – Коли я не могу платить за символ веры, то дозволь хоть внести пожертвование на нужды храма...
Середин, не в силах сквозь слезы разглядеть ладони священника, склонился, положил на пол два заранее приготовленных рубля и стремительно выскочил наружу. С наслаждением вдохнул русский морозный воздух. Боль, удушье отпустили почти сразу, слезы стали быстро высыхать.
– Получил что хотел, дружище? – спросил его боярин.
Олег поднес к глазам крест, подвешенный на грубую суровую нить, толкнул пальцем. Он оказался действительно серебряным.
– Да. Вышло даже проще, чем я думал, – кивнул он и надел крестик на шею, заправил под ворот.
– Что ты делаешь? – не понял Годислав.
– Выполняю клятву, – ответил ведун, сбегая по ступеням. – Клятвы нужно соблюдать всегда, независимо от того, кому, почему и зачем ты их дал. Теперь я хочу много хмельного меда и широкую мягкую постель.
– Тогда скачем. Ты получишь все, и еще столько же!

* * *

Утром Олег опять остался предоставлен самому себе. Его друг с головой окунулся в торговые хлопоты: получить отчет о прежних доходах, разобрать, какие из находящихся в лавке товаров куплены, какие проданы, какие получены на реализацию и кому в конечном счете принадлежат, учесть количество и стоимость товара на пятнадцати возках и решить, как их реализовать, не сбив цену, – все это требовало времени и сил.
Заботы ведуна были куда проще. Он снял с шеи и примотал тонким замшевым ремешком к запястью крест, позавтракал, прогулялся по дому. Рука не ощущала ничего особенного – ровное спокойное тепло, и больше ничего. Возможно, это значило, что на всем подворье не завелось никакой нежити. А может быть, и то, что крест оказался не таким, как нужно. Недостаточно освященным, неправильно отчитанным, просто сделанным с нарушением христианских ритуалов. Это следовало проверить, и Олег знал отличный, простой и надежный способ.
До святилища он домчался за считанные минуты, благо священную рощу, в отличие от христианского храма, в городе мог указать каждый. Лошадь оставил у коновязи среди дубов, шагнул в ворота – и запястье тотчас обожгло с такой силой, что ведун едва не вскрикнул. Забыл он, каково это колдуну с освященным крестом разгуливать, совсем забыл! Поклонившись Сварогу и Триглаве, Середин направился вдоль тына и вскоре нашел свою покровительницу. Здесь, в просторном святилище первого города Руси, идол Ледяной богини выглядел ухоженным и опрятным, на гранитном алтаре перед ним стояла плошка с мочеными яблоками – угощение для такого места обидно нищее, но все же угощение. Черты скульптуры тоже были не безликими: у Мары различались женские тонкие губы, длинная коса, высокая грудь. Хотя глаза и нос оказались высечены большущими, словно у Даждьбога.
– Приветствую тебя, прекраснейшая из богинь, – тихо прошептал ведун. – Ты красивейшая из женщин, коих я только встречал в этой жизни. Будь ты простой смертной, с какой бы радостью я пригласил тебя посидеть со мной на веселом пиру, с каким отчаянием стремился бы добиться твоей благосклонности. Но ты богиня, и такой пир возможен лишь в моих наивных мечтах. Но все же прими от меня в дар этот кувшин с отличным ставленым медом и жареную половинку цыпленка. Пусть хоть эта часть моей мечты воплотится в жизнь.
Он поклонился истукану, осторожно коснулся рукой косы богини, провел немного по ней кончиками пальцев, еще раз поклонился, развернулся, чтобы уйти, и чуть не врезался в здешнего волхва, неотличимого от тысяч других: балахон, вервие на поясе, ленточка с рунами идет через лоб и прихватывает волосы. Разве только этот был поупитаннее многих, да борода седая погуще. Середин приготовился было к привычному спору – но волхв лишь молча отстранился, давая ему дорогу, и даже слегка склонил голову.
«Итак, крест действует! – сделал приятный вывод Олег, поднимаясь в седло. – Можно возвращаться на Тверскую дорогу».
Этому препятствовал один очень важный пустяк. Отправляясь с другом в стольный град, он не стал нагружаться вещами, прихватив только оружие да овчину для сна в дороге. Все равно в обозе припасов дорожных с избытком хватало на всех. Значит, волей-неволей придется заворачивать в усадьбу Зуровых.
– Надеюсь, Годислав не подведет и управится за три дня, как обещал, – вздохнул Олег. – Впрочем, днем раньше, днем позже... При здешних скоростях это ничего не изменит. А в компании веселее.
Однако ведуна ждал куда более лихой сюрприз. Утром следующего дня к нему в светелку еще до рассвета влетел боярин и радостно заявил:
– Ну, что?! Что я сказывал?
– Что?! – полупроснувшись, поинтересовался Олег.
– Князь про приезд мой прослышал и ныне же к себе на пир требует!
– Требует или приглашает? – уточнил Середин.
– Зовет. Собирайся, дружище, на пир едем.
– В такую рань?! – охнул Олег. – А князь в курсе? Я бы за такой визит башку срубил, точно тебе говорю!
И ведун широко, старательно зевнул.
– К обеду кличут, – уточнил Годислав. – Помыться надобно успеть, переодеться в чистое, одежду новую купить.
– Зачем?
– Так ведь князь Русский! Правитель земель ближних и дальних, и девяти сороков народов!
Опыт Середина подсказывал, что с титулами у здешнего правителя имеется некоторый перебор. В дальних краях, где ведун побывал за время своих скитаний, люди хоть и называли себя русскими, а земли Русью, но князя здешнего в число своих властелинов как-то не включали. Хотя, конечно, могло быть и так, что держава тихо рассыпалась еще два-три поколения назад, оставив в память о себе только наименования и титулы. В Киеве, Владимире, Литве, Чернигове, в прочих уделах с радостью забыли бывшего хозяина – но из старого титула эти земли еще не выпали.
– Может, я лучше не пойду? – предложил Олег. – Чего я, князей не видел?
– Я тебе уже зипун велел достать, штаны атласные и рубаху из шелка, – сообщил Годислав. – Ты не беспокойся, у нас на подворье запас имеется. Бояре Зуровы завсегда достойно выглядеть должны! Поднимайся, баня уже топится.
Отмывались, переодевались в чистое, прихорашивались, собирали подарки друзья аж до полудня. Точнее, собирался Годислав. Олег, чтобы не нервировать товарища перед важной для него встречей, просто переоделся в предложенное «парадное» одеяние – благо свободный покрой шаровар и косоворотки делал их практически безразмерными, – обрил голову, дабы не показаться человеком в трауре, после чего просто ждал, когда боярин наконец сочтет себя достойным предстать пред очами правителя.
Пожалуй, Годислав собирался бы полные сутки – но когда солнце поднялось к зениту, он понял, что рискует опоздать, и крикнул седлать коней. Спустя четверть часа двое всадников в чистых нарядных зипунах, в гладких бобровых шапках и алых сафьяновых сапогах выехали за ворота. За ними катились запряженные парой сани, которыми управлял не менее ярко разодетый Мичура.
Не доверявший прямым мощеным улицам, боярин свернул на Полисть, поскакал вниз по течению, выехал на Порусью, натянул поводья, переходя на шаг, бросил на себя внимательный взгляд, стряхнул что-то с колена, пояснил:
– Подъезжаем. Вот и дворец.
Река раздалась, из ледяной равнины выросли высокие валы, увенчанные бревенчатыми стенами крепости, по верху которой прогуливались воины, сменившие ради зимы шеломы на меховые шапки, но сверкающие начищенными доспехами.
Ворота русской твердыни открывались на причал, набранный из расколотых вдоль бревен. Подъемного моста не имелось – да и зачем он на острове? Коновязь тянулась прямо под стенами вправо и влево, и свободных мест на ней не осталось. Олег и боярин спешились. Холоп же подобно отпрыску княжеского рода в ворота не вошел, а въехал – оставлять сани на реке стража не потребовала. Впрочем, уехать далеко ему не удалось: стены дворца начинались почти сразу за валом крепости. Было видно, что княжескому двору давно стало тесно внутри – но размеры острова никак не позволяли раздвинуться вширь.
– Здесь жди, – велел холопу Годислав. – Как понадобится, дворню пришлю.
Они поднялись по ступеням высокого крыльца на второй этаж, шагнули в просторную прихожую. Здесь за широким столом играла в кости стража – десяток дюжих молодцев в кольчугах и при мечах. Совни и копья, правда, находились от нее на почтительном расстоянии, расставленные вдоль наружной стены. Воины на вошедших, казалось, не обратили внимания, однако навстречу немедленно выскочил мальчишка лет двенадцати:
– Здрав будь, боярин! Какими судьбами в наших краях?
– Боярин Годислав Зуров с другом, – торжественно изрек гость. – На княжеский пир приглашен ныне.
На несколько мгновений возникла заминка, после чего из дверей вышел рябой, с большим рыхлым носом мужичок в простенькой, но опрятной полотняной рубахе и черных юфтовых сапогах, поклонился:
– Боярин Зуров, как я помню?
– Он самый, – гордо кивнул Годислав.
– Наслышан о тебе князь, наслышан. Велел проводить к себе немедля, как появишься. Лель, прими одежду.
Про Олега никто ничего не спросил, но и от дверей не развернули. Посему ведун тоже снял зипун, передал его мальчишке. Тот принял. Теперь можно было сказать, что разрешение войти Середин получил.
– Прошу за мной, боярин, – поклонился мужичок и быстро помчался по коридорам.
Больше всего дворец русского князя напоминал гигантский лабиринт. Внезапные повороты, спуски и подъемы, лестницы в самых неожиданных местах, разветвления проходов и их слияние. Правда, как догадался ведун, сделано это было не специально – просто здешняя резиденция строилась не по единому плану, а подрастала по мере нужды. Родился сын – снесли кровлю, надстроили пару этажей. Пожаловалась на тесноту любимая жена – к женской половине пристроили сруб и прорубили к нему стену. Родились еще дети – пристроили дом рядом, соединив галереей. Дети повзрослели, разъехались – помещения заняли для других нужд. Сел на русский стол новый князь – для новых нужд опять пристроил сверху или сбоку несколько помещений. Лет двести такого строительства – и даже постоянные обитатели дворца временами блуждать там станут, не находя нужного места.
– Княжьи покои, – с поклоном посторонился мужичок, и друзья оказались в просторной светлой горнице с большими окнами, заделанными мелкими кусочками слюды. Пластинки были вклеены в железный каркас, и получилось, что помещение забрано решетками, пусть и очень красивыми. Олегу это не понравилось. Утешало только то, что у гостей не отобрали оружия. Хотели бы засадить в поруб – наверняка бы позаботились еще при входе.
Между окнами возвышался трон, поднятый на пять ступеней. Но сейчас он пустовал. Зато несколько богато одетых бояр – в расшитых золотыми нитями ферязях и сапогах, с наборными из янтаря и самоцветов поясами, золотыми перстнями и тяжелыми гривнами на шеях – беседовали в дальнем от двери, затененном углу.
– Здрав будь, батюшка князь, – низко поклонился боярин. Олег с некоторой задержкой тоже склонил голову.
– Боярин Зуров, намедни из Киева, – услышал ведун пояснение кого-то из собеседников.
– А-а, боярин Зуров! Рад видеть, рад видеть, – громко поприветствовал гостей седовласый муж с аккуратно стриженной в короткую лопатку черной бородой. Одет он был в распахнутый халат, сплошь покрытый вышивкой. Под халатом была видна шелковая рубашка золотого цвета, пояс с мечом сверкал самоцветами. – Подходи же, сказывай. Как служил, чем отличился, куда минувшим летом в походы ходил? Как семья твоя, все ли в порядке?
– Благодарствую, князь, – склонил голову Годислав. – Жаловаться не на что. Матушка жива, бед в усадьбе не случалось. Товар хороший ныне для торга собрал. Изволь подворников к холопу моему послать, пусть подарки для тебя принесут.
– Опосля, боярин, – остановил его порыв князь, усаживаясь на троне. – Подарками на пиру обмениваются. Ныне же о себе расскажи. Где показал себя, в какие походы ходить довелось?
– На хазар, на печенегов с князем ходили, с булгарами бились, – принялся перечислять Годислав. – Выделял меня Владимир изрядно, хвалил за храбрость всячески, наградил серебром и добрым словом...
– Грамоты с тобой не посылал? – перебил его один из бояр, оставшихся стоять в уголке.
– Нет, княже, – признался Годислав. – Грамоты для тебя князь Киевский не отписывал и на словах ничего передавать не велел.
Бояре переглянулись, и все тот же спросил:
– Сказывали, чужаки неведомые на южное порубежье приходили и с князьями многими бились. Не ведаешь, кто такие, как дрались, чего добиться смогли?
– Про то не ведаю, – развел руками Годислав. – Что рать в поход выходила – сам видел. Но уряд мой к тому дню истек, и я домой сбирался.
Боярин с явным разочарованием причмокнул.
– Чужаки дошли до Днепра, – вступил в разговор Олег. – Князья Киевский, Галицкий и Черниговский встретили их у брода перед Зарубой, на самом порубежье киевском. Рати русские чужаков разгромили наголову, добычу взяли богатую и с нею домой вернулись. Добивать же чужаков княжеская конница погналась и половцы. Восемь дней гнали, до самой реки Калки. Там перед закатом половцы напасть на чужаков попытались, но те вдруг ударили по ним дружно и погнали прямо на русский лагерь. Половцы наших стоптали, а потом еще и чужаки подоспели. Сеча кровавая учинилась, неравная, бестолковая, дурная. Без плана, без строя, каждый за себя. В итоге нашим пришлось бежать. Двенадцать князей знатных и княжичей там полегло, и простых воинов многие сотни. Князь Дубовицкий, князь Туровский, князь Черниговский и Козельский пали. И еще многие.
Середин уже понял, что Годислава пригласили не из почтения к его древнему роду, а ради получения драгоценной информации из первых рук. Кого еще спросить о делах на юге, как не у вернувшегося оттуда воина? Олегу не хотелось, чтобы встреча с его другом отложилась в памяти князя большим разочарованием.
Бояре охнули и зашептались. Князь же вскинул брови:
– Боярин Годислав! Что сие за муж столь ведающий?
– Прости, княже, то друг мой, ведун Олег. Чародей и знахарь великий, воин знатный. У князя Киевского на службе был, опосля у князя Муромского, в поход на торков с ним ходил, и зело далее.
– Разве муромский князь ходил в поход куда-то дальше, нежели до становищ торкских? – удивился правитель.
– Муромцы не ходили, – пояснил Середин. – Это только мы с другом пошли. С ладьей, судовой ратью и товаром.
– Знакомо, – усмехнулся русский князь. – Чай, друг твой новгородских кровей будет?
Олег только развел руками, демонстрируя, что собеседник попал в самую точку.
– Далеко ушли? Много племен встретили? Сильны ли, оружны, враждебны? – четко, как на допросе, начал выстреливать вопросы все тот же любопытный боярин, выступив немного вперед. В глаза ведуну бросились две большие родинки у него на щеке и золотой змеевик, свисающий с шеи на толстой цепи: женское лицо, окруженное семью злобно оскалившимися змеями.
– Племена там ныне немногочисленны, вооружены плохо и русскому порубежью не угрожают, ибо булгарам враждебны, а иначе, чем через Булгарию, им сюда пути нет. Пройти кругом, через Волгу они не способны. Больших лодок у них нет.
– Славно, – кивнул князь. – Сами как возвернулись? Через Булгарию али иным путем?
– Иным... – многозначительно улыбнулся Олег.
Правитель поджал губы, оценивающе вглядываясь в собеседника, хлопнул в ладони:
– Эй, кто там есть за дверью?! Меда полынного нам сюда, снетков и двух писцов умелых. Чует мое сердце, услышим мы ныне немало интересного.
Олега расспрашивали больше двух часов, обстоятельно и с интересом, умягчая хмелем, угощая рыбой, дружелюбно пытаясь подловить на неточностях. Правда, безуспешно: ведун рассказывал правду, а при этом редко путаешься в повествовании.
Закончились расспросы так же, как и начались: князь хлопнул в ладони и поднялся.
– Еще немного, други, и вместо обеда нам придется мечтать об ужине. Мыслю, надобно нам всем отвлечься от интересных путешествий гостя нашего и перейти в трапезную. Не токмо любопытство, но и чрево свое усладить.
Трапезная дворца оказалась чуть не вчетверо больше горницы, с троном, а потому в центре ее поддерживали четыре толстых резных столба. Стол шел вдоль стен, причем со стороны стены возвышались широкие кресла с подлокотниками и прямыми спинками, а снаружи – стояли обычные скамейки, пусть и обитые крашеным васильковым войлоком. Окна выходили сразу на три стороны: высокие, широкие, светлые, по четыре на каждую стену. Вот только сквозь слюду разглядеть, куда они выходят, не представлялось возможным.
Несмотря на размеры помещения, здесь было тесно – в трапезной собралось множество женщин в платьях и сарафанах, в платках, понизях и кокошниках. Сверкали золотом и самоцветами серьги, ожерелья, височные кольца и широкие браслеты. На фоне их ярких нарядов расшитые ферязи и шелковые рубахи мужчин терялись – в первый миг Олегу даже показалось, что их нет вовсе.
Хозяин дома степенно прошел во главу стола, опустился на кресло с самой высокой спинкой. Следом не без суетливости устремились прочие гости, распределяясь вдоль длинной пустой столешницы. Местами вспыхивали перебранки – туда тотчас кидались холопы в простых рубахах, уговаривали, успокаивали, иногда бегали к князю за советом и возвращались обратно, неся его волю.
Середин понимал: бояре распределяются по старшинству. Кто ближе к правителю сидит – тот, стало быть, и главнее. Годислав тоже ринулся доказывать древность рода, забыв про друга. Олегу же тут вообще никакого титула не полагалось, а потому он спокойно ожидал, когда останутся свободные места, дабы сесть крайним.
– Ведун Олег? – почтительно уточнил русый холоп, склонившись перед Серединым. – Княже просил тебя на место достойное усадить. Прошу пожаловать...
Знатного кресла ведуну не досталось, подворник усадил его на скамью. Зато – почти напротив князя, рукой достать можно. По эту сторону, кстати, он оказался не один. На пир были приглашены и волхвы в их скромных одеяниях, и простые воины, носившие вместо вышитых ферязей и шелковых рубах стеганые поддоспешники, и даже какие-то странные личности в цветастых атласных халатах и остроконечных колпаках. Их было трое, и только они из всех гостей не отводили от Олега недовольных взглядов. Похоже, Середин уселся на их законное место.
Наконец все кресла оказались заняты, примерно треть скамеек – тоже. Торжественно распахнулись двери, длинной чередой в зал пошли слуги, внося блюда с целыми поросятами и лебедями, осетрами и карпами, с грудами залитого соусом мяса, с кувшинами и кубками. В считаные минуты стол заломился от ароматных и красивых яств, перед каждым гостем оказался кубок, тут же наполненный до краев одним из холопов, и большой кусок хлеба, заменяющий по обычаю тарелку.
– Благодарю вас, бояре, что почтили своим присутствием мой дом, – поднял кубок русский князь. – Прошу вас отпотчевать, чем боги порадовали.
– Здрав будь, княже! Долгие лета! Слава, слава! – отозвались здравицей мужчины. Женщины осушили свои емкости с тихой скромностью. Крики сменились торопливым чавканьем.
Олег, вынув из чехла на поясе ложку и достав маленький обеденный ножик, нацелился было переложить себе с блюда несколько кусков убоины – но тут сзади зазвучали струны, и он от неожиданности отпрянул от стола, повернул голову. В центре трапезной на лавке, вскинув лица к потолку, сразу трое гусляров жалобно затянули:

Как на далече-далече во чистом во поле,
Тута куревка да поднималася,
А там пыль столбом да поднималася,
Оказался во поле добрый молодец,
Русский могучий Святогор-богатырь.
У Святогора конь да будто лютой зверь,
А богатырь сидел да во косу сажень,
Он едет в поле, спотешается.
Он бросает палицу булатную...

Слушать гусляров с лавки, сидя к ним спиной, было неудобно. Поворачиваться спиной к столу – оскорбительно для князя. Олег выбрал меньшее зло: занялся трапезой, снова потянувшись к убоине.
– Обожди, ведун, – внезапно обратился к нему князь. – То не лучшее из угощений. Вот, отпробуй это...
Правитель отрезал от спины осетра большой кусок, передал Середину на подставленный кусок хлеба.
– Благодарю за честь, княже, – кивнул Олег, поднял кубок: – Твое здоровье! Долгих тебе лет и покоя твоему княжеству.
– Надо же, – улыбнулся князь. – Обычно мне желают славы, побед, чести. А ты – покоя.
– Слава полководца – это разор деревень и городов многих, плач матерей, кровь детей невинных. Покой же есть сытость и процветание. Я по земле хожу, княже. По мне сытость по всей земле ценнее любой победы будет.
– Такие слова мне сказывают редко, – покачал головой правитель. – Так что же, по-твоему, коли ворог на землю твою идет – смирение и покорность являть надобно, дабы покой весей не нарушить?
– Коли ворог придет, его истреблять надобно – и тут я тебе первым помощником стать готов. А коли нет такового, так покой и процветание земель подвластных дороже славы будут.
– Дозволь слово молвить, княже! – неожиданно поднялся со своего места один из волхвов. – Узнал я сего смертного. Хоть и поменял он одежи свои, однако же личина прежняя осталась. Не далече как вчера дары он богине смерти приносил! И просил ее о чем-то.
Князь коротко дернул бровями, взмахнул рукой – и гусляры смолкли.
– Интересное известие, ведун, не так ли? – елейным голосом поинтересовался он. – Стало быть, ты дары Ледяной божине носишь? С просьбами обращаешься? Что скажешь, гость странный?
– Ношу, – кивнул Олег. – Носил, ношу и буду носить. Ибо Мара – прекраснейшая из богинь, и я всегда ищу ее милости.
В трапезной повисла мертвая тишина.
– Душегубы и отравители к Маре за милостью приходят! – вдруг с истошным надрывом выкрикнул волхв. – Смерти жертвам своим просят! Успеха в делах гнусных! И ты-ы!!! Помощи в каком злодеянии ты просил у богини смерти?!
Олег вздохнул. Он уже начал уставать повторять раз за разом одно и то же.
– Я ведун по судьбе своей и делам предначертанным. Многих людей я избавил от погибели в лапах нежити, иных исцелил от немощей разных, иных от проклятий избавил. Многие по моей вине минули чаши богини смерти, и я не хочу вызвать ее гнева или обиды. Я прошу у нее прощения и милости, когда опять займусь своим делом. Может статься, завидев меня, она не так старательно будет забирать людей в свое царствие. И потом, княже, никто не вечен. Настанет час, когда чашу забвения прекраснейшая из богинь протянет и мне. Я не хочу, чтобы в этот миг она вспоминала лишь то, как я постоянно мешался ей под ногами. Пусть лучше вспомнит мои подарки и молитвы.
– Он и меня от погибели спас, и холопа моего! – выкрикнул Годислав. Он сидел в кресле – но далеко-далеко в конце стола.
– Не слушай его, княже! Голову он тебе морочит! – перешел на нормальный голос волхв.
– Ты считаешь себя бессмертным, княже? – тихо спросил Середин. – Земная жизнь коротка, царство вечности ждет каждого лишь за Калиновым мостом. Властительница сего царства – могучая Мара. Скажи, княже, кем вспомнит она тебя, когда ты перейдешь Смородину? Тем, кто говорил о ней, дарил ей украшения и делился угощениями... Или ты покажешься ей всего лишь безликим смертным, одним из многих, которого достаточно толкнуть в общую толпу.
– Ты считаешь, ведун, меня нечем вспомнить? – с оттенком угрозы переспросил русский князь.
– Мы говорим о вечности, – склонил голову набок ведун. – Ты хочешь рискнуть?
Правитель задумался. Перевел взгляд на волхва:
– Как относятся к богине Маре в моем святилище?
– Она ухожена и постоянно получает угощения.
– Моченые яблоки? Тебя бы самого так кормить остаток жизни!
– Не тебе меня учить, бродяга! – зашипел волхв. – Душегуб, подлый кровопийца.
– Молчи, Доброслав, – потребовал князь. – Гость говорит непривычные вещи, но я не вижу в них ничего странного или непонятного. Ледяная божиня и вправду одна из богинь и достойна нашего почтения и уважения. Она есть владычица мира смерти. И никто из нас воистину не минует встречи с нею, как бы ни желали мы оттянуть этого часа. Странно, что я сам не подумал об этом, и что этого не напомнил мне ты, хранитель верховных богов.
– Поклоняться смерти грешно и опасно!
– Но забывать о ней тоже не стоит, – кивнул правитель. – Я желаю, чтобы отныне Мара получала достойное могучей богини угощение, чтобы ее украсили достойные одежды, жемчуга и серебро.
– Не нужно, князь, – тихо посоветовал ведун. – Не поручай это другому. Укрась ее сам. Пусть она увидит и запомнит именно тебя, а не обычного служку. Пусть знает, что это твои подарки, а не просто часть общих храмовых сокровищ.
– Да, – кивнул хозяин города. – Ты опять прав, ведун. Я сделаю это сам.
– Благодарю тебя, княже, за доверие, – склонил голову Олег.
– Нет, это я тебя благодарю, чародей, – рассмеялся правитель. – Эй, чего застыли?! Налейте вина моему гостю, его кубок пуст. Годислав сказывал, что ты чародей. Так ли это?
– Не совсем, – отказался от лишней славы Середин. – Я всего лишь странник. Коли встречаю нечисть, мешающую жить людям, – избавляю людей от нежити. Встречаю недуги – избавляю от недугов. Встречаю татей – значит, избавляю от татей. Встречаю проклятия или порчу – истребляю их. Всей магии, что мне знакома, хватает только для этого.
– Иные не способны и на подобное, ведун, – поднял кубок князь. – Я заметил, что ты говоришь странные и нежданные вещи. Но они не похожи на глупости. Ты знаешь куда больше, нежели говоришь. Ты проделал долгий путь, видел много земель, прошел многие сечи. И тем не менее ты вернулся на родную землю, ты цел, жив, здоров. Похоже, ты хороший чародей, коли сумел уцелеть во всех этих опасностях. Мыслю, такой кудесник, как ты, будет мне очень полезен. Мне, моему народу и моим землям тоже не хочется страдать от порчи или проклятий, здесь не нужна нежить, и мы не желаем пережить мора или лихоманки.
– Прости, князь, я не могу, – вцепился в кубок Олег. – Никак не могу.
– Но почему? Я положу тебе достойное жалованье, я дам тебе роскошные палаты и много слуг.
– Именно поэтому, – отхлебнул вина Середин. – Дабы чародейство не стало орудием зла, боги наложили предел возможностям магов. Кудесник, который получает плату за свое колдовство, теряет силу. Теряет силу раз и навсегда. Колдовать за награду невозможно. Мага невозможно нанять или подкупить. Либо мы поступаем по совести, либо превращаемся в простых смертных. А мне нравится мое ремесло. Не хочу потерять дар.
– Это ложь! – вскинулись наряженные в халаты и колпаки соседи Олега по лавке. – Он обманывает! Пусть докажет! Он шарлатан, он сам не может ничего!
– У меня на службе целых три колдуна, чародей, – довольно улыбнулся князь. – Ты считаешь, они ни на что не способны?
– Раз на службе, значит, они уже не колдуны, – отпил еще немного пряного напитка ведун. – Похоже на немецкое. Так?
– Фряги привезли. Мне понравилось.
– Он лжет, он сам не маг! Пусть докажет! Давайте проверим его в поединке! В магическом поединке! – продолжали горячиться обладатели халатов и остроконечных шапок.
– Тебя вызывают на поединок, ведун, – повторил за ними князь. – Что скажешь? Ты можешь доказать свою силу?
– Они не хотят сражаться. Они думают, я испугаюсь их колдовской славы.
– Вот видишь, княже! – обрадовались наемные колдуны. – Он обманул тебя.
– Но они ошибаются, – стукнул кубком о стол Олег и, крутанувшись на скамье, вышел к столбам. – Выходите, все трое. Сразимся на равных, раз вам так хочется.
Придворные колдуны поднялись, расправляя халаты. Олег потянул из ножен саблю – и чародеи тотчас отпрянули:
– Так нечестно! Так нельзя!
– В чем дело? – Ведун рассек воздух клинком и подступил ближе. – Защищайтесь! Вы могучие колдуны или нет?!
– Останови его, княже! – уронив колпак, кинулся к князю самый крайний. – Это жульничество, так нельзя! В магическом поединке нельзя сражаться мечом. Нужно использовать чары!
– Ты слышал, чародей? – громко спросил правитель.
– Конечно, князь.
– Так используй колдовство вместо клинка!
– Зачем? – Олег убрал саблю в ножны. – Скажи, княже, какой смысл в магии, которую можно использовать только против безоружного врага? Проще дать кулаком в нос – и все чародейство.
Многие из гостей засмеялись, подняли кубки, снова потянулись за угощением. Ожидавшийся кровавый поединок превратился в забавное и безопасное представление.
– Он обманщик, княже, он жулик! – продолжал горячиться перед троном простоволосый придворный чародей. – Да, с магией не ходят в сечу. Но ее сила применяется не против меча. Она позволяет одолеть врага еще до начала схватки. Подчинить его своей воле, вынудить делать то, что ты пожелаешь.
– Как много интересного я услышал на сегодняшнем пире, – пригладил бородку правитель. – Что же, хорошо. Ответь мне, ведун, способен ли ты подчинять других своей воле и заставлять их делать все то, что ты пожелаешь?
– Могу, – пожал плечами Середин. – Ты хочешь, чтобы я подчинил своей воле этого мага прямо сейчас?
– Да, конечно, – от неожиданного предложения князь даже заерзал в своем кресле. – Сделай это, я хочу убедиться в твоем мастерстве.
– Хорошо, – кивнул ведун, пригладил волосы, потер одну ладонь о другую, закрыл глаза, сосредотачиваясь. Сжал и разжал пальцы. – Все, я готов. Маг, иди сюда. Встань в свет окна.
Середин сделал глубокий вдох, вскинул руки, напрягся, вонзив свой взгляд в зрачки противника. Тот спокойно стоял перед окном и не шевелился. Олег недовольно тряхнул головой:
– Нет, не так. Лучше выйди из света в тень. Сейчас все получится... – И когда маг занял указанное место, снова вскинул руки, напрягся, даже скрючив пальцы от напряжения. Стиснул зубы... И опять недовольно фыркнул: – Нет, не здесь. Лучше у столба. Встань между гуслярами и опорой.
Маг, глядя на него с неприкрытой насмешкой, передвинулся на указанное место.
– Здесь?
– Да, здесь. Сейчас ты поддашься...
Олег снова вытянул пальцы в его сторону и вперил взгляд точно в зрачки. И опять недовольно фыркнул:
– Проклятье! Ты что-то делаешь руками. Расставь их, чтобы я видел ладони.
– Пожалуйста, – презрительно хмыкнул чародей, расставляя руки в стороны. – Так ты их видишь?
– Выше, – попросил ведун. – Еще немного. Да, так хорошо.
Он снова скрючил пальцы в направлении веселого противника и почти сразу сдался:
– Нет, опусти. Давай попробуем перед гуслярами...
– Ведун, мы все в нетерпении, – поторопил его правитель. – Мы ждем.
– Послушай, княже, – повернулся к трону Олег. – Твой придворный маг уже несколько минут бегает с места на место, подчиняясь каждому моему слову, поднимает и опускает руки, соглашается с любым требованием. Чего вам еще нужно? Разве я не выполнил условие поединка?
Трапезная содрогнулась от хохота с такой силой, что железные решетки затряслись в оконных проемах, а несколько гостей расплескали драгоценное фряжское вино. У русского князя от смеха покатились слезы.
– Порадовал... Ну, порадовал... – в перерывах между приступами хохота выдавил он. – Иди сюда...
Князь решительным движением сдернул у себя с шеи толстую золотую гривну и одним движением надел на шею ведуна:
– Достоин! Давно так не веселился. Давно не узнавал так много. Давно... В общем, хочу видеть тебя при своем дворе, ведун! Кто еще такого достоин, кроме тебя?
– Благодарю тебя, княже, за награду, – приложил руку к груди Олег, – но придворным я стать никак не могу. Я же сказывал. Кто плату за дар свой берет, тот теряет его разом. Навсегда.
– А ты задаром послужи, – весело предложил правитель, утирая слезы.
– Коли по совести надобно, то и послужу, – кивнул Середин. – Без нужды оставаться не могу. Прости. Моя судьба предначертана в делах приземленных и в скитаниях. Обязан я ныне снова в дальний путь собираться, ибо дело важное осталось незавершенным.
– Что же за дела такие для тебя важнее княжеской службы кажутся? – успокаиваясь, поинтересовался князь.
– На Тверском тракте волки шалят, путников душат, лошадей жрут. Да так, что заброшен он почти ныне. Мало кто на него свернуть решается. Мы с боярином Годиславом насилу из морока колдовского вырвались, коим тамошняя ведьма этих зверей обороняет. Посему совесть моя требует скакать туда скорейше и безобразие это прекратить.
– Что же ты сразу с ней не управился, коли удалец такой?
– Больно сильна оказалась. Да двое душ невинных со мной случились. Их тоже спасти надобно было.
– Странен ты, чародей. На дороге глухой сгинешь – никто и не услышит. Подвиг свершишь – никто и не прознает. Здесь же – не серебро, так хоть слава тебе достанется.
– Ты забыл, княже? Я не могу получать награды за свое колдовство. Слава – это тоже награда. Искать ее значит искать награды.
– Ты уже добился славы, ведун. После сегодняшнего обеда про тебя станут рассказывать по всем уголкам Великой Руси. Не страшно?
– Я не искал славы, княже, как не искал этой гривны. То, что приходит непрошеным – это не плата. Это подарок судьбы.
– Ты совсем запутал меня, чародей, – отмахнулся князь. – Скажу тебе так. По размышлении своем считаю я, что защита путников от колдовской напасти и волков есть деяние, для княжества моего полезное. Посему гнева на тебя держать не стану. Но! – Голос правителя стал жестким. – Но обмана ни от кого терпеть не желаю! Посему приказываю тебе, чародей, по исполнению обета, каковой ты на себя принял, сюда вернуться и доказательство доставить, что все обещанное ты исполнил. Коли правду сказываешь и по совести живешь, будет тебе милость. Коли князя Русского обмануть посмел, то не станет тебе на Руси ни покоя, ни прибытка, ни прибежища. Суд княжий тебя настигнет и справедливость свершит.
– Воля твоя, княже, – склонил голову Олег.
– Быть посему. – Правитель поднял кубок. – Ныне же славному ведуну Олегу здравицу сказать хочу. Долгие лета радетелю честному! Поболе бы таких витязей нашей земле. Слава!
– Слава, слава! – подхватили княжий тост бояре, дружно поднимая кубки. – Здрав будь, чародей!

Волчица

Годислав управился с делами только через пять дней – что, впрочем, Олега ничуть не удивило. Так уж всегда случается: думаешь месяц трудиться – ан за пару дней все удается. Хочешь сделать за день – застреваешь на неделю. Тем паче что жизнь вокруг шла неторопливая, и потерю лишней недели никто особой горестью не считал.
Выехали они из столицы в Телятий день – время весеннего отела коров. Теперь ведун наконец-то узнал точную дату здешнего календаря: примерно девятнадцатое, двадцатое или двадцать первое февраля. Ну, самое позднее – двадцать пятое. В общем – понял, что дело двигается к весне, и здешний месяц Вьюговей вот-вот сменится Протальником. Для пахарей Телятий день был сигналом к тому, чтобы готовиться к близкой посевной. Для промысловиков – что пора возвертаться к родным порогам, дабы не оказаться отрезанным вскрывшимися болотами, для купцов и рыбаков – что пора осматривать перезимовавшие лодки, конопатить щели, смолить днища. Тем же, кто лодками не обзавелся – что нужно торопиться навестить родичей и друзей, скататься в город за нужными в хозяйстве вещами, либо отвезти свои товары по еще крепкому льду.
Посему движение на Поле оказалось не в пример оживленнее, нежели неделю назад, когда груженный свечами обоз полз в сторону Русы. Сейчас же опустевшие сани бежали налегке – зато кошель боярина Годислава потяжелел преизрядно. Всего за неделю он получил больше серебра, нежели за три года честной службы в далеком Киеве.
– И ведь знаешь, я для князя самые лучшие свечи отобрал, – рассказывал донельзя довольный собой боярин. – Прозрачные, что слеза. С запахом лимона и яблока, с ароматом мяты и сирени. Такие свечи на вес золота продавать можно! А я добрых два пуда ему в дар отгрузил. И ведь хотел передать, ты сам слышал. Отмахнулся князь, как с ним спорить? Ну а как ты о путешествии своем рассказал, как с колдунами его управился, так он и вовсе обо всем забыл. Ко мне более и не подходил даже. Я, стало быть, все два пуда свечей ароматных обратно на подворье и привез. Два пуда! Как с неба свалились! Как половодье спадет, так я, мыслю, до Русы зараз сплаваю. Товар, что за остаток зимы сделаем, Чеславу передам, да казну с него получу. До половодья наторговать должен немало. А уж ароматные свечи точно уйдут все до единой. Их и греки берут охотно, и купцы фряжские, и персы не отказываются.
Обоз обогнала шестерка всадников, одетых в броню и держащих у стремени длинные прочные рогатины. В сторону путников ратные люди даже не глянули, но лицо одного из них показалось Олегу знакомым. Он покопался в памяти – но вспомнить боярина не смог. Вроде как на пиру видел – но знакомства ни с кем, кроме самого князя, он там не свел. Воин, кстати, ему даже не кивнул. Видать, тоже не вспомнил.
– Я вот как мыслю... Мы там за столом недалече от бояр Парфиных сидели. Он с супругой был и сыном. Ведомо мне, поместье у них преизрядное, чати сотнями считают. Но по месту, так выходит, ровней мы приходимся. У них же две дочери на выданье... – словоохотливо рассказывал боярин о своих планах на будущее. Олег же обратил внимание, что конный разъезд, обогнав обоз, перешел на шаг и почти не удаляется, скача в сотне саженей впереди. – Князь ко мне благосклонен, мошна, милостью Макоши, не пустует. Вот и мыслю, не послать ли друзей доверенных к ним в гости, разговор интересный завести?
От излучины навстречу саням катились пять телег в сопровождении доброго десятка мужиков. На вид безоружных – но Середин был уверен, что в рукаве у каждого имеется увесистый кистень на прочной жиле. Ведь не просто так они толпою возки сопровождают? Видать, что-то важное для себя перевозят.
– Как мыслишь, дружище? – прервал свой длинный монолог Годислав.
– Невесту тебе подыскивать надобно, это верно, – согласился Олег. – Вот только я тебе в этом деле не помощник. Я человек служивый, а не родовитый. Такого засылать нельзя. Обидеться могут.
Тележный обоз прокатился мимо и минут через пять скрылся позади за поворотом реки. Впереди никто из путников больше не показывался, позади никто не догонял. И только ратный разъезд неожиданно остановился и стал поворачивать назад.
– Зона патрулирования кончилась? – усмехнулся Середин. – Интересно, а порубежье Русского княжества где проходит?
– Пола, она до истоков вся русской считается, а вот Явонь... Чего это они? – Один из всадников отъехал в сторону, остальные пятеро стали разгоняться. – Они ведь нас потопчут! – Боярин привстал на стременах: – Эй, служивые, куда вас несет?!
– Идиотская шутка, – пробормотал Середин, глядя на несущихся во весь опор витязей. – Еще десяток шагов, и даже отвернуть не успеют.
Но тут все пятеро одновременно опустили рогатины, нацелив их на Олега и Годислава.
– Ё-о... – только и успел выдохнуть ведун, рванул саблю и поводья.
Узда едва не разорвала губ лошади, она привстала на дыбы и рывком попятилась, принимая в себя удар сразу трех копий. Олег дернул ступни из стремян, перекинул ногу, спрыгивая, и рубанул загривок проносящейся мимо лошади – нанести более прицельного удара в его положении было невозможно. Чужой скакун тем не менее споткнулся, кувыркнулся через голову. Ведун, уже приземлившись, побежал к нему, нагоняя катящегося воина, и, прежде чем тот успел встать, на всю длину вогнал клинок сабли тому под кольчужный подол, подхватил щит, развернулся. На него уже налетал другой воин, замахиваясь мечом. Олег, приседая, вскинул щит, рубанул вражеского коня вдоль брюха, распарывая подпруги. Оказавшись незакрепленным, седло провернулось набок, ратник вякнул, как пес с придавленной лапой, раскинул руки, падая на спину, – ведун оказался тут как тут, чтобы добить убийцу, не успевшего встать на ноги, и подобрать меч.
На миг настала передышка: трое невесть откуда взявшихся душегубов пронеслись вдоль обоза саженей на пятьдесят и теперь осаживали коней, разворачивались. Боярин Годислав лежал на снегу лицом вниз. Холопы, ошалев от увиденного, застыли на облучках саней.
– Я и сам обалдел, ребята... – пробормотал ведун, даже не задумываясь, по въевшейся в плоть и кровь привычке вытер клинок о штанину убитого чужака – чтобы не заржавел, – сунул в ножны, попятился к своей несчастной кобылке. Ратники, опустив рогатины, уже начали новый разгон.
– Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами – мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору... – Олег бросил щит и взялся двумя руками за одно из копий, торчащих из лошадиного брюха, напрягся, рванул к себе. Против конницы это оружие было куда более удобным, нежели короткий клинок. Рогатина поддалась, и после второго рывка оказалась в его распоряжении. Враги были уже совсем рядом, и Середин торопливо закончил любимое заклинание: – ...ты, Солнце, положи тень мне под ноги, вы, звезды, поднимите ее на небо, а ты, Луна, дай ее мне в руку!
Левой рукой он резко метнул тень влево. Темный силуэт помчался всадникам поперек пути. Кончики копий, нацеленные было ведуну в грудь, отвернули следом. Олег же опустил рогатину комлем вниз, упирая его в снег, кончик навел крайнему всаднику в грудь. Тот, не видя опасности, налетел на стальное острие на всей скорости. Пика пробила доспех, тело, на пару локтей вышла из спины и вывернула мертвеца из седла. Его копье упало на снег – ведун прыгнул вперед, поднимая оружие, и молниеносно метнул в спину уже удаляющегося второго ратника.
– Он сзади, сзади!!!
Но было уже поздно. На излете рогатина все же достала ворога меж лопаток. Удар получился слабым – копье тут же отскочило и упало на лед. В первый миг Середин даже подумал, что ничего не добился, но тут заметил, что кончик острия стал темным. Копье все же пробило броню и, хоть совсем неглубоко, но погрузилось в тело. Ратник оглянулся, потянул левый повод, разворачиваясь, однако глаза его уже бледнели, он начал медленно заваливаться.
– Колдун сзади, тупые собаки!
Услышав крики, Середин вспомнил про шестого вражеского всадника, оставшегося на берегу, и теперь наконец-то вспомнил, где видел этого типа.
– Проклятый чародей! Так ты еще и злопамятный, урод? – тяжело дыша, пробормотал он.
Пущенный ведуном морок рассеялся. Да и чего еще ждать от слепленной на скорую руку тени? Последний из ратников натянул поводья, потерянно озираясь. Наконец заметил Олега и стал разворачиваться. Середин не спеша добрел до кобылы и выдернул из брюха второе копье. Выпрямился, повернулся лицом к врагу.
Бездоспешный пехотинец против одетого в броню всадника шансов на победу не имеет. Никаких. Однако теперь, когда стало ясно, кто скрывается за нежданным нападением, Олег немного успокоился. На столь гнусное дело честный воин, достойный боярин не согласится никогда. Дворцовый чародей мог нанять для убийства только какую-нибудь шпану. Нищих скандинавов, за горстку серебра готовых убивать в чужой стране кого угодно и где угодно; душегуба, пришедшего из чащи продать награбленное добро; беглого холопа, проворовавшегося или изменившего хозяину. А какие из подобного сброда воины, даже если нарядить их в железо и посадить в седло?
– Ор-р! Ор-р! – закричал наемник, опустил копье и погнал лошадь вперед.
Олег улыбнулся. Сбить его грудью коня, приняв наконечник рогатины на щит, убийца не догадался. Это в сече, когда рать стоит плечом к плечу, пехотинцу от удара деваться некуда. Здесь же, на ровной широкой реке ситуация совсем другая...
– Ор-р! – Он разгонялся сильнее и сильнее, старательно метясь ведуну в грудь.
Олег поднял щит, прижал его к плечу и опустил наконечник своего копья вперед. Еще немного, еще чуть-чуть...
– Ор-р! – наклонился вперед враг, вкладывая всю силу в удар.
– Получи! – Середин, наоборот, чуть откинулся назад, «смазывая» толчок и поворачивая щит, чтобы наконечник прошел по дереву вскользь. Сам он никуда не бил. Комель ратовища упирался в правую ступню, острие он нацелил всаднику в ногу, на уровне конской спины. Бедром ведь в седле не пошевельнуть – значит, и не увернуться.
Сразу от двух сильных рывков в плече и ступне Олег отлетел на пару шагов назад, перекувыркнулся и сразу вскочил. Щит отлетел еще дальше, переломанный пополам, рогатина осталась лежать в месте столкновения. Наемник, еще не успевший остановить разогнанную лошадь, натягивал поводья возле первых саней. За ним по снегу тянулся длинный кровавый след. В горячке схватки бедолага не обратил внимания на боль в ноге и не знал, что уже убит. Он разворачивался, желая повторить атаку. Но артериальное кровотечение позволяет прожить не больше пары минут.
– А-а-а! – Княжеский чародей, поняв, что проиграл, сорвался в галоп, уносясь в сторону города.
– Мичура, сюда! – побежал к Годиславу Середин. – Остальные лошадей ловите!
Он упал на колени рядом с другом, перевернул его на спину. Боярин дышал – но зипун его был разодран и пропитывался кровью. Ведун раздвинул края одежды: кровавая рана тянулась через всю грудь, местами белыми пятнами проглядывали ребра – но кости явно были целы. Опытный воин в последний момент смог уклониться от удара, приняв его вскользь. Будь в кольчуге – и царапины бы не осталось.
– Поверхностная, – облегченно вздохнул Олег. – Не пропадет, коли заразы не занести. Хорошо, зима вокруг. Мичура! Белье чистое возьми, что в Русе стирали, рану закрой аккуратно и на сани его кладите. Накройте потеплее и везите. Я скоро.
Он подбежал к холопам, успевшим взять под уздцы скакунов с опустевшими седлами, запрыгнул в седло одного коня, схватил повод другого и «дал шпоры», пуская скакуна в галоп. Заводной первые сажени разбегался медленно, недовольно хрипел, но вскоре смирился и тоже помчался во весь опор.
Княжеский чародей успел удрать примерно на полверсты, и расстояние потихоньку увеличивалось. Все же его конь отдыхал на берегу, пока скакуны Олега то разгонялись во весь опор, то осаживались, то снова разгонялись. Но верст через пять ситуация выправилась – после долгой гонки коняга колдуна начал выдыхаться. Еще две версты они скакали на равных, потом скорость стала потихоньку спадать. Лошадь под Олегом хрипела, из-под седла, ремней, узды выпирала бледно-розовая пена, словно скакун потел кровью. Еще немного, верста-другая, и она должна была упасть от усталости. Ведун перешел на рысь, подтянул заводного и прямо на ходу перепрыгнул в его седло, отпустив повод загнанной лошади. Свежий скакун тоже уже отмахал почти десять верст – но он шел налегке и никакой пены пока еще не ронял.
– Пошел, пошел, пошел! – понукал бедолагу Олег, и расстояние стало потихоньку сокращаться.
Мало-помалу всадник впереди увеличивался в размерах. Стали видны стремена, тонкий янтарный пояс пригнувшегося колдуна, его простецкий, не привлекающий внимания тулуп – и дорогие сафьяновые, тисненые сапоги.
Скакун чародея начал спотыкаться и все сильнее сбавлять скорость, на снег падали крупные хлопья пены, он хрипел так, что это было слышно за сто саженей. За пятьдесят. За двадцать...
Лошадь Олега только-только начала покрываться пеной, и это значило, что она выдержит еще добрых четверть часа такой гонки. Бедолага же под седлом колдуна мог свалиться в любое мгновение.
Чародей все понял – и завыл. Завыл тонко и протяжно, как волкодлак, насадившийся грудью на осиновый кол. Он ничего не выкрикивал, не просил, не обещал. Он просто исходил в последнем предсмертном вое. Расстояние сократилось до двух саженей – Олег вытянул саблю и привстал на стременах. Еще минута. Морда лошади наконец-то поравнялась с передней лукой седла злопамятного неудачника. Ведун вскинул клинок и по всем правилам, как перед глиняной чушкой – с высокого замаха, с оттягом и подкручиванием кисти в момент завершения – рубанул чародея поперек спины. Туго натянутый тулуп тут же лопнул, раскрывая кровавую пропасть, из которой наружу выступили края позвонков. Вой оборвался – дворцовый колдун обмяк, его скакун наконец-то смог сократить шаг и перейти на рысь. От тряски тело запрыгало и головой вперед повалилось на землю.
– При дворе открылась вакансия. – Ведун опустился в седло и слегка подтянул повод, разрешая лошади тоже перейти на широкий шаг. – Жалко, мне не нужно. А других чародеев русский князь, вестимо, не захочет.
Он глянул вдоль реки и покачал головой:
– Всего час скачки, а наверстывать придется дня два. Ква. У меня ни пожрать, ни попить ничего с собой нет. Придется поститься...
Сам Олег поститься мог, сколько ему заблагорассудится, но вот лошади после жестокой гонки еле волокли ноги, и потому ведуну пришлось сперва дать им порыться в сугробах по берегам реки, выискивая промороженную осоку, а потом купить втридорога полмешка овса у идущего в город крестьянского обоза. Зато отдохнувшие остаток дня и ночь скакуны наутро пошли уже довольно бодро и к вечеру нагнали боярские сани.
– Как он? – первым делом поинтересовался Середин, спешиваясь возле возка Годислава.
– Вроде как дышит, – пожал плечами холоп. – Но глаз не открывал.
Ведун раскидал тулупы, которыми укрыли раненого слуги, осмотрел рану. Точнее – рубаху, которая рану закрывала. Та зачерствела от крови, чуть провалившись посередине.
– Пока ничего страшного, – кивнул Олег. – Раз нигде влаги не проступает, значит, запеклось и гноя нет. Авось, обойдется. Вперед скачи. К нашему приезду в усадьбе мох болотный быть должен. Чистый! Как можно дальше от дома собранный! Из-под нетронутого наста, и чтобы понизу никаких нор мышиных не было! Бери лошадь, скачи. На ночлег вставать не станем, так что к утру, хоть в лепешку разбейся, но чтобы мох был.
– Сделаем, боярин, – кивнул Мичура и побежал к скакунам.
Ночь выдалась морозной, но ясной, полнолунной. В бледном свете, хорошо отражаемом снежным покрывалом, обоз уверенно прошел по реке оставшиеся версты, свернул к дубраве, осторожно пробрался в темноте под кронами и еще до рассвета дополз до ворот усадьбы. Холопы под присмотром Лепавы перенесли боярина в его просторную, жарко натопленную светелку. Поднятая на ноги Елень принесла пятирожковый подсвечник, кадку теплой воды. Олег показал ей, как отмачивать и снимать тряпку, сам же сбегал к себе, нашел среди припасов порошок из цветков календулы и туесок с рыбьим клеем, вернулся. Осмотрел уже открытую рану, убрал корку с подозрительных мест, где померещилось нагноение, мхом тщательно промакнул все от крови и всякой влаги, засыпал своим зельем. Затем промазал края раны клеем, стянул, накрыл тряпицей, давая клею время схватиться.
– Ой, батюшка, боярин наш, кормилец, солнышко наше! – запоздало вдруг взвыла стряпуха.
– Не ори, беду накличешь! – вздрогнул от неожиданности Олег. – Иди лучше, бульон крепкий свари на мясе. Только не переборщи, ложка в нем стоять не должна. Иначе не накормить будет. Боярыня, прости за наглость, но не могла бы ты здесь посидеть, пока я посплю немного. Боюсь, задремлю, коли дежурить останусь.
– Конечно, знахарь, я послежу за братом, – кивнула Лепава. – Делать-то что надобно?
– Коли шевельнется или в себя из беспамятства придет, проследи, чтобы резких движений не делал. Как бы рана не разошлась. Попить ему можно дать, коли метаться начнет. Завтра Маре подарком поклониться хорошо бы. Пусть подношение возьмет, а к вам в усадьбу не заглядывает.
– Я поняла, знахарь, – кивнула боярская сестра. – Ступай, отдыхай.
Олег проспал почти до полуночи, потом сменил Лепаву. Боярыня поскакала в святилище молить богов о милости, ведун же еще раз внимательно осмотрел рану. Тряпица оставалась чистой, снизу не просачивалось ничего.
– Так и должно быть, – похвалил себя Середин. – Мох очень хорошо дезинфицирует раны. Ноготки тоже. Никакой грязи занести не успели, сразу все укрыли. Хорошо, зима. Снег чистый, микробы спят вместе с нежитью, никакого столбняка или антонова огня. Коли пару дней нагноения не будет, значит, обошлось.
– Молишься, что ли, дружище? – услышал он слабый голос.
– Тихо, не шевелись! – подпрыгнув, первым делом предупредил ведун. – Великие боги, Годислав! Ты очнулся?
– Я как сплю... Все слышу и вижу, а ничего сделать не могу. Нечто паралич разбил?
– Сплюнь, откуда паралич? Типун тебе на язык! Рана длинная, рваная. Крови очень много потерял, вот и слабость. Ничего, бульончика пару недель попьешь – на ноги как миленький поднимешься.
– Две недели – это немного, – простонал боярин. – Стало быть, смогу с тобой поехать.
– Куда? – не понял Олег.
– Ведьму истреблять. Али ты подумал, боюсь я ее? Ни капли не боюсь. Воин я али нет?
– Конечно, воин, – согласился Середин. – Но, увы, через две недели ты только ходить сможешь, и то по стеночке. Меч – хорошо, коли через месяц поднимешь. Броню раньше лета носить не сможешь. Извини, дружище, но к тому времени я уже два раза вернуться успею. Так что ловить ведьму мне придется без тебя.
Ведун пробыл в усадьбе еще неделю. И только убедившись, что его друг пошел на поправку, что заживающая рана чиста и никакого жара у раненого нет и в помине, он собрал свои вещи и тронулся в дальнейший путь: вверх по Поле, Явони, мимо застывшего в ожидании весны волока в озеро Велье, из него в Селигер. В Кличене Олег остановился на два дня, отдохнув сам и дав отдых лошадям, попарившись в бане и отдав грязную одежду в стирку. А когда она высохла – двинулся дальше. Но не хитрым зимником, известным только местным, в том числе и боярину Годиславу, а по Селижаровке – торным водным путем в Волгу. Ныне – прочным трактом, откованным морозами из толстого надежного льда. Пока надежного, хотя на взгорках, по северным берегам реки, на открытых склонах уже появились проталины, отогретые теплым весенним солнцем.
– Не уложусь в пару недель – опять застряну на каком-нибудь острове на добрый месяц, – вздохнул ведун, увидев на одной из таких полянок среди обтаявших сугробов первые хрупкие подснежники.
Путь от Селигера до Волги по Селижаровке занял всего два дня – но теперь Олег уже точно не представлял, в каком направлении Тверь, в каком Муром, и ему оставалось лишь довериться руслу, которое, хоть и петляло, но к Твери должно было вывести его обязательно. Три дня ушло на путь до Ржева. Тут Середин ради экономии времени останавливаться не стал и сразу поскакал дальше, через день миновал Зубцов – где Волга внезапно под прямым углом повернула на север, – и еще целую неделю шел на рысях, повторяя постоянные изгибы реки петля за петлей. Зимник, выбранный Годиславом, как понял теперь ведун, был чуть ли не вдвое короче – но не возвращаться же к Селигеру, чтобы повторить прежний маршрут!
На восьмой день Середин все же вышел к заветному повороту на Тверцу, завернул в крайнее селение и остановился на первом попавшемся постоялом дворе. Теперь можно было перевести дух – даже если вдруг настанет оттепель и вскроются сразу все реки, он не будет отрезан по крайней мере от ведьмы. И сможет закончить свое дело. Поэтому и позволил себе отдых в целых три дня.
– А я так мыслил, твои хлопоты у нас на Тверце, – удивился хозяин двора, когда он начал сбираться дальше. – Лед скоро тронется, куда ныне идти?
– До ледохода обернуться и тороплюсь, – ответил Олег. – Добрые люди мне прямой путь отсюда на Муром показали. По Волге я уже находился. На каждую версту три петли по две версты в каждой. Зимником куда как быстрее получится. Авось, еще успею. Да и что мне ледоход, коли дорога посуху идет?
– Идет, может, и посуху, – усмехнулся хозяин, – да токмо и Волгу, и Нерль, Клязьму и Кубрь пересекает. О сем тебя не упредили? Коли лед пойдет, что делать станешь?
Середин пожал плечами. Он не помнил, чтобы в пути им с Годиславом пришлось переезжать широкие реки. Хотя, конечно, встретилось их в пути изрядно, для каждого ночлега удобный берег находился. На озерце, пруду, ручье – разве подо льдом и снегом разберешь? И с переправой зимой намного проще.
– Волга рядом, проскочить еще успею, – предположил Олег. – Дальше, сказывали, больших рек нет. На ручьях мосты, в иных местах броды.
– Много тебе пользы от брода в ледоход будет? – неодобрительно поморщился хозяин. – Хотя дело твое. Иди, коли так к спеху. Об одном упредить я тебя должен, дабы греха на совесть не брать. Сказывали люди, неладно на этом тракте. Обозы вроде как проходят. Но коли путники одинокие али побратимство малое, то и исчезают без следа. Наместник княжеский не раз дозоры высылал, татей искал. Засады делал. Никого не выследил. Нет там от людей никакого следа на три дня пути. Вообще. Ан путники пропадают. Нечисто там – такая молва ходит. Неладное происходит. Ты же, вон, един отправляешься... Но держать не стану. Упредил, далее сам решай.
То, что с воинами ничего не случилось, Олега не удивило. Они ведь службу несли: в броне, при оружии. Стражу выставляли. Ратная служба беспечности не терпит. Вот серые их тронуть и не посмели.
– Давно там последний раз путники исчезали? – спросил ведун.
– Многие видели, как месяца два тому трое путников с малым обозом и лошадьми с тракта вышли. К Волочку потом отправились. Тогда у всех облегчение настало. Радовались, что путь торным стал. Спустя малое время ушел туда изрядный обоз. Благополучно ушел и вернулся с прибытком. Опосля раза три малые отправлялись. Малые сгинули все, никто не видел более. Так вот, мил человек. Мой тебе совет: дождись ледохода, без опаски на любом струге до Мурома доплывешь. Али поспрошай, не сбирается ли большого обоза в ту сторону. Хотя, конечно, для такого уже поздно. Но один не ходи. Пропадешь.
Олег кивнул. В отличие от собеседника, он знал, что за путники вышли из леса этой зимой. То, что после этого на дороге пропал кто-то еще, означало, что ведьма не вняла его предупреждению. Впрочем, виновата была не только она, но и сам Олег. Должен был остаться и довести дело до конца. Или хотя бы поторопиться с возвращением. И жертв оказалось бы куда меньше.
– Так что, убирать твою светелку али обождешь? – переспросил хозяин двора. – Я могу про обоз разузнать, и про ладьи, которые первыми после ледохода в путь тронутся.
– Спасибо за предупреждение, – улыбнулся Середин. – У меня есть отличный персидский доспех – ни одной нечисти не по зубам. Надену его прямо сейчас.
Выезд на тракт ведун нашел без труда – от постоялого двора до него было меньше версты. Да и дорога была накатана. Но недалеко – версты на две. Видать, тверичи ездили сюда за дровами или за лесом для строительства. А дальше... Дальше Олегу пришлось тропить путь самому.
День прошел спокойно – он не встретил ни зверя, ни птицы, не услышал и не увидел ничего подозрительного. Перед сумерками обнаружил красивую поляну в низине у дороги, спустился туда, развел огонь. Напоил лошадей, поел, задал корм лошадям, расстелил овчину, завернулся в нее с показной беспечностью. И вскоре действительно уснул.
Из дремы его вырвало покалывание у запястья: крест ощутил нехристианскую магию. Олег приоткрыл глаза, рука его потянулась к сабле. Прошло несколько минут – и жжение исчезло.
Это приходила ведьма, Середин был уверен. В зимнем лесу иной магии взяться неоткуда. Теперь оставалось дождаться волков...
Но лошади спокойно перетаптывались с ноги на ногу, снег не похрустывал ни вблизи, ни вдалеке, зловещие огоньки во тьме так и не вспыхнули. Ведьмина стая его не тронула.
Когда взошло солнце, ведун обошел свою стоянку кругом и вскоре увидел следы. Человеческие, совсем небольшие. Следы, которые вполне подходили маленькой девочке. Она приблизилась на полста саженей, постояла – и отступила обратно в чащу. Похоже, узнала его сразу и побоялась силков.
– Но все равно попалась, – хмыкнул Олег, переходя на быстрый шаг. – Снег тебя предал. На снегу следы не спрячешь, к самому логову и выведут...
Он прошел по широкой дуге и остановился – цепочка выемок в насте описала полукруг и потянулась к месту его стоянки. Ведун прошел ее до конца и оказался в том самом месте, с которого начал преследование. Крест за время его гонки не нагрелся ни разу. Значит, она не применяла колдовства – девочка просто запутала следы. Как обычный лесной зверь. Середин знал, что она была рядом – но не мог понять, откуда пришла и куда скрылась.
– Ладно, посмотрим, что будет дальше...
Олег наскоро собрался, поскакал дальше и к концу дня нашел старую знакомую: выросшую на гнилом пне березку. В этот раз он остановился под берегом – там, где они с другом уже сталкивались с волками. В темноте лег спать, полагаясь на чуткость лошадей и силу креста, – и опять не был потревожен никем до рассвета.
Не принес напастей и третий ночлег. Между тем проклятое место явно осталось позади – и ведун повернул обратно к Тверце. Через три дня он спешился у крыльца в знакомом постоялом дворе, кинул на плечо чересседельную сумку.
– Эй, хозяин! Моя светелка еще не занята? – входя в трапезную, крикнул Середин. – Она мне понравилась.
– Это ты, мил человек? – выглянул с кухни тот. – Рази ты не в Муром отправился?
– Я заблудился, – высказал Олег самую простую версию.
– Цельную неделю блуждал по тракту? – не поверил хозяин, выходя из-за полога.
– Да. Но другим туда соваться не советую. Не у всех есть такой крепкий доспех. Задай лошадям овса, протопи баню. Я отдохну и попробую пройти в Муром еще раз.
– Как можно заблудиться на проезжей дороге? – все еще не мог понять тверичанин.
– Потому соваться и не советую, – повторил Олег. – Так берешь меня обратно на постой или нет?
– Конечно, беру, о чем спрос! Как не приютить доброго человека! – спохватился хозяин. – А банька еще со вчерашнего дня не остыла. Сейчас дров подброшу да воды велю принесть. Часика через два милости просим!
– Не торопись. Устал я с дороги, вечером мыться буду. Миску мне продать сможешь? Такую, в которую борщ наливаешь, но деревянную?
– Нечто глиняная не люба, мил человек?
– Хрупкая больно глиняная. Сломать боюсь.
– Воля твоя, велю деревянную купить. Ивашку пошлю, аккурат через час и принесет. Как раз борщ свежий настоится.
– Пусть заодно свечу восковую принесет, а то у вас тут одни лампы. И от борща не откажусь, – кивнул ведун. – Как все будет готово, зови. Я в светелке.
Оставшись один, Олег достал из сумки прядь волос, полученных зимой от ведьмы, отделил десяток волосин, остальные спрятал обратно – мало ли еще пригодятся? Затем из другого кармана вынул короткий осиновый прут и с ним уселся у окна, старательно выстругивая крохотную, размером с палец, лодочку.
Визит в баню ведун специально оттягивал до самого позднего вечера, запершись там незадолго до полуночи. Попарился, отмылся от дорожного пота и усталости, а когда привязанный к запястью крестик начал пульсировать теплом, наполнил низкую бадейку теплой водой и громко наговорил:
– Пойду в чистое поле, стану у прозрачна ключа. Наберу из ключа воду от земли-Триглавы, согрею у солнца-Ярила, поклонюсь отцу-Сварогу. Поставь, прародитель мой, округ меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес; и огради меня от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого моего ворога и супостата, от живого и мертвого, от доброго и злого по всякий час, по всякий день, по утру рано, по вечеру поздно, в младе месяце, в полноте и в ущербе, на век, в перекрой, в час, получас и во веки веков! – И окатил себя наговоренной водой.
За спиной послышалось недовольное бормотание, через полки поползло небольшое облако пара. Плеснула вода в кадке и вмазанном в печь медном котле. Из-за трубы кто-то хрипло захохотал. Олег забрал с кадки ковш, выглянул в предбанник, оставил емкость там, взамен взял приготовленные свечу, волосы и лодочку, вернулся обратно.
Доски пола заскрипели, из-под лавки выглянула взлохмаченная рожа с высокими и острыми то ли ушами, то ли рогами – в тени не разобрать. Середин ей подмигнул и зажег от тусклой масляной лампы восковую свечу. По мере роста красного огонька в помещении становилось все светлее.
Опять послышался хохот, хрип, от стены к стене метнулась неясная тень. Камни зашипели от плеснувшейся на них воды. Хлопнула, открываясь, и тут же снова закрылась дверь. Застучали под лавкой приготовленные про запас поленья, подпрыгнула пустая кадушка. Ведун широко ухмыльнулся, допил остававшийся в глиняной кружке хмельной мед, пустую емкость кинул в котел с горячей водой. Он отлично знал, что по древнему обычаю, по уговору, заключенному в незапамятные времена между смертными и нежитью, сразу после полуночи натопленная баня отдается в распоряжение всякой нечисти. Ибо даже нежити хочется чисто помыться и хорошенько пропариться. Банщик, тихий в вечернее и дневное время, после полуночи зовет прочих обитающих при дворе существ: овинников, домовых, хлевников, кикимор, а то и рохлей с баечниками, и они начинают свой отдых. Людям в это общество попадать нельзя: заморят, запарят, изведут.
Однако Олег ничуть не беспокоился. Тронуть его после обливания заговоренной водой нечисть не могла, а устроить жестокую парилку без ковша было весьма проблематично.
Поняла это и сама нежить, уже в открытую приплясывавшая вокруг: кто мохнатый, кто в перьях, кто в полотняных одеждах и лаптях, воя смертным воем, корча рожи, напрыгивая чуть ли не к лицу – и отворачивая в последний момент. Заговор есть заговор, так просто его защиту не пробьешь.
– Гуляйте-гуляйте, – не мешал им развлекаться ведун. – Мне как раз это и надобно.
Он взял ведьмины волосины, провел над самым пламенем свечи, чтобы от жара их кончики чуток закрутились, и зашептал наговор:
– На море-океане, на острове Буяне упыри оживали, волос-волосатик на людей пускали. Вышел волос в колос, начал суставы ломати, жилы прожигати, кости просверляти, глаза иссушати. Луна щербится, нежить гуляет, тьма наступает. Нет спасения во тьме одинокому, нет спасения брошенному, нет спасения неживому. Я тебя, волос-волосатик, заклинаю, словом крепким наставляю: иди ты, волос-волосатик, к родному порогу, к своей плоти, к горячему сердцу, к живому дыханию. Беги за море-океан, за остров Буян, за Алатырь-камень. Беги отсель, где люди не ходят, живые не бродят. Сядь на свое место – откуда ушел, туда и вернись!
Он приложил заговоренные волосинки на кончик оструганной палочки, полил воском свечи, чтобы приклеились, немного выждал, а когда воск застыл – кинул палочку в кадку с водой.
Творимое чародейство заставило нежить поутихнуть: они почуяли, что оказались рядом с кем-то, чья воля и магия превосходят их возможности. В наступившей тишине палочка немного проплыла по инерции, но, не успев коснуться дальней стенки, без всякого внешнего воздействия вдруг повернулась, скользнула по поверхности и уткнулась острым носиком в стену, указывая на каменку.
– Работает, – удовлетворенно кивнул Олег, по локоть сунул руку в кадку, давая ей остыть, вынул, быстро опустил в котел, схватил кружку, плеснул водой на камни. Нежить в облаках пара радостно взвыла.
Середин же потушил свечу, сломал, сунул куски в кружку и пустил плавать в котел. На «горячей бане» воск расплавился в несколько минут. Ведун взял свою палочку за кончик, макнул в воск, вынул. Подождал, пока тонкая корочка на дереве засохнет, перевернул, макнул снова. Теперь его путеводная «лодочка» была надежно защищена от воды, а волосинки прочно держались в нужном месте. На века такого «компаса», конечно, не хватит – но месяц-другой должен выдержать. Впрочем, Середин рассчитывал управиться намного раньше.
Собрав вещи, он вышел в предбанник, ковшик кинул в кадку через приоткрытую дверь, тут же ее захлопнул – но все равно услышал восторженный гул и шипение воды на камнях. Одевшись, он отодвинул засов – и обнаружил перед порогом хозяина постоялого двора и нескольких служек. Причем двое держали топоры.
– Вы чего? – опешил Середин.
– А что от тебя там за вопли такие доносились? – с подозрением поинтересовался хозяин.
– Припозднился вот малехо. Срок отведенный пропустил. Банщик явился. Да еще какая-то нечисть. Как начали куролесить... Еле ноги унес.
– А-а... – понимающе кивнул мужик. – Это да. Им токмо попадись. За полночь сюда подходить не след. Зело шаловливые твари попадаются.
– От и я о том же, – согласился Олег. – Меда ставленого вели мне в светелку принести. После парилки в самый раз будет.
Ведун протиснулся между собравшимися служками и пошел в дом.

* * *

Заговоренную лодочку ведун использовал через три дня, на первой стоянке тракта. Он подумал, что появиться так быстро возле его ночлега ведьма могла только в одном случае: если она обитает где-то совсем недалеко.
Месяц Протальник стремительно менял окружающий мир. То, что всего неделю назад казалось полем – покрылось темными пятнами, под которыми просвечивала чуть зеленоватая ноздреватая корка. И ладно корка – местами под снегом обнаружились полыньи. На склонах над дорогой и ниже ее лишайными пятнами вылезала жухлая прошлогодняя трава. Тут и там возникали ручейки и лужи. Днем отовсюду доносилось журчание, ночью же все сковывало ледяным панцирем, и наступала мертвая тишина.
Из-за обилия воды Олег был вынужден остановиться не в низине, а наоборот, на выпирающем у дороги холме. На макушке его наст стаял полностью, а земля высохла. Так что и костер можно было развести без хлопот, и в овчине спать, не опасаясь промокнуть. Ведун думал, что кто-то покажется поблизости и в этот раз – но ни волки, ни их повелительница никак своего существования не проявили.
– Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, – решил поутру Середин и налил в деревянную миску немного растопленной для скакунов воды. Затем осторожно опустил в самый центр залитую воском «лодочку». Та задумчиво покачалась, слегка повернулась, поплыла вдоль дороги и через пару сантиметров уткнулась в деревянный «берег».
Ведун, удерживая миску в руках, пошел в указанном ею направлении. Задача оказалась нетривиальной: по пути постоянно попадались то заросли лещины, то поваленные деревья, то крутые спуски или подъемы. Поначалу Олег пытался следовать по прямой, но вскоре сдался и стал обходить препятствия, иногда описывая изрядные петли. Спустя пару часов, когда весеннее солнце разбудило ручейки и освободило от ледяной корки лужи, он и вовсе стал пользоваться «компасом» с долгими интервалами: определив курс, выплескивал воду, прятал «лодочку» в карман и пробирался еще на полверсты-версту. Почувствовав, что есть риск потерять направление – наполнял миску в ручье или луже, пускал в нее заговоренную прядку и опять двигался дальше.
Уже после полудня ведун выбрался к заболоченной прогалине: между отдельными шапками снега виднелись заросли осоки, у корней которой блестела вода. Рисковать Середин не стал – повернул вдоль берега, добрел до широкого оврага, перевалил к нему через гранитный валун и... И едва не выскочил обратно. Весь овраг на высоту в полтора его роста был засыпан костями. Ребрами, копытами, бедрами, черепами. И ладно бы конскими или коровьими – многие волхвы окружали такими «украшениями» свои святилища, дабы отпугивать злых духов. В этой груде, сверкающей на солнце белизной, виднелись черепа человеческие. Останки людей, останки смертных, брошенные здесь подобно мусору.
– Проклятье... – пробормотал ведун, отступил к болоту, зачерпнул воды, бросил в нее «лодочку». Та, после короткого колебания, указала на противоположный склон.
Олег поправил саблю, сбившуюся немного назад, и полез наверх. Внезапно крест на запястье начал плавно нагреваться. Середин остановился, огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. К тому же, крест нагревался совсем слабо, как это бывало, если он встречал жертву сглаза или входил в дом, обитаемый домовыми. Место для исследований оказалось не самым удобным, и он предпочел подняться выше, чтобы более внимательно осмотреться сверху. Однако его план не сбылся. Цепляясь за корни и травяные кочки, ведун поднялся еще на пару саженей – и вдруг провалился в пустоту, во весь рост распластавшись на жухлой, низкой и мокрой прошлогодней траве. Олег прополз немного вперед, перевернулся на спину, сел, привалившись спиной к сосне:
– Ква! Что за место, на каждом шагу сюрпризы! Миску потерял...
От сосны было хорошо видно, что овраг в реальности чуть ли не вдвое мельче, чем казался снизу. Видимо, поставленный морок должен был отбить охоту лезть наверх у тех искателей приключений, кого не испугали завалы из костей. Крутой отвес в десяток саженей высотой проще обойти, чем брать штурмом.
Ведун достал из-за пазухи «лодочку», покрутил головой. Потом согнул руку и с силой ударил локтем во влажную землю. Получилась выемка, которая быстро заполнилась водой. Середин положил в нее свой заветный «компас», подождал, пока тот выберет нужное направление, поднялся и двинулся вдоль болота. Склон плавно поднимался вверх, земля стала суше, а лес прозрачнее – кроме далеко отстоящих друг от друга сосен, здесь не росло ничего.
Неожиданно справа от Олега прямо из-под земли выскочила волчица, пару раз недовольно тявкнула и стремительно умчалась вперед. Ведун рванул из ножен саблю. Вытянул кистень, сунул руку в петлю, грузик стряхнул в рукав. Медленно подступил к месту, откуда показался зверь, и увидел ровную и аккуратную, словно нарисованную циркулем, нору.
– Похоже, я уже совсем близко... – пробормотал ведун, пробираясь дальше вверх, перевалил гребень холма и опустил клинок: – Электрическая сила...
Картина, которую он увидел, была способна повергнуть в дрожь и трепет кого угодно. Лысая, лишь с отдельными сосенками, ложбина между двумя холмами имела примерно четверть версты в ширину и почти версту в длину; она делилась надвое ручьем, а в центре возвышалось странное сооружение, что походило на куст, беспорядочно обвешанный тулупами, юбками, кафтанами, обмотанный тканями и кошмой. Но самое кошмарное – вся долина была испятнана несметным количеством черных дыр. Здесь было порядка трех-четырех сотен волчьих нор. Если же вспомнить про нору на внешнем склоне, встреченную полста саженей назад, – вполне вероятно, что в бору окрест, невидимые отсюда, имелись еще многие и многие логовища.
Спугнутая им волчица сделала свое дело – и сейчас перед Серединым колыхался целый океан серых спин, окружающих хрупкую девочку в длинном, потрепанном овчинном тулупе.
«Сотни три, – прикинул численность врага Олег. – Если в каждой норе выведется хотя бы по три волчонка, будет еще тысяча. Еще выводок – еще тысяча. Потом еще и еще. Молодые волчицы выроют новые логова и тоже ощенятся. Это будет целая армия волков. Голодная, бесчисленная и безжалостная».
– Ты знаешь, отчего все еще жив, смертный? – поинтересовалась девочка, и, несмотря на расстояние, голос ее звучал в ушах оглушительно, словно она совсем рядом кричала изо всех сил.
– Ты ничего не сможешь мне сделать, пигалица. Я в броне и с оружием. Причем против моего клинка не спасет никакой заговор.
– Против клыков тоже не существует заговоров, смертный. Стоит мне шевельнуть пальцем, и мои верные братья порвут тебя в клочья.
– Им придется дорого заплатить за это развлечение.
– Я знаю, – признала девочка. – Первая стычка, которую ты сумел предугадать, стоила жизни семи братьям. И еще многие до сих пор мучаются от ран. Если я прикажу порвать тебя, ты проживешь совсем чуть-чуть, малые мгновения. Но я знаю, что вместе с тобой умрет много моих братьев. Очень много. Может статься, больше, чем у меня пальцев на руках и на ногах. И многие еще получат болезненные раны, заживающие от тепла до тепла. Мне не жаль тебя. Ты всего лишь смертный, жалкий чужак в моем лесу. Ты корм. Но я не хочу видеть смерть друзей. Так что жив ты благодаря им. Однако если ты еще хоть раз покажешься в моем лесу, мне придется ожесточить свое сердце. Я чую в тебе опасность. И мне придется пойти на боль и жертвы, дабы спасти стаю. Радуйся удаче и уходи. И больше никогда... – ты слышишь, смертный? – никогда не входи в мой лес! Это наша последняя встреча. Отныне встречать тебя станут клыки. Теперь уходи! Ты вызываешь в нас злобу. Братьев трудно удерживать от броска.
Олег мысленно признал ее правоту. Разумеется, он нарубит невероятное количество зверья, если они вдруг кинутся в атаку. Доспех не позволит загрызть его сразу, порвать живот или бока, кусить в спину. Но у него только одна сабля, и ее не хватит на все стороны. Рано или поздно кто-то из зверей прорвется, вцепится в ноги, не давая уклоняться, в руки, причиняя боль и мешая рубиться. А потом его просто опрокинут и загрызут. Задавят живой массой. Одному против сотен в честной битве не устоять. А потому ведун попятился, следя за врагом, на гребне холма спрятал саблю в ножны и пошел к болоту.
Отступив немного вниз по склону, Середин остановился, подождал. Наверху никто не показывался, его не проверял. Похоже, маленькая ведьма решила, что все закончилось вот так просто: взрослый и опытный колдун ее послушался и ей подчинился. Сдался перед напором какой-то мелкой пигалицы, режущей людей, словно капусту для салата.
– Нет, милая, все еще только начинается.
Ведун опустился у норы, из которой пару минут назад выскочила волчица, достал косарь, разрыхлил несколькими ударами землю вокруг и принялся торопливо разрывать ее руками:
– Посмотрим, посмотрим, есть у вас уже щенята или только готовитесь.
За четверть часа он углубился от силы на пару локтей и логова толком еще не видел – но тут на холме появилась волчица и, грозно зарычав, ринулась вперед. Взметнулась в прыжке, оскалив пасть, хищно глядя прямо в глаза... На ее беду, ведун нападения ждал и успел продумать порядок действий. А потому вскинул руку со сжатым кулаком и со всей силы ударил им прямо в распахнутую пасть, вгоняя как можно глубже в горло. Второй рукой он перехватил зверя за шею, проворачиваясь вокруг своей оси и падая на мохнатую тушу, давя всем своим весом. Волчица пыталась шевелить челюстью, но вбитый в глотку кулак не давал ей закрыть рот и перекусить руку. Взвыть или тявкнуть она не могла, лапы оказались не способны одолеть доспех. Сбросить с себя врага она тоже была не в силах. Все же человек весил почти втрое больше. Убедившись, что вывернуться жертва не может, Олег зажал ей нос. Зверюга затрепыхалась сильнее – но сделать ничего не смогла и вскоре затихла, обмякнув от удушья.
– Ну, вот и все... – Ведун снял шапку, сунул ей в пасть вместо кулака, туго затянул поясным ремнем. Лапы связал все вместе ремешком, снятым ради такого случая с запястья. Закинул добычу на шею, саблю в ножнах взял в руку. И отправился в обратный путь.
– Опять заблудился? – поинтересовался румяный хозяин постоялого двора, вытирая руки передником. От него вкусно пахло борщом и жареным мясом.
– Заблудился, – кивнул Олег, спешился, отпустил скакунам подпруги. – Как там моя светелка? Баню протопишь?
– А это кто у тебя, мил человек? – кивнул мужик на волчицу, лежавшую на холке заводного коня со связанными под брюхом лапами.
– Она тоже заблудилась, – развел руками Середин. – Поэтому я хочу отнести ее к себе в светелку и подержать эти дни там.
– Уж не невеста ли она тебе, мил человек?
– Я похож на того, кто берет себе в жены волчиц?
– Ныне я уж и не понимаю, на кого ты похож. Ездишь на проклятую дорогу и в который раз возвертаешься обратно невредимый. Паришься за полночь с нежитью и банщиком. То свечи просишь дорогие, то миски непонятно для чего. Ныне вот волчицу приволок. Знаешь, что я тебе скажу, мил человек... Не надобен мне такой постоялец. От тебя колдовством за версту смердит.
– Это еще что! – усмехнулся Олег. – Она ведь, зараза, у меня в постели спать станет.
– И слышать не желаю! – вскинул руки мужчина.
– А ты сегодня же найдешь мне овечьи ножницы, и заодно знахаря покажешь, у которого я хорошего зелья купить смогу, ибо своего запаса мало и для дела моего не хватит.
– И есть колдун, – удрученно кивнул хозяин двора. – Езжай отсель, мил человек. Не надобны мне такие гости.
– Уеду я, мил человек, когда проклятие с вашего тракта сниму, и не ранее, – покачал головой Олег. – Поможешь – награжу, мешать станешь... Нет, ты подумал неправильно. Не буду я на тебя проклятья вешать. Князю пожалуюсь. Он награду мне за сие деяние обещал изрядную. Тебе же, коли мешать станешь... Ну, верно, придумает, как воздать.
– Нечто и вправду избавишь? – Мужик отер передником лицо.
– Там хлопот на пять дней всего осталось. Избавлю, коли живым останусь.
– Коли избавишь, мы тебя за сие всем миром... – Хозяин развел руки и замолк, не зная, что пообещать.
– Вполне хватит светелки чистой и бани, хорошо топленной... – предупредил Середин. – Не нужно про меня никому ничего рассказывать. С колдовской славой живется не весело. Вот и ты сразу турнуть попытался. Не нужно говорить. Я свое дело сделаю да тихо уйду. В общем, было проклятье – да все вышло. Как, почему – лишним людям знать не нужно. Я бы и тебе ничего не сказывал, да зелье требуется, у меня трав не хватит. Знахарь есть у вас умелый? Чтобы слава добрая шла, люди исцелялись?
– Есть такой в соседнем селении...
– Далеко?
– Да вдоль реки торная дорога. Как через ручей перемахнешь, его изба прям у второго колодца, крыльцом к нему выходит, тын с обратной стороны вкопан.
– Понял, не заблужусь... – Олег снова затянул подпруги. – Ты пока моих лошадей разгрузи, волчицу в светелку вели отнести. Только не покалечь! И про овечьи ножницы не забудь.
Он порылся в сумке, нашел гривну, повесил себе на шею.
– А это откель? – полыхнули завистью глаза хозяина.
– Награда княжеская, за прошлую удачу. Пусть знахарь полюбуется. Просто так ведь прострела розового не продаст.
– Лютик, что ли?
– Он самый, – улыбнулся ведун. Мало кто из простых смертных догадывался, что низенький лютик с серебристым толстым стеблем и большим розовым волосатым цветком – это и есть знаменитая колдовская сон-трава. – Еще пустырник нужен, пачим, казелец пурпурный... Много всего. Имей в виду, вернусь голодным!
Олег обернулся всего за два часа – золотая княжеская гривна, сабля на поясе и серебро в руках произвели на знахаря неизгладимое впечатление. Хорошо ли он подумал о госте, плохо ли – осталось неизвестным, но ссоры он искать не стал и продал все, что только ведун ни спросил.
Но хлопоты на этом еще только начинались. Середину в оставшийся день еще пришлось стричь отчаянно брыкавшуюся волчицу, а потом париться в бане и тщательно оттираться разбавленным щелоком – едким, но зато без запаха. Перед сном он старательно поволохал несчастную голую волчицу по чистой постели, потом засыпал простыни ее шерстью и только после этого забрался под одеяло. Со стороны все это, наверное, выглядело диким бредом – но ведун хотел пропитаться запахом волчицы, пропитаться насквозь, не оставив ничего человеческого. Звери живут запахами – и если Олег намерен пробраться в их стаю, он сам должен запахнуть зверем.
Еще день ушел на изготовление и заговаривание сонного зелья. Ведун занимался этим на улице, возле овина, ловя на себе любопытные взгляды. Но что поделать – в доме было натоплено, а вспотеть и подмешать человеческий аромат к волчьему он опасался. Никто из местных к нему не подошел, ничего не спросил – смотрели издалека. Из чего Середин сделал вывод, что поведанная хозяину двора тайна уже успела расползтись по всему селению. Но теперь это не имело никакого значения. Он намеревался покинуть Тверь утром, и больше сюда не возвращаться, скакать прямым ходом в Муром, в урочище знаменитого Ворона. Вдруг старик уже вернулся?
К утру волчица еле дышала, временами переходя на хрип, и не открывала глаз. День она провела в постели под одеялом, потея нужным Олегу запахом, ночью лежала на подстилке рядом с кроватью. Рот у нее все еще оставался замотан, и все двое суток она ничего не ела и ни разу не попила. Посему, прежде чем уехать, Олег обмотал ее шею ремнем, привязал к тыну возле ворот, освободил пасть и влил в нее почти кружку воды. Большая часть пролилась мимо, но что-то попало и в горло. Впрочем, голая волчица все равно осталась лежать бесчувственной тушей – меры предосторожности, предпринятые ведуном, оказались излишни.
– Ты хочешь ее утопить, колдун? – поинтересовался хозяин постоялого двора, наблюдая с крыльца за его стараниями.
– Очень смешно, – распрямился Середин. – Принеси сюда две миски. Налей в одну воды и оставь перед ней. Если попьет и встанет на ноги, кинь ей каких-нибудь потрохов, мясных объедков или еще чего с кухни. Шкурки, хрящи, корки.
– Добей ты это страшилище, и вся морока, – посоветовал мужик. – Чего тут выдумывать?
– Старика Мухаммеда на вас нет, – отнес ему кружку ведун. – Сражаться достойно только с воинами. Добивать безоружных и беспомощных – позорно.
– Это же скотина! – изумился подобному сравнению хозяин. – Тебя послушать, так и овцу на кухне зарезать нельзя?
– Эта овца чуть меня не сожрала. Так что стоит проявить уважение. Пусть живет. Но на привязи. Ибо кровушки явно откушала. Полтины хватит?
– За нее али за светелку?
– За все вместе. И за белье, изрядно попачканное.
– Коли опять «заблудишься», могу пока не перестилать.
– Нет уж, спасибо. Больно колючее получилось. Если и вернусь, то только ради бани и чистой постели.
– Будет тебе чистая постель, чародей. Ты токмо обещание свое сполни...
– Ты тоже... Лысую бедолагу не обижай.
– Не боись, не трону. Такое чудище за деньги показывать – милое дело.
Спустя десять минут Олег выехал за ворота, знакомым путем помчался по тракту, встал на стоянку в привычном месте. Отдохнув до утра, с рассветом отправился в ведьмино гнездо. Теперь, зная, куда идти, Середин выбирал более удобный путь: где сосны пореже, склоны поположе, а через ручьи и овраги не нужно пробираться вовсе. Это оказалось совсем не сложно: лес тут и там пронизывался узкими звериными тропами. Просто раньше он не догадывался, в каком направлении поворачивать.
Час пути – и тропа, по которой он шел, внезапно уперлась в каменистый обрыв, резко повернула, уводя путника почти в противоположную сторону. Крестик потеплел, и Середин без всяких «лодочек» понял, куда нужно идти. Шагнуть в пропасть было страшно – но стоило ноге ощутить в воздухе твердую опору, как морок рассеялся, и Олег снова оказался на тропе, уходящей между деревьями вниз. Туда, где среди кустов журчал невидимый отсюда ручей.
Ведун вздохнул, закрыл глаза, сосредотачиваясь и вознося молитву небесам и всему сонму богов:
– Не проснулся я утром ранним, не поднялся часом весенним, не поклонился солнцу ясному, не напился водой текучей, не ступил на землю сырую. А пошел я на дальнюю сторону, во глубокую ямину, за высокую гору. Не полом, а потолком, не дверью, а закладным бревном, не по тропе хоженой, а кривыми буераками. Не смотри на меня, солнце ясное, в кривых буераках не журчи предо мной, вода текучая, не мнись подо мной, земля сырая, не дуй на меня, ветер. Не вставал, не поднимался, не кланялся. Так и вам на меня не смотреть, покуда с честью снова не поклонюсь...
Обычно нашептывания на отвод глаз делаются с использованием зелий, трав, настоек или дыма – но запах, запах... Он не мог допустить никакого постороннего аромата. Глаза что зверю, что человеку отвести можно. Но заклинаний на отведение нюха никто пока придумать не догадался.
– Будем надеяться, что сработает... – Олег облизнул враз пересохшие губы и двинулся вперед.
Уже через несколько минут навстречу показалось с десяток волков. Они трусили по тропинке гуськом, носом почти касаясь кончика хвоста впереди идущего, и смотрели буквально под ноги. Между лопатками пробежал холодок, Середин, стараясь ступать бесшумно, освободил проход и положил ладонь на рукоять сабли. Но хищники пробежали в двух шагах и даже не повернули головы в его сторону.
– Действует, – шепнул с облегчением ведун и уже увереннее зашагал вперед.
Дорога провела его к ручью, весь берег которого был истоптан тысячами лап, и растворилась. Пространство впереди было исхожено так, что ни одной травинки или прутика вырасти здесь не могло. Уцелели только вековые сосны, поднявшиеся из земли задолго до появления здесь волчьей столицы.
Норы, норы, норы – десятки и десятки черных дыр в слежавшейся глине холмов начинались чуть не от самой воды и скрывались из глаз за пределами склона. Возле многих логовищ сидели или лежали серые хищники, но движения особого не было. Да и куда волкам ходить? На работу им не нужно, на торг тоже. А коли на охоту – так это наружу, за стену морока убегать надо.
Отдельные хищники, впрочем, спускались к ручью похлебать воду, уходили обратно. Но на пришельца внимания не обращали. Вернее – не видели, не чуяли. Лишь один раз, пробегая сбоку, волк замедлил шаг и повел носом. Но и он не ощутил ничего подозрительного и не остановился.
Вдоль ручья ведун подкрался к сооружению в центре ложбины, приподнял полу висевшего на уровне лица тулупа – понял, что со света в темноте все равно ничего не разглядит, и тут же опустил обратно. Услышав шевеление внутри, он понял: если ведьма здесь сейчас выглянет, то наговор будет разрушен. Пигалица была слишком хорошей чародейкой, чтобы не разгадать столь простого заговора. Он торопливо сунул руку в мешок с зельем, выгреб большую горсть и, подбросив в небо, со всей силы дунул вслед.
– Тебя призываю, бог Дрема! Твоим цветком заклинаю, покажи свою силу! Покажи! Покажи! – шепотом воззвал он.
То ли бог Дрема был самым отзывчивым во всем пантеоне, то ли главная сила таилась все же в самой сон-траве и заклинаниях готовившего зелье ведуна – но почти сразу все волки, которых он только видел, опустились на землю, положили головы на лапы и закрыли глаза.
– Любо... – рассмеялся Олег, вытаскивая саблю. – Так бы сразу.
Перебить сотню сонных волков труда не представляло – но какой смысл? Если уничтожить хозяйку – разбегутся сами. Трем сотням хищников на одном месте не прокормиться. Рассеются на обычные стаи в десяток голов и уйдут туда, где сытнее.
Он решительно откинул угол кошмы, что лежала слева от тулупа, шагнул внутрь.
Первое впечатление оказалось правильным: это действительно был куст. Обычный большой куст, на который ведьма, не умея строить домов, накидала массу тряпья из своей добычи, добившись хоть какого-то подобия жилья с тишиной, теплом и уютом. Ни о каком очаге, разумеется, тут речи не шло. Но имелась гора одежды, вполне пригодная, чтобы зарыться в нее морозной зимней ночью. Перед этим хламом развалились с десяток крупных, матерых хищников весом пудов в пять каждый. Откормленные, клыкастые, с сильными лапами. На их фоне откинувшаяся на спину девочка выглядела хрупкой Дюймовочкой, заброшенной порывом ветра в клетку к волкодлакам.
Он поднял саблю, примериваясь раскроить ей голову. Клинок взметнулся – и остался вверху.
– Электрическая сила...
Ведун прикрыл глаза, вспоминая засыпанный костями овраг, множество человеческих черепов, отчаянно пытаясь вызвать в себе ненависть – и не смог. Руки отказывались убивать ребенка. Клинок не опускался на беззащитную жертву. В душе, несмотря на все старания, к маленькой душегубке никак не возникало злобы. Злобы столь сильной, чтобы превратить жалкую пигалицу в кусок мяса. Разумом он понимал: перед ним настоящее воплощение смерти, виновница гибели многих и многих людей. Но тело отказывалось повиноваться разуму. Он видел всего лишь десятилетнюю девочку, и чувства отказывались соучаствовать в такой казни.
– Проклятье!
Отлично понимая, что совершает огромную глупость, Середин спрятал оружие, перевернул пигалицу, смотал ей руки за спиной и засунул ей в рот кляп: туго свернутый платок из тряпичной кучи. Затем забросил девчонку на плечо и зашагал к стоянке. Весила пигалица всего ничего, так что Середин мог двигаться обычным широким шагом и покинул пределы морока еще до того, как в волчьей столице хоть кто-то зашевелился. У дороги закатал пленницу в овчину, несколько раз перевязал для верности, закинул на холку заводной лошади, оседлал свою и повернул обратно к Твери. Тащиться с таким грузом добрых десять переходов до Мурома было невозможно. В свое время он с Урсулой намучился немало – но та хоть признавала себя его невольницей и не перечила. Даже помогала. Эта же несомненно будет брыкаться, сопротивляться. Может удрать или сотворить какое-нибудь колдовство. Упустить же на волю столь опасное существо явилось бы преступной небрежностью.
К вечеру, еще засветло, Олег въехал на знакомый двор и тут же был встречен веселым вопросом:
– Никак опять заблудился?
– Не без этого... – спешился Середин. Оглянулся на забор: – Волчица, смотрю, повеселела?
– Первый день лежала, даже не пила. К вечеру воду все же вылакала. Утром же потроха жрала – только давай. Шерсть уже новая заместо стриженой пробивается. А чего это у тебя, колдун, опять на заводном коне трепыхается?
– Ну-у-у... – протянул ведун. – Это... Это доказательство. Доказательство для князя, что работу свою я исполнил честь по чести, не обманул.
– Так что, неужели... – сбежал навстречу с крыльца хозяин постоялого двора.
– Нет больше проклятия на этой дурацкой дороге, – подмигнул ему Олег. – Снято. Вот только первые пару месяцев будьте осторожны, волков в лесу много появится. Очень много. Но потом уйдут. Или с голоду сдохнут. Но пока нужно держаться настороже.
– Коли проклятие пережили, то уж волков перетерпим, – кинулся помогать ему хозяин. – А что у тебя там? Опять волчица?
– Тебе лучше не знать, – покачал головой ведун. – Вырвется – полмира извести может. Я лучше сам отнесу. Светелка свободна?
– Свободна, свободна, мил человек. Откуда ныне постояльцы? Пешие под лед провалиться боятся, для корабельщиков вода еще не открылась. Пустое время. Никто никуда не ходит, все дома сидят. Баню топить?
– Топи, – кивнул Олег. – До полуночи время есть, успею. И меда хмельного налей, я ныне заслужил!
Середина вдруг осенила гениальная мысль.
Для него, извечного скитальца, злобная ведьма – тяжелая обуза, хомут на шею. Убить рука не поднимается, отпустить нельзя. Корми ее, пои. Да еще доказывай, откуда взял. Невольницы ведь ниоткуда не берутся. Их из похода привозят, покупают, за долги могут «головой» отдать. Не можешь указать, откуда взял рабыню – запросто в воровстве заподозрят. Что украл где-то, увел, вольного человека закабалил. Ведьма своего статуса пленницы подтверждать, понятное дело, не станет. У него же – никаких доказательств. Ни рядной грамоты, ни уговора, ни даже свидетелей, что честным путем получена.
Между тем русский князь ведь правда хотел от него доказательств, что он снял проклятие с дороги! Так почему маленькую ведьму ему и вправду не отдать? Пусть тот из-за пленницы голову и ломает: где держать, чем кормить, как сторожить. Князю такое баловство только в радость, а его от изрядной головной боли избавит. Чем не выход?
Выкатывать пленницу из овчины ведун не торопился: мало ли что учудить захочет? Разобрал вещи, подкрепился в общей трапезной. Когда же служка прибежал сообщить, что баня готова – так прямо в овчине и взял ее с собой.
Когда в предбаннике ведьма снова увидела свет, она изогнулась, забрыкалась, попыталась пнуть Олега ногой. Глаза ее сверкали такой ненавистью, что Середин понял: высвобождать не стоит. Лучше наоборот – еще и ноги связать. Что он и сделал. Богатую, но грязную и поношенную одежду, не мудрствуя лукаво, срезал ножом, запихал ногами подальше в угол: мало ли какие обереги там спрятаны? Отнес пленницу в парную. Девчонка отчаянно брыкалась и добилась своего – врезалась головой в полок с такой силой, что потеряла сознание. Хотя, конечно, это могло быть и уловкой. Но в любом случае ведун смог без хлопот смыть с нее невероятное количество грязи, а потом закатать обратно в шкуры – и от души попариться сам.
В светелке он положил девочку на перину, запеленал до подбородка одеялом, сверху туго обмотал веревкой, чтобы не выбралась.
– Опять расходы. Нужно будет завтра нормальную исподнюю рубаху купить. Не все же время ее в овчине, как хрустальную вазу, держать?
С этой мыслью он, не раздеваясь, забрался на перину рядом с пленницей и благополучно заснул.
Из постели его вытряхнули многочисленные испуганные крики.
«Нападение!» – пронзил ведуна испуг. В здешнее время враги могли объявиться откуда угодно и когда угодно. С предельной стремительностью он натянул сапоги, влез в поддоспешник, накинул броню, опоясался и выскочил наружу... Хорошо хоть – не с саблей в руках.
Десятки селян – дети, бабы, мужики – стояли на берегу, подпрыгивая, размахивая цветастыми платками и просто руками, вопили, словно их режут, обнимались и даже целовались. А по реке медленно, величаво ползли, ползли и ползли расколотые на крупные и мелкие куски бледно-желтые льдины.
– Стало быть, ближайшие пару недель в Русу мне не попасть, – сделал вывод ведун. – Пока весь лед не сойдет, никто даже корыта на воду не спустит. И в Муром не уйти, там тоже на тракте реки вскрылись. И вообще никуда до половодья не уйти. Попался. Ладно, пойду на торг, раз уж разбудили. Подберу чего-нибудь для пигалицы.
Купить чистую длинную полотняную рубаху подходящего размера труда не составило. Как не составило и надеть ее на пленницу – прямо поверх связанных рук. С постели Олег девчонку поднял, усадил на стул, ноги привязал к ножкам табурета, лишив возможности к бегству.
– К окну тебя посадить, чтобы не скучно было? Хотя какая тут разница, – тут же спохватился ведун. – Стекол же еще нет. А створки открывать рановато. Хоть ледоход и начался, но еще холодно. Чего молчишь? Имей в виду, нам с тобой еще месяц вместе как-то жить придется. Если будешь плохо себя вести, то я, конечно, намучаюсь. Но и тебе несладко будет. Молчишь? Ну, как хочешь, молчи.
Середин спустился в трапезную, заказал себе еды, кваса – но есть пошел в светелку, расположившись напротив пленницы:
– Вот это гречневая каша с тушеной свининой. Очень, очень вкусно. Это квас, он очень хорошо утоляет жажду. Это расстегай с лососиной. Обожаю пироги с соленой рыбкой, это моя слабость. Хочешь? Ладно, дело твое.
Он взялся за трапезу, с наслаждением уминая ароматную кашу и прихлебывая крупными глотками квас. Утолив первый голод, снова поинтересовался:
– Так ты есть станешь, или голодовку объявила? – Он протянул руку, выдернул у невольницы кляп.
Та громко сглотнула и прошипела:
– Пить...
Олег налил ей кваса, поднес к губам, дал возможность напиться и снова вернулся к еде. Предупредил:
– Мы с тобой из одного мира. Мира чародеев. Попытаешься сказать что-то лишнее или непонятное, сразу вгоню кляп обратно в рот. Понятно объясняю?
– Лжешь! Мы разные, разные! – Промочив горло, пигалица снова злобно зашипела: – Я из стаи, а ты проклятый смертный, жалкий человечишка! Ты корм, корм! Вы все корм!
– Опа! – удивился Середин. – Откуда столько ненависти к честному люду?
– Честный люд?! – опять зашипела ведьма. – Разве честные люди отнесут своего ребенка в лес? Бросят там беззащитного умирать? Даже росомахи и белки, даже птицы и олени – все о своих детях заботятся! И только вы их в лесу бросаете на смерть. На смерть! Вы подлые пиявки! Вас уничтожить нужно! Всех, всех!
Ведун посмотрел на ее странный для здешних мест разрез глаз, на непривычно темные волосы и начал догадываться, с чего все пошло. Надо полагать, какая-то из здешних баб, гульнув с заезжим купцом, решила не показывать мужу откровенно не похожего на него ребенка. Вот и вся загадка.
– Тебя отнесли в лес... – пригладил он бородку. – Но волки не сожрали тебя, а забрали, приняли в стаю.
– Берегиня малинная меня укрыла, – впервые потеплел голос пленницы. – Она и к стае определила, ее послушались. И дедушку лешего, видно, тоже. Стая меня выкормила, волки братьями стали. Берегиня научила, как ветрами и взглядами, деревьями и словами править. Дедушка больше про корни и травы сказывал, про то, как мороки ставить и смертных в чаще кружить. Как подросла, лес мне доверять стали. Они на зиму спать уходят, а я за них правила. Стаю кормила, прочего зверя берегла.
– Знаю я, как ты его берегла. Путников волкам скармливала, чтобы сыты были и лосей-оленей не трогали.
– Туда вам и дорога! – оскалилась пигалица. – Нечто мясо ваше ценнее кабаньего?
– Звать-то тебя как?
– Хозяйка леса я!
Олег только рассмеялся. В чаще, где жила одна берегиня, один леший и одна человеческая душа, личных имен, естественно, не требовалось. Да и какое имя могли дать человеку волки?
– Волки серые, – задумчиво сказал он. – Серый, Сергей... Нет, это имя не девичье. Серая... Сирень – вот что будет звучать благозвучно! Я стану звать тебя Сирень. Сирень, ты хочешь кушать?
Голод не тетка – к середине дня ведьма ела кашу как миленькая и квасом запивала. Разумеется, с ложечки – Олег был отнюдь не дурак, чтобы высвобождать выпестованную лесной нежитью и озлобленную на весь род людской чародейку. Кто знает, каким фокусам ее научили существа, тщательно скрывающие свои тайны от простых смертных? Выходя из комнаты, он еще и рот ей затыкал, дабы наговоров в его отсутствие не нашептала. Однако, жалея девчонку, надолго старался не отлучаться. Да и хлопот в Твери было у него совсем немного: святилище местное навестить, Маре поклониться; спросить, кто из местных людей торговых и когда собирается в северную сторону плыть, мимо Русы. Купцы отвечали, что тронутся дня через три-четыре после ледохода – и ждали этого момента с нетерпением. Оказывается, весеннее половодье заливало глубокой водой многие отмели и пороги, так что ладьям удавалось пройти своим ходом мимо некоторых волоков и добраться до самых глухих селений, в другое время года недоступных.
– Ты не спеши, мил человек, – убеждал его хозяин постоялого двора. – Задатка не давай. Друг мой давнишний тоже по делам торговым вскорости поплывет. Уговорюсь – вдвое меньше прочих за дорогу с тебя возьмет. Струг у него небольшой, да ходкий. Еще и раньше прочих доберешься.
Олег не спорил. Он никак не мог дождаться, когда наконец кончится ледоход – а льдины все плыли и плыли, словно где-то наверху, в истоках, разваливался на пластины гигантский, нескончаемый айсберг.
– Дня два еще, да и кончится. Вода, вон, вроде как подниматься начала. Знамо, смоет мусор всякий с берегов, да и очистится. – Мужчина выставил на стол перед постояльцем горшок тушенной с грибами и капустой баранины, крынку кваса и такую же – хмельного меда. – Соседи жалуются, ночью волки к самому тыну подходили, выли, под ворота скреблись. И ниже, в знахарской веси тоже стаю видели.
– Я же предупреждал, волков появится много, – кивнул в ответ Середин. – Проклятье давешнее их к тракту приманивало. Они путников и резали. Ныне проклятие снято, вот серые и разбрелись. Скоро уйдут, чего им тут делать? Через тын они курочек разве что унюхать могут, но не сожрать.
– Сие я понимаю. Однако же люди пугаются, беспокоятся. Опять же, у тебя тут волчица живет странная, колдун ты, еще кого-то с леса привез, после чего волки и заявились. Ропщут люди, думы нехорошие появляются. Может, прибить ее от греха?
– Кого?
– Ну, волчицу эту?
– Думы, думы... Откель они берутся, любезный? С чего селяне взяли, что я колдун?
Хозяин смутился и принялся старательно вытирать стол.
– Два дня, говоришь? – переспросил Олег. – Иди, договаривайся с приятелем своим, пусть скорее струг на воду спускает. Уплыву отсель при первой возможности, и не станет у тебя никаких дурных дум.
– То не у меня, чародей. Я же вижу, ты человек честный. В постояльцах-то разбираюсь, как мне без этого?
– Договаривайся, – повторил Олег, забирая полусогнутой рукой горшок и крынки. – Уплыву – обоим нам спокойнее выйдет.
– Может, помочь донести, мил человек? – спохватился мужик.
– Не нужно, сам... – отказался Середин.
Поднявшись наверх, он пересадил пленницу прямо вместе с табуретом от стенки к столу, вынул кляп, налил в кружку кваса, поднес к ее губам. Пигалица попила, облизнула губы:
– Вы делаете вкусную воду, смертные. У нас такая не течет.
– Это квас, – повторил Олег. – Люди умеют делать еще очень и очень многое. Количество мяса на их костях – совсем не главная ценность.
Он открыл горшочек с тушеным мясом, повел носом и крякнул от предвкушения. Однако содержимое явно оставалось слишком горячим, и он налил себе пока меда.
– А этого дашь попробовать? – поинтересовалась пленница.
– Это для взрослых, – мотнул головой Олег. – Вот вырастешь – тогда пожалуйста. Коли встретимся, могу и угостить.
– Скажи, смертный, почему ты меня не убиваешь? – вдруг спросила ведьма. – Кормишь, поишь, спать в мягкую постель кладешь?
– Мы люди, а не звери, – весомо ответил Середин. – Мы не убиваем слабых и беззащитных.
– Я вижу у тебя в горшке тонкие ребрышки. Наверное, этот зверь был большим и сильным, и тебе пришлось долго биться, прежде чем ты его одолел?
– Ну, это совсем другое, – смутился Олег. – На самом деле люди никогда и никого не убивают без крайней необходимости. Если кто-то на них нападает, они защищаются. Чтобы спастись от голода, они тоже, бывает, охотятся. Но без необходимости, просто ради убийства...
– Ты пришел незваным, ты вторгся в наш лес, ты добрался до самых наших домов. А когда тебя отпустили с миром – убил молодую волчицу на краю стаи. Разве это честный поступок, смертный? Я видела твои следы, чуяла твой запах. Он рассказал нам все!
– А вот и неправда! – встрепенулся Середин, поднял табурет, отнес к окну, не без труда выбил присохшие за зиму запоры, толкнул створки и указал в сторону забора: – Вон, видишь? Цела твоя волчица, жива и здорова. Подстриг я ее только немного. Для заговора шерсть потребовалась.
Девочка наклонилась всем телом вперед, едва не упав вместе с табуреткой, и вдруг жалобно, протяжно завыла. Волчица, бегавшая на привязи туда-сюда вдоль тына, замерла, вскинула голову, встретилась взглядом с пигалицей и тоже завыла.
– Проклятье! – Олег оттащил пленницу от окна, торопливо загнал кляп ей в рот. Захлопнул окно. Но было поздно: волчица внизу раз за разом возобновляла свой заунывный вой. Ведун зло сплюнул, но винить в случившемся стоило только себя. Ведь знал, что колдунья должна быть связанной и с заткнутым ртом! Так нет, расслабился, оправдаться решил, правду доказать. Вот и доказал, правдоборец...
Волчица наконец замолкла. Середин облегченно перевел дух, осушил две кружки меда подряд и взялся за еду. Охота угощать пленницу у него начисто пропала. Но та не выглядела обиженной. Она закрыла глаза и откинулась затылком на стену, к которой ее придвинули.
Между тем стриженая волчица никак не успокаивалась. Где-то через полчаса она опять завыла. Олег решил не рисковать, пойти и оглушить ее, дабы не раздражала – но пока собирался, зверюга затихла сама. Чтобы через некоторое время истошно взвыть снова.
– Если она попытается выть ночью, – подойдя к пленнице, предупредил Середин, – я ее убью. А не я – так другие постояльцы. Или соседи. Люди существа добрые – но всему есть мера.
Пленница никак не отреагировала, словно впала в забытье. Олег отступил, допил мед, доел тушеную баранину. Оглянулся на девочку:
– Слышишь, зараза зловредная? Тебе квасу дать? – Ведьма приоткрыла левый глаз. – Так будешь или нет? А то сам допью.
Пигалица кивнула.
– Только без шуток! – предупредил Середин, вынул у нее кляп, поднес кружку. Девочка осушила ее и улыбнулась:
– Мне будет не хватать этой шипучей воды.
– Кваса, – в который раз поправил ведун. – Сирень, я серьезно предупреждаю. Мне волчицу твою жалко, она и так натерпелась. Станет выть ночью – до утра не доживет.
– Она не будет, – пообещала малышка. – А ты добрый. Хотя и смертный. Я не стану убивать тебя, коли ты придешь в лес.
– Спасибо, – улыбнулся Середин. – Ты храбрая девочка. Я рад, что не пришлось тебя... – Олег не стал заканчивать фразы и очень надеялся, что пленница не поняла, о чем он говорил. – Не бойся, жить станешь в княжеских палатах, там угощения куда знатнее здешних. Если, конечно, глупостей не натворишь. Тогда и без пут обойдешься, и без кляпа. А пока извини, мне нужно отнести посуду.
Ведун старательно заткнул ей рот, собрал крынки и горшки, отправился вниз, в трапезную и уже на ступеньках услышал жалобный скулеж и громкие гневные крики снаружи, во дворе. Оставив грязную керамику на столе, Середин вышел на крыльцо – и сразу увидел волчицу, буквально размазанную по тыну, измочаленную в кровавое месиво. Двор почти наполовину заполняли крестьяне и разъяренные бабы, наседающие на хозяина двора.
– Двух коров! Коров-кормилиц! Всю отару! Пса мово порвали! Пастушок, Венька мой сгинул! Корова! Лошади табуном сорвались... – разобрать хоть что-либо в оглушительной разноголосице было решительно невозможно – но кто совершил убийство, определялось легко. По окровавленным оглоблям, зажатым в руках нескольких мужиков.
– Это не он!!! – так же громко и непонятно орал хозяин.
– Что здесь творится?! – Олег сбежал с крыльца во двор, кинул взгляд наверх. Но девочка, к счастью, случившегося увидеть не могла. Ни со своего места, ни через промасленную тряпицу.
– Колдун!!! – взвыла толпа. – Волчий выродок! Кащеева душа! Это он навел, он!
– Неправда! – кричал хозяин, рукой пытаясь отодвинуть Середина назад.
– Да что происходит, в конце концов?! – взъярился ведун, увидел, как что-то мелькнуло слева, пригнулся.
Оглобля мелькнула над головой, и почти сразу всю спину пронзила боль. Потом плечо, потом голову... Очнулся он, когда его уже волокли к соседнему овину. Невольно застонал от боли во всем теле.
– Что...
Его встряхнули, подняли, прислонили к чему-то шершавому и вертикальному. Наверное, к дереву. Стали туго приматывать веревками. Через несколько мгновений он уже не мог пошевелить даже пальцами.
– Волков убирай! – требовали гневные, оскаленные селяне. – Убери волков, подлый чародей! Отзови! Скотину всю порезали! На людей кидаются! Отгони их! Отзови, отродье чернобогово!
Во рту было солоно от крови, язык опух, левый глаз тоже почти ничего не видел.
– Это же не я, – попытался объяснить Олег. – Они из леса пришли, дорогу освободили. Для вас освободили.
– Убери их, убери! – ничего не слушая, орали смертные. – Убери.
– Убери, тебе говорят! – Какой-то парень подкрепил свое требование ударом палки. И почти сразу его примеру последовали другие селяне, но били уже не палками, а оглоблями и кольями.
Середин понял, что жить ему осталось считаные минуты – с переломанными костями и отбитыми внутренностями долго не протянешь. Но тут гневные выкрики перекрыл еще более яростный призыв:
– Рятуйте, люди добрые!!!
Избиение оборвалось. Селяне обернулись к бабе, что несла на плече маленькую бесчувственную девочку, связанную по рукам и ногам и с кляпом во рту.
– Гляньте, люди! Он детей ворует! Детей наших! Колдун кровь детей пьет! За детьми из проклятого леса вышел и волков привел.
– Теперь точно хана. – Разбитые губы Середина еле шелохнулись. – Скорей бы.
Все тело болело так, что сейчас он желал только одного: смерти.
– Где же ты, где, прекраснейшая из богинь? Я жажду твоей милости...
– Бей его!
– Не-ет! Он ожить сможет, коли так убить! Сжечь его надо, сжечь! – издал клич кто-то из «особо умных».
– Сжечь, сжечь! – радостно подхватили остальные.
Смертные частью рассеялись, но очень скоро стали возвращаться, высыпая на ноги Олегу отличные, свежеколотые березовые дрова. Ради такого случая селяне не жадничали и, завалив пленника выше, чем по колено, все никак не успокаивались. Доброхотка же с еще несколькими бабами освобождали от пут несчастную жертву его произвола, участливо расспрашивали, то и дело одаряя Середина испепеляющими взглядами. В этой веси его сейчас ненавидели все. Все, от мала до велика, и правые и виновные. И желали только одного: причинить ему перед смертью как можно больше мук.
«Скорей бы... Интересно, а что может говорить им пигалица, ни разу за свою короткую судьбу не бывавшая в человеческом обществе? – подумалось ведуну. – Она ведь ничего не знает ни о деревне, ни об обычаях, ни о жителях! Как она ухитряется отвечать, как выкручивается? Умная, зараза. Она себя еще покажет. Подрастет, поумнеет – и весь мир вздрогнет».
Но у пигалицы, похоже, что-то не заладилось. Она вдруг отскочила, откинула волосы и громко, призывно завыла. Попыталась побежать дальше, но наскочила на молодого паренька, забилась в его руках и снова завыла. Случившееся представление подарило Олегу еще маленький кусочек жизни: деревенские отвлеклись на девочку, на время забыв про костер.
Девчонка завыла опять – и вдруг ей стали отвечать сильные, могучие голоса. Волки приближались и со стороны леса, и вдоль реки, от воды и со стороны дворов. Селяне закружились, ничего не понимая. Огромная стая, перекликаясь, сжимала свой круг вокруг них, пока еще невидимая, но ясно дающая о себе знать.
– Это она, она ведьма! – сообразила наконец та самая доброхотка, что освободила пигалицу из плена. – Держи ее, держи!
Девочка вывернулась, снова коротко взвыла, шарахнулась от рук другого крестьянина, бросилась бежать, но увидела перед собой нескольких селян, опять издала дикий вой, метнулась к реке – и тут ее бег прервал удар оглобли. Пигалица кувыркнулась, врезалась головой в землю, и тут же несколько мужиков, подскочив, заработали кольями.
Волчьи сигналы все еще раздавались по сторонам – но охотничье кольцо хищников сжиматься перестало. Смертные, прислушиваясь, замерли. Вой звучал теперь зовуще и как-то неуверенно.
– Нешто уходят? – с надеждой спросил кто-то.
– Погодь... Слушай.
Между деревенскими протиснулся хозяин постоялого двора, разрезал на Олеге веревки, подхватил на плечо вяло упавшее тело, понес мимо селян. Ему никто не мешал. Середин предпочел бы идти сам – но ни руки, ни ноги отчего-то не желали ему повиноваться. И только глаза не мигая глядели в то грязное место, где совсем недавно был маленький, обиженный на весь свет человечек.
– Ты хоть жив? – спросил его хозяин двора, и Олег потерял сознание.
Пришел он в себя от нестерпимой боли. Середин лежал в бане на лавке, над ним склонился знакомый знахарь из соседнего селения.
– Прости, чародей, но тебя надобно отмыть от крови и грязи, – приложил ладонь к груди лекарь. – Мхом очистить, зельем от антонова огня присыпать. Ты не беспокойся. Обошлось не страшно. Кости целы, всего прощупал. И ран глубоких нет, токмо синяки да ссадины. Без увечий обошелся. Повезло.
– Ладно, мучайте, – смирился ведун и закрыл глаза.
Крови Середин потерял всего ничего, посему слабости не испытывал. Только непрерывную, острую боль во всем теле, от макушки и до пят. Но ходить он мог, скакать тоже. И потому утром собрал свои вещи, оседлал коней. У порога поклонился хозяину, имени которого за все время как-то и не удосужился спросить.
– Благодарствую тебе за все... Вот, возьми на память о любимце княжеском. – Олег достал из сумки гривну и двумя руками надел на шею селянина. – И знахаря от меня поблагодари.
– Как можно, мил человек?! – испугался тот. – Это же состояние целое!
– Бродяге состояние не надобно. Так что бери. Я ее подарком получил, пусть подарком и уйдет. Достойному. Прощай...
– И куда ты теперь, чародей? – спросил вдогонку хозяин.
– Прочь... – неопределенно отмахнулся Олег.
Впрочем, выбор у него был небольшой. Пришедшая на Русь весна успела вскрыть все реки, болота, ручьи и озера. Идти на север, вдоль русла – означало все эти препятствия преодолевать. Не ходят люди пешком в Новгородскую Русь, туда летом только по воде плавают. Зато дорога на Муром обещала путь торный и удобный. Реки там, конечно, встретятся, но тракт на то и тракт, чтобы либо через броды страннику проход показать, либо мостами над широкими ручьями покрасоваться. Ледоход закончился, половодье еще не разгулялось. Так что пройти можно. А коли застрянет – так ему спешить нечего. Подождет.
– Все лучше, чем с людьми, – прошептал ведун, поднялся в седло и пустил скакунов рысью.
Так, в стремительной скачке, он и помчался по тракту – пока лошади не начали хрипеть и ронять пену. Середин сбавил шаг, давая им отдышаться. Ведь кони были ни в чем не виноваты. К тому же тряска причиняла ему сильнейшую боль – и спокойный ход тут же принес облегчение.
К полудню он миновал стоянку, от которой уходил на охоту за повелительницей волков, проехал еще три версты и – нежданно оказался на берегу небольшой речушки, глубиной от силы по колено, вытекающей прямо из-под толстого слоя белокрыльника. Слева сквозь прошлогодние его листья бодро пробивались молодые ростки. Справа русло поворачивало вдоль дороги, после чего ныряло под рухнувшие поперек течения осины. Под снегом они с боярином ничего тут и не заметили. Трава, бурелом. Поди догадайся, что это не поляна и не лес.
– Красивое место... – натянул он поводья и спешился. Присел у воды, умыл лицо. В отражении увидел высокий пень, на макушке которого что-то росло, резко выпрямился...
Нет, конечно, это было совсем другое место. Веточка над пнем оказалась веткой березы, что росла чуть дальше, а сам пень – широким и высоким, совсем еще крепким, а не той низкой трухлявиной, близ которой они с Годиславом останавливались на злосчастный ночлег.
Больше здесь уже ничего путникам не угрожало. Им не нужно бояться, что ночью стоянку разорит огромная стая волков, что людей закружит лесная ведьма, не выпуская до тех пор, пока силы не иссякнут, а сами они не станут беспомощной жертвой серых хищников. Но на этот раз ведун почему-то не испытывал ни гордости, ни радости от своего успеха. Чего-то не хватало его душе. Она мучилась и не могла обрести удовлетворения.
После недолгого колебания он расседлал лошадей, погладил их по бокам, по мордам. Вроде отдышались, не запарены. Пустил их к воде:
– Отдыхайте, сегодня больше никуда не тронемся. Только не убегайте далеко. Как бы волки вас не унюхали.
Он нашел среди вещей топор, взвесил его в руке, подступил к пню, не спеша его ошкурил и принялся отсекать лишнее. Сперва подровнял макушку, потом прорезал сверху вниз насечки, добиваясь сходства с длинными, заплетенными сзади волосами. Наметил контур изящных бровей, аккуратными ударами снял тонкий слой дерева над ними – и получился гладкий, высокий лоб. Сильные удары создали глазницы, в которых уже ножом он открыл зрачки. Потом рубанул справа и слева, оставляя длинные ровные срезы, чуть почистил поверхность спереди – и опять ножом, осторожно, снимая буквально миллиметры остро пахнущей древесины, сделал небольшой острый нос. Чуть ниже – приподнятую губу, под ней тонкую прорезь рта. После этого осталось всего ничего: подбородок с ямочкой, часть горла... И все, резать ниже он не решился. Портрет суровой, но красивой властной женщины у него получился, и попытка добавить к этому формы тела могла только испортить впечатление.
– Неплохая работа, – сухо сообщил женский голос. – Неужели это Мара?
– Да, это она, – признал Середин. – Богиня смерти. Я знаю обычаи. Отныне никто, идущий по этой дороге, не рискнет миновать это место, не оставив ей подношения. Прекраснейшая из богинь достойна того, чтобы здесь ей молился любой и каждый. Ибо покой их достигнут именно смертью и муками.
– Этому идолу недостает одного. Благословения богини...
Женщина в длинном, переливчатом зеленом платье подошла к скульптуре, наложила руку ей на лоб. Золотой обод, удерживающий ее волосы, ослепительно засиял и угас. Она опустила руку и обернулась. Олег склонил голову:
– Приветствую тебя, прекраснейшая из богинь. Я рад видеть тебя. Особенно сейчас, когда ничто вроде бы не угрожает моей жизни.
– Я пришла сказать, – протянула Мара ему руку, словно для поцелуя, – я пришла сказать, что ты свободен. Отныне я считаю тебя исполнившим клятву.
Олег колебался всего секунду, склонил голову и коснулся губами ее запястья. Губы словно попали в зиму – он как будто поцеловал стальную балку в тридцатиградусный мороз. Удивительно, что губы не примерзли, когда ведун поднял голову.
– Храбро, – звонко рассмеялась богиня. – Хорошо хоть, это мой поцелуй превращает смертных в пыль, а не их прикосновение ко мне. Было бы обидно наблюдать пропажу преданного поклонника в момент его триумфа. Хочешь поцеловать меня, смертный? По-настоящему, в губы?
– Да. Ты так прекрасна, что ради этого поцелуя не жалко стать пылью. Но если он случится, я хочу его чувствовать, а не обмерзнуть перед исчезновением.
– Это самый галантный отказ, который я только слышала, – со смехом крутанулась вокруг своей оси прекрасная Мара, и подол платья резко сократился, до колен обнажив стройные снежно-белые ноги, ткань превратилась в легкий бежевый шелк. Причем шелк довольно прозрачный. – Любопытно все же, каково это – целоваться со смертным? Пожалуй, я что-нибудь придумаю... Да?
– Да, – согласно кивнул Олег.
– Как ты невесел, мой витязь? – вскинула тонкие брови Мара, и волосы змейками поструились по ее плечам, сплелись в длинную толстую косу. Богиня перекинула ее через плечо, сотворила из воздуха зеленый бантик, на миг замерла, поджав губы, стукнула пальцем. Бантик стал алым. – Разве ты не клялся восхищаться мною тысячи тысяч раз?
– Я созерцаю тебя, твою невероятную красоту, твои точеные черты, глубокий взгляд, манящие губы – и немею от восторга, – улыбнулся Середин.
– Никакой искренности, – недовольно поморщилась Ледяная богиня. – Прикоснуться к тебе, что ли?
Она протянула руку и осторожно тронула подушечкой указательного пальца его щеку. Фыркнула, забавно сморщив нос:
– Даже не отпрянул. Высшая степень уныния, известная мне у смертных.
– Убивает твой поцелуй, а не прикосновение. Я ведун, я знаю.
– Экий ты стал правильный! Раньше был другим.
– Я исправлюсь, – пожал плечами Олег. – Просто мне нужно время. Последние дни оказались не самыми лучшими в моей жизни.
– Прости... – почернело и вытянулось одеяние Мары. – Ты же весь побит. Тебе не до радостей. Но все равно, ты сделал для меня так много, что я изрядно удивлена. Мне стали возносить молитвы во многих селениях. Даже князь в древней Русе принес жертву и многие смертные последовали его примеру. Уже давно, очень давно я не получала столько сил. И здесь тоже... Ты воздвиг мне нового идола. И этого тоже не случалось уже многие годы. Ты достоин награды. Проси, чего ты хочешь!
– Я делал это не ради награды, прекраснейшая из всех.
– Я знаю, – кивнула богиня. – Если бы ты делал это ради награды, ты бы ее не получил. Но ты делал это без всякой корысти, и именно это ценнее всего. Называй свое желание, мой витязь. Я, теперь именно я хочу исполнить любое твое желание. Ты его заслужил.
– Любое? – недоверчиво переспросил Середин.
– Некоторые желания способны тебя испепелить. – Мара кокетливо опустила глаза и оправила косу. – Посему знай меру. А в остальном – любое. Богиня я или нет?
– Если любое... – прикусил губу Олег, но все же решился: – Ты ведь всесильна, ты повелительница царства вечности. Тебе подвластно само время.
– Да, мое царство поболе здешнего будет, – признала богиня. – Чего ты хочешь, мой витязь? Говори. Ты желаешь, чтобы я покарала обидевшее тебя селение? – Лицо ее на миг заледенело. – Только скажи...
– Нет, не нужно, – покачал он головой. – Но я не хочу больше совершать подвигов, прекраснейшая. Не хочу, не могу. Надоело. Я устал. Будь оно все проклято!
– Понимаю тебя, ведун. – Голос Мары опять стал ласковым. – Не бойся. Говори.
– Я хочу назад. Хочу вернуться домой, обратно. В свой мир. Ты способна исполнить такое желание?
– Мне подвластно все, смертный, – прищурилась Мара. Она вскинула руку, на которой вдруг обнаружился огромный багровый платок, одним движением завернулась в него, словно в плащ. – Я богиня, мои силы бесконечны. Я даже знаю, откуда ты явился в наш мир. Но верно ли ты выбрал, ведун?
– Да, – уверенно кивнул Олег. – Я хочу именно этого. Вернуться. В моем мире у меня остались важные незавершенные дела. В этом же мне уже ничего совершать не хочется.
– Ты должен быть уверен целиком и полностью, мой герой. Вернуться назад ты уже не сможешь. Никогда. Передумать будет поздно.
– Увижу ли я тебя в своем мире, прекраснейшая из богинь?
Губы Мары чуть разошлись уголками в стороны, платок на плечах растаял, обнаружив облегающий тело бархат.
– Хорошо, мой герой. Я исполню твое желание. Хотя без тебя этот мир станет уже не столь забавен. Слушай меня и запоминай. Я дам тебе напиток забвения, и ты канешь в вечность. Как и всем прочим богатырям, тебе придется сразиться со стражей Калинова моста. Ты должен одолеть их, перейти реку Смородину и коснуться ногой земли моего царства. Там нет времени и мгновение равно вечности, а год – тысячелетию. Как всем, тебе захочется остаться там. Чтобы вернуться назад, ты должен развернуться и перейти мост назад. И ты попадешь туда, куда желаешь. Запрет всего лишь один. Невозможно вернуться в минувшее. Только в грядущее. Река времени не поворачивается вспять. Тебе доступен лишь один путь. Грядущее.
– Из твоего царства никто не возвращается, красивейшая. Наверное, это трудно. Даже невозможно. Смогу ли я свершить такое.
– Сам не сможешь, – признала богиня. – Но я тебе помогу. Ты готов?
У ведуна по спине побежали мурашки, заглушая даже боль от ран. Он отлично понимал, что предлагает ему повелительница смерти. Она предлагает ему умереть. Сгинуть, пропасть, преставиться. Погибнуть, надеясь на будущее воскрешение.
– Если я умру, прекраснейшая, то мой дух отделится от тела, – внезапно сообразил Середин. – Тело, плоть останется здесь и... И это всего лишь плоть, она не вечна. Как я вернусь, если у меня не будет тела?
– Не бойся, я сохраню его для тебя. Я все-таки богиня. Не только сохраню, но и наколдую так, чтобы ты получил его обратно в целости и сохранности именно в нужный момент.
– Если сохранишь... – Олег вспомнил про лошадей. Но они не были ни привязаны, ни спутаны. Надоест маяться в лесу – вернутся к селению, ничего с ними не случится. Больше его здесь ничто не заботило. – Раз твоей мудрости хватило подумать обо всем, мне остается только отдаться в твою власть, прекрасная. Я готов.
Богиня подняла правую руку, повернула ладонью вверх. Над нею побежали искорки, быстро сплетаясь в плотную полусферу. Идеальной формы чаша из кости с золотым ободком, до краев полная темной тягучей жидкости. Мара медленно и торжественно поднесла чашу к его губам. Олег сделал глоток. И ощутил, как куда-то проваливается, проваливается, и все вокруг заволокло туманом.
Когда туман рассеялся, он понял, что стоит на ровном поле с редкими обгорелыми пеньками и начисто выжженной травой. Тут и там были видны разбросанные в беспорядке кости и человеческие черепа. Небо над головой отсутствовало – там находилось что-то бурое и темное, солнца не было. Тем не менее в странных сумерках глаза довольно хорошо различали все вокруг на сотни шагов.
– Вот, значит, ты какое, царство прекрасной Мары, – пробормотал Середин. – Прозябать здесь вечность будет жестоко. От тоски повесишься. Ой, что это я? Тут даже повеситься – и то невозможно.
Чувствовал он себя достаточно бодро. Боль ушла, на плечах привычно лежал налатник, на ремне оставалась на обычном месте любимая сабля, а также ножи, поясная сумка и серебряная ложка.
– Интересно, а ложка мне тут понадобится или уже никогда? – усмехнулся, оглядываясь, ведун.
В одном месте горизонт показался ему куда как светлее, и Олег направился туда, старательно переступая костяки. Через несколько минут он увидел сидящего человека. Остановился, окликнул:
– Эй, земляк, чего заскучал?
Человек поднял голову, посмотрел на него и вдруг начал разваливаться. Плоть стала осыпаться сухим порошком, кости – выпадать и раскатываться в стороны.
– Надо же, – удивился Олег. – Тут что, тоже умирают?
Он двинулся дальше и вскоре наткнулся еще на одного такого же тоскливого бедолагу. Тот на призыв откликнулся: махнул рукой вперед. И снова опустил голову. Хоть не рассыпался, и то ладно. Спустя некоторое время встретился еще один сумрачный персонаж, который брел слева направо, безразлично пиная кости и черепа. Этот на попытку поздороваться не отреагировал никак.
Чем дальше, тем больше на пути попадалось серых костей и блеклых черепов. Они устилали землю на толщину в ладонь, и переступать через ребра и лодыжки стало уже невозможно. Ведун старался хотя бы не задевать черепа. Впереди же открылось сияние чистого голубого неба, яркого солнца, заливающего далекие опушки, луга, кроны деревьев. Квелых фигур становилось все больше, через них приходилось проталкиваться. Свет, поляны, леса манили их, зачаровывали. Они стремились туда – но почему-то не шли.
Вскоре стало понятно, почему: от бурого выгоревшего безвременья тени отделяла огненная река, медленно несущая свои воды между разительно отличающимися друг от друга, низкими берегами. По эту сторону тягучая лава лизала слой серого костяного пепла, по ту – накатывалась на ослепительно-желтый чистый песок. Но самым кошмарным было то, что в огненной лаве варились люди. То тут, то там мелькали руки, ноги, высовывались распахнутые в безмолвном крике рты.
– Пожалуй, вплавь перебираться не стоит, – решил Олег. – Нужно искать мост. Эй, мужики, где мост, не подскажете?
Сразу три тоскливые тени махнули рукой влево, и Середин повернул туда, мысленно удивляясь, почему здешние квелые обитатели сами не переходят по мосту на тот берег... И вскоре понял. Впереди, возвышаясь на добрый десяток метров над окружающими людьми, кружил на месте самый натуральный трехголовый дракон. По его спине вдоль хребта шли костяные пластины, хвост заканчивался здоровенной шипастой палицей. Лапы были толстые и короткие, смахивающие на крокодильи, и большая часть высоты чудовища приходилась на толщину туши. Шеи начинались между передними лапами. Слегка приплюснутые, они защищались от возможных врагов костяными пластинками, торчащими вправо и влево. Головы украшались острыми ушами с кисточками на концах, и выглядели бы забавно, если бы не клыкастая пасть, способная вместить в себя микроавтобус среднего размера. Вместе с пассажирами.
– Не удивлюсь, если он еще и огнедышащий... – пробормотал ведун.
Квелые обитатели этого берега держались от зверя подальше, и сейчас на сером костяном поле Олег стоял один. Впрочем, его одиночество было недолгим. Примерно через полчаса из сумрака вышли трое кольчужных ратников в шеломах и с мечами. Одинаковый доспех делал их похожими на братьев-близнецов, и только бороды позволяли отличить одного от другого. У одного – тонкая и длинная, у другого – густая лопатой, у третьего – рыжая.
– Рад видеть, бояре! – кинулся к ним Середин. – Видите, какая зверюга мост охраняет? Может, вместе завалим?
– Откель ты такой взялся? – сурово спросил носитель тонкой бородки. – Рази не ведаешь, что Змий миры наши охраняет? Живых на ту сторону не пропускает, мертвых – обратно.
– Про это Ворон не сказывал... – смутился Олег. – К смерти не готовил, старик.
– До встречи, побратимы... – Длиннобородый обнял одного воина, другого, а затем решительно отправился прямо на дракона. И тот действительно не тронул гостя, только взглядом внимательным левой головы проводил.
Выгнутый дугой Калинов мост начинался от самого драконьего хвоста. Он был железным, светился краснотой от жара, имел толщину примерно в локоть, а ширину... Ширины он не имел вообще! Это было нечто вроде длинной бритвы, шагнуть на которую казалось равносильным самоубийству.
– Как же по нему идти, бояре? – шепотом спросил Олег. – По острию меча ведь и то безопаснее.
– То от грехов твоих зависит, – взмахнул клинком рыжебородый. – Коли грехов много на тебе, висят на совести, ровно камни, так и душа тяжелой окажется. Тяжелую – то верно, мост разрежет. Развалится душа надвое, в Смородинку упадет, вечность гореть станет, да еще мук вдвое больше, ибо две части. А коли грехов нет, то и бояться нечего. Душа легкая, скользнет невесомо.
Между тем на воина, ступившего на мост, вдруг накинулись раскаленные существа из реки: они лезли на мост, хватали бородача за ноги, цеплялись за шаровары. Несколько таких тварей загородили ему путь, накинулись с мечами – и откуда только взяли в своей лаве? Длиннобородый уверенно сражался, пробиваясь шаг за шагом, но на самой середине вдруг оступился, качнулся и рухнул вниз. Оба воина ахнули:
– Не может быть! Это же Ратибор! Как же так?
– Это кто его скинул? – громко выкрикнул Олег.
– По речи ты, боярин, вроде и наш, – удивился рыжебородый. – А вопросы задаешь, ровно чужеземец. Это вороги наши. Те, кого ты убил в своей жизни, с кем ссорился, кто тебя ненавидел. Коли это бесчестные люди, то в страну вечности они перейти не смогли и в огненной реке горят. И когда ты пытаешься Калинов мост перейти, они тебе мешают всячески и скинуть вниз норовят.
– Ква, – сглотнул Середин. – Кажется, у меня неприятности.
– Ну... – Рыжебородый обнял товарища. – Скоро свидимся.
Он покачал мечом и вслед за первым витязем двинулся мимо дракона.
– Откуда вы, бояре? – не отрывая глаз от его спины, спросил последнего витязя Середин.
– На порубежье к печенегам в засаду попали. Разъезд, вестимо, отбился, коли мы сюда лишь втроем пришли. Это славно. Теперь сто раз обмыслят, прежде чем пакости чинить.
Рыжебородый остановился у моста, вокруг которого уже возились немалой толпой раскаленные мертвецы, с оружием и без. Покачал мечом. Но тут к мосту на том берегу начали подтягиваться загорелые, веселые, плечистые мужи с луками и рогатинами. Как только воин ступил на мост, они начали стрелять в мешающих ему обгорелых ненавистников, метать в них копья. А когда рыжебородый приблизился – били их ратовищами и рубили мечами.
– А это кто? – не понял Середин.
– Те, кому ты добро сделал. Кто любит тебя, уважает, кто другом считает. Кто не желает, чтобы ты в пучину огненную рухнул. – Пока ратник объяснял, его товарищ благополучно миновал мост. Дожидавшиеся его друзья обняли воина и повели в залитые теплом и светом поля. Чернобородый кивнул: – Вот и мне пора. Надеюсь, там хорошая охота.
Погибший обогнул дракона, приблизился к мосту, остановился, колеблясь. Оглянулся. Взвесил в руке меч. На светлом берегу появилось человек пять его друзей, среди которых двое – совсем еще мальчишки. Воин оценил взглядом ширину реки, ее полыхающее содержимое и вдруг быстрым шагом пошел вперед. Снизу к нему потянулись руки, кто-то попытался выбраться на мост, кто-то буквально повис на ноге. В горелых обитателей реки полетели стрелы, копья. Защитников было совсем немного – но и ненавистников нашлось всего ничего. Забравшийся на мост враг был сбит стрелой, а тот, что вцепился в ногу – так и провисел весь путь боярина, ничего не добившись. Очень скоро воин попал в радостные объятия – и его тоже увели к светлой опушке.
– Похоже, теперь моя очередь, – вытянул саблю Олег. Левой рукой почесал в затылке. Он начал понимать, отчего на этой стороне бродит столько неприкаянных существ, постепенно усыхающих и обращающихся в костяной ковер. Решиться ступить на мост было не так-то просто. Немало жертв огненной реки, разрезанные надвое, рухнули вниз, недооценив тяжести свершенных в жизни неблаговидных поступков. Немало храбрых витязей не догадалось, насколько больше у них ненавистников, нежели друзей, и тоже рухнули в пламя. Но самое гнусное: как мешать, так и помогать могут только павшие. Ну, или умершие. Сколько народу Олег успел покрошить за время своих скитаний – он уже и сам затруднялся ответить. Зато про друзей достоверно знал почти про всех... что они живы. А живые мертвым – не помощники.
А уж про грехи лучше и вовсе не вспоминать...
– Попал, ох, попал... – проверил заточку сабли ведун. – Интересно, если остаться бродить по этому берегу на тысячу лет, Мара меня оживит? Или я рассыплюсь раньше и в косточки обращусь?
Ведун оглянулся на блеклые тени. Тряхнул головой:
– Тысячу лет таким?! Уж лучше сразу в огонь... – И он решительно двинулся вперед, по пути преднамеренно задев плечом огромный драконий коготь. Но зверь, похоже, этого толчка даже не заметил.
Смородина дышала нестерпимым жаром. В ее глубинах что-то зашевелилось, полезло наверх, цепляясь за мост. Олег торопливо взмахнул саблей, и сам не заметил, как оказался на раскаленной дуге, соединяющей берега. Ткнул саблей влево, вправо, удивляясь вялости и скудности противников – и вдруг сообразил: он ведь убивал душегубов! Татей, разбойников, прочее отребье. Такие уроды моста пройти не могли – но они и сами это отлично знали! А раз так – сюда наверняка и не полезли, оставшись бродить в багрово-сумрачной пустыне выжженного берега. Гореть в вечном пламени не захотели.
– А ну, кыш! – приободрился ведун, уверенно шагая дальше. Увидел на том берегу силуэты, пляшущие и переливчатые из-за струящегося из-под ног горячего воздуха. Кто это мог быть? Кто-то погиб? Кто-то из забытых попутчиков счел его своим другом? Кто-то из некогда исцеленных захотел заступиться за него у Калинова моста?
Олег ускорил шаг, быстро одолел остаток пути, но стоило ему ступить на землю – как на глаза легла густая тень, и он увидел прямо перед собой точеные черты, словно вырезанные искусным ювелиром из слоновой кости. Она наклонилась, Олег ощутил поцелуй: горячий, страстный, пьянящий. Богиня снизошла и исчезла – а он опять обнаружил впереди так и не преодоленный Калинов мост, по ту сторону которого поджидал своих жертв трехголовый дракон.
– Дракон так дракон! – После поцелуя Мары Середин слегка ошалел и в состоянии бессмысленного восторга решительно перебежал реку, готовый сразиться с кем угодно. Но биться не пришлось: его покровительница неожиданно выросла перед могучим зверем, оказавшись с него ростом, принялась гладить змея, чесать ему головы под горлом, ласкать, отвлекая внимание. А когда Олег прокрался мимо, указала царственной рукой в самую черноту выжженной пустыни:
– Ступай туда. Тебе пора.
Ведун послушался и несколько часов топал и топал в багровое безмолвие, пока не ощутил слабое головокружение и острый приступ удушья...

Последняя битва

Громко тарахтя двумя глушителями, древний, покрытый пятнами ржавчины и грунтовки «Урал» долго пробирался через лес по узкой тропинке, то и дело цепляя коляской то кустарник, а то и деревья. Но благодаря малой скорости и толщине железа на крыле заметных повреждений не получал. Оба пассажира в таком случае слезали с мотоцикла, брались руками за раму и задирали коляску вверх, протаскивая мимо препятствия. Пареньки призывного возраста одеты были просто и прагматично: кирзовые сапоги, джинсы, футболки и брезентовые ветровки, из чего можно было догадаться, что едут люди по делу и мелкие неприятности их ни за что не остановят.
Наконец тропинка перевалила очередной холмик, мотоцикл протарахтел между тремя соснами, ловко вписавшись в узкий полукруг, чиркнул рамой по пню, примял молодую ивовую поросль, заглох и остановился в самой гуще кустарника.
– Сели? – тряхнул головой пассажир и сладко зевнул. – Может, по пивку, а потом дальше?
– Не сели, Паша, а приехали. Клад здесь.
– Здесь?! – Парень, сидевший на изгибе заднего крыла, спрыгнул с седла назад, вышел обратно на тропу и спустился в самую низину. – Витя, ты в своем уме? Болотина размером с коровник и одна глина вокруг. Откуда здесь святилище? Какой тут на хрен жертвенник? Тут, кроме комаров и вони, ничего никогда не было! Даже лягушки с пиявками, и те давно передохли.
– А вот чижика тебе в тесте! Именно здесь они идола и нашли! Говорят, это изваяние богини Весны. Оно стояло возле ручья, и ему каждый год поклонялись, таскали сюда дары, жертвы и всякую прочую фигню. Древнее было, что сопля мамонта.
– Что древнее? – не понял Павел. – Болото?
– Вон спил, – указал на низкий пенек Витя. – Думаешь, старый? А вот уж тебе с ногами! При мне пилили, две недели назад. Говорят, окаменело, потому и не гниет. Здесь вообще болото, среда такая. В общем, ничего не портится. Ни железо, ни кожа, ни золото. Если мамонт тысячу лет назад утонул – можешь откапывать и жрать спокойно. Будет как свеженький. Только пожарить сначала, конечно.
– Хрень собачья! Ну кто тут поселится? Болото! Ты сам поселишься?
– Да не жили они тут, тундра! Святилище. Приходили, молились и сваливали.
– Ага, счас. Ты хоть раз иконы в сортире видел? И здесь то же самое. Не может быть святилища в гадюшнике.
– Ты каким местом слушаешь, убей тебя кошка задом?! Говорю, я сам, на этой самой раскоряке, истукана отсюда для их музея краеведческого вывозил. Больше ничего сюда не проезжает, ни с колесами, ни без. Потом еще два дня смотрел, как они тут с миноискателями вокруг лазили. Между прочим, эти чертовы археологи пять монет тут нашли. Две серебряные, сам видел. С пятак поросячий. Тыщу баксов каждая наверняка стоит. Ей, богине Весны приносили.
– Вот блин! – сплюнул Павел. – Кабы знать. Я бы эту лужу зараз осушил. Вот, значит, зачем тебе мотопомпа понадобилась!
– Слушай сюда, глухарь щипаный! Эти чокнутые краеведы вон там, где камышина торчит, целый час ползали, чего-то регулировали и проверяли. А потом сказали, что на глубине в полтора метра что-то есть.
– И чего это было?
– Ворона с рюшечками! Ты головой подумай, как они выкопать могли? Там же болото! Ногой нажмешь – сразу лужа. Покудахтали, покудахтали и уехали. Сказали, спецоборудование нужно. Теперь непонятно, когда явятся.
– Надеюсь, не сегодня... – Парень сошел на чавкающую равнину, потоптался. – А сливать куда?
– Вон же ручей, чего тебе еще надо?
– Длины шлангов не хватит.
– Всего хватит, не бухти. Я вымерял. Кинем пару слег на траву, поставим между ямой и ручьем, как раз одна труба от ямы до помпы получится, а вторая – от помпы до ручья. А не хватит – и бородавка с ней. Мимо все равно не прольется.
– Ладно, Витька, уговорил. Отвязывай лопаты. Но если мы вместо клада колесо тракторное найдем, я тебя в этой яме и оставлю!
– Не дрейфь, все будет, как у белки в гнездышке – сытно и тепло. По пивку и вперед!
С лопатами ребята умели обращаться отлично. Волокнистый, размякший торф легко поддавался нажиму остро отточенных заступов. Большие комья улетали далеко в сторону, и яма углублялась даже быстрее, чем ее успевала заливать вода. Только уйдя почти по пояс, они наконец воспользовались помощью техники: извлекли из коляски глянцево-желтую мотопомпу, поставили прямо на траву, отчего-то забыв про слеги, кинули шланги – один в яму, другой к струящемуся через тропинку ручью, – залили через воронку воду, чтобы заполнить всасывающую трубку, одним рывком кикстартера завели. Отметили успех еще бутылкой пива – полуторалитровой на двоих – и снова взялись за лопаты. Теперь яма стала чистой, как аквариум: грязную от торфа воду помпа выплевывала наружу, а на замену сверху стекала уже чистая, отфильтрованная через травяную губку – сквозь плотно слежавшиеся стенки не просачивалось вовсе ничего.
– Паш, ты слышал? Вроде как звякнуло что-то...
– Глюки. Сквозь воду чего услышишь?
– Подожди, лопата уперлась. Шланг сюда подвинь! Сейчас грязь уйдет, посмотрим... О, черт! – Стоило перестать мутить воду, как на свет показалась украшенная огромным изумрудом рукоять... Рукоять чего – понять пока было невозможно. Все остальное еще скрывал торф. – Ешкин-мошкин-карабей! Да мы теперь миллионеры!
– Может, это стекло?
– Ты совсем сбрендил, дитя душистых прерий! Кто стекло будет в клад закапывать? И вообще, стекла тогда не было еще, говорят. Не придумали. А бриллианты дешевле железа были. Давай теперь аккуратно ковыряй. Как бы не сломать чего. Тогда хрен продашь.
– Сам понимаю, не дурак.
Парни, в азарте забыв про комаров и скинув куртки, принялись расчищать находку и вскоре освободили от грязи лежащего на спине человека. Он был в короткой меховой куртке, кожаных штанах и высоких сапогах, на поясе имелись сразу два ножа разной длины и кривая сабля, большой кожаный подсумок. Благодаря уникальным консервирующим свойствам торфяника, сохранилась каждая черточка его лица, усы, короткая бородка.
– Смотри, перстень золотой! Пуговицы, пуговицы с самоцветами! Блин, ты глянь, что на шее! Главное, не продешевить со всем этим. Такая пруха раз в жизни случается.
– Каждая ресничка на веках на месте! Офигеть! Того и гляди, глаза откроет и вста-а-а-а-а!!!...

* * *

...Духота стала нестерпимой, вдобавок он ощутил, как лицо заливает вода, открыл глаза и изо всех сил рванулся вперед, к свету... И сел. Сел, тяжело и глубоко дыша, наслаждаясь этим процессом. Воздух был прохладным, напитанным ароматами хвои, свежевспаханных полей, дыма – теперь как никогда ведун понимал, насколько прекрасен этот воздух. Ведь в царстве Мары никаких запахов не ощущалось. Все было пресным и однообразным, как картон. Здесь пели птицы и жужжали комары, здесь освежал лицо ветер и грело солнце, здесь было тепло и мокро... Даже чересчур мокро...
Середин наконец обратил внимание, что сидит в яме по пояс в воде, поднялся, выбрался наружу. Он находился в середине небольшой заболоченной низинки, спрятавшейся между двумя холмами. Рядом тарахтела мотопомпа, освобождая яму от воды, а заодно доказывая, что он попал именно туда, куда хотел – пусть и с вероятностью плюс-минус несколько лет. Импортные компактные помпы появились в России не так уж и давно.
Больше вокруг никого не было – хотя из леса доносились какие-то неясные далекие вопли, хруст веток, треск валежника. Видимо, вылезая, он спугнул каких-то зверей.
– Интересно, кто тут ковыряется? – удивился Олег. – Хотя, конечно, прекраснейшая из богинь обещала мне заклинание, которое вернет мне тело именно в нужный момент. А наложенные хорошим колдуном чары нередко действуют самым неожиданным образом. Приводя, разумеется, к нужному результату.
Он опустил голову, глянул на себя и чуть не застонал от ужаса. Все оружие – мокрое. Одежда, разумеется, тоже. Трут, кресало... Он открыл поясную сумку, вылил из нее воду и понял, что дальше можно не проверять. Ни трута, ни порошков, ни иных зелий у него больше нет. И еды, кстати, тоже. Никакой.
– Надо что-то придумать... – Он тряхнул головой. – Обязательно что-нибудь придумать.
В голову... тоже, кстати, мокрую... ничего не лезло.
Олег выбрался из болотины на солнечную прогалину – и вдруг увидел брошенный в кустах мотоцикл. Подошел ближе. Колеса выглядели вполне накачанными, рычаги стояли на месте, и даже ключ мирно торчал в замке зажигания.
– И чего он тут лежит такой неприкаянный? – снова огляделся по сторонам ведун. – Наверное, никому не нужен... Возможно, там просто кончился бензин?
Середин открыл крышку, заглянул внутрь. Нет, жидкость плескалась выше, чем наполовину. Проверил краник – открыт. «Урал» выглядел, пусть и старым, но вполне исправным.
– Наверное, влетел в кусты и вытащить не смог, – решил Олег. – Тропинка, вон, узкая какая. С коляской не проберешься...
Он поколебался, но заглянул в коляску, увидел рядом с бутылкой пива и копченой скумбрией брезентовый сверток, раскатал. Это, как он и думал, оказался набор ключей. Дальше все было просто: коляска крепилась к раме мотоцикла четырьмя болтами. Отвернуть – всего три минуты работы. К этому моменту как раз и пиво с рыбой кончились.
Вытащить тяжелого двухколесного «скакуна» из кустов Середину труда не составило. Все же не один год только руками и ногами приходилось обходиться, накачал. Дальше все было и вовсе просто: он включил зажигание, оседлал мотоцикл, пустил по тропке вниз по склону, «воткнул» вторую передачу. «Урал» коротко дернулся, взревел и легко взметнулся на холм за ручьем, помчался по тропе дальше. Олег дороги не знал, но очень надеялся, что тропа хоть куда-нибудь, но выведет.
И ошибся. На скорости от встречного ветра он продрог до костей – а лес все не кончался и не кончался. Спустя пару часов гонки Середин сдался – свернул на показавшуюся уютной поляну, заглушил мотоцикл и отправился в лес, заглядывая под кору, поваленные деревья и прочие уютные места. Вскоре Олег набрал с кулак тонких сухих прядей мха и охапку хвороста, сложил все в центре поляны, высек на трут искру, а когда тот загорелся – сунул прямо под низ сложенного шалашика. Пока он раздевался и развешивал одежду вокруг, валежник полыхнул, и теперь оставалось только дождаться, пока его привычный и удобный костюм просохнет.
Поддерживать огонь пришлось до утра. Зато на рассвете Олег оделся во все сухое, завел мотоцикл и помчался дальше, уже не испытывая особого дискомфорта.
Тропинка не обманула – через полтора часа вывела его прямо к автобусной остановке на асфальтированном шоссе. Под бетонным козырьком маялись три женщины. Значит, вот-вот должен был подойти маршрутный транспорт. Все же пригород, расписание. Олег оценил свое положение: бензин в баке не бесконечен, денег заправиться нет. К тому же – мотоцикл чужой и, по совести, его стоит оставить прямо здесь, где ходят люди, причем местные, и владельцу вскоре станет известно о находке.
Ведун глянул на себя в круглое мотоциклетное зеркальце, усмехнулся, покачал головой.
– Такого красавца сдадут в психушку при первой возможности. Придется отводить людям глаза и ехать домой зайцем. Да еще и еду воровать. Калинов мост мне это когда-нибудь припомнит. А куда денешься? – И он крутанул рукоятку газа.
Уже через мгновение жительницы деревни Буславец, ожидавшие автобуса на остановке «Двенадцатый километр», что находится на шоссе из Гориц в Велишино, наблюдали удивительную в своем роде галлюцинацию. Прямо к навесу для пассажиров выехал из леса на мотоцикле молодой мужчина в дорогих сапогах, кожаных штанах и меховой куртке, опоясанный длинной саблей с роскошной рукоятью, что сверкала золотой отделкой и драгоценными камнями. Мужчина прислонил мотоцикл к поддерживающему навес столбу, зашел за боковую стенку остановки – и больше его никто не видел.
Зато спустя пять дней в спортивно-реконструкторский клуб «Остров Буян», что на Первомайской улице, вошел удивительно похожий на героя галлюцинации молодой человек, но одетый уже в остроносые туфли, вельветовые брюки и свежую бежевую рубашку. Молодой человек уверенно прошел по коридорам комплекса, постучал в дверь кабинета главного тренера и вошел не дожидаясь ответа.
– Привет, Ливон Ратмирович, – кивнул он круглолицему старику с длинными и черными как смоль волосами. – Не ждал?
– Как же не ждал, чадо! – рассмеялся старик и потянулся с довольным видом. – Все как раз наоборот, Олежка. Заждался я тебя, ох как заждался! Просто мочи не было терпеть. Ну, теперича и мне поспать можно. А ты отдувайся.
– Стой, Ворон! – испугался ведун. – Что за привычка? Только я появлюсь, ты тут же пропадаешь, все хлопоты на меня повесив. Ты скажи хоть, ты тот или этот?
– А разве я не один? – Учитель одарил его широчайшей улыбкой.
– Из пещеры под Муромом со спутницей моей кто пропал? Ты или не ты?
– Давно это было. Уже и не упомню...
– И зачем ты это сделал?
– Я что, ошибиться не могу? – развел руками старый чародей. – Получилось так. Случайно.
– А почему не вернулся?
– А ты сам в пещере моей долго просидел? – хитро прищурился Ворон. – Ась? А я что, деревянный? Тоже захотел дух перевести. Тем паче что ученик ты у меня толковый, находчивый. Сам должен был выкрутиться. Да и выкрутился, как вижу. Опыта лишнего приобрел. Чтобы научиться плавать, чадо, надобно плавать. Вот и пустил я тебя возле «омута» побарахтаться.
– Ты меня совсем запутал, Ворон, – покачал головой Середин. – Так ты под Муромом специально от меня сбежал или с зельем ошибся.
– Дык давно было, рази упомнишь? – откровенно расхохотался старик. – Сколько веков, сказываешь, прошло? Скажи спасибо, я вообще хоть что-то про твой визит молвить могу.
– Ладно... – Олег не придумал с ходу, что возразить, да и не для того пришел, чтобы затевать спор с учителем. – Ливон Ратмирович, я узнал, как можно избавиться от двух настырных колдунов из Приуралья. Теперь можно смело оживлять Урсулу. И хорошо бы придумать, как сообщить обоим братьям, что она у нас в руках.
– У меня есть для тебя приятнейшее известие, чадо, – улыбнулся Ворон. – Урсула уже ожила. И ящики с кинескопами уже раструбили об этом по всему миру. Заметил, как у нас в клубе нынче пусто? Всех годных собрал, ровно по призыву, да заслал ее с хахалем охранять, дабы чародеи твои до нее добраться не смогли. Да и сам нередко наведываюсь, руны защитные ставлю, заговоры нашептываю, за порядком приглядываю.
– С хахалем? – изумился Олег. Не то чтобы он испытал какую-то ревность: все же несколько лет скитаний, что отделяли его последнюю встречу с невольницей от нынешнего часа, не могли не затянуть образ девушки пеленой забвения. Тем более что и раньше ничего, кроме привязанности, он к спутнице не испытывал. Однако Урсула всегда выглядела тихой, послушной и скромной. Как это создание могло найти себе кавалера сразу после пробуждения, да еще в незнакомой обстановке, в незнакомом мире – это никак не укладывалось в его голове.
И ведун был совершенно прав: в первые часы после пробуждения торкская невольница не испытывала ничего, кроме страха. Она не понимала, где находится, почему все вокруг кричат и бегают, кто, куда и зачем повез ее из большого светлого дворца в душную маленькую каморку с одинаково одетыми мужчинами, и почему всех их так бесит ее честный ответ на вопрос:
– Ты кто такая?
– Урсула, невольница боярина Олега, ведуна. Из похода на торков приведена.
– Ты чего, дура? Фамилия, имя, отчество? Место жительства?
– Чего?
– Ну, кто ты такая, откуда?
– Урсула, невольница боярина Олега, ведуна. Из похода на торков приведена. Вы его самого спросите.
– Кого?
– Боярина мово, Олега. Он из земель Новгородских будет, друг у него там есть, купец Любовод. Поручится и за него, и за меня. Хоть словом, хоть закладом, в том уверена. Али князь Муромский. Он его самолично знает, на пиры в шатер приглашал, сама видала.
– Тебя чего, ненормальная, в обезьянник к алкашам посадить? Знаешь, что они с тобой сделают?!
– Простите, лейтенант, – не выдержал Кирилл, глядя на съежившуюся и почти плачущую девушку. – Вы не забывайте, что мне ее еще телевизионщикам показывать нужно. Вон их сколько перед отделением собралось! Что я им скажу, если она... Ну, в общем, если костюм будет испорчен, мне будет трудно ее показывать.
– А кто тебе сказал, что мы ее отпустим, клоун? – рявкнул милиционер.
– Я не клоун, а свидетель, – негромко поправил Кирилл. – Могу подтвердить. И вам, и корреспондентам скажу, что девушка вела себя тихо, порядка не нарушала. Только ожила и все. Разве это преступление?
– Ты чего, совсем того? – присвистнул лейтенант и покрутил пальцем у виска. – Какое «ожила»? Ты дурак?
– А быть дураком законом не наказуемо! – храбро ответил реставратор. – И вообще, срок административного задержания всего три часа. И они заканчиваются.
– Тебя на наркотики проверить и в психушку отправить? – взвился милиционер. – Тебе там не три часа, а три месяца организуют и овощем выпустят.
– Весь музей туда отправите? Ее ведь человек десять видели!
– Ты протокол подпишешь и пойдешь, а она останется. Мне нужно установить ее личность! – И лейтенант опять взялся за ручку. – Фамилия, имя, отчество. И завязывай полоумной прикидываться, пока не разозлился!
– Если нужно установить личность, возьмите у нее отпечатки пальцев... – начал было Кирилл, но милиционер его тут же грубо перебил:
– Не тебе меня учить, что мне делать!
– Евсеев, заканчивай, – вдруг сказал капитан милиции, долго и задумчиво наблюдавший в окно за толпой любопытных, увешанных телекамерами, фотоаппаратами, микрофонами и блокнотами. – Заканчивай. Заполняй протокол и гони задержанных за дверь.
– Но она не называет своей фамилии, товарищ капитан!
– Протокол заполняется со слов задержанного – вот и заполняй, – с безразличной размеренностью посоветовал тот, не отводя взгляда от окна. – Установим личность, тогда и задержим за дачу ложных показаний. Будет хорошая уголовная статья. Правильно, девушка?
Он на миг оторвался от созерцания корреспондентской братии за стеклом, стрельнул взглядом в Урсулу и тут же снова отвернулся.
– Ладно, давай говори, ты кто такая? – снова потребовал лейтенант.
– Урсула я, невольница боярина новгородского Олега, ведуна...
– Так и писать, товарищ капитан?
– Так и пиши...
– Есть... – хмыкнул милиционер. – Фамилия: Урсула. Имя: Невольница. Отчество: Боярина... Та-ак... Место жительства?
– С боярином я скитаюсь. Куда он отправляется, туда и я.
– Понятно: без определенного места жительства.
– Евсеев, причина задержания указана?
– Да. Вызов наряда охраной музея по подозрению в попытке ограбления. Ну и что факт пропажи материальных ценностей не подтвержден. Она подозреваемая.
– Девушка, вы чего-нибудь крали?
– Чур меня, боярин! Да ни в жизнь!
– Евсеев, запиши.
– Что, товарищ капитан?
– Что она отказалась от выдвинутых обвинений! – начал злиться капитан. – Потом пусть подписывают, и гони их отсюда! Давайте, давайте, граждане, не задерживайте. Если есть претензии к работе милиции, впишите жалобу над строкой со своей фамилией.
– Я грамоте не обучена, боярин.
– Крестик поставь! Все, оба за дверь. Евсеев, впиши время, когда отпущены.
– Записал, товарищ капитан. Что теперь?
– Сам не понимаешь? Пиши: «ложный вызов» – и в папку. И в журнале про ложный вызов пометку не забудь поставить. Чувствую я, с этими циркачами нас теперь прокуратура и райотдел прошерстят до последней буковки. Как репортажи про оживление пойдут – тут же примчатся выяснять про наше участие. О, уже побежали с микрофонами, тараканы.
– И что нам тогда делать?
– Ничего. Задержали мы их всего на два часа сорок минут, материального ущерба нет, пострадавших тоже. Сняли показания и отпустили. Все согласно букве инструкции, ни одна собака не придерется. А за оживления, как верно сказал этот щегол, мы не отвечаем. И все. Кстати, если тебя эти тараканы начнут спрашивать, что и как, то так и отвечай: вели себя согласно букве закона. Исполнили все должное, прибыли вовремя, отработали по правилам. Общественно опасного деяния не совершено, задержанные отпущены в предусмотренное Кодексом время. И смотри у меня, без отсебятины! Смотри, вон этих гавриков тараканы уже достали, бегут...
Урсула и правда сильно испугалась, когда на нее, едва вышедшую из отделения, вдруг ринулись десятки людей, держащих перед собой непонятные, но яркие предметы, да еще и тыкающие ими ей чуть ли не в лицо. Она шарахнулась назад, едва не сбив с ног молодого реставратора. Тот скинул изрядно потрепанный за день халат, прикрыл девушку, повел вдоль дома.
– Это вы оживили скульптуру в Этнографическом музее?! Вас зовут Кирилл? За что вас задержала милиция? Кто изготовил ожившую статую? Какого она века? Такое случалось раньше?
– Это не статуя, это манекен! – не выдержав столь вопиющей некомпетентности, поправил Кирилл.
– Она действительно ожила?! – встрепенулись газетчики и телевизионщики. – Она умеет разговаривать? Как ее зовут? Какого она века?
– Галатея тюркского этноса! – рявкнул молодой человек, усаживая девушку, все еще накрытую халатом с головой, в свой потрепанный «форд». – Первый этаж, второй зал!
Он обежал машину, прыгнул за руль и спустя пару минут двинулся с места, расталкивая капотом ближайших репортеров. Те пытались еще что-то спросить, но в конце концов расступились и остались позади.
– Выбрались, – облегченно вздохнул Кирилл. – А я уж боялся, так на движке дальше и поедут...
Он немного помолчал, ожидая ответа, глянул в зеркало, притормозил, повернулся назад и скинул халат с головы своей спутницы.
– Все, можно больше не бояться. Уехали.
– Благодарствую, боярин, – склонила голову девушка.
– Боярин, боярин, – усмехнулся реставратор. – Все, тут больше никого нет. Можешь говорить нормальным языком. Тебя как зовут?
– Урсула.
– Ой! – весь сморщился молодой человек. – Только мне-то не надо! Ты еще скажи, что невольница какого-то новгородского боярина!
– Боярина Олега, мил человек. Али ты боярин? Тогда прощения просим, коли обидела...
– Эге... – прокашлялся реставратор. С его точки зрения, шутка сильно затянулась. Правда, пока он даже приблизительно не мог себе представить, как подобный розыгрыш можно было организовать. – Называй меня просто по имени: Кириллом. Хорошо?
– Да, боярин Кирилл.
– Можно без «боярина», – разрешил реставратор, включил передачу и поехал дальше, прикидывая, как же загнать девушку в угол, чтобы она призналась в розыгрыше. – Так ты была невольницей?
– Я и ныне невольница, господин, – кивнула девушка. – Боярину Олегу принадлежу.
– Где же он, твой хозяин? – с саркастической ухмылкой спросил молодой человек.
– Про то не ведаю, – горестно промолвила Урсула. – Но коли ты вернешь меня боярину Олегу, то, мыслю, вознаградит он тебя богато.
– Награда – это здорово, – ухмыльнулся реставратор. – Где же твоего боярина искать?
– Про то не ведаю, – с легкостью пожала плечами девушка. – Ты муж, ты в сей стране живешь, ты награду получишь. Ты и пытай.
– Ага... – задумался Кирилл. Он почуял, что ситуация как-то неуловимо изменилась. Но еще не понял, в чем. И потому осторожно спросил: – Так где тебя высадить?
– К боярину Олегу отвези.
– А где он?
– Об том не ведаю. Но коли отвезешь, награду получишь немалую.
– Это замкнутый круг какой-то! Как я могу отвезти тебя к тому, о ком не знаю ничего, кроме имени?
– Ты получишь за это награду, боярин, – присвоила-таки невольница реставратору дворянский титул. – Про господина своего я уж все сказывала во всех подробностях. Званием ратным не обладает, однако же смертный служивый, в побратимах знатного купца новгородского держит, Любоводом по имени. Ведуном его в землях русских кличут. Во Муроме у князя Муромского служил и в походе на торков прославился. В Киев-граде служил у князя Владимира, в поход в Таврию с ним ходил и жену Анну царьградскую привез.
– Что-о?! – Кирилл вдавил педаль тормоза, с визгом остановившись посреди дороги. – Твой боярин служил у Владимира Красна Солнышка?!
– Служил... – откинулась Урсула, не очень понимая столь бурной реакции. – Кольчугу ему князь Владимир подарил. Не раз боярин Олег ею хвалился и в сечи надевал.
В стекло водительской дверцы яростно застучали:
– Ты там что, обдолбанный совсем?! Ты чего так тормозишь на проспекте?!
– Кошка бежала, слепой баран! – тут же нашелся Кирилл. – Не видел, что ли?! Дистанцию держи!!!
Он включил передачу, поехал дальше.
– Ты хочешь сказать, что видела киевского князя Владимира?
– Нет, боярин, не встречалась. Господин у него в дружине состоял еще до похода к нам, на Яик. Там меня и взяли, когда торков громили.
– Не обидно было победителям прислуживать после того, как твой город разорили?
– Дык не мое стойбище-то, торкское. Меня им в гарем еще за пять зим до того купцы продали.
– Вот оно, значит, как... – На этот раз реставратор надолго задумался. Каждый раз при попытках подловить спутницу на лжи она настолько ловко выкручивалась, что он прямо и не знал, как загнать ее в угол. – А скажи мне... Скажи мне... Скажи мне, Урсула, как яицких медвежат костяных резали? Ну, которые темные и белые, их на украшениях в большом числе в раскопах находят. Все похожи, ровно их в одной форме отливали.
– Так их в форму и лили, боярин, – ответила невольница. – Ты, коли таких же сотворить пожелаешь, ты костей бараньих али говяжьих... Ну любых... Костей любых набери полный котел. Подробить их хорошо, дабы больше вместилось. Водой вровень с костями залей, да и вари от рассвета до рассвета, дабы только-только кипело. А как солнце встанет, отвар с котла слей, да формы и наполни. Коли прозрачные игрушки надобны, так с известью отвар помешай, она осветляет. Коли темные али полосатые – так прям с котла лить можно.
– Ё-о-о... – выдохнул реставратор. Впервые в жизни ему так запросто, между делом, разрешали самые трудные из загадок археологии. – Тебя послушать, ты словно сама все это делала.
– Нет, медведей мы не лили, – мотнула головой девушка. – Пуговицы так делали, камни клеили, игрушки для малышей отливали, украшения правили. Много чего.
– Ага... – Теперь Кирилл и вовсе не знал, что говорить. – Так ты торкская невольница?
– Невольница боярина Олега, – поправила Урсула.
– То есть ты его собственность?
– Да, – лаконично признала рабыня.
– Получается, если я тебя нашел, а боярина твоего нет, то теперь ты моя собственность?
– Неправда твоя, боярин, – возразила девушка. – Боярину Олегу я принадлежу, покамест не откажется он, вольную не даст али не продаст кому другому.
– Боярина нет, а ты здесь, – улыбнулся Кирилл, поняв, что нащупал слабое место в логике пассажирки. – Так кому ты принадлежишь?
– Боярину Олегу, – упрямо повторила Урсула. Но после короткого колебания признала: – Но покуда в твоей власти пребываю. Как господин мой найдется, с ним о споре сем уряживайтесь. Мое дело бабье – воле мужской следовать.
– Так чья ты сейчас? – не понял ее ответа реставратор.
– В твоей воле пребываю, – повторила Урсула.
– Мне что, можно везти тебя к себе домой и делать с тобой все, что пожелаю? – переспросил Кирилл.
– Воля твоя, боярин.
– Тогда я везу... – угрожающе предупредил реставратор, притормаживая у входа в метро «Владимирская».
– Да, господин, – признала девушка, и не думая выскакивать наружу.
Розыгрыш затягивался и уже начал Кириллу надоедать. Но он никак не мог придумать, каким образом вынудить спутницу раскрыться. А подозрение на существование скрытых камер вынуждало воздержаться от грубостей. Молодой человек хмурился, но продолжал везти Урсулу на юг – в Купчино. Спустя полчаса он припарковался возле своего дома на Софийской улице, вошел в подъезд, вызвал лифт. Девушка, хотя он ее с собой не тянул, собачонкой бежала следом. Реставратор поднялся на восьмой этаж, открыл дверь своей квартиры – всего два года назад купленного в ипотеку молодежного жилья. «Квартира по цене комнаты». Что означало небольшую комнату, в одном углу которой присутствовал совмещенный санузел из туалета и душа, в другом – помещалась газовая плита и рядом раковина.
«Ожившая» спутница прошла в комнату следом.
Такая настырность могла разозлить кого угодно, и молодой человек решил покончить с проблемой раз и навсегда. Он развернулся и спросил:
– Значит, сейчас ты уже моя рабыня? Тогда раздевайся. Полностью. Я хочу посмотреть на тебя без одежды.
Кирилл знал, что выиграл! Такого хода с его стороны наверняка не мог предположить никто из участников. А потому он с торжествующим видом ждал реакции девушки. Урсула тоже не ожидала подобного требования. Но для воспитанной в гареме рабыни желания мужчины были высшей волей, а своей обнаженности она ничуть не стеснялась... И меньше чем через минуту молодой человек сломался первым:
– Я совсем не то имел в виду... Я хотел сказать, ты можешь помыться в душе, пока я переодеваюсь!
– Да, господин, – кивнула девушка, прошла к двери, на которую указывал реставратор. Вскоре оттуда послышался шум льющейся воды.
– Есть! – осенило реставратора, и он распахнул створку: – Если ты из прошлого, то откуда знаешь, как пользоваться душем?!
– Меня научил боярин Олег, – улыбнулась Урсула, продолжая намыливать себя губкой. – У него такой же.
– Да? – Кириллу оставалось только закрыть санузел.
И почти сразу кто-то позвонил в дверь. Не сходя с места, он спросил:
– Кто там?
– Это из ЖЭКа. У нас разнарядка к вам на помывку окон.
– Что-о? – На время забыв о розыгрыше, молодой человек шагнул ко входу, щелкнул замком. За порогом стояли пятеро человек с ведрами и губками.
– Чего-чего! Окна моем! Халява! – Круглолицый старик с длинными и черными как смоль волосами шагнул внутрь. – Подружка твоя в ванной? Это хорошо. Мальчики, дверь подоприте, и вперед.
Вошедшие торопливо обежали Кирилла, еще не успевшего придумать, как поступать в такой ситуации, и с остервенением принялись надраивать стекла единственного окна. После того, как они закончили, старик подошел к чистому прямоугольнику, закрыл лицо ладонями, постоял так несколько мгновений, а потом быстрыми решительными движениями начертал на стеклах какие-то влажные знаки – впрочем, быстро высохнувшие.
– Вы, уважаемый квартировладелец, к сим рамам и окнам ближайшие два месяца не прикасайтесь. Ибо на них нанесена самоочищающаяся пленка новейшей японской разработки. Она от вашего пота способна разрушиться, – с вежливым поклоном сообщил старик. – Для отвердения аккурат два месяца потребны. Не забывайте вовремя оплачивать квитанции управления жилищного обслуживания. Мальчики, пошли.
Гости так же стремительно, как вошли, выскочили на лестницу, сами захлопнув за собой дверь. Кирилл глянул на прозрачное, как воздух, стекло, бесплатно и добровольно помытое работниками ЖЭКа, и понял, что никакого розыгрыша нет и в помине. Это он просто сошел с ума.
Кирилл отошел в угол с плитой, вскипятил чайник, насыпал себе побольше растворимого кофе – чтобы взбодриться и мозги прочистить, – залил кипятком. За его спиной стих шум воды, скрипнула ручка двери, женский голос спросил:
– Можно вытереться, боярин?
– Да, конечно, – кивнул молодой человек своему видению. Ведь это было видение, что ж еще?
– Благодарствую... – Девушка скрылась за створкой и через мгновение вышла, завернутая в его махровое полосатое полотенце. – Водицы испить дозволишь, господин? Боярин Олег сказывал, из-под крана нельзя.
– Да, разумеется... – Кирилл никак не мог оторвать от нее взгляд. Настолько натурально и... соблазнительно выглядело его видение. – Кофе будешь? Или чай?
– Воля твоя, боярин.
– Тогда кофе... – Кинуть порошок и сахар в кружку было куда проще, чем искать пакетики с чаем, которые он и сам не помнил, когда последний раз покупал и куда положил. – Только подожди, пусть немного остынет.
– Благодарствую...
Видение приняло чашку, подуло на пену, осторожно отхлебнуло пару глотков. Это было очень странно. Ведь если девушка – галлюцинация, то получалось, что посуда висела в воздухе. А посуда галлюцинацией быть не могла, поскольку он сам только что ставил ее на стол и заливал кипятком...
Кирилл тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Как ни странно – помогло. Он вспомнил о том, что перед сном обычно обходился в качестве ужина банкой консервов. Если его гостья, материальна она или нет, пьет реальный кофе – то от еды она, наверное, тоже не откажется. Угощать же ее из банки будет как минимум неприлично.
– Знаешь что... – вскинул он палец. – Посиди здесь, я в магазин сбегаю.
– Да, господин, – кивнула девушка.
– Я быстро... – Молодой человек поставил свою чашку на стол и стал одеваться.
На улице уже успело стемнеть и ощутимо похолодать. Задержавшись у парадной, Кирилл застегнул куртку до самого ворота, быстрым шагом вышел на дворовой проезд и повернул к круглосуточному универсаму.
– Это он... – явственно услышал он с детской площадки. Четверо довольно крупных парней поднялись со скамейки у качелей и двинулись следом.
По спине реставратора пробежал неприятный холодок, и в конце дома он свернул с проезда на узкую дорожку, ведущую к школе. Компания в длинных пальто повернула следом. Кирилл не спеша добрел до пересекающей путь тропинки и свернул на нее. Преследователи повернули тоже, причем явно начали нагонять. Молодой человек не выдержал и кинулся бежать: перемахнул газон, шмыгнул между припаркованными машинами, продрался через кусты, перепрыгнул низкую ограду площадки, нырнул за игрушечный домик... И врезался в спину какого-то типа в свитере и шляпе. Послышался стук, звон и шипение, и молодого человека сгребла за шиворот сильная рука:
– Ты чего сделал, козел?! Ты видишь, что ты сделал?!
Кирилл не понял, что именно он разбил. Вероятно, бутылку. Но обнаружил, что за домиком уже успела расположиться компания из трех джентльменов далеко не интеллигентного вида.
– Спокойно, хлопчики, – подбежала четверка преследователей. – Это наш козел. Поставьте на место и не поцарапайте.
– Ты чего, не видишь? Он нам пузырь разбил!
– Много пить вредно, ребята. Посему поставьте мальчика на место и скажите ему спасибо.
– Вам больше всех надо, жлобы? – поднялся второй из «заседавших» у домика типов, вскинул руку. Из кулака с легким щелчком выскочил нож: – Ну-ка, быстро сдернули отсюда!
Преследователи жизнерадостно расхохотались, откинули полы своих пальто, и воздух стремительно разрезали четыре клинка не меньше метра длиной каждый. Один из мечей уперся в кадык джентльмена в шляпе и свитере.
– Попробуй, как? Острый? – весело предложил щекастый парень, румянец которого был виден даже в сумерках. Кирилл ощутил, что его уже никто больше не держит. Щекастый обнял его за плечо: – Пойдем, приятель. Ты ведь вроде куда-то собирался?
– В-в магазин, – кивнул реставратор. – Еды купить.
– Ну так пошли! Ты только не бегай больше, ладно? Мы же не сайгаки – через машины и заборы скакать! Договорились?
– Ага... – согласился ничего не понимающий Кирилл.
Дальше они отправились вместе, и вместе зашли в светлый просторный зал.
– Ты чего покупать-то собрался? – спросил его щекастый. – На ужин или про запас?
– На ужин...
– Тогда пельмени бери. С ними все просто: кинул в кипяток, подождал минут пять и готово. Посолить только надо. Соль у тебя дома есть?
– Не помню...
– Тогда давай сразу и соль возьмем. Теперь кетчуп и майонез, чтобы выбор был. Я так вообще их смешивать предпочитаю. Вон холодильник с пельменями. В желтых пачках бери, самые удачные. Не развариваются и на зуб упругие. Кстати, тебе, наверное, и тарелки купить нужно, чтобы было с чего угощаться... – деловито распоряжался щекастый. – Нам соку и минералки возьму. Ты, кстати, и себе пакетик сока прихвати. Вот тарелки, бери сразу четыре, чтобы не мыть постоянно. Вроде все? А, нет! Яйца, масло. Это пригодится всегда. Теперь точно все, пошли на кассу.
В заключение безумия его спутник еще и заплатил за всю корзину и уже за дверьми отдал молодому человеку отобранные для него покупки:
– Сам неси, я тебе не нанимался.
В сопровождении молчаливой четверки Кирилл дошел до дома, и только перед парадной щекастый парень остановил реставратора:
– Обожди, я первый загляну. Мало ли что?
Чуть выдвинув из-под пальто рукоять меча, он скользнул в подъезд, стремительно промчался по нему, заглянув в углы и за лестницу в подвал, вернулся и кивнул:
– Все в порядке, иди.
Кирилл послушно вошел, вызвал лифт, поднялся к себе. Он никак не мог понять свое состояние: то ли он спит, то ли это тяжелый психоз с галлюцинациями, то ли ему незаметно вкатили некий злобно-психотропный препарат. После всего случившегося его уже не удивила странная, высокая, сложная по форме загогулина, слабо светящаяся на квартирной двери. Он просто открыл замок и вошел.
– Не скучала? Извини, телевизора нет. С этой ипотекой и первым взносом денег только на кровать, стол и плиту хватило. Остальную мебель докуплю, когда с кредитом сквитаюсь.
– Ты живешь на такой высоте, боярин! – с восхищением ответила Урсула. – Мне было интересно смотреть отсюда наружу.
– Ага... – Кирилл отнес покупки к плите. Обнаружил, что обе его кастрюли, сковородка, все чашки, ложки и вилки вымыты – но и этому, разумеется, не удивился. Просто налил воды, поставил на огонь: – Пельмени будешь?
– Что такое «пельмени», боярин?
– Ничего другого все равно нет. Разве только рыбные консервы.
– Что такое «консервы»?
– Я тебе потом объясню.
Дождавшись, пока вода закипит, он высыпал в нее все купленные пельмени – холодильника среди имущества реставратора все равно не числилось, – подождал, пока в кастрюльке закипит снова, сыпанул соли, убавил огонь. Приготовил тарелки, кетчуп, открыл майонез. Хотел пригласить «присаживаться» – но стульев в квартире тоже пока не появилось.
– Тебя не удивляет существование стекол, Урсула? – поинтересовался он у девушки.
– У боярина такие же, – пожала плечами та. – Токмо над землей они совсем низко.
– О, пельмени повсплывали. Прошу к столу.
Молодые люди поужинали, после чего девушка быстро и привычно помыла тарелки и кастрюлю.
– Скажи, Урсула... А мыло в бутылочках тебя не смущает?
– Очень нравится, боярин! – улыбнулась та. – В гареме приходилось у ручья песком и жир, и гарь на горшках оттирать. С мылом же само все стекает: лишь капнешь маненько, и все! И огонь ваш гари не оставляет. И вода горячая. Мне так нравится мыть у вас посуду! Очень нравится.
– Что ты все «боярин» да «боярин»? – поморщился молодой человек. – Кириллом меня зовут.
– Да, господин, про то я ведаю.
– Вот и хорошо... Наверное, пора укладываться спать?
Вопрос был не простой. Ибо в квартире имелась только одна кровать – и больше ничего. Даже какого-нибудь матраца, чтобы бросить на пол.
– Да, боярин Кирилл. – Поняла гостья ситуацию или нет, но уходить она явно не собиралась.
– Тогда я в душ, и ложимся, – заявил молодой человек.
– Простите, господин, – кивнула девушка, сняла с себя полотенце и протянула ему. – Это единственное.
– Я знаю, – смущенно отвернулся Кирилл. – Я свет погашу, ладно? А то там окна напротив. И не называй меня господином!
– Слушаю, боярин.
– Лучше просто по имени...
Он щелкнул выключателем и ушел в «санитарную комнату». Струи горячей воды немного успокоили и расслабили его, хотя мысли продолжали метаться между «сном» и «сумасшествием». Но в любом случае скоро наступит утро, он проснется, и все эти невероятные истории останутся в прошлом. Даже из памяти, наверное, выветрится.
Он выключил душ, вытерся, вышел в тихую темную комнату, пересек ее, откинул покрывало и забрался под одеяло. Урсула еще с минуты наблюдала за огоньками внизу, крохотными человечками, бегающими по двору, маленькими, словно игрушечными, машинками. Оглянулась. Бесшумно подошла к постели, нырнула в нее.
– Так ты настоящая или нет? – прямо спросил ее Кирилл. – Не бойся, я тебя не трону.
– Я не боюсь, – покачала головой Урсула.
Невольница почти от рождения, воспитанная в гареме, она гораздо лучше молодого человека знала, как следует поступать женщине, разделяющей кров и пищу с мужчиной. И очень скоро Кирилл понял, что случившееся с ним сумасшествие – самое прекрасное событие в его судьбе. Поэтому, когда его разбудило слабое потрескивание – реставратор ничуть не огорчился. Такую галлюцинацию молодой человек был готов терпеть всю оставшуюся жизнь.
– Я делаю яичницу, – пояснила девушка, колдующая у плиты совершенно нагая. – Меня матушка боярина Олега научила.
– А в твоем... гареме яичниц разве не делали? – поднялся Кирилл, подкрался к ней, скользнул ладонями от бедер вверх, поцеловал в шею.
– Никогда, – покачала она головой. – У нас и штук таких вот железных никогда не бывало. Стряпухи варили, запекали, томили – сие завсегда. А жарить и не мыслил никто. Коли чего и жарили, так токмо на вертеле.
– Это верно, – прошептал Кирилл, продвигаясь губами все ниже и ниже. – Яичницу на вертеле не сделать... А что скажет твой боярин, коли я тебя ему не отдам?
– То не ведаю. Убьет, верно. Али виру потребует. Готово! – Девушка выключила газ и повернулась к нему. Радостно сообщила: – Можно кушать! Можно, я положу тебе в тарелку? Тогда потом ее можно будет помыть.
– Какие у тебя красивые глаза... Ух ты, разные! Один голубой... Другой зеленый... – Молодой человек коснулся губами сперва одного, потом другого.
– Ты не хочешь кушать?
– Горячая... Пусть остынет... – Кирилл увлек ее за собой к постели.
И разумеется, не рассчитал времени. К тому моменту, когда он все же вскочил и стал лихорадочно одеваться, уже откровенно опаздывая на работу, завтрак успел остыть. Впрочем, молодой человек, в секунду проглотив яичницу, ничуть не огорчился. У него колыхнулась было идея взять Урсулу с собой или оставить ей ключи. Но мимолетный взгляд, брошенный на одежду девушки, ответил на все вместо гостьи: ходить в таком костюме по городу было невозможно. Если, конечно, не хочешь в очередной раз иметь беседу с представителями МВД.
– Я... Урсула, ты оставайся, а я попытаюсь вырваться пораньше. Ага?
– Воля твоя, мой господин, – склонила она голову.
– Урсула, я же... – Кирилл запнулся, поняв, что времени на новые пререкания нет, торопливо поцеловал ее в губы и выскочил за дверь, уронив одно лишь слово: – Жди.
Он пулей пронесся вниз, прыгнул в машину и, на этот раз не прогревая ее ни секунды, сразу сорвался с места, благо к восьми утра парковка уже успела наполовину опустеть. Точно так же, выигрывая секунды, он мчался всю дорогу, пока не уткнулся передними колесами в тротуар перед парадным входом музея.
– Сегодня ты припозднился, – заметил Леша Егоров, скучая за загородкой у входа. – Пробки, что ли?
– Еще какие! – тяжело выдохнул Кирилл. – Целый час стоял.
– Бывает. Авария, наверно. Как вчера, долго милиция пытала?
– К концу дня отпустили.
– В новостях показывали, вечером смотрел. Кем девица, кстати, оказалась?
– Так и не призналась. Менты личность обещали установить.
– Да? А прокурорша по зомби-ящику сказала, что и искать не станут. Ущерба у нас в музее нет, значит, и искать незачем.
– Ну да, нету, – согласно кивнул Кирилл.
– А манекен?
– Какой?
– Ну, этот, татарский... Из которого она типа в человека обратилась. Это как теперь? Он ведь тоже денег стоит, на балансе состоит.
– Не состоит, – сообщил подошедший к вахте парень в синем халате. – Манекен был сдан на ответственное хранение, так и в журнале написано. И кое-кого убить мало за то, что эту девицу без спросу из запасника в зал вытащил.
– Это не моя идея, Аркаша, – мотнул головой Кирилл. – Директор приказал. Мы ведь имеем право выставлять экспонаты, что на ответственном хранении, правильно? Иначе зачем их брать?
– Верно-верно, – согласился парень. – Но только, когда хозяин с распиской придет, я его к тебе отправлю. Сам станешь договариваться.
– Хозяина как зовут, не помнишь?
– Олег Середин.
– Как?! – аж передернуло реставратора.
– Олег Середин. Если тебе так интересно, могу уточнить в журнале.
– Нет, не нужно. Я уже расслышал. Слушай, ты мне тысяч пять до получки не одолжишь?
– К похоронам готовишься? Правильно. Этот тип, который Олег, малый крепкий и решительный. У меня глаз наметан. Сожрет живьем.
– Умеешь ты поднять настроение, Аркаша. Так что, одолжишь?
– С собой нет, в мастерскую после обеда подойди. Только не забудь помянуть меня в завещании. Авось хоть так что-то вернется.
Получив после полудня деньги, Кирилл слинял с работы, по дороге домой завернул на рынок, купил дешевый сарафан. Поднялся в квартиру, внутренне напрягшись, открыл дверь... и облегченно вздохнул: Урсула была здесь. Стояла у окна, созерцая двор с высоты восьмого этажа.
– Привет, – улыбнулся ей Кирилл. – Вот, примерь, пожалуйста.
– Это мне?! – восхитилась девушка. – Ой, какой красивый!
– Не лучшая одежда, конечно, – вздохнул молодой человек. – Но если подойдет, то в нем ты сможешь дойти до магазина и там мы купим все остальное.
– Ух ты, как здорово! – Урсула кинулась ему на шею и крепко расцеловала.
Поездка в торговый центр отняла у Кирилла остаток дня и остатки денег, включая те, что он одолжил днем. Зато теперь его спутница была одета привычно и естественно. С ног до головы, причем самые насущные предметы были куплены в трех экземплярах. Стараясь забыть про срок очередной выплаты по кредиту, реставратор остановился у парадной, начал выгружать из багажника сумки и пакеты.
– Привет, приятель! – Невесть откуда появившийся щекастый знакомый похлопал его по плечу. – Как дела?
– Правду сказать, или как? – захлопнул Кирилл багажник.
– Че, так хреново?
– Ай, – отмахнулся молодой человек и начал собирать все сумки на пальцы рук. – Урсула, дверь открой, пожалуйста.
– Она же не умеет! Давай я помогу. Только на один вопрос ответь... Ты ничего странного в последнее время не замечал?
– Не считая знакомства с тобой? – уточнил реставратор.
– Да.
– Ну, если не считая знакомства... Тогда вообще все, что я заметил в последние сутки, кажется... В общем, странным – это очень мягко сказано.
– Меня, кстати, Виктором зовут, – неожиданно протянул руку щекастый.
– Кирилл... – поставив сумку на землю, пожал протянутую руку реставратор.
– У меня такое чувство, приятель, что у тебя возникли финансовые затруднения, – многозначительно кивнул на покупки новый знакомый.
– Что, хочешь отсыпать чемодан денег? – поморщился от укола в больное место молодой человек.
– Хочу предложить работу. Оплата вдвое выше, чем в музее, двадцать тысяч аванс. Деньги немедленно. Согласен?
– Смотря что нужно делать... – осторожно уточнил Кирилл.
– Не приближаться к музею.
– Не понял... – не понял реставратор.
Виктор вынул из кармана пачку тысячных купюр, не спеша, обстоятельно отсчитал двадцать штук и протянул молодому человеку:
– Звони, говори, что берешь отпуск за свой счет – и они твои. Дальше все как обычно: получка и аванс.
– Это розыгрыш?
– А ты все еще веришь в розыгрыши, Кирилл? – рассмеялся щекастый парень. – Я думал, ты уже понял, что все происходит всерьез.
– Ты можешь мне все это хоть как-то объяснить?
– Могу, – согласился новый знакомый. – Но для начала давай зайдем в дом. Ни к чему нам всем на улице маячить. Особенно Урсуле. Давай часть сумок заберу. А то ты похож на новогоднюю елку.
Они втроем поднялись в квартиру. Витя с интересом огляделся, кивнул:
– Ипотека? Так я и думал. Ну да ничего, аванса на холодильник и телевизор хватит. Остальное – мелочи. Хотя, конечно, стиральная машина тоже не помешает.
– Ты хотел рассказать, что вокруг меня со вчерашнего дня происходит, – напомнил Кирилл.
– Зря ты вытащил в зал манекен из Аркашиной подсобки, – остановился перед ним новый знакомый.
– Мне это сегодня уже говорили, – кивнул реставратор. – Можно услышать что-нибудь новенькое?
– Что тебя теперь шлепнут, тебя тоже предупредили?
– И не один раз! – передернул плечами молодой человек. – Я даже выучил, кто. Но я все равно не понимаю, что происходит! А ты обещал мне это рассказать! Ну и?..
– Сейчас. Не знаю, как подступиться... Допустим, так. Кирилл, ты веришь в сказки?
– Нет, конечно. Я же взрослый человек.
– Молодец. Так вот, Кирилл. Ты попал в сказку. Вот она, – указал на девушку Виктор, – была заколдованной принцессой. За ней охотятся очень злобные и кровожадные драконы. Помнишь, как это в сказках? Освободить принцессу от колдовства должен был храбрый принц. Он же должен победить дракона или злого мага, или громадного людоеда. Это как тебе больше нравится. Поскольку ты, приятель, ухитрился влезть в самую-самую середину сказки, ты оказался на месте принца. Соответственно, тебя дракон должен скушать, а принцессу украсть. Я понятно излагаю?
– Но этого не может быть! Это же ерунда какая-то. Сказки, принцессы, драконы.
– Кирилл... – улыбнулся Виктор. – Вспомни свой вчерашний день и повтори свою фразу еще раз.
Молодой человек вспомнил. И вместо протестующей речи выдавил только два слова:
– Вот, черт...
– Ну вот и договорились, – рассмеялся гость. – Поскольку с пробуждением принцессы вы ухитрились нашуметь выше всяких пределов, на работу тебе лучше не ходить. Тебя теперь вся планета знает. И то место, где ты чудо свое сотворил. Поэтому всякие маги и драконы в первую очередь попытаются выследить тебя оттуда. Самый простой ход из всех возможных. Так что, будешь звонить или рискнешь?
Виктор снова вытащил пачку тысячерублевок и показал ее Кириллу.
– Значит, на меня будут охотиться? И я, чтобы выжить, должен прятаться. А деньги тогда за что?
– Умный вопрос, Кирилл, одобряю, – похвалил его новый знакомый. – Проблема в том, что мы болеем не за дракона, а как раз наоборот. И потому хотим облегчить тебе жизнь. Иначе начнешь бегать, искать приработок. Попадешься на глаза кому не надо... Зачем? А еще я бы попросил тебя немедленно сообщать мне о любых странностях, которые случатся с тобой, с Урсулой, в квартире или рядом. Мы будем приглядывать, но не сможем следить за тобой лучше тебя самого.
– Вы боитесь не заметить дракона?
– Да понимаешь, приятель, драконы в наше время несколько измельчали. Стали почти неотличимы от людей. Но при этом намного злее прежних гигантов.
– Вы боитесь, что дракон украдет Урсулу или что он убьет меня?
– Парень, ты мне нравишься! – рассмеявшись, похлопал его по плечу щекастый Виктор. – Будет жалко, если тебя съедят.
– Но за принцессу ты боишься больше, – закончил за него Кирилл.
Гость пожал плечами, развел руки, всем своим видом показывая: «Не я это сказал…»
– Однако ты не предлагаешь ее спрятать. Оставляешь здесь. Почему?
– Есть опасение, что некие опасные силы попытаются ее отбить, – неохотно признал гость. – Даже наверняка попытаются. Быть кавалером твоей подруги очень и очень рискованно. Никто не рвется. А тебе все равно, тебя так и так есть желающие в землю уложить. Нет, конечно, если ты не согласен, я ее заберу...
– Вот теперь я все понял. – Кирилл забрал деньги из его пальцев и сунул себе в карман. – Я согласен. Завтра позвоню директору и возьму отпуск.
– А не боишься? – Виктор через его плечо глянул на молча ожидающую решения девушку.
– Боюсь, – признал реставратор, обнимая гостя и провожая до двери. – Но Урсулу не отдам.
Он выставил щекастого парня на лестницу и захлопнул за ним дверь.
– Неправда, боярин, я не принцесса, – мотнула головой девушка. – Он тебя обманывает. Меня купцы яицкие торкам продали – еще себя не помню, лет в пять, наверное. В гареме рабыней росла, там учили. Опосля в полон попала, к боярину Олегу в невольницы. Обманывает тебя сей смерд. В искус вводит, морочит, ровно...
– Ни капли не морочит, – подошел к ней Кирилл, крепко обнял за плечи. – Для меня ты самая знатная из принцесс...

* * *

– И крепко ее поцеловал, – закончил за старика Олег.
– Чи целовал, чи нет, про то Витька не сказывал. Не слышал боле ничего. Ну а коли не слышно из-за двери, так и вниз пошел, к дружкам своим, – продолжил Ворон. – Я времени даром не терял, в музее маненько поморочил, дабы там все телефон и адрес Кирилла этого забыли. А Аркаша дело его из отдела кадров стащил. Так что найти его простым спросом ноне ох как непросто. Так я мыслю, что колдуны твои сюда уж давно примчались. Все же две недели прошло. Однако же у дома невольницы твоей и хахаля пока все тихо и спокойно. Видать, не выследили еще. Не зря я с учениками старался. И деньги пожертвовал не зря.
– Надо же, – скривился Середин. – Не ожидал от Урсулы, не ожидал.
– А чего ты хотел? Верности и самоотверженности? Так она рабыней с младенчества воспитана. В послушании и преданности господину. Ты был хозяином – тебе была предана искренне и до глубины души. Хозяин поменялся – она к новому так же относится. «Рабская преданность» называется. Слыхивал про такой термин? От «собачьей преданности» отличается тем, что собаки хозяев менять не умеют.
– Умом понимать одно, Ливон Ратмирович, а воочию увидеть – совсем другое.
– Не огорчайся. Заберешь ее обратно, она станет относиться к тебе, как и раньше, никаких отличий не найдешь. Прекрасная невольница. На таких можно положиться без всякого сомнения. В наше с тобой время больших бы постов достигла. Ключницей бы стала, хранительницей печати али распорядительницей гарема.
– Угу, любимой женой, – кивнул Середин.
– Не, женой вряд ли, – ухмыльнулся старик. – Однако же у распорядительницы гарема али ключницы власти поболе, нежели у жены хозяина бывает. Жен много, ключница одна.
– Хочешь сказать, я зря ее сюда притащил?
– Не зря. Кабы не ты, затоптали бы ее дружинники после победы, али померла бы в нищете на пепелище торкском. Но и она держалась за тебя прочно, коли не один год ты ее при себе держал. И это с твоей-то судьбой скитальческой! Теперь бедолага музейный за нее живот сложить готов, хоть потеет от ужаса. Сильны бывают бабы в слабости и преданности своей, ох сильны! Токмо ни в мечах, ни в копьях силы этой не измерить.
– Хочешь сказать, она нами пользуется?
– В том-то и дело, что нет! – расхохотался Ворон. – Даже и не думает! Просто она сама по себе такая... Идеальная женщина. А разве кто-то способен расстаться с идеалом? Посмотри на себя в зеркало, эк тебя колбасит!
– Меня не колбасит, я думаю, – хмуро парировал Олег. – Мне нужно убить двух колдунов, и без твоей «идеальной женщины» сделать это невозможно.
– Чадо... Ты на меня, старика, не серчай. С невольницей своей делай, что пожелаешь, право имеешь полное. На меня, коли нужда будет, полагайся. Однако же учеников своих я в твою свару не допущу. Они в этой ссоре посторонние. В клуб они учиться ремеслу ратному и знахарскому пришли, а не кровь проливать. Посему в сечу их не пошлю!
– А в сечу и не надо, – улыбнулся Середин. – Мысль у меня появилась одна, пока я сюда по дорогам всяким добирался и по сторонам смотрел. Полей вокруг столько бурьяном заросло, хоть плачь. Не все, само собой. Иные запаханы, иные покошены, иные под паром стоят и полынью зарастают.
– Целое поле полыни... – передернул плечами Ворон. – Ужас.
– Именно, Ливон Ратмирович! – вскинул большой палец Середин. – Но только не нам одним эта травка неприятна. Колдуны ее тоже терпеть не могут. Это ведь в десять раз страшнее, чем в церковь войти! Полынь недаром над дверью вешают али под порог закапывают. Она нечисти всякой в дом войти не дает. А тут – целое поле!
– Ты, никак, учить меня вздумал, чадо? Нечто забыл, кто тебе про сии премудрости рассказывал! Быть тебе за гордыню наказанным! Сегодня без пива... – Ворон повернулся на кресле, качнулся вперед, дотянувшись до холодильника, открыл дверцу, выхватил с полки стеклянную бутылку и качнулся обратно. Щелкнул пальцами. Дверца медленно закрылась. – Ну, не смогут чародеи каимские на поле войти, и что?
– Как ты это сделал, Ливон Ратмирович? – Лицо ведуна вытянулось. – Нас ты телепатии не учил...
– Эх, поглумиться бы над тобой... – мечтательно закатил глаза к потолку учитель. – Жаль, не ко времени. Ну что, научить?
– Конечно! – азартно вскинулся Середин.
– Холодильник криво стоит. Вот дверца сама и закрывается. Сам мог бы догадаться, башка твоя стоеросовая! И это мой лучший ученик! Позор на мою седую голову... – Ливон Ратмирович открыл бутылку, сделал несколько глотков и закончил: – Два дня без пива. Так зачем тебе поле из полыни?
– Я знаю, как уничтожить колдунов.
– Я тоже. Отрубить голову – и вся недолга.
– Только напортим, Ливон Ратмирович. Только напортим. Если уничтожить одного, сделаем сильнее другого.
– Это почему же?
– У второго больше не будет противовеса. Пока оба живы, в мире удерживается баланс. Останется один – баланс разрушится. И этот уцелевший тип, может, мир и не перевернет, но шороху наделает. Тогда нам точно придется твоих учеников под копье ставить и в мясорубку посылать.
– Вижу, вижу, план у тебя есть. Ишь, как глазенки горят! Давай, выкладывай.
– Узнал я из надежных рук, Ливон Ратмирович, что взаимоуничтожатся они оба, если вместе сойдутся в присутствии катализатора.
– Ты издеваешься, да, бородатый отрок?
– Ну, это я так, образно, – попытался оправдаться ведун. – В общем, силы в них равные, просто разведены в стороны. И каждый – противоположность другого. Чтобы сила сгинула, они должны встретиться в присутствии Урсулы. Это та самая тайна, из-за которой они девушек с разноцветными глазами ненавидят и избавляются от них всеми способами.
– Значит, они встретятся, – приподнял брови Ворон, – Урсула возьмет их за руки и: «П-пах!» И нету больше никого. Я знал, что ты с нежностью относишься к невольнице, но не думал, что до такой степени.
– Ничего с ней не случится, – пообещал Олег. – Похвист рассказал, как их с Хорсом точно так же силой наделяли. Если она исчезнет, то останется то, что было изначально. Их же не из «ба-ба-ха» создавали? Они всего лишь превратятся в обычных людей. Представляешь, какой они испытают восторг.
– А-а, так тебе этот шкодливый пацаненок колдунов заложил?! – обрадовался Ратмирович. – Помню, помню. Ну, и как он ныне?
– Как ныне, не знаю, – пожал плечами Середин. – А когда встретились, баловал вовсю. Бегал по ведьмам, морочил путников, играл с нежитью в кости.
– Морочил путников, а напоролся на тебя? – сообразил Ворон. – Бедолага, не повезло.
– Почему. Он выглядел вполне довольным.
– А он всегда довольный, хохотун. То снега в июне насыплет, то дождем в декабре польет. И веселится, ровно ему пятки перышком щекочут.
– В общем, магов нужно свести вместе, – вернулся к теме Олег. – Да так, чтобы и Урсула была там же.
– И как ты это сделаешь?
– Я уже придумал. Они оба хотят завладеть Урсулой. Я предложу им устроить аукцион. Кто больше заплатит – тому и девушка.
– Когда они узнают, где девушка, они заберут ее силой. Или хотя бы попытаются.
– Об этом я и говорю. Чтобы они согласились на аукцион, нужно доказать, что иначе получить ее они не смогут. Дать им попытку – и с особым цинизмом раздолбать.
– Чем дальше в лес, те веселее леший. – Ворон допил пиво и потянулся за новой бутылкой. – Ты собираешься в одиночку разгромить двух колдунов, каждый из которых сильнее даже меня? И не забудь, это весьма богатые субъекты, каждый имеет свою армию.
– Армию не привезут, чай не дома. Ну, сотню-другую бойцов, не больше.
– Для тебя это пустяк, чадо? Ну, тогда ты не так безнадежен, как кажешься. Так и быть, возьми себе бутылочку хмельную и сказывай, чего ты там задумал.
– Случилась недавно у меня в дороге одна неприятность. Если кратко, то чудом лишь не съели. Вот я и подумал: а почему нет? Ты же нас учил зверюшек завораживать, воле своей подчинять. Ну, чтобы в лесу не задрали, стая бродячая не кинулась, в гостях не покусали. Волков нам взять неоткуда, но для такого и обычные бездомные псины сойдут. Каждому ученику по одной заморочить и себе подчинить. Упражнение простое и безопасное. Для учебы полезное. Но главное, никто из ребят ни в коем разе не получит ни царапины. Они будут в стороне, на безопасном расстоянии. Что скажешь, Ливон Ратмирович?
– Коли без риска... – Старик приложился к бутылке. – Коли без риска, то тогда можно и попросить.

* * *

– А-а-ай! – испуганно взвизгнула Урсула и спряталась за спину молодого человека. Скукожилась там, тяжело дыша, но через минуту осторожно выглянула. Картинка на экране сменилась, дети уже успели спрятаться под дерево, а гигантский тираннозавр побежал куда-то дальше. – Они настоящие, боярин? Настоящие, да?
– Это же телевизор! – Реакции девушки раз за разом вызывали у Кирилла смех. – Просто картинка.
– Но ты же сам сказывал, они там бегают, а их в маленькие штучки записывают и потом в телевизор кладут! – возмутилась Урсула очевидной лжи. – Ты говорил!
– Все правильно. Дети бегали, а их снимали. А зверюгу этого просто нарисовали.
– Если нарисовали, то почему он вместе с ними? Как нарисованный зверь может мужа взрослого сожрать?
– Сейчас, подожди. Я тебе покажу, что нарисованные существа вытворять способны... – Реставратор выключил «Парк Юрского периода», потянулся за диском «Тома и Джерри». Но тут в дверь позвонили, и он, положив фильм на проигрыватель, повернул ко входу. – Кто там?
– Мне нужны Кирилл и Урсула. В общем, свои.
– Витя, ты? – Молодой человек повернул флажок замка, дернул дверь.
– Привет.
В комнату вошел мужчина. Широкие плечи, холодные голубые глаза, длинные русые волосы и коротко стриженная борода такого же цвета. На вид гостю было уже близко к тридцати, украшенные золотой печаткой, крупные, обветренные руки указывали на его привычку к тяжелому труду на солнце и в непогоду. А толстые кожаные штаны и косоворотка, сшитая из заменителя в палец толщиной, доказывали, что непогоды он не боится.
– Если бы это позвонил Аркаим, – усмехнулся вошедший, – ты был бы уже трупом. Ваши имена известны всем, а вычислить адрес – вопрос времени. Совсем жить надоело?
– Надоело, что пугают, – отступил Кирилл. – Кто вы, что вам нужно?
– Боярин Олег! – охнула невольница, отскакивая к стене и вскидывая ладони к щекам. – Вернулся?!
– Здравствуй, Урсула, – кивнул ведун. – Я думал, ты бросишься ко мне, а не от меня.
– Прости, господин, – опустила она руки и направилась к гостю.
– Не отдам!!! – Реставратор метнулся к столу, сцапал там нож и кинулся обратно, встал между девушкой и ее хозяином. – Не отдам! Она свободная! Рабства больше нет! Давно уже нет, ты понял?! Ископаемое!
– Наверное, это был самый большой ножик во всем хозяйственном магазине? – ухмыльнулся Олег. – В следующий раз выбирай не по длине, а по толщине. Этот слишком хлипкий. Даже куртки не пробьет, согнется. Лучше вон ножку от стола открути. Это будет уже весомый аргумент.
– Не убивай его, господин, – попросила Урсула. – Он был добр ко мне и ласков. Он дал мне кров, пищу, одежду.
– Да уж, Урсула. Что ласков – не сомневаюсь.
– Он сохранил меня для тебя. Разве за это карают?
– Как видишь, я его даже пальцем не тронул. Пока. Но ты мне нужна. Настала пора открывать столь любимые Аркаимом Врата Смерти.
– Какие еще врата?! Что за чушь вы порете? Я ее не отдам! – продолжал размахивать новеньким ножом Кирилл.
– Или ее заберу я, или один из каимовских чародеев. Не тебе, мальчик, втискиваться в спор вечных властелинов. – Ведун подошел ближе и просто отодвинул его в сторону.
– Я не отдам ее никому! – Реставратор отпрыгнул и снова встал между гостем и его невольницей.
Урсула тоже почему-то не спешила навстречу господину. Олег остановился:
– Ты что, хочешь рискнуть своей жизнью вместо нее?
– Кто ты такой, чтобы командовать?! – аж подпрыгнул от ярости молодой человек. – Убирайся отсюда.
– Нравится тебе это или нет, но эта девушка принадлежит мне, – холодно сообщил ведун, у которого не было выбора. – Завтра Урсула нужна мне, чтобы заманить в ловушку опасного врага. Правда, газеты и телевизоры показали тебя рядом с ней. Поэтому на тебя каимовские колдуны тоже наверняка клюнут. Если ты такой храбрый, поезжай завтра вместо нее. И тогда я оставлю Урсулу здесь.
– Это правда?! – встрепенулась девушка. – Ты не станешь меня забирать?
– Я вижу, ты сама не очень рвешься в мои объятия.
– Прости, господин, – опустила невольница голову. – Ты никогда не относился ко мне так, как он.
– Ты должна исполнить предначертанное, Урсула. Это главное. Либо мы погибнем, либо откроем Врата Смерти... для Аркаима. После этого ты получишь свободу. Раньше ты от нее отказывалась. Что скажешь теперь?
– Нет, не соглашайся! – испугался Кирилл. – Я поеду вместо нее. Я согласен!
– Вот и хорошо. Тогда до завтра. – Олег отступил и подмигнул: – Вспомни сказки. Хочешь получить принцессу – сверши подвиг.
Кирилл не обманул и к одиннадцати дня припарковал свой «фордик» неподалеку от музея, не торопясь прошел к центральному входу, огляделся по сторонам, толкнул дверь:
– Привет, Леша. Аркадий здесь?
– Не видел. Но время рабочее, – пожал плечами охранник. – Наверное, здесь. Тебя давно не видно. Болел, что ли?
– В отпуске... – Реставратор привычным путем пересек залы, спустился в полуподвал, отмахал по длинным коридорам путь почти через весь Михайловский дворец и постучал в знакомую дверь: – Аркаша, ты дома?
– Нет, конечно! – отозвались изнутри. – Если я здесь, то как могу оказаться там?
Кирилл усмехнулся, вошел внутрь, цыкнул языком, оценивая залежи голов, ушей и халатов.
– Работы у тебя, смотрю, прибавилось.
– За себя и за того парня, – ответил парень, старательно раскрашивая чье-то ухо зеленой краской. – И чего нужно от меня «тому парню»?
– Ты дальтоник, Аркаша. Это ухо явно не от попугая. А у людей другой цвет кожи.
– Впервые слышу, – невозмутимо ответил мастер.
– Похоже, тебе требуется копеечка на лекарства. – Кирилл выложил на верстак пятитысячную купюру.
– Понятно. Ты вычеркнул меня из завещания.
– Вот именно, – кивнул реставратор. – Ну, успехов. Я пошел.
– И тебе удачи, авантюрист. – Аркадий обмакнул кисточку в краску.
– Слышь, а все-таки: почему зеленый?
– Индейцы будут в полной раскраске в следующем месяце. Вот и сочиняю.
– Так бы сразу и сказал.
– А ты не спрашивал...
Молодой человек отправился обратно по тем же длинным подвальным помещениям – и этого времени как раз хватило на то, чтобы из гостиницы «Гранд Отель Европа», находящейся всего через площадь, вышли трое постояльцев и нырнули в «ровер» цвета мокрого асфальта. Машина тут же сорвалась с места, развернулась с визгом колес, промчалась два дома, снизила ход, прокралась вдоль сквера на площади Искусств и остановилась, включив аварийную сигнализацию. Не прошло и минуты, как тот же самый маневр повторили еще четверо гостей отеля – но только они отъехали не на «ровере», а на низко сидящем «лексусе». Напротив Русского музея два джипа завели двигатели. Точно так же поступил микроавтобус, припаркованный дальше по Инженерной улице. Выдержку проявил только Олег, втиснувший своего «ижачка» между двумя «зубилами». Его движок тарахтел слишком громко, чтобы запускать его заранее.
Наконец Кирилл появился. Опасливо озираясь, он подкрался к своей машине, открыл дверцу.
– Правильно, парень, правильно, – похвалил его ведун. – Пусть видят, что ты боишься, что что-то скрываешь. Пока они не увидят Урсулу, не узнают, где она спрятана, все равно не тронут.
«Форд» отъехал, медленно потащился по Инженерной улице к каналу Грибоедова. Следом синхронно тронулись серые джипы. Микроавтобус чуть замешкался и встал в очередь третьим. Олег толкнул кикстартер, тоже двинулся с места – но раньше него за микроавтобус успели втиснуться темно-синий «ровер» и серебристый «мерс». Привязанный к руке крестик обжег запястье нестерпимой болью, и Середину сразу стало ясно, кто внутри.
– Электрическая сила, неужели оба здесь? Только бы не затеяли разборку раньше времени. – Олег ожидал, что известие о появлении юноши, оживившего Урсулу, заставит братьев зашевелиться и приехать к месту действия. Но то, что можно снять номер в гостинице прямо рядом с музеем, ему и в голову не пришло. – Совсем в лесу одичал. Элементарные вещи забываю.
Машинка Кирилла свернула вправо, обогнула храм Спаса на Крови, прокатилась вдоль Марсова поля, выехала на набережную и прибавила скорости. Здесь дорога была относительно свободной и без светофоров. Джипы, автобус и обе легковушки припустили следом. Похоже, ребята были отнюдь не мастера по скрытной слежке. Правда, и реставратор мастером по отрыву от «хвоста» не являлся. А вот Середину светиться раньше времени не стоило – и он сбросил газ. Не стоило болтаться у колдунов в зеркале заднего вида. Тем более что уж он-то все равно знал, куда именно они едут.
По набережной Кирилл без задержек промчался до Володарского моста, повернул направо, и вскоре вся колонна застряла в пробке перед «Сортировкой». Олег ждать поленился, протиснулся между машинами вперед, за путепроводом дал газу, долетел до Шушар и там свернул в проезд к каким-то складам, ожидая появления компании. Колонна прокатилась мимо примерно через полчаса. Ведун выехал из укрытия и опять повис у них на «хвосте».
По шоссе вся колонна неслась под сотню, но перед Ульянкой Кирилл притормозил, за деревней повернул налево, помчался в поля. Олег очень надеялся, что парень не оглядывается. Оценив количество преследователей – недолго вдариться в панику и наделать глупостей. Однако реставратор вел себя с ледяным спокойствием: больше сорока не разгонялся, каждую ямочку объезжал и словно не видел, сколько вместительных машин ползут следом по его душу.
Середин затормозил возле забытой автобусной остановки, закатил мотоцикл под навес, легко забрался на крышу, сел, поджав ноги, достал из заплечной сумки бинокль и приготовился созерцать представление.
Кирилл, в полном соответствии с инструкцией, не спеша проехал мимо чахлого лесочка, неведомо как выживающего на болотных кочках, и выкатился к серебристому полю, заросшему полынью почти в рост человека. Остановился и как можно шустрее, даже не закрыв машины, рванул через придорожную канаву в заросли травы. Хорошей, густой, красивой. Полынь и изначально была ничего, да еще Олег с Вороном тут четыре дня старались, обкладывая подступы самыми сильными из возможных защитных заклинаний, в то время как остальные добровольцы из клуба все вокруг ровняли, пропалывали и рыхлили, поливали травку самыми лучшими из найденных удобрений и нитратов – есть-то полынь все равно никто не собирался.
Всего четыре дня – а трава от такого внимания заметно окрепла, похорошела и рванула ввысь минимум сантиметров на двадцать.
Машины остановились резко, у кого-то даже тормоза визгнули. Из джипов выскочили восемь одетых в костюмчики рослых ребят – наверняка швейцарцы. Из микроавтобуса – низкорослые, гладко бритые и узкоглазые хлопчики в джинсах и футболках. Это явный Тибет, к бабке не ходи. Еще четверо европейцев вышли из «ровера». Аркаима Олег узнал без малейшего труда, хотя гладко выбритый колдун выбрал для себя ту же униформу, что и для бойцов.
Раджаф, одетый под бритого студента, обмотал плечи желтым шарфом – назвать этот кусок ткани «сари» было невозможно при всем желании. Он не эстетствовал, взял машину попроще – зато в «лексус» поместилось на одного бойца больше.
Братья обменялись ненавидящими взглядами, но Урсула для обоих была слишком ценна, чтобы затевать свару с риском спугнуть девушку. Следуя неслышным с крыши приказам, обе «дружины» похватали из багажников автоматы. Это Олега не удивило: никакая таможня не могла помешать колдунам провезти все, что только они пожелают. Все вместе преследователи рванули через канаву и...
Ведун довольно засмеялся: оба чародея как ошпаренные шарахнулись назад. Бойцы тоже остановились и попятились – но хозяева отдали им приказ, и автоматчики ринулись в гущу травы. Возле машин остались только сами братья, да по паре телохранителей при каждом.
Середин перевел взгляд на лесок. Где-то там должны прятаться восемь самых удачливых учеников Ворона, сумевших найти общий язык с собаками. Не густо... Но и бойцов к полю приехал не батальон. Эх, хотел бы Олег увидеть, что там сейчас происходит среди прочных и высоких стеблей полыни. Очень хотел... Но, увы, мог только догадываться.
Между тем посланные в погоню бойцы, развернувшись в цепи на некотором удалении друг от друга, спешно пробирались через траву: бежать в таких густых зарослях оказалось физически невозможно.
– А-а-а!!! – внезапно закричал от боли один из автоматчиков и запрыгал, громко ругаясь. Какая-то собаченция, белая и мохнатая, в рыжих овальных пятнах, внезапно выскочила снизу, от самых корней, молча, но со всей силы вцепилась в икру, крутанула головой, отчаянно пытаясь вырвать кусок мяса, не смогла – и унеслась обратно в джунгли, оставив кровоточащую рану. – Чертова тварь!
– Ой-ё!!! – тут же послышалось с другого края цепочки, и кто-то шумно повалился, не переставая ругаться. И почти сразу закричали от боли двое тибетцев, шедших позади.
– А-а, гадина! А-а! – то тут, то там вскрикивали люди.
Полынь росла густой – но только не для мелких юрких собачек. Им вполне хватало пространства между комлями у земли, чтобы носиться во весь опор и хватать незваных пришельцев за ноги.
– А-а-а! – Первого из пострадавших кусили повторно, и он, не выдержав, дал длинную очередь в направлении улепетывающей шавки. Попал или нет, неизвестно, но очереди послышались еще в двух местах, кто-то вскрикнул, кто-то застонал и тоже выпустил очередь. Ему ответили, и через пару минут в полыни все стреляли во всех.
– Вот это ква... – ошеломленно пробормотал ведун. Такого результата он совершенно не ожидал.
Не испытывая особой кровожадности, он хотел добиться только одного: сделать «дружины» колдунов слабо боеспособными. Зачем убивать, если три-четыре злобных укуса заставят бойцов как минимум приволакивать ноги? Полынь отделила простых смертных от колдунов, лишила воинов магической защиты. Собачки должны были порвать икры. Не в смысле – искалечить, а просто надолго уложить ребят в койки.
Кто же мог подумать, что эти идиоты окажутся такими психованными? Ни один профессионал не станет стрелять вслепую, зная, что совсем рядом находятся его товарищи. А эти...
– Ворон меня убьет... – Учителю проливать людскую кровь тоже не нравилось. – Где колдуны себе таких баранов нашли? Специально, что ли, выращивали? Сперва стреляют, потом... Потом думать нечем.
Телохранители колдунов тоже кинулись в траву.
– В лучшем случае теперь вернутся на четвереньках, в худшем – постреляют друг друга, как охотники на уток с манками... Все, пора. Теперь мой выход. – Олег спрятал бинокль, спрыгнул с крыши и пошел по дороге на звук уже экономных, лаконичных автоматных очередей. Похоже, дружины братьев все-таки втянулись в войну друг с другом. А чародеи могли все это только слушать, не имея возможности вмешаться.
Метров за сто ведун начал весело насвистывать, чтобы не оказаться рядом неожиданно для магов – мало ли чего они от такой внезапности отчебучат, если их испугать? А когда правители Каима, законный и незаконный, повернули головы в его сторону, приветливо помахал рукой:
– Привет, ребята! Очень рад вас видеть.
Братья не ответили – но для Середина это не имело значения. На этот раз он не нуждался в их благосклонности, помощи или милости. Теперь уже они оказались на его земле.
– Хочу вас обрадовать: я вызвал для ваших придурков «скорую помощь». Только вряд ли вы их назад получите. С «огнестрелами» так просто не отпускают. Вели бы себя приличнее – обошлись бы постельным режимом на пару недель. И чего они у вас такие буйные, право слово?
– Смертные не помешают нам забрать своих людей, – сразу за двоих пообещал Раджаф.
– А сейчас вы их забрать способны? – откровенно рассмеялся ведун. – Вы слишком уверились в своем всемогуществе. А между тем всему есть пределы. Вы знаете, ребята, с момента нашей последней встречи я придумал восемьдесят три абсолютно надежных способа, как лишить вас возможности забрать мою невольницу. И это, – Середин указал на поле полыни, – всего лишь один из них. Очень просто и весьма эффективно. Скажите, я молодец, правда?
Аркаим выдернул из кармана какой-то амулет, и Олег предупреждающе вскинул палец:
– Стоп, без глупостей. Без меня ее вам не найти. А найдете – все равно не доберетесь.
В воздухе послышался гул и громкий шелест. Аркаим улыбнулся:
– Это мы еще проверим. Ты только мешаешься, чужеземец. Какой мне прок от твоих знаний?
– Мне надоело бегать и прятаться, колдун. Вы такие надоедливые... Шагу невозможно ступить, не боясь оставить следов. Бутылки пива не купить, по сторонам не оглядываясь. Везде у вас глаза, постоянно сыщики землю носом роют. Каждый раз, засыпая, опасаешься поутру увидеть над головой ваши рожи. Не жизнь, а сплошные прятки. Как крыса в казарме – и голодно, и от страха постоянно трясешься. Надоело. Хочу покоя, комфорта и безделья. Хочу коралловый остров в личное владение, бунгало со всеми удобствами и сто наложниц в качестве прислуги. Хочу греться на солнышке, пить коктейли и пресыщаться ласками.
– И это все? – хором переспросили оба брата, и глаза их сверкнули жадностью.
– Подарков и обещаний не надо, – вскинул руки Середин, – обещаний я уже накушался выше крыши. Вполне хватит суммы в валюте. С валютой и остров, и бунгало, и невольниц я обеспечу себе сам.
– Сколько ты хочешь? – на этот раз первым спросил Раджаф.
– Как можно больше, – скромно ответил Олег и вытянул из кармана две картонки с напечатанным на них номером телефона. – Позвоните мне, когда освободитесь. Обсудим условия аукциона. Урсулу получит тот, кто больше заплатит. Чтобы все по справедливости.
Над головами с оглушительным шелестом промчался вертолет – пятиместная, сверкающая перламутровым глянцем, похожая на вытянутую каплю газотурбинная французская «Газель». «Амулет» в руках Аркаима вдруг захрипел и через мгновение четко и ясно проговорил:
– Машины вижу, поле тоже. Здесь два десятка людей, некоторые шевелятся. За полем – деревянное строение.
– Спускайся, – ответил в «амулет» колдун и дернул из руки Олега карточку. – Когда я начну сотворять обряд Итшахра, то позвоню. Я ведь обещал пригласить тебя на это событие. До скорой встречи, братец. Когда Врата Смерти откроются, тебе придется вылизывать ноги моим рабам. В следующий раз не забывай продумывать запасные варианты на случай неожиданных накладок. Хотя, о чем это я? Для тебя «следующего раза» уже не будет.
«Газель», описав крутой вираж, зависла над дорогой чуть дальше «фордика», быстро и плавно опустилась на асфальт. Отползла в сторону дверца, наружу выпрыгнули двое крепких ребят с короткоствольными автоматами, дождались, пока хозяин заберется внутрь, нырнули следом, и винтокрылая машина тут же прыгнула вверх.
– В его возрасте попрыгать по старым сараям будет полезно, – проводил вертушку взглядом ведун.
– Значит, Урсулы там нет? – злорадно скривился Раджаф. – Братик как всегда считает себя самым умным. Ну да, конечно. Раз ты здесь, значит, все подстроено – и этот несчастный из музея, и наша встреча.
– Мне было куда проще выманить вас, чем найти, – признался Середин. – Я сделал свой выбор. И озвучил вам свое предложение.
– Сколько ты хочешь?
– Как можно больше... Ведь аукционы придуманы для достижения именно такой цели? – Он увидел, что «Газель» летит отнюдь не через поле, и заторопился: – Думаю, пару дней мы Аркаиму дадим? Не пожелает участвовать – будем договариваться приватно.
Середин уселся в машину Кирилла, развернулся в два приема и нажал на газ до упора, не особо обращая внимания на выбоины в асфальте. Вертолет шел над дорогой, причем обогнал его уже километра на три и начал снижаться.
– Проклятье, неужели узнали?
«Форд» пулей пролетел через мост, даже не колыхнувшись на ямах – только колеса четко и громко пробарабанили по выбоинами, – зато на пологом подъеме вспорхнул в воздух, пролетев не меньше трех метров. Олег увидел, как вертушка опускается вдалеке перед его мотоциклом, и попытался вдавить акселератор еще сильнее – но педаль и без того была вжата в самый полик.
– Давай, давай, быстрее!
Договариваясь о сегодняшней авантюре, он сказал Кириллу, что заберет его машину – дабы реставратор не попался колдунам на глаза. Они ведь могли и за машиной слежку установить, с них станется. И сразу взял у того второй комплект ключей. А раз его мотоцикл при этом оставался без водителя – второй ключ от «ижачка» он дал Кириллу. Чтобы и мотик отогнать, и самому парню домой вернуться. И теперь...
– Да езжай же ты, телега несмазанная, что стоишь?! – в бессилии стукнул он ладонями по рулю еле плетущейся машины.
Из вертолета выскочили сразу трое людей, кинулись к мотоциклу. Кирилл уже успел остановиться, наклонил «ижачка», дал газу. Заднее колесо ответило сизым дымом, двухколесный агрегат быстро повернулся по асфальту номером к преследователям, но сорваться с места парень все же не успел: загрохотал автомат, наискось по дороге побежала дорожка дымков, пересекая ему путь, и реставратор поднял руки. Его тут же подхватили под мышки, поволокли к вертолету. Однако все это заняло время – Олегу осталось пролететь всего сотню метров, а Аркаим с подручными еще даже не загрузились.
– Сейчас дам в бочину, тогда и полетаете, – прошептал Середин, обеими руками с силой упираясь в руль.
Колдун оглянулся, уперся в него взглядом и вдруг сильным толчком опрокинул Кирилла на дорогу, чуть не под колеса «форда». Ведун еле успел крутануть руль, перепорхнул канаву, запрыгал по комковатой пашне, теперь уже давя тормоз, от внезапного рывка скользнул с сиденья вперед и остановился.
Нижняя часть руля врезалась ему в живот, и, наверное, две или три вечности он не мог ни вздохнуть, ни охнуть, бессильно глотая ртом воздух. А когда смог, наконец, всосать в себя струйку воздуха, то первыми словами было:
– Теперь всегда стану пристегиваться.
Дверца распахнулась, ему в висок с силой уткнулся ствол автомата:
– Вылазь!
Олег медленно выбрался наружу, поднял руки. Автомат уперся в затылок. От вертолета, волоча реставратора за шиворот, подошел Аркаим:
– Какая неожиданность, чужестранец! Смотри, кого я поймал на глухой дороге. Не ожидал? Ты, верно, думал, я стану прыгать по ядовитому полю, ровно саранча? Как бы не так. Я с самого начала понял, что Урсулы в том месте, куда ты нас заманил, нет. И что вот этого щенка ты тоже попытаешься сразу убрать как можно дальше. Мы взлетели, и единственным транспортом, удаляющимся прочь, оказалась эта допотопная тарахтелка. – Колдун тряхнул Кирилла за шиворот, словно имел в виду именно его. За минувшие века Аркаим так и не излечился от бахвальства. Никак не мог удержаться, чтобы не похвастаться. – Теперь скажи, чужеземец, почему бы мне тебя не убить? Этот жалкий щенок расскажет мне все, до последней мелочи. Где Урсула, как до нее добраться.
– Не скажу! – нашел в себе силы для протеста Кирилл.
– Вот видишь! – еще больше обрадовался колдун. – Оказывается, он это знает. А уж заговорить он заговорит, ты меня знаешь. Расскажет все во всех подробностях.
– Мы ее перепрячем.
– Нет, чужеземец, – покачал головой Аркаим. – Ты никого никуда не перепрячешь. Потому что теперь ты умрешь. Ты мне больше не нужен. Рихард, пристрели его.
– Ква! – Ведун крутанулся, резко опуская руки. Загрохотала очередь, вошедшая не в затылок, а в чистое голубое небо. Грузик кистеня, выскользнувший из рукава куртки и разогнанный широким замахом, врезался стрелку в грудь. Ничего не поделать – ведь удар был нанесен наугад, не прицельно. Рихард вздрогнул, выпучив глаза и на миг забыв об оружии – перелом грудины трудно перенести со спартанской невозмутимостью. Этого мига вполне хватило Олегу, чтобы отстраниться и вторым замахом вогнать серебряный шипастый грузик ему в висок. Швейцарец упал – ведун еле успел перехватить из слабеющих пальцев автомат, направить его на Аркаима. Однако и колдун не терял времени. Когда Середин управился с противником – он уже отступил на десяток шагов и прижал к горлу реставратора короткий изогнутый нож:
– Назад – или я вскрою ему глотку!
– Опусти нож, правитель Каима, или я продырявлю тебе голову.
– Брось сюда оружие, или я зарежу твоего дружка.
– Ему лучше умереть от ножа, чем медленно издыхать от пыток.
– Тогда стреляй. Мне пули не страшны, а он не будет мучиться.
Кирилл, слушая все это, хрипел и дергал обеими ногами, но встать ему не удавалось. Колдун пятился слишком быстро. А вертолет был уже совсем рядом. Олег увидел, как перед кабиной мелькнула тень, упал на живот, направив ствол в ее сторону. Длинная очередь прошла над спиной, прожужжав с усталым пчелиным гулом. Он тоже выстрелил. Автомат грохнул три раза и затих. Однако телохранитель колдуна сложился и упал на асфальт. Похоже, как минимум одна из трех пуль достигла цели. Увы, победа над безымянным швейцарцем обернулась для Олега поражением. Аркаим успел дотащить пленника до вертолета и завалиться внутрь. Машина натужно взревела и стала подниматься.
– Будь ты проклят! – Олег упал на колени и вскинул лицо к голубому небу, с которого надменно покрикивали на людей кружащие в недостижимой высоте белые, жирные помоечные чайки.
Ведун закрыл глаза, пытаясь представить себя одной из этих безмятежных птиц, парящих в восходящих потоках воздуха. Никаких хлопот, никаких печалей. Только высота, ветер и раскинутые крылья. Хоть ненадолго Середин попытался выбросить из головы все свои приземленные человеческие мысли. Боль в теле, горечь поражения, обиду из-за провала. Все это было ему не нужно – и усилием воли он выкинул весь этот мусор из своего разума, оставив только солнце, покой и свист ветра в ушах. Он увидел с огромной высоты поля, рощицу, блестящую водой, разрезанные ровными линиями улиц поселки по сторонам от широкой серой полосы, полной проносящихся монстров. Он увидел странную гулкую птицу под прозрачным кругом, сложил крылья и устремился вниз, разгоняясь до неимоверной скорости. Лишь почти сравнявшись с птицей по высоте, он снова расправил крылья, резко заболевшие от невероятной перегрузки, и нырнул под шелестящий круг, чтобы отдохнуть в темной уютной норе, что располагалась на макушке странной, но явно не живой птицы.
– Бум! – гулко хлопнулось в воздухозаборник тело птицы, чтобы разом заполнить собой, своими перьями и жиром все поры воздушного фильтра, спасающего двигатель даже от мельчайшей уличной пыли.
С земли Олег услышал, как натужный гул работающего на полных оборотах двигателя сменился жалобным стоном. Вертушка просела, сделала два оборота вокруг своей оси, но выправилась – и стала быстро снижаться, одновременно все быстрее и быстрее закручиваясь в спираль. Пилот держался в режиме авторотации умело и уверенно – но никакое мастерство не способно заменить отказавший единственный мотор.
Середин поспешно выбрался на дорогу, поднял мотоцикл, завел, дал полный газ, перелетев канаву и прыгая через поле по крупным земляным кочкам. Вертолет падал все быстрее, распугивая ласточек залихватским свистом. Но когда до земли оставались считаные метры, свист резко сменился гулом – это пилот резко увеличил шаг винта. Машина словно попала на мягкую подушку, почти совершенно прекратившую паденье. Вот только при этом хвост машины опять метнулся по кругу – и хотя полозья опустились на пашню почти без толчка, уже в следующий миг закрученная «Газель» кувыркнулась набок, рубанула несущим винтом землю, подпрыгнула и, дернувшись в обратную сторону, перекатилась через крышу и снова упала на лыжи. Наступила тишина.
Олег, затормозив рядом, прислонил мотоцикл к вертушке, рывком сдвинул дверцу. Лицом к лицу столкнулся с пилотом, спросил:
– Ты цел?
– Конечно, – болезненно поморщился тот. – Я же пристегнут. Но по голове что-то все же садануло.
– Это кистень, – объяснил Середин и оглушил его быстрым ударом. Заглянул в отделанный бежевой тисненой кожей салон. Пассажиры лежали тут вниз головой, ногами на диване. И оба вполне благополучно шевелились. Олег выдернул к себе Кирилла, крикнул внутрь: – Телефон не потерял? Звони!
Захлопнул дверцу и торопливо оседлал мотоцикл.
– Садись! – указал он реставратору на место у себя за спиной. – Уносим ноги, пока Раджаф тоже чего-нибудь не затеял. Машину вытащим потом, шкура дороже.
И ощутив, как под весом парня просели задние пружины, он сразу дал полный газ.

* * *

Раджаф позвонил тем же вечером. Видимо, сразу, как только добрался до гостиницы. Олег узнал его по излишне спокойному и размеренному тону:
– Иноземец, ты ли это?
– Если иноземец, то я, – согласился Олег, в этот момент как раз находившийся в клубе. – Кто еще может быть здесь не в своей стране!
– Подумай, иноземец, и скажи мне, сколько денег ты хочешь за свою невольницу.
– Разве мы не обсудили этого вопроса? – удивился Олег. – Устроим честный торг, кто даст больше – тому она и достанется.
– Будет куда честнее, если ты скажешь, не сколько ты желаешь, а чего, – мягко попросил Раджаф. – Измерять возможности мага деньгами – крайне глупая идея. Зачем нам деньги, если по нашей воле любой смертный отдаст нам все, что мы пожелаем, или исполнит любой приказ. По нашей воле могут начинаться ураганы и извергаться вулканы, пересыхать реки, расцветать сады. Почему деньги, иноземец? Ты желаешь получить остров, невольниц и дворец – ты их получишь. Просишь безбедного существования – я могу тебе его пообещать. Не жди милостей от Аркаима, и ты обретешь райское наслаждение с сего часа и до самого последнего своего земного дня.
– Обещания, обещания... – громко вздохнул Середин. – Что мне с ними делать, Раджаф? Как я смогу заставить тебя исполнить клятву после того, как передам Урсулу в твои руки? Если же ждать, пока ты выполнишь обещанное – это сколько еще пройдет времени? И все это время мне придется по-прежнему прятаться, как помоечной мыши, от вас обоих. От тебя – чтобы ты не получил ее раньше времени, от Аркаима – чтобы он не получил ее вообще. А ведь твой брат взъярится и станет усердствовать пуще прежнего. Нет, Раджаф, твоя мысль мне совершенно не нравится.
– А ты не опасаешься того, что получишь куда меньше, нежели хочешь? Аукционы далеко не всегда обогащают их организаторов. Нередко они же и разоряют.
– Лучше синица в руках, чем журавль в небе, Раджаф. Обещания – это всего лишь звук, пустой ветер. Они далеко не всегда становятся реальностью. Деньги – другое дело. Они и есть овеществленная клятва. После того, как валюта попадет ко мне на счет, у вас не будет возможности отнять ее, отказаться от обещаний, плюнуть и забыть. Деньги дадут мне возможность самому сделать все именно так, как мне хочется. Деньги можно перевести из банка в банк за считаные минуты. Сразу, а не в обозримом будущем. И я тоже смогу сразу отдать Урсулу и избавиться от этого хомута на шее раз и навсегда.
– А уж не потерял ли ты ее, иноземец? – ласково уточнил каимовский чародей. – Может статься, такая вспышка расчетливости после многих лет стараний вызвана лишь тем, что тебе нечего терять? Невольница пропала, ты же обманом желаешь заполучить деньги, которые я уже не смогу вернуть назад. В тех репортажах, что я видел на новостных каналах, больше всего показывали несчастного юношу, совсем мало и неразборчиво – невольницу и вовсе не показали тебя. Ты не мелькнул ни в одном кадре. Как ты докажешь, что способен отдать обещанное?
– Перед началом торга я вам ее покажу. Совсем рядом, во всей красе. Вы даже сможете ее потрогать и убедиться, что она не морок и не загримированная девка со стороны. Можешь быть уверен, вам будет за что платить.
– Подумай еще раз, иноземец. Деньги – это фантики. Надежнее получить все желаемое в готовом виде.
– Ты тоже подумай, Раджаф. Подумай, сколько фантиков ты готов отдать за обладание ключом от Врат Смерти. До встречи.
Ведун отключил связь.
– И чего хотел твой лепший друг? – поинтересовался Ворон.
– У меня такое ощущение, Ратмирыч, что у него нет денег, – задумчиво ответил Олег. – Хотя чего в этом странного? На фига отшельнику с горной вершины деньги? У него там до ближайшего магазина двое суток вертолетом. Все нужное молящиеся даром приносят. Во смех! У него есть дворцы, слуги, храмы, груды золота и сундуки самоцветов. А денег нет. Ситуация! Мне его даже жалко.
– Будет еще смешнее, если у братца из Швейцарии тоже денег не окажется. Он же там вроде местного барона? Земля есть, дворец есть, слуги есть. Налогов платить не надо, на жизнь как-нибудь наколдует. Зачем ему деньги? Гляди, получишь и правда на своих торгах фантик от старой карамельки. Что делать станешь?
– Нет, у Аркаима бабки быть должны, – отмахнулся ведун. – В Европе без них никак. Там даже за ухом почесать бесплатно невозможно. У этого есть... Ты меня совсем заморочил, Ворон! Мы что, ради бизнеса аукцион затеваем?
– Эким ты стал тугодумом, чадо, – засмеялся старик. – Мыслю, пивом многовато угощаешься. Давай-ка я тебе на неделю это дело запрещу. Понял? Да и сам, пожалуй, воздержусь. Голова нам понадобится ясная. Ибо как бы чего не вышло.
Аркаим проявил выдержку и позвонил только на второй день.
– Ты лишил меня вертолета, чужестранец, – агрессивно начал он, даже не поздоровавшись. – Мне пришлось его сжечь, дабы смертные не смогли установить владельца.
– Ты пытался лишить меня слуги, – невозмутимо ответил Олег. – Этот поступок не должен остаться безнаказанным.
– Я требую, чтобы ты вернул мне стоимость вертолета!
– Требуй, – согласился Середин.
– Требую!
– Требуй.
– Требую!!
– Требуй!
Аркаим понял всю бессмысленность подобного разговора и ненадолго замолчал. Потом заявил:
– Если ты не вернешь мне стоимость «Газели», я не стану участвовать в твоем глупом аукционе.
– Если тебе не нужна Урсула, зачем ты сюда приезжал, правитель Каима? Мог бы остаться в своем замке в горах, – усмехнулся ведун.
– У тебя слишком высокое самомнение, чужеземец. Я не прочь завладеть твоей невольницей, но не стану терпеть ради этого твое хамство!
– Советуешь принять предложение Раджафа?
– Советую попридержать язык, жалкий смертный! – повысил голос колдун. – Твой удел – внимать мне, а не обсуждать мои поступки.
– Хорошо, я внимаю, – согласился Середин. – Ты согласен на мои условия?
– Я приму участие в торгах только в том случае, если ты вычтешь стоимость «Газели» из назначенной мною ставки.
– Ты еще не выиграл, Аркаим.
– Раджаф слишком жалок, чтобы перебить мои капиталы.
– Ты просто не видел, сколько золота и драгоценных камней в его закромах, – с ходу парировал ведун. – Ради хорошего счета в банке я готов подождать, пока он превратит свою казну в валюту и переведет ее на мой счет.
– Мне тоже есть что превратить в деньги.
– Приятно слышать, Аркаим. Уверяю тебя, в том случае, если тебе тоже понадобится отсрочка, чтобы расплатиться, ты ее получишь. Но моя рабыня до этого часа будет оставаться у меня.
Колдун хмыкнул, немного помолчал, потом переспросил:
– Так ты согласен на мое условие? Цена вертолета вычитается из окончательной ставки.
– А сколько он стоит? – поинтересовался Середин.
– Миллион евро, – без малейшей заминки ответил колдун, и Олег понял, что эта цена честная.
– Значит, миллион, – кивнул ведун. – Отлично. Я как раз думал, с какой ставки начинать торги. Воспользуюсь твоим предложением, Аркаим. Первой ставкой будет миллион.
– Ты не ответил на мой вопрос, чужеземец.
– Хорошо, учитывая наше давнее знакомство и добрые отношения... – Зная упрямство и самомнение правителя Каима, ведун решил немного уступить, дабы не спугнуть чародея. – Скажем так: полмиллиона. Твой вертолет был не новым, долго эксплуатировался. И ты с его помощью пытался ограбить меня и убить. Половина – мое последнее слово.
– Половина... Ладно, договорились. – Похоже, примерно на такую сумму по итогам переговоров Аркаим и рассчитывал. – Когда и где ты устроишь свое игрище?
– Нет-нет, так дело не пойдет. Если предупредить вас заранее, вы попытаетесь организовать ловушку, нападение или иную хитрость. Я поступлю иначе. Послезавтра ты позвонишь мне ровно в полдень. Я назову адрес, куда следует приехать. Ты будешь один. Никакой охраны, никакого оружия. Тебя встретят там, куда ты приедешь. Проверят, выполнил ли ты условия, проводят до нужного дома и там скажут, куда именно подниматься. Раджафу я повторю то же самое. Если кто-то из вас попытается меня обмануть, то победителем аукциона, естественно, станет другой. Денег с собой можно не брать. Главное, назвать сумму. Перевести ее на мое имя можно будет позднее. Согласен?
– Встречное условие: перед началом торга я хочу увидеть твою невольницу. И убедиться, что она именно та, кто мне нужен. Один раз ты уже пытался меня обмануть. Второго раза не случится.
– Хорошо, Урсула будет там. До скорой встречи, Аркаим...
Олег отключился и задумчиво покрутил в руках телефон. Судя по словам чародея, миллион евро воспринимался им как мелочь, которая незначительно повлияет на исход торга. Ее можно будет списать в счет итоговой суммы. До какой же тогда планки они готовы дойти? Пятьдесят миллионов? Сто? Пятьсот? Миллиард?
Большие суммы Середину очень не нравились. Из-за слишком крупных сумм иные посвященные с легкостью могут убить, запытать и даже затеять войну. Когда на кону запредельно большие деньги – от участников торга можно ожидать всего чего угодно.

* * *

Избранная Итшахром для открытия Врат Смерти девушка была нужна обоим братьям. Видимо, поэтому никто из них не стал рисковать и нарушать условия ведуна. Они по очереди отзвонились в двенадцать, отъехали от гостиницы по одному, как сообщил карауливший у дверей Витя, по одному приехали на Софийскую улицу, где их встретили другие члены клуба, пряча под пальто заговоренные мечи. Обыскивать колдунов никто, естественно, не стал. Глупая затея: ведь оружием может оказаться любой амулет, безобидная безделушка или даже пуговица. Достаточно того, что они не несли ничего заметного и объемного и не взяли с собой охраны. Одноклубники провели каждого гостя к парадной дома и назвали этаж, до которого следовало подняться.
Середин предпочел закончить историю в квартире Кирилла. Раз уж чародеи все еще не нашли Урсулу здесь, значит, не стоит рисковать и перемещать ее в другое место. Тем более что Ворон уже успел нанести на жилище все мыслимые защитные руны и наговорить известные ему оберегающие заклинания. Ратмирович с выбором Олега согласился, а реставратор был только рад, что девушка остается при нем. Правда, он отказался покидать свой дом на время переговоров. Категорически. И ведуну пришлось с этим смириться. После всего, что тот пережил всего пять дней назад, пугать паренька опасностью смысла не имело.
– Все очень просто, – стараясь придать голосу искренность, объяснил Олег. – Тебе нужно взять их за руки. Сразу обоих. И все. После этого возвращайся на свое место и береги себя. А мы с учителем попытаемся вытурить их как можно быстрее и вежливее.
– Но главное – это побыстрее, – согласно кивнул Ворон. – Раз все готовы, я выйду, сотру с двери защитную руну. Иначе они не смогут даже войти.
Старик вышел на лестницу, а Олег поднял с пола тубус, открыл его, повернулся к реставратору:
– Ты стой возле плиты... Положи руку на рукоять сабли. Пусть видят и беспокоятся.
– Это сабля? – Парень, не удержавшись, извлек на свет круто изогнутый сверкающий клинок.
– Аккуратнее. Она кровушки не раз попила, а потому характер не добрый, – чуть отступив, вскинул ладони ведун. – Сунь ее обратно в чехол. Встречать людей обнаженной сталью – плохой тон. Хватит того, что она есть. Гости увидят твою готовность применить оружие и будут вынуждены брать тебя в расчет.
– Это даже не пистолет!
– Да, – согласился Середин. – Поэтому у нее никогда не заканчиваются патроны.
– Костя позвонил, – вернулся в квартиру Ворон и занял место около окна. – Идут.
– Урсула, просто пожми им руки – и все, – торопливо напомнил Середин, крутанулся, последний раз оценивая обстановку, и шагнул за дверь.
На лестничной площадке как раз открывалась дверь лифта, через мгновение из него шагнул Аркаим в безупречной светло-серой кашемировой паре. Белая рубашка, темно-серый галстук с заколкой. Крест на руке обжег пульсирующей болью, предупреждая о скрытой в госте магической силе.
– Рад видеть тебя, правитель Каима, – улыбнулся Олег.
– Еще бы, смертный, – пригладил волосы колдун. – Ты вот-вот станешь миллиардером. Даже я обрадовался бы такому известию. Куда мне идти?
– Одно мгновение... Кто-то вызвал лифт. Пожалуй, я догадываюсь, кто.
– Бра-атик, – протянул Аркаим. – Я видел, как он шел немного позади. Вечно опаздывает. Через минуту будет здесь. У тебя остался последний шанс, чужеземец. Отдашь невольницу мне без торгов – получишь награду. Огромную, безмерную награду. Думай, смертный, минута коротка.
Далеко внизу зашуршали двери, натужно завыл мотор наверху.
– Уже полминуты. Нет, уже четверть. Молчишь?
Лифт остановился.
– Ну, дело твое.
Двери поползли в стороны, и на площадку ступил Раджаф – в джинсах, футболке и темных очках. Плечи прикрывал ослепительно желтый шелковый шарф.
– Вот все и в сборе. Прошу... – указал на дверь квартиры ведун и первый же в нее вошел, сразу пересек комнату, встал рядом с девушкой. Еще раз шепнул: – Взять обоих за руки...
– Кто эти люди, иноземец?! – возмутился Раджаф. – Мы договаривались встретиться наедине!
– Моя охрана, – повернулся к гостям Олег. – Мне у вас отнимать нечего. Вы пришли всего лишь назвать сумму, которую отдадите сами. У меня же есть то, что вам очень хочется получить. Посему я должен быть настороже и подстраховался. Не совершайте глупостей, и никто не пострадает.
– Докажи, чужеземец. Докажи, что она настоящая, а не морок и не подделка, – указал пальцем на Урсулу Аркаим.
– Просто дотронься... – одними губами произнес Олег и коснулся плеча невольницы, отправляя в путь из долгих девяти шагов.
Кирилл весь напрягся, сжимающие рукоять пальцы побелели от натуги. Ворон медленно пригладил свои смоляные волосы. Девушка, опустив глаза, пересекла комнату, подойдя к братьям. Законный правитель Каима вскинул руку, коснулся пальцем ее щеки и тут же отступил, улыбнувшись брату:
– Это она.
Раджаф поймал Урсулу за запястье, привлек к себе – и тут Аркаим резко опустил руку, словно высвобождая кистень, сделал быстрый полуоборот, разбрызгивая по полу струйку жидкости.
– Что ты делаешь?! – кинулся вперед Олег и врезался в прочную невидимую стену. Отлетел назад, снова кинулся к братьям и снова отлетел. – Отпусти ее!
Раджаф покачал головой и правой рукой прижал девушку к стене, наполовину закрывая ее своим телом.
– Тебе не повезло, иноземец. Ты оказался слишком глуп.
– У вас на стенах отличные заклинания, чужеземец, – весело пояснил Аркаим. – Они не пропускают сюда никаких магических существ. И мешают даже заглянуть внутрь. Вот это, – указал он пальцем на пол, – то же самое, но сделанное мной из обычной воды, птичьей крови и крысиного хвоста. Правда, через эту стену вы можете смотреть. Но мы не против. Правда, Раджаф?
– Ты слишком жаден, смертный, – кивнул каимовский узурпатор. – Мы встретились с Аркаимом и решили, что глупо разоряться ради столь жалкого существа. Мы все же братья и сможем решить наш спор сами. Не позволяя наживаться чужакам.
Олег попытался наскочить на эту стену снова – и опять безуспешно. Ворон подступил не спеша, нажал ладонью – с тем же успехом.
– В конце концов, Врата Смерти можно открыть вдвоем, – добавил правитель Каима.
– Не откроете, – зло бросил Середин. – Раньше глотки друг другу перегрызете.
– Значит, откроет один, – невозмутимо ответил Аркаим. – Идем на крышу, вертолет вот-вот появится. У этих жалких глупцов вся охрана внизу. Не помешают.
Раджаф вдоль стенки двинулся к двери, толкая туда же Урсулу.
– А-а-а! – внезапно сорвался с места Кирилл, вскинул саблю и бросился на Аркаима.
В первый миг тот не дрогнул, но когда парень миновал запретную для колдунов черту, на его лице появился испуг, и он шарахнулся назад, с силой врезавшись спиной в девушку и своего брата.
Кирилл нанести удара не смог: занесенная над головой сабля уперлась кончиком в потолок. Спохватившийся Аркаим быстро выбросил вперед руку, прямым ударом в челюсть опрокинув реставратора на спину. Но что-то уже изменилось. В тот миг, когда два мага и Урсула стиснулись вместе у стены – что-то произошло. В первый миг ведун даже не уловил, что. Но когда Аркаим потянулся к флажку замка, спохватился. Крест больше не обжигал его руку. Он стал чуть тепленьким, словно в комнате не осталось никого, кроме него и старого Ворона. Их ловушка все-таки сработала!
– Ты неправильно пользуешься саблей, – сказал он Кириллу, подбирая с пола клинок. – Ею не бьют, как топором. Ею режут. Вот так...
Он сделал выпад и тремя быстрыми движениями нарисовал Аркаиму на спине знак «Зорро». Куски пиджака и рубашки свесились вниз, правитель Каима дернулся вперед и развернулся. Обнаружив Олега на расстоянии вытянутой руки, он открыл было рот, но так ничего и не произнес, только глаза выпучил.
– Я тебе уши отрежу, – ласково предупредил его Середин, а клинок перепрыгнул к горлу Раджафа и чуть вдавился в кожу, вынудив того отступить.
Кирилл вскочил, бросился между братьями, обнял Урсулу и вытащил ее в центр комнаты.
– Что происходит? – настала очередь изумиться Аркаиму.
– Исполнилось одно древнее пророчество, знать о котором вам совершенно ни к чему. – Ведун отступил на два шага, дабы держать обоих опасных гостей в поле зрения и иметь возможность парировать какой-нибудь подлый выпад. – Господа, вынужден вас уведомить, что вы оба нарушили условия аукциона. Посему торги отменяются. Попрошу вас покинуть зал.
Раджаф оскалился, вскинул руку... Ничего не произошло. И это явно обескуражило властелина Тибета.
– Слышите? – навострил ухо Олег. – Похоже, сюда двигается какая-то вертушка. Думаю, это за вами, господа. Ступайте, транспорт подан. Я уже тысячу лет мечтаю раскрошить вас в бефстроганов. Не искушайте меня без нужды. Могу не устоять перед соблазном.
– Мы еще встретимся, смертный... – Аркаим наконец справился с замком.
– От такого слышу, – не сдержавшись, весело огрызнулся Олег.
– Я вернусь, – пообещал Раджаф и вышел за ним следом.
– Возвращайся, – согласился Середин. – Только что ты теперь сможешь?
Он выглянул на лестницу. Убедился, что братья ушли наверх. Но саблю спрятал только после того, как удаляющийся гул сообщил, что они улетели.
– Что будет теперь? – спросил Кирилл, все еще сжимающий Урсулу в своих объятиях.
Девушка промолчала, прижавшись к его щеке и глядя на Олега щенячьим взглядом.
– А что должно быть? – пожал плечами ведун.
– Что дальше?
– А что?
– Чадо ты мое, чадо, – покачал головой Ворон. – В случаях сих говорить надобно: «Совет да любовь!» А еще: «Долгих лет и многих детишек!» А не чтокать, как лягушка на болоте. Давай, сказывай. Что из тебя каженное слово выжимать надобно!
Олег свернул к плите, спрятал саблю в тубус, потом приблизился к парочке и ткнул реставратора в плечо:
– Да, парень, рубака из тебя хреновый, прямо скажу. Не богатырь. Но храбрость все же проявил, не сломался. Мыслю я, в принцы годишься. Доказал. Быть по сему! Урсула, а ты как? Наградой быть согласна? Коли решишься, назад ничего не воротишь...
Девушка несколько раз торопливо кивнула. Потом осторожно выбралась из рук Кирилла, подскочила, поцеловала его в щеку:
– Спасибо тебе, боярин Олег. За все спасибо! – И тут же вернулась в объятия суженого.
– Коли так, – вздохнул Середин. – Чего там говорить надобно, Ливон Ратмирович?
– Совет да любовь, тетеря!
– В общем, пусть счастье никогда не покидает вашего дома...
И он быстро вышел из квартиры, пешком пошел вниз.
– Молодец, отрок, взрослеешь, – через этаж нагнал его учитель. – Я думал, ты на это так и не решишься.
– Ерунда, Ратмирович. Я с самого начала согласен был.
– Так я тебе и поверил! Нечто не жалко было с такой красоткой ладной расставаться?
– Жалко, чего врать! – остановился Середин. – Но мне-то с ней расставаться всего лишь жалко. А у них у обоих – любовь, судьба, жизнь. Зачем я ломать стану? Я бродяга, мне это токмо в тягость.
– Ой, неладное сказываешь... – прищурился старик. – Ой, юлишь... Я тебя, чадо, насквозь вижу! Нечто в сердечке так ничего и не екает?
– Екает, Ворон. Да не об том, о чем ты думаешь... – Он присел на перила лестницы. – Ты не поверишь... Ты не поверишь, но меня поцеловала прекраснейшая из богинь. Такого, Ратмирович, не забыть. Она была... – Середин лишь мотнул головой, не в силах подобрать слова. – Я вот даже думаю: может, не стоило им мешать? Может, пусть бы открыли эти проклятые врата Итшахра? Тогда бы я снова ее увидел.
– Ты чего несешь?! – От возмущения старик аж подпрыгнул и наградил ведуна звонкой затрещиной. – Ты чего сказываешь?! Балбес! Бороду отпустил, а ума не нажил! Нечто так мыслить можно? Дело ты сделал важное, для людей постарался, от беды большой спас. А богиня твоя от тебя не уйдет, появится. Они всегда приходят, коли с искренностью ждать станешь.
– Эта не придет, Ворон, – покачал головой Олег. – Ее власть, ее мир, ее время остались далеко позади. Больше я ее уже не увижу. Совсем. Ни-ко-гда.

Александр Прозоров
Ведун. Поля доброй охоты

© Прозоров А., 2013
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Пролог

Даже сырая хмурая погода не могла выстудить густую, обволакивающую, точно мех горностая, августовскую ночь. Ветер спал вместе с лесом, но сосны все равно, словно по привычке, поскрипывали, роняя хвою на песчаную прогалину. Здесь терпко пахло смолой, коньяком, маринадом и яблоками. Но более всего – жареным, с румяной корочкой, мясом, что распространяло назойливый аромат на сотни шагов вокруг, накрывая дразнящим облаком и излучину реки, и ольховник под холмом, и сам сосновый бор, в котором раскинули свой скромный лагерь охотники. Костер уже прогорел, и над темно-красным одеялом углей медленно доходил до полной готовности насаженный на вертел окорок небольшой косули.
Слабое сияние еле выхватывало из темноты лица одетых в камуфляж мужчин. Один был остролицый, с рыжими усами и платком на голове, двое других – просто небриты и коротко стриженны, хорошо упитанны, лет сорока на вид. Один из них, пожевывая травинку, пожаловался:
– Я тут у перелеска уже третий год лису взять пытаюсь. Хитрая бестия, прямо как наш кладовщик. И понимаешь, что ворует, – а прихватить никак! Вот и эту заразу уже раз двадцать на дороге встречаю. Сядет у обочины и смотрит этак со вниманием, голову чуть набочок склонив. Пока остановлюсь, пока ружье достану – уже нет! На дальнем конце поля из канавы выглядывает. Обойду – нету. К машине вернусь – опять по краю трусит, под самыми кустами. И стрелять вроде далеко, и упустить обидно. Иной раз по полдня скрадывать пытаешься – и ни фига. Мелькает то тут, то там. И близко не подпускает, и не уходит. Прямо как специально издевается! Я уже и ловушки ставил, и с собаками приезжал – все без толку. Но ведь обидно, мужики! Кто из нас умнее – я или скотина маломерная? Вы ее, может, тоже видели. Крупная, мех густой, а на морде подпалины коричневые, будто вымазана в чем-то.
– Не, Толян, не видел, – помотал головой другой небритый охотник. – Но у того перелеска я на своей «Ниве» дважды в канаву из-за ястреба угодил. Каждый раз совсем низко поперек пути пролетал аккурат в тот момент, как поворачивать нужно! Я взглядом поведу за ним следом, прыг – и булькнулся, без лебедки не вытянуть.
– Это леший водит, – негромко сказал тот, что в платке. – Тут место, сказывают, совсем нехорошее. Даже лесники стороной обходят.
– Ну да, черти с русалками! – хмыкнул Толян.
– А вы Жорку Свистова помните? – приподнялся на локте остролицый. – Он еще тебе, Толя, манок костяной подарил, когда мы у Косного оврага лося завалили.
– Помню, хороший манок, – кивнул охотник.
– Ну, так они с братом как раз тут стрелялись, когда на кабана пошли.
– Как «стрелялись»? – Толян, поднявшись на колени, повернул вертел, подставляя жару начавший остывать верхний край окорока. – Не слышал.
– Жорка говорит, пошли они на кабана, – повторил тот, что в платке. – Разошлись недалеко друг от друга. И тут кто-то промеж ними возьми да и хрюкни. Они разом на звук-то и бабахнули. Брат его промахнулся, а Свистов своего родича, стало быть, на месте и завалил.
– А-а, так вот за что ему два года дали! – понял Толян.
– Ну да, – подтвердил остролицый. – На суде решили, что это брательник его так пошутил, хрюкнуть решил. Да только кто же на трезвую голову шутить так станет? Да и стреляли оба. Вот и выходит, что леший их одного на другого навел, добычей поманил. Иначе никак не объяснить.
– Коли леший тут шалит, так чего же ты нас сюда привел, Сань?
– Оттого и привел, – еле заметно пожал плечами остролицый. – Лесники сюда, говорю, не суются. Посему и охотиться спокойнее. Осторожнее только нужно быть. На звук не стрелять, на легкую добычу не вестись. Бесплатный сыр известно где бывает.
– Ну, мы ведь не за мышами гоняемся, Саш… Как думаешь, готово? – Толян за самый кончик снял вертел, поставил острием на землю и стал ножом от косточки вниз срезать тонкий ломтик румяного мяса. – Женя, подсоби!
Третий охотник протянул руку, ухватил мясной ломтик за кончик, дождался, пока товарищ отрежет до конца, переправил в рот:
– М-м, то, что надо! А говорили, косулю три дня мариновать нужно… – Нахваливая угощение, Женя помог товарищу срезать еще несколько ломтей, складывая их на лист лопуха. – Пальчики оближешь.
– Ну, под это дело еще по чуть-чуть… – потянулся за бутылкой с коньяком остролицый, наполнил маленькие стаканчики из нержавейки. – За почин!
– Да, за то, чтобы добывать рога только на охоте! – вернув изрядно обструганный окорок на место, взялся за стопку Толян.
– Это верно… – хохотнул Женя.
– Ну а мне в другом месте пока не грозит, – широко ухмыльнулся Саша. – Мои рога встречаются только в лесу. Так что за почин!
– Вздрогнули! – Мужчины чокнулись.
– Дяденьки, а можно у вас погреться?
От детского голоса, неожиданно прозвучавшего из темноты, остролицый поперхнулся коньяком, Толян вздрогнул, опустив руку, и только Женя, удачно успев проглотить свою порцию, удивленно фыркнул и схватил с листа серый мясной ломоть.
– Ты откуда? – прокашлявшись, спросил остролицый. Угли давали много жара и совсем мало света, а потому во мраке удавалось разглядеть только силуэт щуплого подростка. – Ты одна? Почему так поздно гуляешь?
– Дяденьки, а вы зачем мою ножку кушаете?
После такого вопроса охотники невольно перевели взгляд на кострище и увидели, что на вертеле и правда обжаривается человеческая нога, изрядно исполосованная ножом по голени.
Женя хрюкнул, кувыркнулся в сторону, отбежал. Судя по звукам, его желудок решил исторгнуть съеденное как можно быстрее. Толян медленно опустил на землю стопарик и, затаив дыхание, на четвереньках попятился прочь. Девчонка между тем на одной ноге припрыгнула ближе к костру. Ее лицо в свете углей имело мертвенно-вишневый цвет, в то время как лохмотья, заменявшие одежду, оставались серыми. Тело во множестве дыр не проглядывало вообще, там оставалась чернота.
– Дяденьки, отдайте мою ножку, пожалуйста… – плаксиво попросила поздняя гостья.
Остролицый охотник, приоткрыв рот и завороженно глядя в поблескивающие из сумрака глаза, снял вертел с колышков и протянул девочке. Та, прямо со стальным прутом, пристроила конечность к бедру, притопнула ногой по песку.
Издалека послышался всплеск и крик. Похоже, Толян в темноте не нашел ведущей к машинам тропинки и угодил в реку. Гостья покосилась на звук, довольно ухмыльнулась, обнажив длинные клыки, светившиеся сочным малиновым цветом, благодарно кивнула:
– Спасибо, дяденька. Теперь я тебя точно догоню… – И шагнула покрытой румяной корочкой ступней, из которой торчало острие вертела, прямо в угли. С треском взметнулся сноп искр, и охотник, заорав, отпрянул и кинулся бежать…

Пророчество

Проверив, прочно ли встал лак на клинке, Олег Середин взялся за шило и, наложив картонный трафарет, процарапал рисунок. Потом от руки добавил витиеватую букву «М» и начертал свой автограф. Перевернул заготовку и повторил манипуляции с другой стороны. Отложив трафарет, тщательно очистил острием шила получившийся контур, критически осмотрел свою работу, придвинул ближе по верстаку бутылочку с кислотой и стеклянной лопаткой аккуратно нанес на злобно зашипевшую сталь несколько капель. Дождался, пока реакция закончится, перевернул, вытравил рисунок на другой стороне и торопливо бросил клинок в горн, зарыл в угли, включил вентилятор. Квадратный зев быстро раскраснелся, тут и там выросли синие огоньки.
Хлопнула дверь, и в кузню вошел парень лет двадцати, тоже плечистый и коротко стриженный, тоже гладко бритый, с подпаленными ресницами и бровями. Одет он был не по-рабочему, в футболку с эмблемой конноспортивного клуба «Драгун» на груди и чистые светло-голубые джинсы, из-под которых выглядывали белые кроссовки.
– Ты еще здесь, Олег? Это хорошо. Слыхал, кузню нашу закрывают? Говорят, не надобны мы больше на автобазе. Эпоха рессор закончилась, «монтажки» и «квадраты» дешевле в магазине готовые купить, нежели у нас заказывать. Китай наступает…
Середин молча кивнул, глядя, как набирает красноту клинок в горне.
– Ты чего думаешь делать? В сварной участок пойдешь или уволишься?
Олег снова кивнул.
– Так останешься или уйдешь? – не понял его парень. – У меня тут мыслишка есть… Или, точнее, предложение… Тут в конторе одной садовой художественная ковка, сказывают, хорошо идет… В общем, заборы они делают, ворота, решетки оконные на заказ, подставки, столбы и прочую декоративную фигню…
Середин опять кивнул, клещами выдернул из горна слабо светящуюся медную пластину, кинул на наковальню, быстрым движением достал клинок, положил сверху и накрыл еще одной медяшкой.
– Не сварится! – моментально поняв его задумку, выдохнул парень.
Середин взял малый молот и несколько раз огрел получившийся «бутерброд».
– Черт! Дай помогу!
Парень заметался по кузне, нашел брезентовые рукавицы, схватил клещи. Олег, взявшись теперь за молот двумя руками, быстро работал, расплющивая медную пластину в тонкую фольгу.
– Не сварится!
– Переверни! – скомандовал Середин и принялся уверенно плющить фольгу с другой стороны. Доведя ее до толщины волоса, снова приказал: – Переверни! – И, тяжело дыша, пояснил: – Лак термостойкий, весь не выгорел, окалина осталась. К ней не прилипнет. А где флюс был, там встанет… Держи!
Он поменял молот на обычный молоток, снова стал прибивать фольгу к стали. Она, уже изрядно остывшая, «поползла», разрываясь и опадая. На глянцево поблескивающем клинке остался впечатанный в сталь золотой рисунок в виде девичьей головы с длинными волосами и личной подписью ведуна под ней.
– Переверни!
Парень послушался, завороженно смотря, как его товарищ покрывает прочнейшую вольфрамово-марганцевую инструментальную сталь изящным желто-красным рисунком.
Сбив лишнюю медь, кузнец отступил, бросил на клинок критический взгляд, кивнул, отложил молоток, отобрал у напарника клещи и снова перебросил свое изделие в горн.
– Не вытечет? – поинтересовался парень.
– До красного цвета должна держаться, а потом я в масло перекину для равномерной закалки, – ответил Олег. – Потом чуток отпущу, чтобы в нутро ушла, и еще раз прокалю, но уже от цвета побежалости.
– Не боишься, что заметят, как ты хозяйский горн для своих клинков используешь? – Парень снял рукавицы, бросил на верстак. Встретил удивленный взгляд товарища и спохватился: – И то верно! Чего бояться, если все равно увольняют?
Олег снова молча кивнул, поворошил угли, включил поддув. Пока клинок грелся – приготовил ванночку. Дождавшись нужного цвета, ухватил будущий меч за хвостовик, перебросил в масло и держал, пока не стихло шипение. Снова вернул в горн, выждал еще немного, опять опустил в ванночку, достал, перекинул на наковальню, слегка простучал холодным. Потом ушел в угол, к наждаку, поменял точильный круг на полировочный, включил, стал доводить свое изделие до зеркального состояния.
– Пленку защитную сотрешь! – предупредил парень.
– Я его еще через гальваническую ванну пропущу, – пояснил Середин. – Посеребрю слегка. Внешне заметно не будет, а от ржавчины защитит.
– Как ты свои мечи любишь!
– А разве можно их не любить? – Олег оторвался от круга и протянул почти законченный клинок товарищу.
Тот аккуратно принял меч в руки, провел пальцами по стальному зеркалу, глядя в которое можно было бриться, коснулся таинственно улыбающейся миниатюры, покачал головой:
– Да, умея ковать такие игрушки, крутить петли для дворовых ворот ты, конечно, не захочешь. – Парень вздохнул, возвращая меч. – Но ты все-таки подумай. Платить обещают неплохо. Горн, уголь и наковальня гарантируются. Если захочешь, клинки свои и там делать сможешь. Может быть, наоборот, фирме еще и понравится? Будешь ковать, сколько захочешь!
– Настоящий меч получается только тогда, когда в него вкладываешь душу, – сказал Середин. – А вкладывать душу в конвейер не способен никто. Вот решетки – другое дело. Это ремесло можно клепать в любом настроении. Я подумаю.
– Отлично, договорились, – обрадовался парень. – Завтра увидимся! Ну, я побежал. Жена заждалась, наверное.
– До завтра, – уже в который раз кивнул Олег и снова повернулся к шлифовальному кругу.
На доводку клинка у него ушло еще два часа, и к клубу на Первомайской улице он приехал только поздно вечером, застав Ворона на скамейке у дверей – тот сидел, поджав ноги и изучая что-то интересное, явно подобранное с земли. Старый колдун, который и без того не мог похвастаться ни ростом, ни телосложением, в таком виде донельзя напоминал крупную птицу, примостившуюся у входа в старое кирпичное здание. Длинные черные волосы, распущенные по плечам и спине, придавали ему еще больше сходства со старым мудрым вороном.
– Привет, чадо, – поздоровался с учеником колдун, не поднимая головы. – Что-то ты сегодня припозднился. На тренировку не успел, спарринги теперь менять из-за тебя не стану.
– Добрый вечер, Ливон Ратмирович, – кивнул Середин. – Прости, учитель, не успел. Старый клинок отдал по случаю, новый же доделать все не получается.
– Вот как? – заинтересованно поднял голову «мудрый птиц» и небрежно бросил свою находку в карман. – Чего это ты вдруг решил с мечом любимым расстаться?
– Рукоятку поменять захотел. Вот и подумалось: зачем старую ломать? Отдам целиком да откую клинок лучше прежнего. Пусть в новой рукояти новое лезвие сидит.
– Ой ли?! – хитро прищурившись, склонил набок голову Ворон. – Так просто и отдал? Чисто за-ради рукояти?
– Ну… – вздохнул Олег. – В общем, мне палеонтолог один кость единорога отдал. Они у Азова аж три скелета выкопали, сейчас из них для музея один целый собирают. Два рога ломаных оказались. Им ни к чему, а для наших дел вполне подходит. Я крестиком проверил, греется.
– Покажи!
– Я его уже немного подрезал… – повинился Середин, скидывая с плеча сумку.
Достал небольшой сверток, развернул тряпицу. В ней оказалась белая костяная рукоять – с отверстием под хвостовик клинка с одной стороны и огромным, крупно ограненным зеленым камнем на другом конце.
– Изумруд? – вскинул брови Ворон, двумя руками принимая сокровище.
– Бутылочное стекло, – чуть заметно улыбнулся Олег. – Расплавил осколки в горне и подрихтовал.
– Это он, – поднеся рукоять к лицу, повел носом старый колдун. – Аромат лугового бархатца и перунника не спутать ни с чем другим. Удивительно. Я думал, за минувшие века знахари собрали все кости до последнего коготка. И вдруг целых три скелета… Что ты сделал с опилками?
– Собрал, – пожал плечами Середин. – Они ведь лечат от полусотни болезней и служат отличным противоядием.
– Ты изменился после возвращения, чадо, – вздохнул Ворон, возвращая рукоять. – Не смеешься, не хвастаешься, с друзьями не веселишься. И дерешься всегда так, словно перед тобой враги настоящие, а не товарищи. И девушек возле тебя ни одной не ощущается. Не тот ты ныне ведун, что ранее. Совсем не тот.
– Работы много. Да и тренировки затягивают.
– А клинок новый покажешь? – хитро прищурился Ворон.
Молодой человек помялся, потом вытянул из сумки метровую картонную трубу с надписью: «Карниз деревянный», вытряхнул из нее серебристо поблескивавший в свете фонарей меч.
– Молодец, – похвалил его колдун. – В мое время цены бы тебе как мастеру не было… – Он провел большим пальцем по женскому лицу, обрамленному длинными прядями. – Буква «М» означает «Мара»?
– Я обещал ее прославлять, Ливон Ратмирович, – попытался оправдаться ведун. – Клятву дал, что стану славить ее имя.
– Она осталась там, чадо. – Ворон покачал головой: – Вы больше не встретитесь. Ты еще совсем молод, у тебя будет долгая жизнь. Нужно думать о будущей судьбе, а не цепляться за прошлое. Да и невозможно смертному ужиться с богиней. Вы существа разных миров. Ничего хорошего из твоей любви не выйдет. Забудь.
– Она меня поцеловала, Ворон, – тихо сказал Олег. – Ты даже не представляешь, что это такое: поцелуй богини. Чтобы ощутить его снова, не жалко самой жизни.
– Ты ври, да не завирайся! – Колдун спрыгнул на землю и стал суетливо собирать волосы на затылке. – Кабы Мара тебя поцеловала, ты бы выглядел не лучше единорога.
– Она поцеловала меня, когда я был в мире мертвых. И то невероятное ощущение выбросило меня обратно в жизнь.
– Она из тебя не только смерть, она из тебя еще и разум выбила, чадо мое неразумное. – Ливон Ратмирович стянул наконец волосы резинкой. – Забудь ее. Найди себе молодую миллионершу, запудри мозги, сядь ей на шею, да и живи себе в спокойствии и блаженстве, как трутный гриб на березе.
– Чего? – опешил от подобного совета Середин. – Ты, часом, под фонарем не перегрелся, учитель?
– Вот, держи, – пошарив по карманам, вытащил сложенную пополам бумажку Ворон и сунул ему в руку.
– Что это?
– Адресок один. Меня погостевать звали, да токмо и тебя примут, не обидятся. Скажешь, от Ливона Ратмировича. Приютят, накормят, приголубят.
– Зачем? – не понял Олег. – Мне как бы и здесь хорошо.
– Дорога тебе дальняя выпадает, чадо. – И без того щекастое лицо Ворона расплылось в широкой и явно ехидной улыбке. – Чародей я или нет? Погадал на воде дождевой при луне ущербной, вот пред очами судьба твоя и открылась. Дорога долгая, дорога дальняя и зело извилистая. А чем кончится, того и не понял. Больно мала плошка была, всего не разглядеть.
– Этот мир к путешествиям не располагает, – покачал головой Середин, пряча бумажку в карман. – Работа, телевизор, сон, работа. Когда кататься? Куда и зачем?
– Ты смотри, какая роскошная машина сюда катит, – указал на полутемную улицу Ворон. – Кроме нашего клуба, в этом тупике ничего нет. Не иначе клиент жирный пожаловал. Пойду гляну, как там с порядком внутри. Дабы раньше времени не спугнуть.
Ворон отряхнул выпущенную поверх джинсов рубашку и нырнул за дверь, оставив Олега в легком недоумении. Ранее Середин за своим учителем подобного подобострастия перед богачами не замечал. Скорее – наоборот. Посмеивался, как над папуасами, гордящимися ракушками в ушах.
Пожав плечами, Середин аккуратно заныкал клинок обратно в коробку, а коробку – в заплечную сумку. Тем временем далекая машина наконец-то доползла по разбитому проулку до клуба и погасила ксеноновые фары, оказавшись широким и приземистым малиновым «Майбахом» с затемненными задними стеклами. Одновременно раскрылись передние дверцы, на асфальт уверенно ступили водитель и его спутник, одетые в одинаковые костюмы и бежевые рубашки с полосатыми галстуками, ростом под два метра и с плечами, не умещающимися в пиджаки. Спортивной походкой парочка направилась к Олегу и замерла в трех шагах, закинув руки за спину – словно ожидая, пока невидимый полицейский замкнет их наручниками.
– Гражданин Середин?
– Не просто гражданин, а гражданин России, – поправил их ведун. – Есть вопросы?
– С вами желает поговорить Юрий Делесин. – Один из парней сделал приглашающий жест в сторону машины.
– Первый раз слышу, – удивился Олег. – Но если он так хочет, пусть приезжает, поговорим.
– Он здесь. – Водитель продолжал указывать рукой на заднюю дверцу «Майбаха». – Прошу.
– Ну, если здесь…
Ведун помедлил, погладил левую руку. Привязанный к запястью освященный крестик ничуть не грелся. Стало быть, колдовства ни за бугаями, ни за машиной не имелось. А коли так – то почему бы и не побеседовать с человеком, если уж он прямо сюда в гости пожаловать не поленился?
В салоне лимузина пахло жасмином, было прохладно, и откуда-то из-под кресел лилась мягкая, убаюкивающая музыка. Единственный пассажир машины выглядел лет на сорок, был худощав, гладко выбрит, волосы аккуратно, прядь к прядочке, уложены и залиты лаком. Или просто расчесаны крупным гребнем – в этих тонкостях Олег не особо разбирался. Костюм на мужчине был цвета машины, однако рубашке и галстуку он неожиданно предпочел футболку самого затрапезного вида. Степень потасканности, видимо, определялась лучшими европейскими дизайнерами по тысяче евро за кивок.
– Что же вы, молодой человек, до сих пор телефоном сотовым не обзавелись? – мягко укорил его пассажир. – Ни вызвонить вас, ни дома застать. В социальных сетях не регистрируетесь, электронной почты не имеете. Как можно так жить в наше время?
– Вы не поверите, вполне успешно. – Олег утонул в мягком диване из перфорированной кожи. – На худой конец, можно было записку под дверь подсунуть.
– Как-то в голову не пришло, – усмехнулся мужчина. – Буду иметь в виду. Однако давайте познакомимся. Вы – Олег Середин, двадцать пять лет, работаете кузнецом в АТП номер семь. Пока работаете. Насколько я слышал, у вас грядет сокращение штатов. Увлекаетесь историческим фехтованием, занимаетесь в клубе «Остров Буян», а кроме того, занимаетесь язычеством и прочей сопутствующей галиматьей. На все прочее, как я понял, времени у вас не остается. Ну а я, как вы уже должны были понять, Юрий Делесин, председатель совета директоров торгово-инвестиционной фирмы «Роксойлделети».
– А-а-а! – наконец сообразил Олег. – Вы отец Роксаланы! Она же мне рассказывала! Да, давно мы с ней не виделись. И как она там? Жива? Здорова? Чем занимается?
– Занимается историческим фехтованием, тестированием экстрасенсов, колдунов и русским язычеством, – вздохнул мужчина. – Должен признать, голову вы ей запудрили основательно, никогда еще такого за девочкой не замечалось. Каждый день вспоминает. Такого наслушался, что даже не знаю, как и реагировать.
– Надеюсь, ничего странного? – насторожился Середин, вспоминая приключения, через которые ему пришлось протащить свою случайную попутчицу.
– Настолько «ничего», что до сих пор никому не ясно, каким образом она смогла нелегально попасть из Швейцарии во Владимирскую область. Пришлось потратить немало сил, чтобы закрыть расследование по этому вопросу. Вы ведь, как я понимаю, вместе возвращались?
– Нет, вместе мы летели туда, – поправил его Середин. – Возвращались по одному. Значит, с ней все в порядке…
– Именно о ней я и хотел поговорить. – Делесин взмахнул рукой, и музыка стихла. – Понимаете, молодой человек, я очень мирный гражданин, не люблю насилия и привлечения силовых структур в свою жизнь без крайней на то необходимости. Поэтому у меня есть для вас очень простое предложение. Я выплачиваю вам некую комфортную сумму или помогаю вам устроиться после увольнения на достаточно почетную и доходную должность, а вы оставляете мою дочь в покое. Не морочите больше ей голову, не показываете фокусов, не рассказываете всяких глупостей, не даете никаких обещаний и не таскаете за собой по нелегальным маршрутам. Договорились?
– У меня есть встречное предложение, господин директор, – вздохнул Олег. – Вы оставляете при себе свои деньги, свою дочь и свою протекцию. И больше не тратите на встречи со мной свое драгоценное время. Рад был познакомиться.
Он потянул на себя ручку открывания дверей, вышел и наткнулся на стоявшего почти вплотную бугая.
– Тебя еще не отпустили, – буркнул парень и положил ему руку на плечо, пытаясь вернуть в салон.
Олег просто взял его ладонь в свою и крепко сжал. Парень ойкнул, выпучил глаза и даже слегка присел.
Ежедневный восьмичасовой рабочий день молотобойца, как ни крути, имеет некоторые преимущества даже перед самой изощренной борцовской подготовкой.
– Меня вы «послали» довольно бодро, молодой человек, – послышался насмешливый голос из салона. – Посмотрим, насколько успешно вы сможете это сделать в отношении Роксаланы. Она девочка упрямая.
– А разве вы за ней не присмотрите? – отпустив телохранителя, наклонился к открытой дверце Середин.
– Зачем? – сверкнул белоснежной улыбкой миллионер. – Я бы понял, молодой человек, если бы ради нее вы отказались от любых денег. Я бы понял, если бы ради денег вы отказались от нее. Но если вы отказываетесь и от того, и от другого – это уже ее забота. Тут явно искренние чувства замешаны. Как я понял, вы не урка, не альфонс и не мажор. Мое отцовское сердце успокоилось. Ну а со страстями детскими разбирайтесь сами. Всего хорошего, Олег.
– Вот, ква! – чуть не сплюнул от неожиданности Середин. – Только ее на мою голову не хватает.
Бугай, отодвинув его, захлопнул дверцу, обежал машину, сел на свое место. Массивный «Майбах», развернувшись в два приема, неспешно покатил назад. Внезапно остановился, толстое стекло задней дверцы медленно поползло вниз, и оттуда выглянул Делесин:
– Олег! Скажи, а насчет тонны золота, что у тебя на Урале спрятана, это правда?
– Ну, электрическая сила! – чуть не застонал ведун, начисто успевший забыть про золотого демона, расплавленного им на пару с Роксаланой где-то в верховьях реки Белой.
– Значит, правда? – удивился мужчина. – Не ожидал… Тогда удачи, Олег! Думаю, мы еще увидимся.
Стекло поползло вверх, а «Майбах» – дальше по улице.
– Вот проклятие, – негромко пробормотал себе под нос Середин. – Роксалана и так-то, когда скучно, умеет быть приставучей, что банный лист. А если вдобавок еще и тонну золота рассчитывает получить… Интересно, сколько она меня не видела?
Старый Ворон вытащил девушку в современность еще перед его походом к Русе. Ведун гулял после этого года полтора и вернулся… В тот самый час, из которого ушел. Выходит, по его времени они не виделись года полтора, а по ее – пару месяцев. Он спутницу давно перестал вспоминать, а она еще только-только соскучилась. Хотя могла начать поиски с первых же дней. Ведь тонна золота, которую он выбросил из головы, едва только догорела импровизированная домна, – ощутимый стимул для девушки из породы коммерсантов.
«И ведь наверняка ее стараниями меня и выследили, – решил Олег. – Папа-то Роксаланы обо мне вообще ничего не знает… Не знал. Кого и где, по каким приметам искать, не подозревал. Значит, шарила она. Но наверняка по родительским каналам, потому папа и в курсе. Проклятие! Выходит, девочка скоро появится. Ква-а…»
Ведун почесал в затылке, прикидывая, чем может закончиться это свидание. И при любом раскладе выходило, что въедливая девчонка с властными замашками феминистки станет очень, очень долго есть ему мозг. Либо по поводу золота, либо по поводу коммерческих проектов освоения Древней Руси современными горнопромышленными методами. Но скорее всего его ждет все, вместе взятое, включая любовные домогательства и демонстрацию полученных за прошедшие дни боевых навыков. Драться Роксалана за время их путешествия ох как полюбила.
Середин похлопал себя по карманам, достал врученную учителем бумажку, развернул: «Архангельская область, Каргопольский район, деревня Самково, хутор Лукошин».
Ворон как в воду смотрел. Именно то, что надо.

* * *

Старенький «ижак» Олега скоростью, конечно, не блистал, тягаться с иномарками на прямых участках шоссе не мог – но зато свой «стольник» пилил равномерно и уверенно даже в пробках, решительно проскальзывая между стоящими автомобилями либо обгоняя медленно едущие грузовики по краю полосы. Так что к вечеру ведун был уже в Вытегре – и это при том, что утро Середин провел на работе, написав заявление об увольнении по семейным обстоятельствам и обежав все службы с «обходным». Учитывая грядущее закрытие кузни, отдел кадров об обязательной отработке напоминать не стал. Олегу показалось, что кадровичка даже вздохнула с облегчением, избавившись от лишней проблемы.
Только после одиннадцати, покончив с канцелярщиной, ведун наконец-то уселся в седло мотоцикла и дал полный газ.
В Вытегре Олег задерживаться не стал, проскочил в сторону Пудожа, а когда стало смеркаться, свернул с трассы на полузаросшую грунтовку. Проехал по ней километра полтора и остановился у некошеного луга, возле журчащего посреди двухметровой ширины русла узкого прозрачного ручейка. Прислонил мотоцикл к шелестящей низкими ветками осине.
Сюда не долетал шум от дороги, не было видно электрического зарева близких городов, тут не гудели поезда, не играла музыка. Здесь стрекотали кузнечики, попискивали птенцы в невидимом гнезде, пели о своем далекие птицы и шуршал в траве какой-то мелкий зверек. Мало-помалу на чистом небе разгорелись звезды, слабый ветерок принес запах цветущей гречихи, перемешанный с полынной горечью, и у ведуна отчего-то защемило в душе, а губы впервые за много недель зашептали заветные слова:
– Ветер по листве, шаги по траве, взгляд по небу, дыханье по тишине… Дети мы одной земли, одного неба, одного бога. Без зла и корысти пришел я к вам, духи лесные, и вы на меня гнева не держите. На одном лугу с вами отдохнуть позвольте, одной воды испить, одного хлеба преломить…
Олег замолчал, прислушался… Увы, не зашевелились в ответ обитатели крон и кустарников, не отозвались лесовики и травники, не улыбнулась его словам местная берегиня. Отвыкли они от внимания смертных, перестали слушать голоса путников, ушли куда-то прочь, в свои далекие края, тайные норы, заснули где-то в нетях до той неведомой поры, пока люди не позовут их обратно.
Ведун вздохнул, прошел десяток шагов вдоль русла, сломал две тонкие сухостоины, легко поломал об колено. Сложил костерок, запалил. Пока огонь разрастался – открыл рыбные консервы, с удовольствием съел. Банку хорошенько ополоснул в ручье, зачерпнул воды и поставил на огонь, добавил немного чая с шиповником. Вскоре ароматный бодрящий напиток закипел. Сняв банку с огня, Олег с наслаждением, крохотными глоточками, выпил варево – однако жажды не утолил, заварил себе чаю еще раз и только с третьей попытки вскипятил в банке уже обычную чистую воду, без всяких примесей. Дал ей чуть-чуть остыть и бросил в воду полиэтиленовый пакетик с желатином, который самолично почти сутки вываривал еще дома из бычьих костей. Пока клей грелся, достал из сумки и расстелил возле мотоцикла спальный мешок, лег на него, закинув руки за голову и глядя на полную луну, медленно ползущую к зениту.
– Хоть ты осталась такой, как прежде, красавица, – порадовался он. – Уж не знаю, кто еще на мой призыв в здешнем мире может откликнуться.
Луна моргнула, с высоты согласно гукнул филин. Поняв, что это был знак, ведун торопливо поднялся, вытряхнул из сумки свертки, раскатал тряпицы. Схватил рукоять, выдернул из воды пакетик с растаявшим желатином, выдавил его в отверстие. Вогнал следом хвостовик клинка и вскинул почти готовое оружие над головой:
– На море-океане, на острове Буяне стоит Алатырь-камень. Никому его не поднять, никому не опрокинуть, никому с места не двинуть, нет никого его сильнее. Принеси, ветер, силу с того острова, от Алатырь-камня, отдай ее моему мечу, чтобы не было силы в мире подлунном, способной клинок сей одолеть. Ты, Луна, светла и высока, чиста и прекрасна. Излей свет свой на мой меч, чтобы не было в мире клинка его прекрасней. Ты, мышка-норушка, выберись из своей норки, принеси мне силу земную, дабы отвагой меч мой напитался и вперед меня самого завсегда в бой стремился. Ты, лягушка-квакушка, принеси мне силу воды, дабы неутомим меч мой был, как и воды речные. К вам обращаюсь, духи лесные. От одного корня произрастаем, от одного бога рождены, одним воздухом дышим, одну воду пьем. Дайте и вы свою силу мечу моему, дабы земли просторы общие от ворога любого защитить мог. От воина злого, от колдуна черного, от зверя лютого, от проклятия иноземного отныне, присно и во веки веков!
Примотанный к руке Олега крестик вроде бы чуть нагрелся, реагируя на языческую магию. Это дало ведуну некоторую надежду. Может статься, еще и не сгинули окончательно в небытие духи земли русской? Поэтому, бросив пакетик в огонь, он вылил использованную воду, вскипятил свежую, заварил ароматный чай и оставил его с кусочком хлеба под ближним кустом. Угощение, обитателям лесов и лугов обычно недоступное, а потому особенно лакомое. Законченный меч ведун оставил застывать на сиденье мотоцикла, сам же забрался в спальный мешок и почти сразу уснул.
Разбудил путника подобравшийся к руке жар. Спросонок ведун решил, что это крестик предупреждает его о близком колдовстве, схватился за нож – но оказалось всего лишь, что на запястье упали пробившиеся через листву утренние солнечные лучи. Олег расстегнул молнию, приподнялся – и увидел ворона, сидящего на рукояти меча. Они встретились взглядами, граненая стекляшка на оголовье поймала утренний свет, выбросила сноп ярких зеленых лучей. Птица каркнула и взмахнула крыльями, поднялась в воздух, а примотанный к запястью крест неожиданно ожег кожу болью. Это была магия! Духи луны, ветра и земли откликнулись на его просьбу и одарили новый клинок своей силой! Теперь меч был не только легированным и закаленным, но и заговоренным. Так просто ни человеку, ни нежити перед ним отныне не устоять.
Чародейский обряд не просто поднял настроение ведуну – он словно изменил весь мир вокруг. Олег выехал на дорогу, и очень скоро из асфальтовой она стала грунтовой. Распаханные тракторами поля сменились узкими просеками, где темнели небольшие огородики с капустой или свеклой, но по большей части встречались укосы, на которых подсыхало упавшее ровными рядами сено. Избы в деревнях стали встречаться бревенчатые, темные, с торчащей из щелей паклей, а то и вовсе мхом. Виниловая вагонка и профнастил сюда еще не пробрались. Древние кирпичные храмы с провалившимися крышами за Пудожем сменились церквями деревянными. Поначалу – тоже ветхими, с гнилой кровлей, а затем уже более крепкими, окрашенными и застекленными. Еще два десятка километров – и храмы стали совсем уже новыми, с черными тесовыми крышами, на совесть продегтяренными от гнили. С каждым намотанным по пыльной грунтовке часом Середин словно погружался все глубже и глубже во времени. Вот исчезли с домов на его пути ондулин и металлочерепица, уступив место шиферу, тесу и дранке. Вот уже не стало бетонных и железных столбов, придорожные знаки теперь были нарисованы на дощатых щитах, а заборы, поначалу стыдливо превратившиеся в жердяные изгороди, сделались бревенчатыми, прикрытыми поверху резной тесовой черепицей…
Это было уже очень похоже на тот мир, по которому Олег так соскучился: монументальная ограда в полтора человеческих роста из полуобхватных бревен – кто их жалеет, бревна-то, в краю бесконечных лесов? Могучие ворота с широкой тесовой крышей, под которой легко могут укрыться от дождя с десяток путников, а дальше, во дворе – многоярусные хоромы с причудливо гнутыми крышами, с высокими стрельчатыми окнами, резными ставнями, ветровыми досками… Если бы не кресты на шатрах и луковках – истинно княжеские хоромы. А так – скорее всего какой-то монастырь.
Но у Середина появилось ощущение, что еще немного – и он, миновав христианскую эпоху, легко вкатится в самое язычество с его просторными и открытыми солнечными святилищами, с венками из цветов и жертвенными кострами, с хороводами и праздниками.
Многоярусные монастыри с бревенчатыми заборами стояли уже в Каргопольском районе, и, миновав второй из них, Олег въехал в деревню Самково. Спрашивать дорогу на хутор не пришлось: ядовито-зеленая стрелка с надписью «Хутор Лукошин» и коряво нарисованной желтой корзинкой красовалась на стене местного магазинчика, возле которого Середин как раз и собирался притормозить и пообщаться с туземцами.
Теперь нужды в этом не было – путник нажал пяткой на переключатель передач и добавил газу, выруливая на песчаную грунтовку, уходящую между высокими зарослями пыльной сирени. Еще пять километров через совсем юный, светлый низкорослый березняк – и впереди показался опрятный двор, обнесенный деревянным забором из нашитых «елочкой» досок и с новеньким двухэтажным домом внутри. Разумеется – рубленым. На перекладине над калиткой возвышалась полуметровая корзина, сплетенная из чего-то, похожего на обрезки автомобильного тента. Олег понял, что это «бренд» хутора, зарулил к скамейке у ворот и заглушил двигатель.
Хозяева оказались людьми достаточно молодыми – лет тридцати на вид. Обтянутая кожей, словно термоусадочной пленкой, большеглазая Ирина с длинными серыми волосами (дамочка явно переборщила с фитнесом – даже через толстый бадлон можно было пересчитать у нее все ребра и увидеть, как под ними стучит сердце) и муж ее Игорь, хмурый, бритый на всю голову, с татуировкой дракона на предплечье и крупными крестьянскими ладонями.
– Вы меня извините, поилку в свинарнике наладить нужно, – сказал мужчина, едва войдя вместе с гостем в дом, и тут же вышел.
– Не успеваем, – виновато развела руками Ирина. – Работников нанимать нельзя, налоговая сразу «упрощенку» снимет, а вдвоем с таким хозяйством управиться непросто.
– Ничего страшного, – опустил сумку на пол Олег. – Работа – это святое. Без нее человеку нельзя.
– Я сейчас чайник поставлю… Или хотите кофе? Или вы проголодались? Мы только в шесть обычно ужинаем. Хотите, могу суп согреть.
– Лучше чай.
– Индийский, зеленый, каркаде? – Хозяйка заторопилась в просторную гостевую.
– Каркаде… – Ведун прошел следом.
Дом хуторян мало напоминал обычную деревенскую избу. Бревна стен были подчеркнуто грубо окорены и покрыты матовым лаком, щели забиты пеньковым канатом, ступени ведущей наверх лестницы сделаны из расколотых надвое плах, печь у противоположной стены отделана изразцами, причем над верхним краем тонкой полоской шла светодиодная лента. Акварельные пейзажи, как бы беспорядочно развешанные по стенам, замшелая бронзовая люстра с колпаками, похожими на половинки водочных бутылок, потолок с состаренными растрескавшимися балками и фанерный шкаф, расписанный цветочками, заставили Олега понимающе скривиться:
– Проект дома у московских модельеров заказывали?
– Это мой, – оглянулась на него от плиты хозяйка. – Я дизайнер, аспирантуру окончила по специализации гармонизатора пространства.
– Вот это ква! – изумился Олег. – Как же вас сюда занесло?
– За мужем, – пожала плечами женщина. – Он здешний, в Москве только учился. Поначалу мы сюда в отпуск к его матери приезжали или на длинные выходные. Но когда Анастасия Федоровна скончалась, решили и вовсе переехать. Жизнь тут куда спокойнее, чем в городе, и достойнее. Ни спешки, ни толкучки, ни постоянной ненависти друг к другу из-за нехватки места на парковке. Из-за того, что в очереди раньше оказался, из-за того, что в троллейбусе тесно, а ты на работу опаздываешь. Из-за тесных комнатенок за бешеные деньги, из-за постоянной нехватки этих самых денег… Ну и, конечно, воздух тут совсем другой, и вода, и пища. Когда детки появятся, тут куда как здоровее вырастут.
– Ну и как? – кратко поинтересовался Середин.
– Здорово, – повернулась к нему хозяйка. – За те деньги, что в Москве мы даже однокомнатной квартиры купить бы не смогли, здесь вот что отгрохали, – она обвела рукой комнату. – Вот только… Ну, вы знаете…
– Работа? – понимающе кивнул ведун.
– Да, Игорьку приходится крутиться, – согласилась женщина. – Из меня помощник никакой. Но он умница, управляется.
– Большое хозяйство?
– Свинокомплекс на полторы тысячи голов. У нас договор с питерской сетью ресторанов на полтонны парного мяса в день. Специально две машины туда-сюда гоняют. Знакомые моего дядюшки помогли. Не задаром, конечно, с ценой прижали. Но небольшая прибыль пока получается, и поручителем за кредит тоже они числятся. А там, глядишь, и еще какой доход появится.
– Полторы тысячи? – изумленно присвистнул Середин. – Как же он управляется?!
– Автоматизация, – кратко объяснила хозяйка. – Иногда местных нанимает подсобить. Но когда ничего не сломано, то нормально, еще и телевизор успевает посмотреть.
Громкий щелчок возвестил, что вода вскипела, Ирина крутанулась, залила заварочный чайник, накрыла его ватной «бабой» в красном сарафане и с растопыренными руками.
– Скоро будет готово, – кивнула она. – А вам где комнату приготовить? Вы с нами будете или здесь останетесь?
– Где с вами? – не понял Середин.
– Ну, мы тут только днем удобствами пользуемся, а ночевать в старый дом уходим, родительский, – указала в окно женщина.
Ведун глянул в указанном направлении.
Строение, приютившееся в углу двора, было тоже весьма солидным: бревенчатое, метров двадцати в длину и составленное из трех отдельных срубов. Правда, за свою долгую жизнь срубы успели разойтись и покоситься относительно друг друга, открыв широкие черные щели, крытая толем крыша выглядела неровной и наверняка текла. В общем, дом был богатым… Когда-то… Ныне же вполне мог завалиться набок и засыпать своих владельцев бревнами. При всей любви к отеческому крову – ночевать в этом сооружении, имея рядом новенький, «с иголочки», с любовью выстроенный и отделанный дом, показалось Олегу весьма странным.
– Чего я вас там беспокоить буду? – пожал он плечами. – Останусь здесь.
– Хорошо… – Ирина быстро накрыла на стол. Тоже «дизайнерский», сшитый из шпунтованной половой доски и покрытый лаком. – Тогда я вам на втором этаже кровать застелю и свет подключу. Там туалет и ванная в конце коридора. Вы ведь, наверное, хотите душ принять после дороги?
От душа Середин, конечно же, не отказался.
Смыв пыль, он вернулся в отведенную хозяевами комнату, привычно примотал крест на место – к запястью, сунул в карман штанов выкидной нож. Таскать в гостях на поясе обычный походный ему показалось неприлично, а вообще без оружия ведун ощущал себя голым. Приведя себя в порядок, с удовольствием распластался на мягкой двуспальной кровати. Она стояла в центре, была с балдахином, светодиодной подсветкой снизу и над куполом. Еще здесь имелись зеркала на стенах, две плазменные панели разного размера и несколько ручек, которые он определил как замену балетного станка для экзерсисов перед зеркалом. Ира все же явно увлекалась фитнесом, это и к бабке не ходи!
Судя по всему, Середину отвели хозяйскую спальню – вряд ли супружеская пара с таким тщанием обставляла гостевые комнаты. Если таковые тут вообще имелись. Невероятный праздник щедрости – самим обитать в халупе, а незнакомого гостя, пусть и прибывшего от имени Ливона Ратмировича, размещать, словно принца…
Вспомнив поговорку о сыре и мышеловке, Олег поднялся, обошел комнату еще раз, потом выбрался в длинный коридор, внимательно осмотрел и его, заглянув во все двери. Однако прочие помещения оказались пустыми: обставлять будущие детские комнаты супругам было рано. Не найдя ничего странного, ведун спустился вниз, помялся у кухни, но мешать хозяйке с приготовлением ужина не стал и свернул к входной двери. На дворе, обогнув серебристую «Хонду» хозяев, отправился к старому дому. Остановился у крыльца, прислушиваясь к своим ощущениям. Не тревожным, нет. Странным… Странным, как толстый столб, на два метра торчавший из конька крыши. Раньше на нем что-то явно держалось, но трухлявый слом доказывал, что это «нечто» пару лет назад обломилось и больше не восстанавливалось.
Краем глаза Середин заметил, что по дорожке к нему подкрадывается одетый в серую спецовку Игорь, но сделал вид, что увлекся созерцанием сруба, и тихо опустил руку в карман.
– Да, вы правы, это часовня! – громко сказал в самое ухо парень.
Оказывается, он просто хотел напугать гостя неожиданным возгласом! Шутник… Олег отпустил нож, оглянулся:
– Вы живете в церкви?
– Почти. Долгая история. Пойдемте ужинать. Я с приводом разобрался, на сегодня с меня хватит. Можем даже выпить по рюмашке. Вы как?
– Человек слаб, – улыбнулся Середин. – Против такого соблазна трудно устоять. Однако про дом из церкви все же интересно. Это была борьба с религиозным дурманом?
– Это была борьба за дурман, – рассмеялся хозяин. – Вы не поверите, что у нас тут за чехарда с церквями и часовнями в двадцатом веке творилась. Идемте, за ужином расскажу.
Стол был накрыт богато и ожидаемо: буженина, сало, котлеты, колбаски, жаркое… Разбавляли мясное изобилие только огуречный салатик и картошка с укропом. Рябиновая настойка была у начинающих фермеров тоже, конечно же, своей. Первые две стопки позволили компании слегка расслабиться, но общей темы для разговора пока не находилось, и Середин напомнил:
– Так что там за история с часовнями?
– А-а, точно, сейчас расскажу… – Игорь наполнил рюмки еще раз. – Дело это тянется из самой седой древности. Дело в том, что у нас на Каргополье принято ставить в удобных местах небольшие часовенки. Коли захочется человеку помолиться – так чтобы не ехать за тридевять земель, а под крышу зайти, свечу поставить да на образа перекреститься. Сами понимаете, не тот у нас климат, чтобы под открытым небом службы стоять. То дождь, то ветер, то снег и стужа зимняя. Да и дни зимой коротки. Вот и рубили часовенки, где кому приглянулось. И все бы было хорошо, да только заметили наконец в епархии, что церкви в землях наших пустые стоят и дохода никакого не приносят. Оно и понятно: кто в храмы ездить станет, коли на каждом перекрестке, мыске или у починка малого часовенка имеется? Зашел, помолился – душа и спокойна… Ну, за душу человеческую, которой нас Бог одарил!
Молодые люди чокнулись, Игорь опрокинул рюмашку и продолжил:
– Ну, в общем, запретили местным жителям часовни строить. Вроде как даже распоряжением самого митрополита Московского. Урядники всякие этот указ исполнять поторопились, часовни разбирать начали. Народ, понятное дело, возмутился: с какой стати их мест моленых лишают?! Но до бунта дело не дошло. Просто часовни стали не как церкви с куполами и шатрами строить, а как избы простые. Пятистенок, крыша двускатная, сеновал, чердак, все честь по чести. Только над коньком на шесте высоком небольшая луковка с крестом поднималась, вот и все отличие. Приезжает урядник незаконную часовню сносить, а ему сход указывает: не часовня это, а дом летний для семьи молодой. Вот стол, вот полати, вот прялка стоит, вот сено для скотины. А что божница с иконами имеется – так где ее нет? В каждой избе в углу красном имеется. И молиться дома, хоть одному, хоть с соседями, никому не запрещается. Что тут сделаешь? Потопчется урядник, да и уедет несолоно хлебавши.
Игорь наполнил стопочки снова.
– В прошлом веке, понятно, смута случилась, и власть в России поменялась. Советы тут же начали с Богом бороться. Церкви, что большие и добротные, под склады, овощехранилища, мехучастки переделывать стали, а с часовен какой прок? Их комиссары просто ломать затеяли. Вот тут народ опять и возмутился: с какой стати? Не часовни это, а дома обычные, люди тут живут! Дальше все как с урядниками потянулось: вот стол, вот полати, вот сено. Живем мы здесь! С какой стати сносить? Почему крест на крыше? Раньше часовня была, а теперь под дом жилой переделана. Вот и торчит с прежних времен. Почему не спилен? Так если пилить, на крышу упадет, кровлю попортит. Зачем это нам надо? Вот так все это и тянулось с переменным успехом. Отдельно стоявшие часовни комиссары вроде как снесли, а об те, что ближе к селениям, огородам или укосам стояли, зубы-то пообломали. Отбили их деревенские у власти. Давайте… За родителей!
Олег согласно выпил, ожидая продолжения.
– Так и у нас вышло, в Подъельнике, – крякнув, указал в сторону дороги хозяин дома. – Часовня там стояла при деревне в три двора. Как укрупнение началось, семьи оттуда к мехбазе переселили, а часовню в райкоме снести постановили. Пока чесались да собирались, об этом в сельсовете узнали. Бабка моя, Аграфена, ее взяла да и выкупила. Местные подсобили: там на бревна раскатали, тут обратно сложили. Прямо к дому сруб приставили, а из еще одной сараюшки хлев за нею собрали. Всего в две ходки «зилка» с молочной фермы и управились. Городские приехали, а им кукиш: нет, мол, приговоренной часовни, уехала. Они, понятное дело, к бабке сунулись: дескать, под снос храмовое строение приговорено. А Аграфена плечами пожала: «Ничего не знаю. Хозяйственное строение. Купила, перевезла. Бумажки есть, все по закону. И креста спиливать не стану, на этом столбе кровельный брус крепится. Мало ли покосится, если укорачивать?» Так и послала лесом комиссаров, обломались они со своим атеизмом. Спасла бабка часовню.
– Так вы в ней живете или молитесь? – так и не понял хитросплетения всех этих уверток Середин.
– Где части хозяйственные, там живем. А комната под крестом – она всегда молельной была, – ответил Игорь. – Правда, в последние годы нужды такой уже нет, да и соседей, видите, не стало. Молодые разъехались, старики поумирали. Из всей деревни только мы с Ирочкой на отчей земле остались. Вот… К тому же, как советская власть посыпалась, запреты на христианство пропали, и каргопольские часовни опять тут и там появляться начали… – Игорь оживился, сел удобнее, поставив локти на стол. – И что вы думаете? Едва только люди о Боге вспомнили – тут как тут епископы примчались и опять запрет на строительство часовен наложили. То есть, по их мнению, где священника рукоположенного нет, там, стало быть, и храмов быть не должно, ни больших, ни маленьких. Спасибо хоть иконы не описали, с них станется… Но народ у нас тертый, опыт предков помнит. Все часовни наши теперь сразу как избы рубятся, и крест не на шатре, а на шесте поднимается. Ну и полиция нынешняя под церковь пока не прогнулась, урядники по деревням с топорами не ездят, сносить ничего не пытаются… Ну что, еще по одной?
– Игорь, стемнело, – положила руку ему на локоть жена. – Да и вставать завтра ни свет ни заря, ты за комбикормом хотел успеть.
– Так рано ж… – Хозяин выдернул из кармана телефон, глянул на экран. – Ух ты, уже? Как бежит время!
– Вот именно. – Жена поднялась, обратилась к Олегу: – Я убирать не буду. Вы сидите, кушайте. Пейте. Пульт от телевизора – под панелью. У нас спутниковая тарелка, сто два канала. Отдыхайте. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – приподнялся со своего места Середин, удивленный столь внезапной торопливостью хозяев.
– Надеюсь, завтра увидимся, – пожал ему руку Игорь и чмокнул Иру в щеку. – Спасибо, милая. Без тебя бы про все забыл.
Хозяева с неожиданной молниеносностью собрались, промчались к двери, переобулись и выскочили из комнаты. Не успел Олег толком выбраться из-за стола, чтобы их проводить, как в прихожей хлопнула дверь.
Оставшись в одиночестве, Середин удивленно хмыкнул, почесал в затылке. Потом налил себе еще рюмочку, выпил, сходил к телевизору за пультом, включил панель. Перелистал каналы, остановившись на историческом, вернулся к столу, положил себе на тарелку пару котлет и еще теплую картошку и стал наслаждаться вкусностями, поглядывая на экран, на котором злые турки пытались взять штурмом Мальту. Османов показывали только на гравюрах – в чалмах, пухлых шароварах и с огромными ятаганами, а остров был современным, цветущим, солнечным и беззаботным.
Привязанный к запястью крестик начал греться, когда передача о средневековой войне сменилась рассказом о древнеегипетских кошках. Поначалу ведун даже не понял, в чем дело, – слишком уж он успел расслабиться в этом мире, отвыкнуть от существования магии и опасностей. Размотал повязку, взглянул на маленькое серебряное распятие, потрогал пальцем. И лишь когда за спиной, со стороны двери, послышался низкий зловещий вой, словно там собрались вступить в драку дворовые коты, понимающе кивнул и стал приматывать оберег обратно.
Закрепив бинт, Середин полуобернулся, не вставая со стула, и увидел в двери трех бледных мужчин. Двое были в фуражках и зеленых френчах с выпирающими накладными карманами на груди и на боках под ремнями, опоясанных портупеями с кобурами, а третий – в коричневом костюме и в кепке с помпоном. Все – гладко выбритые и примерно одного роста.
– Чего развылись-то? – спросил Олег. – Телевизора не слышно.
Гости опять недовольно заскулили, один из них расстегнул кобуру, уверенно достал наган, привязанный к поясу тонким черным ремешком, вскинул его, направив Середину точно в лоб, зло оскалился, нажал на спуск…
– Бах! – сказал ведун. – Ребята, а если я поступлю так же?
Он сгреб со стола солонку и взмахнул ею поперек, «выстреливая» тонкую белую струйку. Едва только крупинки коснулись тел крикливых гостей, как звук тут же оборвался, тела же мужчин стали рассеиваться легким дымком. Правда, ноги и головы, на которые соль не попала, остались целыми и невредимыми.
Потирая горячее запястье, Олег снова повернулся к телевизору. Все в порядке: освященный в православной церкви христианский символ ощутил близость чуждой магии и попытался ее отторгнуть, уничтожить, прогнать. Однако крестик не обжигал – стало быть, и особой силы у подкравшегося колдовства не имелось. Да и не верил ведун в то, что в доме, пусть и сельском, в самом центре России мог внезапно появиться какой-нибудь грифон, василиск или неведомый злой чародей. Не те все-таки нынче времена.
Вой возник снова и усилился, обтекая его справа и слева. Гости окружали жертву, подкрадывались, готовились к нападению. Середин снова взял солонку, взвесил в руке. Даже не заговоренная, соль надежно разрушала любые астральные существа или останавливала получше каменной стены. Вот только усыпать ею всю гостиную было бы невежливо по отношению к здешним доброжелательным хозяевам. Придется терпеть…
Ведун вернул солонку на место, взялся за нож и вилку, продолжая ужин. На экране показывали пушистых и вальяжных «персов», рассказывая историю породы, и Олегу было интересно – правда ли, что они не умеют умывать глаза?
Однако с разных сторон стола вдруг резко поднялась эфемерная троица. Теперь пистолеты были в руках у обоих военных, они отчаянно трясли стволами и жали на спусковые крючки, издавая истошные выкрики. Как начал догадываться ведун, это были призраки английских интервентов, наверняка шлепнутых в Гражданскую где-то под кустом без суда и следствия, без последнего слова и отпевания. И хорошо, если потом закопанных. То есть мало того что характер дурной – так еще и языка русского не знают. И потому встреченным людям ничего ни сказать, ни написать не могут. Вот и воют в бессильной злобе.
Призрак в штатском внезапно сцапал бутылку и бросил Олегу в лицо. Середин от неожиданности вздрогнул и отклонился. Призраки обрадовались, стали хватать что ни попадя, тыкать в самые глаза, махать руками в попытке дать оплеуху. Это было, конечно, безопасно – но противно. Доев котлету, ведун налил себе из кувшина компот, выпил. Отнес тарелки в мойку, убрал остатки еды в холодильник, взял солонку и отправился наверх.
В спальне прошелся вокруг кровати, скупо, сберегая крупинки, посыпал на пол соль, нашептывая малый заговор на защиту от черного глаза, духа и мысли. Спокойно разделся, завалился на постель и включил большую панель. Передача о кошках еще не закончилась – но «сфинксы» ни малейшего восторга у ведуна не вызывали, так что он на время выключил звук и откинулся на спину. Начавшийся вскоре фильм о полигональной кладке майя оказался куда интереснее, особенно учитывая то, что с самого начала речь там повели о волшебной птичке, умеющей размягчать камни.
Призраки доползли сюда уже минут через десять, радостно кинулись к жертве – и красиво расплющились о заговоренную черту. Олег довольно ухмыльнулся и сделал звук телевизора погромче – хотя его заговор не пропускал не только самих интервентов, но и издаваемые ими звуки. Однако радость ведуна оказалась преждевременной. Добраться до человека или напугать его воем англоязычные нежити не могли – однако своим мельтешением постоянно загораживали экран. Причем явно не сознательно – просто норовили бродить именно в той стороне комнаты, куда смотрел Середин, и если человек поворачивался – тут же перебегали. Возможно, телевизионную картинку они просто не различали.
«Жалко, никто физиологию духов нигде не изучает, – вздохнул Олег. – Можно было бы узнать много интересного. Хотя по большей части это просто козлы…»
Смирившись с тем, что посмотреть передачу ему все равно не дадут, он выключил свет и телевизор, забрался под одеяло и закрыл глаза.
Проснулся Середин от музыки. Поначалу подумал, что призракам все же удалось учинить какую-то пакость, но когда откинул одеяло, оказалось, что в спальне уже светло.
– С добрым утром, Олег, как спалось? – встретили его в гостиной завтракающие перед телевизором хозяева.
– Спасибо, о-отлично! – повел плечами Середин. – Чистый воздух и вкусный ужин кого угодно убаюкают.
– Все было хорошо? – с некоторым разочарованием спросил Игорь.
– Грех жаловаться – мягко, тепло, тихо. У вас прекрасный дом! Прямо зависть берет.
– Никто не мешал? – задала наводящий вопрос Ира.
– Вы про трех чубриков, похожих на шпионов из черно-белого детектива? Это вы из-за них, что ли, ночевать в старый дом уходите?
– А вы полагаете, кто-то способен спокойно уживаться рядом с ними?
– Нет, не полагаю, – покачал головой Олег. – Существа пакостные и навязчивые. Почему вы от них не избавитесь?
– Так это… – растерялся Игорь и потер ладонью бритую макушку. – Мы же Ливона Ратмировича об этом и просили. Разве он вам не говорил?
– Нет, не говорил… Но на него это похоже. Любит пошутить. Решил сделать сюрприз, – присаживаясь к столу, улыбнулся Олег. – Ладно, раз не нравится – уберем. Дело-то, в общем, несложное. Вы не знаете, у вас тут никаких захоронений поблизости нет?
– Никогда не слышал… – пожал плечами Игорь. – Но я могу у стариков поспрашивать.
– Не тратьте время. Это где-то году в восемнадцатом-двадцатом случилось. Вряд ли сейчас остался хоть кто-то, кто помнит, что и где происходило в те времена. Так поищу. Раз привязались именно к этому дому – значит, и лежат где-то поблизости. Похожу тут денек-другой кругами, вы не против?
– Нет, конечно… Только помочь не смогу. Комплекс большой, постоянно внимания требует.
– Ничего страшного. В моем ремесле как раз одиночество и есть лучший помощник.
Свои поиски Олег начал с того, что просто обошел свиноферму. Так, для очистки совести. Мало ли порчу кто на хозяина навел? Но крест молчал, и он, свернув к лесочку, выбрал молодую иву, срезал с нее ветку с широкой рогулькой, очистил краешки от коры, зажал между ладонями и, слегка поддерживая пальцами так, чтобы более толстый конец смотрел горизонтально вперед, пошел от крыльца вокруг дома, по спирали, с каждым витком отступая все дальше и дальше.
Спустя минут двадцать ведун уперся в забор, повернул вдоль него, змейкой обследовал пространство между складами с припасами и длинным желто-голубым строением из профнастила, возле которого гудели многотонные бункера, по трубам подающие хрюшкам то ли воду, то ли комбикорм, то ли еще что-то вкусное и полезное. В этот раз прогулка закончилась тем, что он уперся лозой прямо в живот начинающего фермера, который вышел из супертехнологичного свинарника с допотопным жестяным ведром и не менее древней совковой лопатой.
– Чего-нибудь нашли? – поинтересовался Игорь.
– Нет, – опустил Середин свой и вовсе доисторический инструмент. – Хотя, конечно, первой мыслью было то, что это вы своим строительством их растревожили. Однако, похоже, все дело в богобоязненности вашей бабушки.
– Она-то тут при чем?
– У вас в доме часовня, – напомнил Олег. – Маленькая церковь. Освященная, намоленная. Очень может быть, что призраки тут уже полвека бродят. Просто раньше не могли к вам проникнуть. А новый дом оказался за пределами оберегаемой зоны. К тому же вы ведь не молитесь, службы не стоите, помощи от богов и святых не просите? Значит, часовня потихоньку теряет свои способности. Реликвии и храмы ведь не сами по себе силу имеют, они ее от людей получают. Веру и поклонение человеческое впитывают, а потом ими от низших и слабых духов, ровно мечом, обороняются. Где у вас раньше деревня стояла? Пойду там поброжу.
– Видите старую полусухую ель? – поднял руку Игорь. – Вот там и стояла. Из-за ели этой, кстати, и название деревни пошло: Подъельник. А что это у вас такое? Волшебная палочка?
– Почти, – улыбнулся Середин. – Лоза поисковая, стандартная, полуавтоматическая.
– Это как? – опустил ведро Игорь.
– Очень просто. Держите перед собой и ходите по интересующему вас району. В нужном месте конец лозы поднимается вверх.
– Сам?
– Сам, – кивнул ведун. – Я же говорю: полуавтоматическая. Чем хорошо лозоходство, так это тем, что не требует никаких заговоров, жертв или молитв. Вы просто думаете о том, что хотите отыскать, и с этой мыслью гуляете, держа ветку перед собой. Срабатывает она уже помимо вашего сознательного желания. Главное – не зажимать, не мешать ей двигаться. Усилие на самом деле очень маленькое. Даже крохотное. Хотите попробовать?
– Э-э… – Фермер явно заинтересовался, но все-таки отогнал любопытство и поднял ведро. – В другой раз. Сейчас работы много.
– Смотрите, – не стал настаивать Середин. – Может пригодиться. Крепеж там потерявшийся найти или поросенка беглого.
– Олег, а почему она срабатывает? – не удержался от вопроса Игорь.
– Колдовство – не наука. Наука доискивается до причин, колдовство же просто ищет лучший способ использовать то, что накоплено опытом наблюдений.
– Разве можно добиться результата, не зная причин явления?
– Прямо и не знаю, что ответить… Причину прочности булата удалось раскрыть только в девятнадцатом веке, однако лучшие мечи ковали в одиннадцатом. Как действует лоза, никто не знает до сих пор, но по точности результатов она и сегодня научным методикам ничуть не уступает. Впрочем, христианством лозоходство запрещено, ибо вызывает к жизни древних хтонических духов. Так что настаивать не стану.
– Может, потом…
После секундной внутренней борьбы чувство долга в Игоре победило его же любопытство, и фермер быстрым шагом отправился к сараям.
Ведун тоже вернулся к своим обязанностям: вышел за ворота и, держа лозу перед собой, двинулся к старой ели. Конец ветки заколебался, подсказывая, что он выбрал верное направление.
Ель, закинувшая высоко в небо явно обгоревшую макушку, была окружена березовой и ольховой порослью, лишь кое-где прорезанной травяными линиями. Видимо, заросшими тропинками и дорогами. Всего три десятка лет назад здесь стояли дворы, но теперь, не зная, догадаться об этом было невозможно. По берегу неширокого озерца ведуну встретилось несколько лужков, земляничных полянок, молодых ольховых рощиц и тесных осинников, виднелась россыпь пологих травяных холмиков и песчаная колея, ведущая к золотистому пляжу.
На пляже лоза даже не шелохнулась. Середин свернул на луг, продираясь через высокую, по пояс, траву. Семейная пара косить ее, заготавливать сено даже не пыталась. У сельчанина-одиночки было слишком много хлопот с полутора тысячами свиней, чтобы размениваться на мелочи, а потому хрюшки ели все привозное и фабричное, спали на синтетике, грелись лампами – при том, что в двух шагах от супертехнологичного комплекса буйствовала совершенно дикая, нетронутая природа. Судя по паре лежек, тут даже кабаны успели завестись, подъедая то, чем стали брезговать люди, и осваивая ненужные более двуногим конкурентам просторы.
Конец ветки вдруг прыгнул вверх и тут же опустился. Ведун остановился, попятился. Лоза неуверенно шелохнулась. Олег вздохнул, повернул в густые ольховые заросли. Хорошо хоть молодые: деревья всего вдвое превышали его рост. Лоза в руках опять дернулась вверх-вниз, затихла, дернулась снова. Пришлось поворачивать, кружить, проламываясь через молодые побеги и протискиваясь между деревцами. Внезапно впереди открылась прогалина, где вместо деревьев зеленела густая осока. И хотя земля под ногами оставалась сухой, было понятно, что это влажная низина, мини-болотце, которое по весне или в дождливую погоду наверняка хлюпает и чавкает и норовит засосать в себя сапоги попавшегося в ловушку прохожего. На поляне лоза дернулась вверх и замерла, словно стойкий оловянный солдатик.
– Опаньки! – Опустив инструмент, ведун пересек прогалину из края в край. – На кладбище не похоже…
На Руси в низинах и болотинах деревенские кладбища никогда не делали. Скорее, наоборот: искали места сухие и красивые – чтобы и поклониться предкам удобно было приходить, и самому в свой срок лечь приятно. В низинах у деревень обычно устраивали помойки, чтобы половодья вычищали их по весне, унося мусор куда-нибудь подальше. Похоже, англичан прибили местные мужики и закопали в выгребной яме с прочим мусором. Вполне естественное отношение к грабителям и насильникам, явившимся устанавливать свой порядок на русской земле.
«Красноармейцы так изощряться бы не стали, – решил Середин. – Шлепнуть бы, конечно, шлепнули, но закопали бы где придется, в грязи б не ковырялись».
С одной стороны, это было хорошо: лоза показала могилу точно не местного жителя, а ненавистного чужака. С другой – влажное, часто омываемое чистыми водами место было не так-то просто закрыть заклятиями.
Осмотревшись еще раз, Олег вздохнул и пошел к хозяевам за топором…
В этот вечер за ужином обошлись без рюмок, тем более что разговор завязался интереснейший: о способах строительства крепостей в далеком перуанском прошлом. Ведун обмолвился, что не смог досмотреть вчера фильм. Стоило заикнуться – и понеслось… Разве может быть хоть что-то интереснее для русского крестьянина, нежели события тысячелетней давности на другой стороне земного шара? Игорь был уверен, что тут не обошлось без инопланетян, резавших камни лазером. Правда, способа вырезать прямым лучом криволинейные поверхности он предложить не смог. Ира пребывала в убеждении, что все это есть колдовство перебитых испанцами жрецов. Олег, куда лучше обоих знающий возможности чародейства, больше верил в примитивный ручной труд. Так, за спорами, под убаюкивающий своей неторопливостью футбольный матч, что транслировался по спортивному каналу, они незаметно для себя и проскочили час первых сумерек.
Спор оборвался вместе с окончанием первого тайма, когда ведущая сообщила, что продолжение можно будет посмотреть в двадцать три часа десять минут.
– Господи, да ведь уже скоро полночь! – испуганно охнула женщина. – Игорь, там ночь на улице!
– А что, в полночь на улице что-то должно случиться? – поинтересовался Середин. – Тогда я с вами. Люблю экзотику!
– Нет, обычно все начинается сразу после заката, – посмотрел на жену Игорь.
– Перерывов не делают? – зевнул Олег.
– Вы их прогнали? – ответил вопросом на вопрос фермер.
– Еще нет. – Середин поднялся. – Только место вероятное нашел. Сейчас самый подходящий момент проверить, ошибся или нет. Так что я, с вашего позволения, отлучусь.
– С вами можно? – спросила Ира.
– Как хотите, – пожал плечами Олег. – Ничего опасного не предвидится. В худшем случае не будет вовсе ничего. Фонарики только захватите, а то как бы ноги в лесу не переломать.
Происшествий во время их прогулки действительно не случилось. По накатанной колее они дошли до пляжа, свернули в кустарник и вскоре остановились возле прогалины, на краю которой угрюмо покачивались, повиснув сантиметрах в пяти над травой, три человеческие фигуры.
– Какие они усталые, – жалостливо вздохнула Ирина, остановившись шагах в двадцати. – Олег, а их можно чем-нибудь покормить?
– Мне снять защитное заклинание? – поинтересовался Середин.
– Нет! – чуть не взвизгнула, моментально передумав, женщина.
– Раз уж мы все равно пришли, – сказал ведун, – то смотрите, что нужно сделать. Я деревца и кусты вокруг ямы снес. Когда будете в городе, купите семена полыни, «божьего дерева». Это сорт такой. В принципе, можно любую, но эта все же селекционная, самая качественная. Ну, или по инету закажите, как вам удобнее. Посадите траву вокруг низины на расчищенное место. Вот в общем-то и все. Полынь сама по себе от всякой нежити хорошую защиту дает, без заговоров. Так что через нее не переберутся. Ну а когда разрастется, то и вовсе этих уродцев задавит. Но не тяните с этим, хорошо? Я покамест солью заговоренной вокруг посыпал, именно она призраков и не выпускает. Только ведь соль поначалу в землю-то впитается, так просто не уйдет, но потом ее все равно вымоет. Года через два сила заклинания пропадет начисто. Нужно, чтобы к этому времени полынь хорошенько разрослась.
Один из запертых в прогалине англичан достал пистолет, направил на ведуна.
– Бах! – сказал ему Середин и помахал рукой. – Пока, ребята. Больше не увидимся.
От гостеприимных фермеров Олег умчался на рассвете, а потому в клуб на Первомайской улице приехал еще до пяти, веселый и довольный. Заглянул в кабинет Ворона, громко постучал мотоциклетной каской о косяк.
– День добрый, Ливон Ратмирович! Спасибо за удовольствие. В кои веки ремесло свое вспомнил.
– Ты тут чего?! – едва не подавился пивом развалившийся в кресле учитель. – Ты же в Каргополье быть должен!
– С делом управился, вот и вернулся. – Середин вошел и уселся на стул перед столом основателя клуба. – А что?
– Когда же вы, отроки лупоглазые, мыслить научитесь, а не токмо щи по случаю хлебать?! – раздраженно сплюнул Ливон Ратмирович. – Я ведь тебя прятаться туда отправлял, а не пугало у болота изображать!
– А-а-а… – несколько растерялся Середин. – Я так подумал, призраков…
– Да еще сюда прискакал, ровно скоморох ярмарочный! Ты бы еще бубенчики себе на шапку прицепил!
– Ты про дочку миллионерскую? Учитель, ведь не посадят же они засаду возле клуба? – усмехнулся Олег. – Я как бы не глава мафии, чтобы все явки обкладывать!
Ливон Ратмирович мрачно промолчал, и Середин сразу стал серьезнее:
– Неужто посадили? Чертова девка! Она из-за своей тонны золота готова весь свет на уши поставить.
– Повезло тебе, чадо. Еще один знакомый как раз сегодня совета у меня попросил. – Ворон дернул ящик стола, пошарил там, достал похожий на прежний сложенный вдвое клочок бумаги. – На, держи! Давай тикай скорее. Может, еще не заметили.
– Спасибо, учитель!
Не теряя время зря, молодой человек выскочил из кабинета, промчался через клуб, на ходу застегивая шлем, запрыгнул на еще горячий мотоцикл, пнул кикстартер и с места дал полный газ.
Новый адрес оказался в Тверской области, и Олег очень рассчитывал успеть туда еще до конца дня – но не тут-то было. По трассе до поворота на Рудаево он доехал успешно, свернул под знак, но через пару километров проселок неожиданно уперся в железную дорогу, перед которой вместо шлагбаума стояли два бетонных блока. Видимо, переезд закрыли, как нерегулируемый.
Для мотоциклиста ни блоки, ни рельсы препятствия не составляли – первые Олег просто объехал, через вторые мотоцикл перенес. Поставил боком возле рельсов, а потом ручками: сперва заднее колесо переставил, потом переднее, подкатил «ижак» ко второму рельсу и повторил.
Однако дорога за старым переездом оказалась заброшенной и привела его в никуда – к старому разрушенному мосту через неведомую речушку. Правда, по дороге к реке Середин миновал перекресток с грунтовкой еще более унылого вида – но возвращаться к нему было поздно. На лес уже опускались сумерки, и он решил заночевать у реки – чтобы в итоге не застрять где-нибудь в совсем неудобном месте.
Банка консервов и щепоть чая с брусничным листом стали для него ужином, теплая и мелководная река – душем, песчаный мысок на излучине – постелью, а ветерок, обдувающий открытый мыс, – удобным фумигатором, ибо сдувал мошку и комаров и не давал никакого запаха.
Будильником оказался «КамАЗ» с брезентовым верхом, прикативший к разрушенному мосту еще в темноте. Громко фыркнул стояночный тормоз, перестал рычать дизель, хлопнули дверцы кабины, послышались громкие голоса. Олег приоткрыл глаз, глянул в сторону дороги, хорошо видимой с мыса через излучину, похвалил себя за то, что не оставил мотоцикл на проезжей части. В полудреме он даже порадовался появлению «камазистов». Через бетонные блоки у переезда они проехать не могли. Раз добрались – значит, дорога есть, утром можно будет выбраться без приключений.
Между тем прибывшие не пытались развернуться и уехать из тупика. Они гомонили на берегу, курили, громко смеялись, мешая спать. А спустя примерно полчаса послышался звук еще одного мотора, куда более тихого. Глухо хлопнули дверцы, потом еще одни. Середин снова приоткрыл глаз, любопытствуя, что же там происходит. А там, в свете фар, валялись на асфальте двое мужчин со связанными за спиной руками, которых брезгливо попинывали собравшиеся парни.
«Что же это у меня за карма такая? – Олег расстегнул молнию мешка. – В какую глушь ни заберешься, обязательно найдется на мою голову дурная проблема…»
Он выполз из спального мешка и, не поднимаясь на ноги, по траве добрался до кустарника. Дабы не привлечь с рассветом внимания, подтянул к кустарнику сумку, мешок, каску, задвинул «ижака» дальше в ивовые заросли. Оставив возле него все, кроме ножа, Середин стал пробираться ближе к дороге.
– Не здесь! – явственно различил он громкий приказ. – Подальше в лес оттащите, чтобы потом не воняло.
Послышались смех, скулеж, треск веток. Всего в нескольких шагах от Олега двое крепких парней проволокли в темную чащу связанных мужчин в возрасте. Те часто спотыкались, падали – их поднимали за волосы, пинали ногами, подкалывали ножом, заставляя идти дальше. Вид у жертв был самый затрапезный: один в тренировочном костюме, другой в синих брюках из плащовки и в футболке. Парни смотрелись куда богаче: у одного золотая цепь на шее, другой в замшевых штанах и кроссовках с пьезокристаллом на пятке, моргающим при каждом шаге. Однако ведун не спешил с выводами, осторожно пробираясь следом. Мало ли, дальнобойщики рэкетиров поймали или фермеры – воров? Зачем тогда вмешиваться?
Хотя, конечно, странно, что преступников забивают не всем миром, а просто послали двух молодых людей в лес покончить с жертвами. Какой из нормального человека палач? Убить беззащитного мало кому по силам. Обычно рука не поднимается.
Наконец мужчины остановились между двумя елями.
– Ну чё, здесь нормально будет? – спросил один из парней.
– Сойдет, – ответил второй и ударил идущего перед ним человека под колени, сбивая с ног.
Второй, отскочив, взмолился:
– Не убивайте! Не убивайте, пожалуйста! Все возьмите, все… У меня дети, не убивайте. Я вам еще денег привезу, у меня есть! Что я вам сделал? Отпустите, я никому ничего не скажу!
– Заткнись, лошара! – Парень с размаху ударил его ногой в пах. – Чё надо, мы и так возьмем, тебя не спросим.
Сделав естественные выводы, Середин быстро скользнул вперед, протянул руку с ножом над плечом парня, повернул лезвием к горлу, рванул к себе. Тот забулькал, вскинув руки, сделал пару шагов и упал. Второй палач, повернувшись, охнул и попятился:
– Ты кто? Откуда?
– Живу я здесь, – ответил Олег. – А вы каких будете?
– Бандиты они, – сказал с земли мужчина в тренировочном костюме. – Машину нашу на трассе тормознули. Жалко, спал я. Еще там бы из дробовика в харю встретил.
– А-а-а! – Парень вдруг ринулся вперед, выставив нож.
Ведун рубанул его по запястью, чтобы не поранил, сделал шаг вперед и резко наклонил голову, сильным ударом лба в нос ломая хрящи, чуть отступил и снизу вверх вогнал нож бандиту под подбородок.
– Спасибо, брат, – облегченно выдохнул водитель. – За кого Бога молить?
– За всех, кто в дозоре. На вахте, на гауптвахте… – Олег разрезал пластиковый хомут, который стягивал руки пленника за спиной, потом освободил второго, внезапно расплакавшегося. – Вы, мужики, тут лучше побудьте, добро?
– Ловко ты их, брат… – Водитель потер запястья. – Бог даст, сочтемся.
– Да уж, резать глотки я умею, – согласился ведун. – Спасибо за комплимент.
Не убирая нож, он быстрым шагом вернулся на мысок, выдернул из сумки картонную коробку, все еще заменяющую ножны, поднял глаза к небу. Ползущие высоко в небесах перистые облака уже приобрели нарядный белый цвет, хотя те, что ниже, оставались серыми.
Вот и утро… Еще минут десять, и в лесу будет светло.
Поколебавшись, он все же снял пояс, спрятал нож под штанину, прихватив ножны к голени багажной резинкой, и отправился на дорогу.
У моста вовсю шла работа: шестеро крепких ребят шустро перегружали стянутые скотчем белые коробки из малотоннажного фургончика «Мерседес» в кузов «КамАЗа». Еще один грабитель наблюдал за этим, сложив руки на груди и прислонившись к капоту коричневого «Инфинити». Выйдя из леса, Олег громко хмыкнул и спросил:
– Ой, а чего это вы тут делаете, ребята?
«Ребята» остановились, уставившись на него с немым изумлением. После короткого замешательства самый низкий выдернул из-за спины пистолет.
– Нет, Рустам! – остановил его мужик от «Инфинити». – Шуметь не надо! Тихо придавите.
Рустам послушался, убрал ствол обратно, поманил Середина руками:
– Иди сюда… Иди сюда, баклан, не то хуже будет.
Олег отрицательно покачал головой и попятился на пару шагов. Грабители у машины переглянулись. Один, положив коробку, взял из кузова длинную и ржавую монтажную лопатку, еще двое нашарили в карманах ножи и медленно двинулись вперед, словно боялись спугнуть свою жертву. Середин выждал, пока они приблизятся почти на половину расстояния, и вдруг сорвался с места, кинувшись удирать.
– Стоять! Стой! – ломанулись следом разбойники.
Погоня длилась не дольше двух минут. Ведун выскочил на свой мысок, промчался мимо кустов с припасами и, замедлив шаг, остановился у среза воды. Медленно повернулся к преследователям. Выскочившие следом грабители остановились, довольно засмеялись.
– Ну что? Набегался, тушканчик? – Рустам, оглянувшись на подельников, поинтересовался: – Тебя как – быстро зарезать, или желаешь помучиться?
– Лучше, конечно, помучиться, – процитировал классику Олег и нащупал пальцами в картонке оголовье меча.
– Тогда, пожалуй, ломиком тебе ноги переломаем, руки перебьем, – мечтательно пообещал Рустам, – и мордой в воде оставим, чтобы напоследок набулькался.
Бандит казался самым хлипким и единственным безоружным – но Середин не забывал о спрятанном у того за поясом пистолете. Начинать следовало именно с него.
– Тогда давайте приступим! – Ведун направился к нему и сдернул коробку с меча. Тут же рубанул Рустама поперек живота, а когда тот согнулся, сверху вниз развалил надвое голову.
– Э, ты чего?! – возмутились оставшиеся, попятились к кустам.
Олег в качестве ответа рубанул ближнего из-за головы. Тот, взвизгнув, закрылся руками – но острый как бритва клинок двойной закалки рассек их, не заметив препятствия. Второй попытался поймать сверкнувший меч на нож, и вполне успешно – но длинный клинок все равно дотянулся до его груди. Ведун лишь чуть-чуть толкнул меч вперед, чтобы проколоть сердце. Третий, пользуясь моментом, попытался огреть Олега монтажкой по голове, но ведун успел качнуться вперед, а когда железка ушла за спину – развернулся, вскидывая клинок, и глубоко прорубил ему спину поперек ребер.
– Класс! – Он отошел, пару раз провернул клинок в воздухе. Меч получился устойчивым и послушным, не уходил с линии удара при парировании, не наклонялся в теле. – Ради такого меча стоило постараться.
Вытерев клинок от крови, ведун вдоль реки быстро вернулся к дороге, за сваями обошел машины, пробрался лесом и вышел к «Инфинити» за спиной ее владельца. Один взмах – и голова атамана покатилась по капоту. Бедолага, наверное, и понять ничего не успел. Душа уже вспорхнула в иной мир, а пальцы еще несколько секунд пересчитывали деньги из толстой пачки. Если, конечно, у бандитов существует душа.
Еще двое парней между тем продолжали перегрузку: один забрался в кузов и подносил коробки на край, второй перетаскивал их в «КамАЗ». Увидев Середина, оба замерли. Олег рванулся вперед. Второй, бросив последнюю упаковку, ринулся бежать, но, едва достигнув леса, споткнулся о корень, растянулся, вскочил – тут меч и чиркнул его поперек спины.
Тратить время на добивание ведун не стал, развернулся, выбежал на дорогу. Остановился, прислушался. Кинулся на раздавшийся в лесу за дорогой треск, быстро сменившийся плеском. К тому времени, когда Середин выскочил на берег, грабитель уже выбирался из реки на противоположную сторону – весь в тине и водорослях. Не оглядываясь, он сразу улепетнул дальше в лес. Ведун поднял клинок и раздраженно сплюнул:
– Ушел!
Бандит рассчитал правильно – лезть в реку, а потом грязному и мокрому гоняться за кем-то по незнакомой чаще Середину не улыбалось. А раздеваться, переплывать в чистом месте, снова одеваться – это время. Достаточное, чтобы унести ноги или спрятаться в какой-нибудь яме, на дереве или в кустах.
– Ладно, будем считать, что судьба. Авось поумнеешь, – сказал ему вслед ведун. – Душегубы живут красиво, но недолго. От петли на осине еще никто из них не уходил.
Покончив с бандой, он отправился в лес, но водителей на прежнем месте не нашел. Похоже, они предпочли не дожидаться развязки и ушли подальше от опасного места. Олег только руками развел:
– Ну и у кого теперь дорогу спрашивать? Вот нечистая сила!
Вернувшись к себе на мысок, ведун собрал вещи, завел мотоцикл, выкатил на дорогу, не торопясь доехал до перекрестка, который миновал вчера без интереса, и наобум повернул налево. Грунтовка, попетляв километров десять по лесу, вывела его на узкую, но зато прямую и асфальтированную дорогу, что прорезала засеянные рожью поля. Повторно выбрав левый поворот, Середин дал газу и уже через десять минут затормозил в Осиновой Гряде. На местной автобусной остановке ему подсказали, что он почти добрался до цели: Рудаево было всего в пятнадцати километрах. Правда, ехать нужно с несколькими поворотами с дороги на дорогу.
Дальше все было уже просто. В Рудаево стоял указатель на Гнездцы, перед поворотом в деревню вправо отходила одна-единственная грунтовка. Как и было указано в записке, она по короткому бетонному мосту пересекала реку и уходила влево. Последние четыре километра – и Середин наконец увидел впереди на взгорке кирпичный дом с несколькими декоративными башенками, придающими ему сходство с замком.
Вблизи сходство со средневековым укреплением только усилилось. «Замок» окружало «предполье» в виде трехметровой стены с самыми настоящими стрельчатыми бойницами. Причем вертикальными – для лучников. На углах имелись зубчатые башенки – маленькие, никому крупнее гнома в них не поместиться, – поверх стены тянулись железные кованые шипы с завитками – вполне настоящие и довольно дорогие. Уж Олег-то знал, сколько нужно сил на изготовление каждого. Ворота тоже были замковыми, из толстого обожженного бруса, окованные железными полосами и с окошком для привратника.
Пока Середин размышлял, что лучше: побибикать или постучать, – ворота вдруг захрипели и спросили человеческим голосом:
– Вы кого-то ищете, молодой человек?
– Имя «Ливон Ратмирович» вам о чем-нибудь говорит? – громко поинтересовался ведун.
Ворота подумали и отворились, пропустив гостя на мощенную гранитным булыжником дорожку, проложенную между зарослями плетистых алых роз. По этому живому коридору Олег доехал до крыльца и уже ничуть не удивился шершавым базальтовым ступеням, ведущим к резным деревянным дверям. Пока Середин ставил мотоцикл на подножку и снимал шлем, дверь приоткрылась, из дома выбрался невысокий мужичок с лысиной на большую часть головы, в грязной футболке и комбезе на лямочках. На ходу вытирая руки тряпкой, он спустился навстречу, протянул ладонь:
– Наконец-то, Ливон Ратмирович! Я уже измучился тут совсем. Прямо хоть из дома беги!
– Я не он, – поправил мужчину Олег, – я его ученик. Он уверен, что я справлюсь. А вы…
– Простите, не представился… Юронов Сергей Викторович. Вот, смог себе перед выходом на пенсию последний приют построить, – развел руками мужичок. – Мечтал встретить старость в собственном саду, на берегу тихой русской реки, под синим небом. И нате вам, какая гадость получилась!
– Неплохой «приютик». – Середин демонстративно огляделся.
– Ну да, нищим прикидываться не стану, – кивнул Сергей Викторович. – Так получилось, что ковыряться люблю в земле, цветы выращивать, деревья. А выходит лучше всего бухгалтерия с дебитами-кредитами и балансовыми отчетами. Так что просидел я всю жизнь за финансами. При этом мечтая проснуться простым садовником в каком-нибудь замке.
– Только не говорите мне, что вы не нашли работы садовника!
– Даже не искал. От зарплаты, которую мне платили, отказаться оказалось труднее, нежели от мечты. Замок своей мечты мне пришлось просто купить… Но вы проходите, чего мы на улице застряли? – Хозяин дома первым пошел вверх по ступеням. – Я как раз завтракать собирался. Как вы относитесь к консервам? Понимаете, прислуга вся разбежалась, жена уехала… Кроме консервов, ничего на кухне нет.
Середин с трудом удержался от ехидства по поводу тяжкой доли несчастного замкового садовника, покинутого дворецкими, постельничими и поварами. Все же человек перед ним был пожилой и действительно страдал из-за свалившихся на голову неприятностей.
Пол в «замке» оказался кафельный, хотя и имитировал гранит. И стены – такие же. Это еще больше смягчило отношение ведуна к хозяину. Мультимиллионером тот, конечно, не был. От силы – просто миллионером. И картины на стенах висели скорее всего не с аукциона «Сотби», а из антикварной лавки, а то и просто с лотка уличного художника.
– Кухня в дальнем крыле, – указал дальше по коридору Сергей Викторович. – Когда строили, попросил, чтобы окна столовой на реку выходили. Очень красивое там место, вам понравится.
– Минуту…
Ведун повел носом, свернул влево, дошел до лестницы из мореного дуба, поднялся на второй этаж и остановился перед комнатой, весь пол которой был усыпан головками чеснока. На стенах висели чесночные косички, с люстры свешивался чеснок. И, само собой, здесь присутствовали распятия всех возможных форм и размеров. Олег даже восхитился:
– Ква! А просто дверь закрывать не пробовали?
– Пробовал, – ответил от лестницы Сергей Викторович. – То есть всегда закрываю. Он стоит снаружи и скребется. Потом уходит. Потом опять возвращается. Мне кажется, он совсем этого не боится… Я пробовал класть чеснок в других местах дома, выставлял распятия. Но он перешагивает луковицы и не обращает внимания на кресты!
– А почему вы решили, что он должен бояться всего этого винегрета?
– Даже и не знаю… В кино-то всегда помогает…
– В кино показывают, как люди от взрывной волны ножками убегают и с самолета в воду ныряют. Вы хотя бы этого повторять не пробуйте. Это же упырь! Они кино не смотрят и запахов не чувствуют.
– Что же тогда делать?
– Что-нибудь придумаем… – Олег закрыл дверь в хозяйскую комнату и спустился вниз. – На самом деле я бы не отказался выпить чего-нибудь горяченького. В смысле чай или кофе. Меня сегодня рано разбудили и заставили заниматься физкультурой.
– Есть кофе с ветчиной! – обрадовался пенсионер. – Кофемашина сама делает, в ней зерна еще с полкило осталось. А ветчина импортная, с открывающейся крышкой.
Из окна «замковой» столовой вид открывался и вправду великолепный. Сразу от стен начинался просторный цветущий луг, полого уходящий вниз до сверкающей на солнце извилистой ленты реки. Дальше стояла бело-зеленая березовая роща, мерцающая множеством мелких трясущихся листочков. То и дело небо пересекали стремительные ласточки и стрижи, над травой взлетали и падали кузнечики, неторопливо барражировали стрекозы, порхали разноцветные бабочки.
– Красота, – искренне восхитился Середин.
– А то! – согласился Сергей Викторович. – Я как увидел, так сердце сразу и екнуло. Никакой Франции не надо. Да и цена оказалась… сильно не Рублевка. За такие деньги только в Испании или Псковской области хороший участок купить можно. А тут – всего два часа от Москвы!
– Потому и дешево… – начал было ведун, но тут над лугом завис бело-красный легкий вертолет, похожий на двухместный «Робинсон», немного покачался, как бы раздумывая, и плавно опустился в густую луговую красоту. Лопасти еще не успели остановиться, когда из него выпрыгнула грудастая девица в красно-белом глянцевом комбезе и, пригнувшись, побежала к воротам. – Это еще что за электрическая сила? Вы кого-нибудь ждете, Сергей Викторович?
– Нет, не жду. К тому же мои знакомые обычно на вертолетах в гости не ездят.
– Значит, ко мне, – сделал вывод Олег. – Ворон был прав. Пока я с ним болтал, кто-то, похоже, прилепил мне на мотоцикл радиомаячок.
– Доброго вам дня, хозяева! – раздался в кармане пенсионера знакомый голос. – Я так вижу, мой жених Олег Середин к вам погостевать заехал? Пустите обнять желанного! А то так соскучилась, мочи просто нет.
– Опаньки! Она теперь еще и моя невеста! – восхитился Олег. – Кто бы мог подумать?
– Мы в столовой, – достав из спецовки рацию, сказал Сергей Викторович. – Входите в двери дома и идите по коридору до конца. Я пока еще один прибор приготовлю.
Роксалане прибор не потребовался. Влетев в столовую, она тут же повисла на шее вставшего навстречу Олега и покрыла его лицо морем горячих поцелуев.
– Вернулся милый мой! Нашелся мой хороший! Ты снова здесь! Ты даже не представляешь, как я волновалась. И дед этот твой, как мы в Муроме оказались, головой покрутил, да и пропал, даже не мяукнул. Что, как, к чему, не понять!
Она была уже такой же, как во время их первой встречи: розовощекой и беззаботной, вкусно пахнущей. Вот только волосы были не серыми, а черными, словно дорожный битум, и глаза остались заколдованными: один синий, а другой зеленый.
– Мое имя Сергей Викторович, – попытался обратить на себя внимание пенсионер. – Вам сделать чай или кофе?
– А ты вроде как похудел, Олежка! – Девушка, наконец-то отступив, растрепала Середину волосы. – Нешто ты от походов и приключений вес набираешь? Обычно у всех наоборот получается.
– Никто не кормит, – попытался отшутиться, усаживаясь на стул, ведун. – А самому лениво.
– Так ко мне ехать нужно было, как вернулся, – Роксалана моментально примостилась у него на коленях. – Я бы тебя откормила. И за минувшие походы, и на будущие.
– Я, пожалуй, пойду, – тактично скрыл свою обиду Сергей Викторович. – Вижу, вам нужно поговорить.
– Ну, рассказывай, ты как?! – потребовала Роксалана. – Чего делаешь, от кого прячешься, на кого охоту ведешь?
– Сезон окончен. – Середин похлопал ее по колену. – Братьев удалось нейтрализовать, больше не колдуют. Так что опасаться теперь некого. А как ты? Как отец на твое приключение отреагировал?
– Что я, совсем блондинка, правду ему рассказывать? – рассмеялась девушка. – Меня после этого моментом бы в «дурку» упекли! А папа держал бы за руку, гладил по голове и утешал, что быстро вылечат. Не-е, я сказала, что мы клад большой нашли и от уголовников прятались. Пришлось домой через Индию и Казахстан пробираться. Обещала тонну золота привезти, когда шум утихнет. Ты, кстати, не забыл, что у нас на Урале тайничок совместный остался? Там, на глазок, столько «аурума» брошено, сколько у какой-нибудь чахлой Канады отродясь в золотом запасе не числилось! Ты заметь, я без тебя не брала! Хочу все по чести и совести, пятьдесят на пятьдесят разделить. Минус расходы, конечно же…
– Да ладно, бери, – разрешил Середин.
– А место покажешь? – Роксалана взяла его лицо в ладони.
– Да там же и лежит, где оставили. – Олег взял ее руки за запястья и развел их в стороны.
– Ну ладно, ладно, раскусил! – с легкостью смирилась она. – Не нашла я того места, где мы с демонами сражались. Оба, заметь, сражались! Так что половина золота моя по полному праву!
Олег ощутил, как привязанный к запястью крестик начал нагреваться, но оглядеться не мог – Роксалана вцепилась в него, словно клещ.
– Ты помнишь, как мы их заловили?! Вот это было да! Как вспоминаю – холодок по коже. Меня тут потусоваться на горные лыжи зазвали, так у меня от их трамплинов и бобслеев адреналина не больше, чем перед телевизором с папой посидеть. Вот когда крепость брали или лаву джунгарскую луками встречали – вот это была жизнь! А здесь одно прозябание, как у рыбки в аквариуме. Давай золото с Урала вывезем и еще… А-а-а-а!!! – вдруг заорала девушка, шарахнулась назад, забыв, что сидит, опрокинулась на спину и отползла, указывая вперед пальцем и громко сипя, не в силах произнести ничего внятного.
Теперь Олег наконец-то смог оглянуться и в двух шагах увидел здешнего упыря. Тот умер, похоже, года два назад и успел сильно погнить. Половина лица сползла, превратившись в слизь, другая почернела и раздулась от трупных газов, кожа на теле висела лохмотьями, сквозь коричневое мясо проглядывали ребра, руки и ноги находились примерно в таком же состоянии.
– Фу, какая гадость… – У Середина моментально пропал аппетит. – Немудрено, что у хозяина все жены и слуги разбежались. Странно, что сам не удрал.
Ведун поднялся, по-быстрому отошел, прихватив со стола чашку, повернулся к чудовищу спиной и допил кофе. Оглянулся через плечо. Упырь, покачавшись, двинулся следом. Олег отступил, подождал, отступил снова, подождал, отступил, потом быстро вернулся к столу, забрал банку и вилку, широким шагом промчался по коридору, выскочил на свет и только тут, усевшись на ступени, продолжил завтрак.
– Меня сейчас вырвет, – призналась выбежавшая следом Роксалана и метнулась к зарослям роз.
Олег Середин ее чувства полностью разделял, но был слишком голоден для столь категоричного выражения брезгливости.
К счастью, упырь выбрался из дома только после того, как ведун уже опустошил банку. Спустился по каменным ступеням с легким влажным причмокиванием, остановился рядом. Девушка издала утробный звук и забилась глубже в розы, не замечая шипов. Олег вздохнул, поставил ненужную больше жестянку к ногам нежити и отправился искать хозяина.
Сергей Викторович обнаружился в уголке сада. Он старательно перекапывал землю под прислоненной к стене деревянной решеткой, выкрашенной в зеленый цвет.
– Хмель сажать собираетесь? – поинтересовался Середин.
– Как вы догадались? – Пенсионер, выпрямившись, отставил лопату.
– Вообще-то наугад сказал, – усмехнулся ведун. – Чего еще обычно сажают у шпалеры? Хмель, клематис, виноград… У вас не найдется большого куска брезента? Или, на худой конец, старой простыни? Только прочной, хлопковой, а не шелковой или атласной. Ну или хотя бы большой занавески, которую не жалко?
– Простыни есть. – Сергей Викторович воткнул лопату в землю. – Сейчас принесу.
– И скотч! – крикнул ему вслед Олег.
Упырь, как это с ними обычно и бывает, бродить никуда не отправился. Как остановился на ступенях, так и стоял возле консервной банки, мерно покачиваясь и почему-то сложив на груди руки. Получив простыню, ведун воспользовался ситуацией, накинул тряпку мертвецу на голову, одернув до ног, крепко стянул ее возле колен, потом обмотал туловище на уровне локтей и, наконец, не жалея скотча, по спирали закрутил нежить сверху донизу и снизу вверх.
Его жертва перенесла процедуру с полным безразличием – как стояла, так стоять и осталась.
– И что теперь? – спросил пенсионер.
– В деревнях в таких случаях упыря обычно закапывают лицом вниз и для страховки осиновыми кольями прибивают, – ответил Олег. – Но они нередко все равно вылезают и возвращаются.
– О Господи, – перекрестился Сергей Викторович. – И часто такое случается?
– Я только про пять похожих случаев слышал, – пожал плечами Середин. – А своими глазами и вовсе только трех упырей видел. В смысле этот третий.
– Откуда же они берутся?
– По слухам, это колдуны. Вы, наверное, слышали, что они не умирают, если не смогли никому передать свою чародейскую силу? Вот так и бродят, как этот. Внутри уже мертвые, но покоя все равно не получившие. Правда, никто из известных мне упырей при жизни в колдовстве замечен не был. Но с другой стороны, может, они втихаря магией увлекались? Ну или имели дар, о котором сами не знали.
Роксалана, ругаясь, выбралась из розария на дорожку, принялась отряхивать свой комбинезон, заметно утративший первоначальный лоск.
– Вот зараза! Ты не говорил, что тут такие твари ползают!
– Так ты не спрашивала, – не удержался от ухмылки Олег.
– Подождите, – коснулся его плеча Сергей Викторович. – Разве они кровь не пьют?
– Не, – мотнул головой Олег. – Совершенно безобидные существа. Обычно просто приходят домой и сидят на лавочке или ступенях, пытаются внутрь войти. Но если прогнать, то уходят, снаружи торчат. Ваш таким непоседой оказался потому, что вы его дом снесли. Пришел – а знакомых мест найти не может. Вот и бродит по замку, мучается.
– Если они безобидные, то откуда все эти рассказы про то, что кровь пьют, убивают, по ночам к постелям подкрадываются?
– Как сказать? – хмыкнул Середин. – Этот тоже вам ничего плохого не сотворил. Ну и как, много удовольствия получили? Вот потому гадости всякие про них и сказывают. Мертвец рядом с домом никому не в радость. Особенно если это дед, отец, брат… Тут уж крестьянину вообще непонятно, чего делать. И терпеть рядом мука, и калечить рука не подымается. Да еще никто толком понять не может, как эта нежить из земли вылезает и сквозь заборы пробирается. Если пол в избе земляной, то упырь и сквозь стену проникнуть способен.
– Фу, какая гадость! – скривилась Роксалана. – Как же от него избавиться?
– Сжечь. Или порубить на куски. Или порубить и сжечь. Или порубить и закопать.
– Живьем сжечь? – сглотнул Сергей Викторович.
– Он мертвый. – Ведун кивнул на замотанный скотчем тюк. – Это же упырь. Он еще года два назад умер, отпет и похоронен.
– Но ведь он ходит…
– Так ведь это упырь, – терпеливо объяснил Олег. – Он шевелиться будет, пока полностью не сгниет. Даже если ему и голову, и руки с ногами отрубить. Таким закапывать и придется.
– Вы это… – Сергей Викторович булькающе закашлялся и вскинул ладонь ко рту. – Поступайте, как считаете нужным.
Свободной рукой он еще несколько раз разрешающе взмахнул и заторопился в угол, к новой шпалере.
– В общем, заканчивай здесь, – отступила и Роксалана. – Я «вертушку» на фазенду отгоню, потом приеду. Ага?
И девушка так же быстро, как хозяин дома, рванула к воротам.
– Нормально… – развел руками Середин. – Значит, как о красотах земли русской или о приключениях поговорить, так все всегда пожалуйста. А как упырей или уголовников каких ради этой земли разделать, так: «Ты, Олежка, сам грязным делом занимайся, а мы пошли». Какие же вы все, добры люди, молодцы! Сергей Викторович! Инструменты хотя бы дайте!
Повозиться с этим крайне неприятным делом Середину пришлось изрядно. И в лес подальше забраться, и лопатой поработать, и попачкаться. Так что вечером он сперва долго отмывался, а потом истребовал с хозяина водки, и они вдвоем изрядно тяпнули, обмывая удачное завершение напасти.
– Он ведь точно больше не вернется? – раз пять спросил Сергей Викторович, наливая стопку за стопкой.
– Да точно, точно, хозяин, – кивал в ответ ведун, опрокидывая водку в рот и нервно поеживаясь. – Живите спокойно, ни о чем не беспокойтесь. В наше время такие напасти раз в сто лет случаются. Вы свое пережили с избытком, в жизни больше ничего подобного не встретите…
В столовой, за столом, богато накрытым банками с лососем, ветчиной, сайрой, маринованными огурцами и кроваво-вязким лечо, было сумрачно, но уютно. В окне, далеко-далеко в бархатистой мгле, у самого горизонта, светились огоньки, которые при желании можно было принять за светлячков. Хотя на самом деле скорее всего там была железнодорожная станция, подсвеченная прожекторами на вышках. На стене застенчиво мурмулила жидкокристаллическая панель метра полтора в ширину. Олег бы и вовсе не обращал на нее внимания, если бы вдруг не увидел знакомый грузовичок с белым кузовом и «КамАЗ» с брезентовым верхом.
– Погромче, погромче сделайте!!! – встрепенулся он.
Сергей Викторович поднял пульт, даванул на кнопку, и помещение наполнилось восторженно захлебывающимся голосом молодой дикторши:
– …ревозила планшетные компьютеры. Однако сотрудникам полиции удалось предотвратить преступление. При попытке задержания бандиты оказали активное сопротивление и были уничтожены.
– Отлично, – довольно закинул руки за голову ведун. – Значит, в этом деле я в подозреваемые не попал.
– И в заключение выпуска расскажу о невероятном происшествии, случившемся в районе села Медное Тверской области. – На экране вместо грузовиков возник пожилой мужчина с тщательно зачесанными седыми волосами, в костюме и при галстуке. – Причиной гибели сотрудников Килицкого механического завода, случившейся на берегу реки Роськи, единственный выживший охотник назвал появление лесной ведьмы в образе одноногой девочки…
На экране появился остролицый усач с испуганно выпученными глазами и встопорщенными волосами. Он что-то говорил, но диктор предпочел заглушить речь несчастного своими словами:
– Как пояснили нам в отделении внутренних дел, никаких следов борьбы на телах погибших не обнаружено. Один из них утонул, второй найден упавшим на сук поваленной сосны. По всей видимости, речь идет о двойном несчастном случае. Разгадкой же появления в наших краях мифической ведьмы и гибели двух прекрасных людей скорее всего служит уровень содержания алкоголя в крови всех троих охотников. По словам сотрудников полиции, они успели выпить не меньше бутылки водки каждый. Поэтому мой совет вам, дорогие телезрители: не пейте! Воздержитесь от алкоголя, и я вас уверяю: вы проживете долгую и счастливую жизнь, не встретив на своем пути ни единой ведьмы! Спокойной вам ночи!
– Так я тебе и поверил, – хмыкнул Середин, но рюмку поставил обратно на стол. – Сергей Викторович, а река Роська далеко отсюда?
– Я же не здешний, Олег, – развел руками пенсионер. – Я тут дачник, к тому же новосел.
– Хорошо. А село Медное где?
– Тут километров тридцать. Если отсюда ехать, то не нужно на объездную поворачивать. Как раз по прямой туда и попадете… Скажите, Олег, сколько я вам должен?
– За что?
– Ну как… – опять потянулся к бутылке Сергей Викторович. – За избавление…
– Ничего, – помотал головой Середин. – Колдун, который берет плату за свои чары, теряет силу. Говорят, боги одарили нас магическими возможностями, чтобы мы очищали землю от всякой потусторонней гадости и защищали людей от зла. И они гневаются, если чародей превращает колдовство в заработок. Правда это или очередное поверье, неизвестно. Может быть, выполняя заговоры на заказ, перестаешь вкладывать в них душу? Ведь сила, как ни крути, не в словах, а в самом маге. Ремесло – это одно. Душа – другое. В общем, факт есть факт. Колдуны, берущие плату, теряют силу. Увы…
– Как же вы живете? – удивился пенсионер. – Нет, я понял, что дело свое вы исполняете чисто из внутренней потребности, не по договору. Но ведь кушать вам тоже нужно? Бензин, вон, покупать, одежду менять.
– Многие люди, которых мы выручаем, сами нам тоже помогают. Кормят, подарки приносят. Этим и спасаемся, – ответил Олег. – Добровольные подарки – это не плата. Ведь дело ты свое делаешь не ради них. Упыря нужно упокоить независимо от того, узнает об этом хоть кто-нибудь вообще или нет. Или, вон, ведьму эту, – указал он на экран. – В лесу, не в лесу – а землю избавить от нее нужно. Чтобы никто больше не пострадал. Для того меня боги даром и наградили, чтобы искал и истреблял, а не полтинники сшибал у прохожих… В общем, подарки брать можно. – Середин подумал, тряхнул головой: – Так, мне больше не наливать. Уже развезло. А мне завтра за руль. Нужно успеть протрезветь.
– Не успеете, – покачал головой пенсионер. – Мы уже литр на двоих приняли. Как те охотники.
– Обижаете, Сергей Викторович, я же колдун, – подмигнул ему Середин. – Чайная ложка тертого угля из ореховой скорлупы, два заговора и восемь часов сна. И утром можете лично проверить меня алкотестером, кристальную трезвость гарантирую.
– Какой смысл пить, если потом трезветь?
– Чтобы побеседовать с хорошим человеком, – пожал плечами Олег. – Чтобы руки перестали казаться грязными. И чтобы заснуть мгновенно, когда мы разойдемся.
– Тогда, может, еще по одной?
– Ну, разве только по одной! – после короткого колебания согласился Середин. – И вы расскажете, как всего за один год смогли вырастить такие высокие и пышные розы.
– За два, – поправил его хозяин. – Но это все равно было очень непросто. Тут самая основа в корнях, от сильного корневища стебли всего за год на высоту человеческого роста вымахать способны…
Заговорив на любимую тему, Сергей Викторович мгновенно забыл и об упырях, и о колдовстве, и о наградах, рассказывая во всех подробностях, как, во что и когда нужно сажать, с чем мириться, а чего не жалеть. Олег слушал его, кивал и постепенно остывал от напряжения долгого и трудного дня…

Лесная фурия

Найти выжившего охотника труда не составило. Село Медное оказалось небольшим, и отыскать в нем двухэтажное здание из белого силикатного кирпича с вывеской «Килицкий МЗ» было несложно. Внешность героя репортажа Олег тоже запомнил. Так что, припарковавшись у проходной перед окончанием рабочего дня, просто набрался терпения и, поглядывая на синюю железную дверь, занялся поисками маячка на своем мотоцикле.
Тот обнаружился довольно быстро – пятирублевая монета, втиснутая в щель между баком и сидушкой. Не знай Олег, чем он является, – просто кинул бы в кошелек к прочей мелочи. Однако при внимательном рассмотрении ребро «пятака» оказалось подозрительно неровным, а на вес он был заметно легче настоящего. Свою находку Середин щедро забросил в кузов фуры с карельскими номерами, стоявшей возле кафе немного дальше по улице. А когда та тронулась в путь, из проходной наконец-то вышел долгожданный охотник.
Олег проводил его до многоквартирного дома на соседней улице и следом за мужчиной зашел в подъезд, чтобы узнать, в какую из дверей тот зайдет. Вернулся за мотоциклом, подъехал к стене с обратной от нужных окон стороны, оставил на руле шлем и прихватил с собой из сумки туесок с плакун-травой.
Село жило своей жизнью: дети качались на качелях, две бабульки что-то обсуждали на лавочке, угрюмая женщина в платке спешила по тихой улочке, удерживая в полусогнутой руке пакет с призывно подмигивающей губастой Мэрилин Монро. Старенький мотоцикл и его наездник никого не заинтересовали.
«Оно и проще», – подумал ведун.
Он неторопливо обогнул здание, вошел, поднялся на второй этаж, вытряхнул сушеные листья плакун-травы на ладонь, растер между пальцами, присел на корточки перед дверью и осторожно вдул ее в замочную скважину.
– Ты, трава трав, лети по свету, крутись по небу, ложись на воду, ложись на землю, накрывай людей смертных, залетай в их глаза, навевай на них слезы. Пусть те слезы глаза застилают, мир земной закрывают, от меня взгляд отводят…
Закончив наговор, Олег взмахнул рукой, развевая остатки пыли по площадке, и вдавил кнопку дверного звонка.
Дверь открыла молодая женщина, очаровательная в своей розовощекой полноте, с весомой грудью, широкими бедрами и едва скрытыми халатиком без рукавов мягкими плечами. Удивленно глянув прямо в лицо Середину, она пару раз моргнула, вышла на лестницу, посмотрела вниз.
– Кто там? – громко спросили из квартиры.
– Никого, Саш, – ответила женщина в то время, как ведун проскальзывал в распахнутую дверь. – Балуется кто-то.
Хозяйка вернулась, закрыла дверь на замок. Олег посторонился, пропуская ее на кухню. Из-под вешалки, выгнув спину, на ведуна зашипел полосатый кот цвета половой тряпки.
– Ты чего, Мурзик? – удивилась толстушка, вернулась и взяла его на руки, погладила, унесла на кухню.
Котяра, через плечо женщины глянув на Олега, еще раз зашипел, но очень скоро хозяйка успокоила его кусочком колбасы. Глава семьи тоже уплетал за обе щеки густой, как пюре, грибной суп и разве что не чавкал от удовольствия. Решив им не мешать, ведун свернул в комнату, прошелся по ней.
Жила семья, сразу было видно, небогато, особой роскоши вроде плазменных панелей или дизайнерской мебели не наблюдалось. Все просто и практично: диван, большой телевизор с кинескопом, ковер на полу, зеркальная горка с хрусталем и вышитыми салфеточками, шкаф, заставленные книгами полки, письменный стол с потертым монитором, обложенным учебниками. Значит, дети в семье тоже имеются.
Олег остановился возле журнала, раскрытого на статье «Черная смерть бродит возле Твери», наклонился, пробежал текст глазами. Там говорилось, что за последние тридцать лет в лесах возле реки Роськи исчезло больше ста пятидесяти человек. По пять человек в год. На цветных иллюстрациях, помимо фотографий непонятных кустов и деревьев, имелись красочные рисунки ископаемых ящеров с окровавленными зубами и старух в монашеских балахонах, но с посохами, увенчанными огромными сверкающими кристаллами. Сдвинув журнал, Середин увидел под ним еще один. Там в статье «Проклятое болото» было написано, что у Роськи сто пятьдесят человек сгинуло за сто лет. Украшали эту информацию летучие мыши и волки с человеческими руками. Третий журнал, нашедшийся у монитора, вину за исчезновение после войны ста пятидесяти человек возлагал на НЛО. Однако нарисован над ней был почему-то истребитель с немецкими крестами на крыльях.
Как понял ведун, после случившегося охотник проявил особый интерес к местам, куда его занесло, и не без успеха. Хотя источники использовал явно не «академические».
– Что здесь такое? – выглянула на шелест женщина, стрельнула глазами по сторонам, пожала плечами, вернулась на кухню.
Олег двинулся следом, под ногами скрипнули половицы, и женщина выглянула снова:
– Сквозняки, что ли? Саш, закрой окно на кухне!
Мужчина уже поел и теперь допивал компот, его супруга хлопотала у плиты, выкладывая на противень будущие пирожки с неведомой начинкой. Пробравшись мимо хозяев к наружной стене, ведун развернулся, дождался, пока противень отправится в духовку, и взмахнул рукой:
– Осуши, плакун-трава, людские слезы!
– А-а-а!!!
Увидев у стены незнакомца, толстушка шарахнулась назад и громко врезалась спиной в стол с сушилкой для посуды. Та подпрыгнула, зазвенела, но устояла. Рыжеусый мужчина, удивившись поведению жены, повернул голову, сглотнул и выронил стакан. Хорошо, уже пустой.
– Прошу прощения, что пришел к вам через стену, – успокаивающе вскинул ладони ведун. – Просто я опасался, что, если позвоню в дверь, вы не отнесетесь к моим вопросам всерьез.
– Господи, спаси душу грешной рабы твоей Алевтины, – торопливо закрестилась женщина.
– А вот этого не надо! – вытянул к ней указательный палец Олег. – От этого у меня запястье болит и настроение портится.
Женщина вытащила из-под халатика нательный крестик и выставила перед собой.
– Ладно, пусть будет так, – смирился Середин и положил ладонь на плечо попытавшегося встать охотника. – Всего несколько вопросов. Вы, Александр, действительно видели в лесу ведьму или приврали для красного словца?
– Видел, – шепотом ответил мужчина.
– На кого похожа?
– Девочка… Лет двенадцати… Без ноги… Потом себе оленью ногу с вертелом приделала и за мной погналась…
– Она ваших друзей сожрала, или они сами убились?
– Не-не-не-не-знаю. Темно было. Они разбежались. Я остался. Потом тоже побежал. О дерево расшибся. Темно было. Чуть не утоп. Грязь засосала. Еле выбрался, когда очнулся.
– Утром очнулся?
– Не-не-нет… В темноте. До машины на четвереньках полз. В ней спрятался.
– Ведьма не мешала?
– Рядом шла… – Мужчина неожиданно прослезился. – Про ножку свою жалилась… И вертелом мне в руку попасть пыталась. Я молился. Только молился… И полз, отворачивался и полз.
– Молодец, – скупо похвалил его Олег. – Побежал бы или отвернул, тоже бы сгинул. Странно, что она трупы отдала… Может, потому, что ты сбежал? Дабы смертные в своих поисках лишнего не обнаружили… Ведьма у тебя за спасение ничего не просила?
– Не-не-нет…
– Тяжелый случай, – поморщился ведун. – Раз ничего не хочет, значит, нежить. Просто жрет. Ладно… Место покажешь?
– Я туда больше не поеду!!! – отчаянно выкрикнул охотник.
– Да и не надо, – помотал головой Олег. – Просто объясни, как добраться.
– Отсюда поворот на кладбище будет, так по этой дороге до Романово доехать нужно, там повернуть на Курлово, в Курлово направо, а там дорога через поля. Как она налево повернет, мосток через ручей будет. За ним вправо и прямо до взгорка. На нем мы машины всегда оставляем, дальше не проехать. До реки, если дальше в ту же сторону идти, с полкилометра будет. Там все и случилось, – быстро и четко объяснил мужчина.
– Хорошо, спасибо, – кивнул Олег и снова повернулся к женщине: – Вы бы крест опустили, девушка, и ничего не шептали. И я бы тогда мимо вас к выходу прошел.
Не то чтобы он боялся христианских крестов и молитв – но разрушать убеждений хозяйки не хотелось. Уверенность человека в своих силах – великое дело. Пусть остается.
– Гореть тебе в аду! – выкрикнула Алевтина, выставив крестик еще ближе.
– Неужели вы хотите, чтобы я вспыхнул прямо здесь? – мягко сказал Середин. – У вас такая уютная квартира, ухоженная кухня. Зачем вам нужен пожар?
Толстушка заколебалась, потом сдвинулась к проходу, попятилась, отступая в комнату.
– Убирайся отсюда, исчадие бесовское!
– Разумеется.
Олег поднял руки, пошел вперед. Бочком, бочком протиснулся мимо женщины, не отрывая глаз от креста, открыл замок и выскочил на лестницу.
Описание охотника оказалось не совсем верным – улицы деревни Романово были настоящим лабиринтом, и найти проезд в сторону Курлово Середину удалось только по подсказке местных жителей. Но в остальном все ориентиры были точны. Через час, попрыгав по узкой колее, пробитой в лесу местами впритирку к старым соснам, Олег въехал на обещанный холм, вершина которого напоминала небольшую парковку – вправо и влево от колеи отходили притоптанные площадки между можжевельником и молодыми соснами. Однако Середин предпочел съехать вниз и припрятать мотоцикл в лапах крупной ели, протиснув его почти до самого ствола. Прихватив с собой меч, он отправился дальше на север и очень скоро ощутил в крестике жаркое биение – словно там запульсировало сердце, то выплескивая предчувствие беды, то передумывая.
«Вот проклятие…»
Ведун потер запястье и обнажил клинок, продолжая пробираться вперед через упавшие и поросшие мхом деревья, огибая густые заросли орешника и заполонившего прогалины малинника.
Крестик грелся сильнее и сильнее, но глазами Середин ничего странного и подозрительного не замечал, ушами не слышал, да и пахло здесь вполне мирно и безопасно – прелой листвой.
Оглядываясь по сторонам, молодой человек подныривал под паутину между стволами, проверял ногой на прочность выпирающие валежины, принюхивался к редко стоящим черным елям, каждая из которых могла скрыть от посторонних глаз несколько медведей.
Между тем над ним стала собираться стая птиц, прыгающих с ветки на ветку и неистовым чириканьем оповещающих окрестный лес о появлении человека. И ладно бы черные вороны зловеще каркали, нет. Это были нарядные клесты, синицы, свиристели.
Ближе к воде лес расступился, посветлел, сосны и ели сменились березами с длинными гибкими ветвями. Ветви покачивались на ветру, то и дело задевая гостя. Вот одна скользнула по голове, другая прошелестела по плечу, вот еще одна зацепилась за рукоять меча и за локоть, дернула за ногу, опутала другую.
Ведун остановился, резко взмахнув клинком – и птицы испуганно шарахнулись в стороны. В наступившей тишине Олег повернулся направо, потом налево.
Нет, все было как всегда. Чистый светлый лес, мирно качающиеся ветви, никаких выпирающих корней или прутьев, цепляющихся за ноги. Но стоило человеку двинуться дальше, как длинные гибкие плети опять коварно заскользили по телу, ухватились за оружие, захлестнули руки. Одна из веток больно вцепилась в волосы, под ногами что-то хрустнуло – ведун резко дернулся назад, крутанулся на месте, обрывая ветки и очерчивая опущенным клинком круг на земле.
– Защити, Сварог могучий, внука кровного, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого моего ворога и супостата по всякий час, поставь тын железный, забор булатный оттоле и до небес!
Прорезанная серебром черта зашипела, исторгла из себя сизое кольцо, ушедшее вертикально вверх, к голубоватым облакам, – и тут же лес вокруг загудел, зашевелился, затрещал, словно под ударом могучего урагана, выбросил вверх охапки жухлой листвы, закачался, встряхнул ветвями. Все это, вместе взятое, внезапно метнулось вперед, ударилось о невидимую границу, расплескалось в стороны, опало – и лес вокруг оказался прежним, тихим и спокойным.
Со стороны реки, мелко взмахивая черно-красными крылышками, прилетела одинокая бабочка, ударилась о Сварогову защиту и обратилась в пепел, плавно развеявшийся в воздухе. Тяжко закряхтели, наклоняясь, березы, сложились в одну общую крону, похожую на огромное человеческое лицо. Шелохнулись лиственные губы:
– Ты не сможешь сидеть там вечно, колдун. Тебе все равно придется выйти из круга.
– Хочешь предложить мне сделку? – заинтересовался Олег.
– Нет, – ответило лицо. – У тебя нет выбора. Ты уйдешь в землю, ты станешь гнилью и прахом, ты станешь пищей червям и корням. Я хочу, чтобы ты иссох в своей западне, зная об этом. Чтобы ты не имел надежды и покоя. Выйдешь из круга – я поглощу тебя. Не выйдешь – проглочу чуток попозже.
– Хорошее предложение, – кивнул Середин. – Надо его обдумать. И сдается мне, что ты не способна управиться даже с самым простым из заклятий. Значит, ты очень слабенькая и глупенькая и не сможешь со мной справиться ни сейчас, ни когда я выйду. Жалкое, запуганное существо…
– Неправда!!!
Березы хлестко распрямились, и между ними он увидел маленькую светловолосую девочку в великоватых сапожках и широкоплечем кафтане с золотым шитьем.
Ведун от неожиданности охнул и воскликнул:
– Сирень?! Это ты?! Подожди, но как? Ты же умерла! Ты умерла еще тысячу лет назад!
– Я не умерла, – со зловещей улыбкой покачала головой девочка. – Смерть не захотела меня забирать. Я вернулась домой. Я ушла в свой лес, я впиталась в его землю, я вросла в его деревья, я стала его травой, его птицами и зверями, его реками и родниками, его болотами и холмами. И больше никто, никто не способен сравняться со мною своей силой!
Она вскинула руки – и со всех сторон ввысь послушно взметнулись птичьи стаи, отовсюду зазвучали вой, рыканье, мычание и лай, а деревья затрясли ветвями, роняя листья и хвою.
– Ква… – вздохнул Олег.
Он не очень верил хозяйке волков, помня о ее невероятном умении наводить на смертных морок. Однако… Однако даже тысячу лет назад она была очень ловкой и умелой колдуньей, не знающей жалости и видящей в людях только источник мяса для лесных обитателей. И вряд ли та жестокость, с которой ее забили селяне из тверской деревеньки, добавила девочке любви к здешним обитателям. Страшно даже представить, чему она успела научиться за прошедшие века и сколько народа успела истребить. И о силе, которую смогла собрать и накопить.
Крестик, примотанный к запястью ведуна, хорошо помогал ему в борьбе с чародейством и нежитью. Он неизменно нагревался, попадая под воздействие про́клятых христианством сил – будь то маг, поставленное чародеем заклятие или просто какая-нибудь русалка или крикса, – и тем сильнее, чем мощнее чары или нежить… Направляясь к реке, Олег думал, что преследует здешнюю хозяйку, идет по ее пятам. Однако, похоже, это было не так. Весь этот лес на много километров вокруг и был ведьмой. Ее плотью и энергией, ее волей и чарами.
С врагами такого размера Середину сталкиваться еще не приходилось. Врагами, которых не охватить взглядом, которых просто обходить нужно не один час. Такого ни зельем не присыплешь, ни заговором не охватишь, ни в схватке не одолеешь. Хоть шепчи, хоть кричи – далекие боры и овраги все едино заклинания не услышат. И что за прок от меча, коли сразиться нужно с холмом или болотом?
– Сколько же людей ты сгубила, Сирень?
– Я сыта, – довольно кивнула маленькая ведьма.
– Убивать нельзя. Это плохо, – покачал головой ведун, даже не надеясь на понимание. – Это зло.
– Расскажи это поросенку, которого будешь кушать за ужином, – презрительно фыркнула девочка. – Я не творю зла. Просто ем.
– Мне придется тебя остановить, Сирень.
– Ты не сможешь, колдун. Ныне на такое не способен никто…
Словно подтверждая слова повелительницы волков, вокруг закачались кроны, вздыбилась земля, закричали птицы – шевеление это разошлось в стороны, подобно волне от упавшего в пруд камня.
– В отличие от несчастных, которых ты сгубила, я способен отличить явь от морока, – сказал Олег и, не затягивая, решительно вышел из круга прямо на нее.
Пальцы его крепко, до белизны, сжали рукоять меча, сердце замерло в ожидании нападения со всех сторон всего живого и мертвого… Но ничего не случилось. Ведьма просто исчезла, когда до нее оставалось всего полшага. И это было удачей. Ведь крест пылал, словно его грела газовая горелка, жег руку непрерывно, а потому ведун не знал: морок перед ним или создание, сотворенное из плоти леса? Нужно его рубить или можно просто пройти насквозь?
Справа, слева, сзади, прыгая туда-сюда, зазвучало утробное уханье филина, над самой головой захлопали крылья, деревья зашевелили ветвями, словно разминаясь, но Середин сдержался, не стал оглядываться, не стал искать хозяйку леса. Он знал – достаточно отвлечься хоть на миг, и лесная нежить закружит, заморочит, собьет, запутает, вынудит потерять направление, заманит в вязи и берлоги, скроет тропинки, проложит несуществующие, обманет голосами и звуками. Тут жертве и конец – обратно уже не выйдет, пропадет бесследно, ищи не ищи…
С трудом сдерживаясь, чтобы не припустить со всех ног, и старательно не замечая громкого дыхания за самой спиной, клацанья зубов возле пяток, запаха мокрой шерсти, подталкивания под руки мохнатых голов, ведун зашагал четко на солнце, на юг, ничем от своей цели не отвлекаясь, и оказался возле заветного холмика даже быстрее, чем ожидал. Тут он все-таки сорвался на бег, подскочил к ели, выкатил мотоцикл и наконец позволил себе оглянуться.
Лес, конечно же, был пуст. Ни волков, ни медведей, ни пятнистых рысей на ветвях. Только черная мошка, не ко времени поднявшаяся из травы.
Олег торопливо открыл бензокран, вдавил кнопку карбюратора, толкнул кикстартер. Ровно заработал мотор, возвращая его в мир современной цивилизации. Ведун сунул меч в сумку, оседлал железного коня, воткнул первую передачу, въехал на холм, добавил газу, переключился на третью передачу, разгоняясь по сухой дороге. Несколько пологих поворотов, низинка, взгорок – как вдруг придорожная сосна резко опустила сук. Даже понимая, что это может быть только морок, ведун невольно пригнул голову – и все равно получил такой удар по шлему, что вылетел из седла, больно грохнувшись спиной на дорогу.
На несколько мгновений у него даже перехватило дыхание, в глазах забегали мелкие искорки. А когда он смог зашевелиться, то увидел над собой ведьмочку, с интересом наблюдавшую за его вялыми движениями. Невероятно противное ощущение – оказаться совершенно беззащитным перед злобным и безжалостным врагом. У него были и травы, и оружие, и заговоры – но говорить после удара молодому человеку было не по силам, а все остальное лежало в сумке нырнувшего в рябинник мотоцикла.
– Думаешь, ты смог вырваться сам, колдун? – спросила его девочка. – Нет, это я тебя отпустила. Перед моей смертью ты отнесся ко мне с добром. Один раз. За это я тебя пощажу. Тоже один раз. Еще раз появишься в моем лесу – сгинешь. Прощай.
Над проселком промчался ветерок и сдул ее, словно струйку дыма. Осталась только боль в спине и ожог на запястье – крест продолжал вопить о том, что его затащили во владение язычества и чародейства. Послушавшись оберега, Середин кое-как поднялся, нашел мотоцикл, лежавший в кустах. Снизойдя к его слабости, рябины неожиданно склонились ко все еще тарахтящей железяке, подняли ее, развернули и опустили перед ведуном.
– Спасибо, Сирень, – поклонился деревьям Олег, сел в седло, выкатился обратно на грунтовку и снова дал газу.
Крестик перестал мучить его запястье только после того, как мотоцикл, выбравшись из полей на дорогу, повернул к Романово. Середину с лихвой хватило впечатлений, чтобы, не останавливаясь, промчаться до объездной дороги, свернуть вправо и два часа гнать по шоссе, стремясь как можно дальше оторваться от опасного места. Немного не доезжая до Вышнего Волочка, он выбрал наугад местную дорогу, проехал по ней километров тридцать, отвернул еще раз, потом еще, пока тесная колея наконец-то не привела его к узкой, всего в два шага, речушке.
Только здесь Олег наконец позволил себе расслабиться, более не ожидая опасности от травы, воды или деревьев. Сгоряча ведун даже попытался обратиться к местным берегиням и духам – но ему никто, конечно же, не ответил. В здешнем мире, похоже, уцелели только ведьмы, призраки да лихоманки, пожирающие души. Нежити, желающей людям добра, не осталось никакой.
Вокруг тем временем уже начало смеркаться. Ведун разворошил сумку, достал предпоследнюю банку консервов, вскрыл. Поджав под себя ноги и глядя на текущую воду, перекусил. Посмотрел на небо, которое все сильнее затягивалось тучами, раскатал спальный мешок. Особой влажности в воздухе не ощущалось, так что дождя он не боялся. Ни по каким приметам ночью его случиться не должно.
Однако где-то в пять утра, перед самым рассветом, оказалось, что в двадцать первом веке даже погода перестала соблюдать приличия. Разбуженный ливнем Олег был вынужден выскакивать из спального мешка, добывать в бардачке кусок черной пленки с прищепками на углах и растягивать ее от руля и багажника к земле, организуя укрытие для спального места и пряча под нее же сумки с походными припасами.
Спать Олегу, в принципе, больше не хотелось. Однако дождь – не лучший спутник для мотоциклистов, а потому он решил еще немного отдохнуть, пережидая ненастье. Кроме того, пять утра – это то время, когда уже спят практически все. И раз вышла такая неприятность с погодой, то почему не воспользоваться случаем?
Застегнув молнию почти до подбородка, Середин закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и представил себе Ворона сидящим на скамейке: черные волосы стянуты резинкой на затылке, бледные губы удивленно вытянуты в трубочку, сухонькие руки уходят в широкие рукава рубашки… Сосредоточив все свое внимание на этом видении, прочувствовав его до мельчайших деталей, ведун начал плавно проваливаться в сон – расслабившись, но удерживая мысль краешком успокоенного сознания.
Осознать тот момент, когда уже спишь, у Середина не получалось никогда. Посему он просто выждал, насколько хватило терпения, и легким движением руки поставил между собой и образом учителя туманную завесу.
Облако – легкая невесомая преграда – разделяло его и Ливона Ратмировича, их разумы и их сны. И пусть в реальности между ними сотни километров – разве это препятствие для сна? Во сне возможно все!
Ведун двинулся вперед, вошел в белесую пелену, терпеливо пробиваясь сквозь «ничто», позволяя своему разуму ухватить чужие образы, подстроиться под них, открыть дверцу в чужие грезы…
Наконец пелена стала рассеиваться, утекать в стороны, и он увидел просторную комнату, купол над которой поддерживали мраморные колонны. На стенах меж опорами сияли увитые плющом зеркала, купол был расписан под голубое небо, наполненное рельефными облаками и ангелами. Пол тоже был не простым, а прозрачным. Под ногами Олега лежал чистый золотой песок, а дальше, возле Ворона, на пляж накатывали волны.
Хотя, конечно, пол мог быть и не стеклянным, а жидкокристаллическим, и все под ним – обычная картинка в стиле «обоев для экрана».
Старик, одетый в свободные шаровары и майку, возлежал на диване, а перед ним стояла на коленях юная дева, смуглая и рыжеволосая, одетая в основном в бусы, пояса, цепочки, жемчуга и самоцветы. Она удерживала перед собой руку Ливона Ратмировича и перебирала унизанные перстнями пальцы…
Вот, стало быть, какие сны посещают старого колдуна… Интересно, это он их придумывает или сами такие возникают?
– Доброй тебе ночи, учитель, – поздоровался Олег.
Ворон вздрогнул и вскочил с дивана.
– Проклятие! Ты чего тут делаешь? Откуда взялся?
– Мне нужно спросить у тебя совета, Ливон Ратмирович. Закавыка неприятная случилась. Самому не справиться.
– А позвонить не мог? – Колдун махнул рукой с перстнями, и на угол комнаты обрушился сугроб, заваливший прекрасную невольницу. – Ты знаешь, Олег, недавно люди придумали такую маленькую коробочку с кнопочками, «телефон» называется. Через нее связываются, по ней говорят. На кой ляд в чужие сны врываться?!
– У меня нет телефона, Ратмирович…
– Я уже заметил! – буркнул колдун. – Научил на свою голову… Если каждый ко мне за советом по ночам бегать начнет, когда я… – Он замялся и дернул подбородком. – Ладно, выкладывай, чего там у тебя.
– В гости я по твоему адресу приехал, человеку помог… – Олег опустил глаза, легким усилием воли развеял песок, представил себе, что они парят прямо в комнате под облаками, а через прозрачный пол видят окрестности села Медное. – В гостях я услышал, что вон там, у реки, ведьма двух человек затравила.
Призывно блеснула Роська. Почти одновременно ангелы с потолка, обратившись чайками, накинулись на Середина и принялись больно клевать в плечи и ноги. То ли паразитная мысль овеществилась, то ли Ворон, сохраняя невозмутимый вид, мстит за вторжение в свои грезы.
– Я туда съездил и попытался ее найти. – Олег, не тратя силы на чаек, просто представил себя в толстой куртке и ватных штанах. – Так она оказалась не человеком, а духом, воплощенным в лес и землю!
– Ты прямо как дитя неразумное, чадо мое! – удивился Ворон. – Создай куклу, одари образом, нареки именем, вытяни из вещи дух ведьмы да посели в манекен. А уж с ожившим чучелом потом можно, как с обычным смертным, управиться.
– Там не метлами и деревьями воплощение измеряется, Ворон, а гектарами! Тысяч тридцать га чащобы, не меньше! – Середин ткнул пальцем вниз, и лес от автодороги до железнодорожной ветки занялся огнем. Одновременно вспыхнули и осыпались пеплом чайки у него за спиной. – Как я из этой махины ее душу вытяну?!
– Ничего себе! – Ворон закрыл лес грозой, поднял глаза на Олега. – Однако, чтобы захватить такие земли, нужно было долго и терпеливо расти.
– У нее было время, она росла тысячу лет, – хмуро сказал ведун. – Младенцем брошена в чаще на съедение. Воспитана волками, обучена лешими, выращена духами. Нежить ей любого человека роднее. Лес для нее изначально своим был. В него после смерти и ушла.
– Да, – признал Ворон, – такую силу одолеть непросто. Кабы сразу, в первые года заклинание переселения исполнить, так и труда никакого. Теперь же жизни не хватит, чтобы ее одолеть. Ничего, кроме как по кусочку земли оттяпывать и обряд на изгнание в нем проводить, в голову не приходит. Но больше десятка саженей за раз не отчитать. У тебя же лес верст этак десять на десять выходит… Думаю, если обратно очищенные места она захватывать не станет, за три жизни управишься.
– Мне не смешно, учитель!
– И мне не смешно, – пожал плечами Ливон Ратмирович. – Ну, так и чего теперь делать? Плакать? Так я к этому делу непривычен…
Сугроб в углу комнаты растаял, но под ним вместо прекрасной девы обнаружилась сушеная акула.
– Тогда что делать?
– Экий ты настырный, чадо, – вздохнул старый колдун. – Ну, для начала можно окружить заговоренными идолами, чтобы больше не росла, потом… Даже не знаю, что потом… Почему она не умерла, Олежка? Почему ушла в лес, а не за Калинов мост?
– Не знаю, учитель.
– Плохо. Мог бы спросить у своей обожаемой, прежде чем сюда от нее примчаться… Теперь уж до нее не докричишься. Против реки жизни плавать не умеет никто.
– Ты можешь отправить меня назад! – встрепенулся Олег. – Ты ведь это умеешь! Ты это уже делал!
– Нет, чадо, – покачал головой Ворон, – не отправлю.
– Почему? – не понял Середин.
– Потому, что ты мой лучший ученик. – Старый колдун сел на диван. – Я учил тебя так долго, что ты стал мне родным. Я отношусь к тебе, как к сыну. Я не скрывал от тебя никаких тайн, я указывал, что откуда проистекает и отчего случается, я учил тебя травам, богам и заклинаниям. Сколько можно обращаться ко мне за помощью, Олежка? Ты знаешь достаточно, чтобы справиться самому. Ты давно уже муж, а не отрок. А против реки жизни плавать не умеет никто.
– Но ты не учил нас путешествовать во времени!
– Сам, чадо, сам…
Ворон положил руку ему на лоб и с силой толкнул. Олег опрокинулся на спину и… проснулся.
Уже рассвело, но по пленке продолжал мелко стучать дождик, так что вставать никакого смысла не имело. Не та погода, чтобы торопиться в путь, и не то настроение. Ведь получалось, что Ворон, так же как и он, признал поражение перед маленькой ведьмой. Отрезать от леса по кусочку и очищать от нежити и злых духов – никаких жизней не хватит. Вернуться назад во времени старый колдун тоже не позволил. «Плавать против реки жизни»… И какого лешего он повторил эту заезженную истину два раза, словно на что-то намекал? Река жизни, река жизни…
В сознании молодого человека зашевелился какой-то въедливый червячок, какое-то смутное воспоминание, невнятная неудовлетворенность. Что-то с этой философией было не так, что-то за ней скрывалось еще, общеизвестное, но уходящее мимо внутреннего взора. Какое-то второе дно…
Олег сосредоточился, разогнал посторонние мысли, оставив только одну, самую главную, покрутил ее перед мысленным взором, раскрыл перед собой, словно картину: река жизни – судьба, прошлое и настоящее, найденное и забытое, построенное и истлевшее, родившиеся и умершие. Текучие воды, уносящие вселенную вниз по течению. Мелкие волны, солнечные зайчики, брызги от камней…
И тут его словно ударило током.
«Река жизни! Проклятие, чего же я лежу?!»
Забыв о непогоде, Олег вскочил, скрутил вещи, запихал в сумки, пристегнул и прыгнул в седло.

Глаза змеи

Когда Середин влетел в кабинет председателя клуба, громко захлопнув за собой дверь, Ворон недовольно передернул плечами, поднял со стола пульт и выключил телевизор, где показывали футбол.
– Экий ты неугомонный, чадо! Ни днем ни ночью от тебя покоя нет. Ну что ты опять подпрыгиваешь на месте, точно щенок под колбаской? Сказывай. Десять лет терпел, уж вынесу тебя и еще маненько.
– Я разгадал загадку, Ливон Ратмирович! – с готовностью выпалил Олег. – Река Жизни! Это не образ, это настоящая река, из Словенских ключей начинается. Двенадцать заколдованных источников, родник Силы, родник Любви, родник Богатства, родник Здоровья и все остальные сливаются вместе в один поток, который так, рекой Жизни, и называется. Если проплыть против вод реки Жизни, можно вернуться назад – так гласит древняя мудрость волхвов!
Учитель откинулся на спинку кресла и сложил ладони на груди, ожидая продолжения.
– Чтобы река приняла меня и вернула своей чародейской силой в минувший мир, нужно просить помощи у Триглавы, прародительницы жизни и охранительницы всего сущего. Священное животное – конь, из него потребуется свечи ставить, а сам обряд на круге коловоротном проводить. В ночи, пока стражи мира и справедливости спят, а духи бесовские пошалить не откажутся. Так просто в прошлое, конечно, не попасть, якорек понадобится, который линией непрерывной из того времени тянется. За него, как за ниточку, в годы изначальные себя и протащу. Якорек найти несложно. Там крепость древняя над ключами осталась, камнями из ее стен и воспользуюсь… Вот… – наконец перевел дух Олег.
– Все-таки я глуп, чадо, – с грустью произнес старый колдун. – То ли учил тебя плохо, то ли не понял, что ты до дел самостоятельных еще не дорос. Хорошо хоть ты посоветоваться со мной догадался.
– А что не так, Ратмирович? – От такой отповеди азарт ведуна тут же погас.
– Первое, – загнул мизинец Ворон. – В нашем деле от материи мертвой пользы нет, токмо от живой. Не годятся камни крепостные для твоего «якоря», не станут они тебе помогать. Живую метку из нужного прошлого ищи. Второе. «Якорь» свой ты выбрал абы как, наугад. А камням-то, может, и не одна тыща лет, а все сто. Вот туда, за сто тыщ зим, они бы тебя и утащили. Посему не просто живая метка тебе нужна, а аккурат из года потребного, в который стремишься. И третье. Не позаботился ты о том, чтобы здесь, в этом мире и в этом году, «якорь» оставить. А без него назад выбраться у тебя не выйдет.
– А надо? – взглянул на него Олег. – Что я здесь забыл? Телефоны? Радиомаячки? Футбол? Мне все это не интересно. Я здесь чужой.
– Ви-ижу… Насквозь тебя вижу, чадо наивное и малолетнее, – погрозил ему пальцем Ворон. – Не ведьму ты рвешься укротить, не о людях смертных беспокоишься, а о богине хладоносной с камнем вместо сердца и пламенем вместо губ помышляешь. Ее снова увидеть жаждешь. Ее узреть, ее голос услышать, ее запах ощутить… Молчишь?
Олег пожал плечами, не видя смысла оправдываться. Раз уж судьба назначила ему снова вернуться в привычный мир… то почему бы и не воспользоваться случаем для маленькой радости? Ведь в двадцать первом веке от прекрасной Мары не осталось даже воспоминаний.
– А подумал ты о том, что случается с богами, если им перестают молиться? – спросил Ворон.
– Они теряют силу, – заученно ответил Середин.
– И кем становятся?
Сердце молодого человека стукнуло еще несколько раз – и остановилось.
– Она превратится в женщину? – одними губами произнес Олег. А потом сердце словно сорвалось с места, и молодого человека бросило в жар. – В обычную женщину?! Которую можно целовать, обнимать, носить на руках? Да?!
– Ну, я не уверен… – начал было Ворон, но Середин его недослушал, дотянулся через стол, крепко обнял и поцеловал.
– Ратмирыч!!! Родной!
– Фу ты, вот и помогай таким! – Отпихнув ученика, колдун брезгливо отер лицо. – Всего обслюнявил… Стой, куда рванул?!
– Свечи делать! – оглянулся в дверях Олег.
– Вот ведь чувырло непоседливое… – хлопнул ладонью по столу Ворон. – Слушай сюда! В свечи сало рожаницы добавь, она в прошлом возникнуть поможет. И здесь якорек тоже с рожаницей оставляй! И не просто какой попало, а прочный, надежный, чтобы мог супротив любого сопротивления тебя из древности обратно сюда поднять. К душе живой привяжись! Такой, каковая истинно опорой стать способна, а не просто шаляй-валяй. А то не она тебя, а ты ее утянешь!
– Ага! – кивнул молодой человек.
– Чего киваешь? Ты меня хоть слышишь или в мечтания свои упорхнул? Ладно, ступай, с тобой ныне беседовать смысла нет. Про второй якорь не забудь, про живой и из нужного года!
Теперь Середин остановился сам.
– Где же я возьму живое существо, которое родилось тысячу лет назад? Да еще и в нужный год!
– Кабы все просто, колдунами бы все, кто ни попадя, становились, чадо. А нас раз-два и обчелся, – развел руками Ворон. – Думай.
– А я знаю! – осенило Середина. – Зачарованный лес – он ведь живой. И появился, когда ведьма вошла в его плоть. Так вот ее саму я в качестве первого «якоря» и использую. Смотаюсь туда еще раз да на краю ее владений чего-нибудь и урву.
– Да? – Ливон Ратмирович откинулся на спинку кресла, подумал и кивнул: – Пожалуй, должно получиться. Молодец, все-таки я в тебе не ошибся. А раз ты молодец, то и я тем более. Так что достань мне из холодильника баночку пива. Я его честно заслужил.
Олег закрыл дверь, сходил к холодильнику, достал бело-зеленую банку, поставил на стол.
– Скажи, учитель, а это получится? Если я ее схвачу и перенесусь сюда? Помнится, когда я руку Маре поцеловал, губы так заледенели, что отнялись начисто, до самого возвращения их не чувствовал. Если же я ее крепко обниму да еще к себе прижму, так это… Сосулькой с глазами не окажусь? Я успею это сделать или погибну?
– О-о, чадо, я вижу, в твой разорванный любовным недугом разум наконец-то стали забредать здравые мысли, – ухмыльнулся старик. – Все же плотская страсть – самое страшное сумасшествие, какое только придумали для смертных великие боги. Жизнью, богатством и совестью жертвуют ради нее только так.
– Я не торгую совестью, учитель, – нахмурился Середин.
– Платить жизнью за мимолетное прикосновение – это тоже сильно, чадо. Руку Маре поцеловал! Как ты вообще после этого жив остался, ума не приложу… – Колдун с хлопком открыл банку, опрокинул ее над головой. – И каким местом при сем поступке думал?
– Так я смогу это сделать, Ратмирович? – снова спросил Олег. – Может быть, нужно что-то приготовить? Ну, перчатки там какие заговоренные или крапивные, или иную хитрость знать надобно?
– Веришь, нет, Олежка, – колдун, довольно охнув, отставил банку, – но ты первый из смертных, кого интересует, как поймать богиню. И уж тем паче никто не рвался подойти поближе к властительнице мертвых. Но у меня есть подозрение, что рукавицы будут слабой защитой против смерти.
– Не мучай меня, учитель! Я смогу это сделать или нет?
– Ты должен понимать, чадо, что познать всю мудрость мира не по силам даже богам, не то что жалкому бессмертному чародею. – Старый колдун снова хлебнул пива. – Поняв это еще тогда, когда князь Буривой пешком под стол ходил, я уже не стремился постигать того, что мне никогда не понадобится. Но зато я знаю, где можно получить ответ на любой вопрос. А ты?
Ведун подумал, кивнул и негромко процитировал:
– «Восходила туча сильная, грозная, выпадала книга Голубиная, и не малая, не великая: долины книга сороку сажень, поперечины двадсяти сажень …» В великой «Голубиной книге» есть ответы на все вопросы, какие только ни возникали со дня сотворения мира. А где она находится, учитель?
– Там, где пуп земли, – рассмеялся Ворон. – Чего ты на меня так смотришь? Как в стихе сказано, так тебе и повторил.
– Поди туда, не знаю куда?
– Не ходи. Проживешь без Мары, и без нее красивых девок окрест в достатке. Живых, горячих, ласковых. Оно тебе надо – со смертью в любовь играться?
Олег прикусил губу, размышляя. И сказал:
– Я, пожалуй, поперва в ведьмин лес сгоняю, за «якорьком». Заодно подумаю, за кого здесь зацепиться можно.
– Крепко подумай, чадо, – кивнул Ливон Ратмирович. – От того возвращение твое зависеть будет. Баночку мне еще достань и езжай.

* * *

Вопрос, на кого в этом мире можно положиться, чтобы рассчитывать на возвращение, оказался самым сложным в подготовке задуманного ведуном колдовства. Ворон на роль опоры не годился. Он ведь был существом вне времени. За него потянешь – вместо того, чтобы выбраться, можно самого колдуна в прошлое затянуть. Беспокоить свою мать ведун тоже не хотел. Сказать правду нельзя – беспокоиться будет. Не сказать – все равно неладное почувствует. Мать есть мать, ее не обманешь. Да еще через «ниточку» ее связь с Олегом усилится многократно… Материнское сердце стоило пожалеть.
Прочие знакомые в помощники годились еще меньше. Так уж получилось, что большинство друзей Середина были так или иначе связаны с клубом «Остров Буян» и школой Ворона. А значит, постоянно сталкивались с чародейством. Кто-то пытался заниматься этим всерьез, кто-то касался поверхностно. Однако в любом случае неверно сотворенное заклинание, нашептанный непонятный заговор могли порвать связь между человеком, оставшимся здесь, и Олегом, ушедшим в прошлое. Опять же любая попытка избавиться от порчи, сглаза, причаститься, окреститься – любая магия, очищающая смертного от наведенных чар, легко сметет поставленный Серединым «якорь» наравне с прочими заклятиями.
И так выходило, что в этом мире самым хорошим «якорем» для ведуна мог стать только убежденный атеист, не верящий ни в какую магию, никогда не заглядывающий в церковь и крутящий пальцем у виска при виде экстрасенсов.
Парадокс…
Хотя, конечно, если порыться в памяти, были у него и такие знакомые. Пусть немного, пусть они расстались много лет назад. Но ведь это – по его времени. А по местному – и полугода, пожалуй, не прошло.
Поездка обратно к Роське обошлась без приключений. Молодой ведьмы Середин даже не увидел. Может статься, она ждала, когда гость войдет в чащу поглубже, чтобы потом обрушиться всей своей мощью, а может, и вовсе не заметила человечка на окраине обширных владений.
Олег тоже особо не нарывался. Едва только крестик начал пульсировать из-за ощущения колдовства, он присел, копнул с корнем кустик живучей, как кактус, дикой незабудки, спрятал во влажный полиэтиленовый пакет и ушел из леса.
Куда более тонкой и кропотливой работой пришлось заняться дома. Точнее – в гараже, где Середин хранил мотоцикл. Мастерская здесь была совсем скромная, с минимумом инструментов, но многого ведуну для задуманного и не требовалось.
Распотрошив обмотку старого генератора, с помощью газовой горелки он сплавил медь в слиток, снял шлак и дал расплаву застыть. Потом вытряхнул на наковаленку и взялся за молоток.
Разумеется, Олег знал, что медь обычно отливают, а не куют, но второе у него получалось намного лучше. Тем более что отрубленная от слитка полоска толщиной в четверть мизинца поддавалась даже слабому постукиванию. Это вам не рессору выправить и даже не нож проковать. Постукиваешь не торопясь – а она поддается, мягкая, словно масло.
Сперва он сделал капельку, потом вытянул ее примерно до десяти сантиметров, формочкой из гвоздя плотно, одну к другой, нанес череду овальных насечек. Пробил изнутри «голову», сделав два отверстия, прогрел, свернул спиралью, дал остыть. Макнул в масло, провел сверху горелкой, выжигая, потом прошелся тряпочкой с пастой ГОИ. Гарь на выпуклых деталях счистилась, в углублениях осталась – и крохотная змея тут же обрела рельефность, чешуйчатость, живость.
Макнув ее в нитролак, ведун оставил игрушку сохнуть, сам стянул футболку, с силой потер себя по рукам, сшелушивая старую кожу. Набрав пару крохотных щепоток, бросил их в чашечку с восковой свечой. Подогрел горелкой, тщательно размешал состав.
– Вот и свечи с человеческой плотью, – пробормотал он, разливая воск в четыре маленькие чашечки, наскоро слепленные из алюминиевой фольги.
Когда воск застыл, ведун вместо фитилей воткнул в них спички, вернулся к почти готовой змее. Изнутри вставил ей два рубина – так, чтобы их острые кончики выглянули из глазниц. Рубины были настоящие, из старых ткацких станков, где служили направляющими для нитей.
– И еще немножко моей плоти…
В этот раз он добавил «себя» в голову змеи, капнул сверху лаком, закрепляя вместе с рубинами, подождал, капнул еще, а потом еще раз, заполняя выемку до краев. Осторожно подул, выравнивая поверхность, уложил на верстак и вышел за ворота.
Пока он возился с игрушкой, наступила ночь. Погода была не очень, но облака закрывали небо не полностью, оставив во многих местах прогалины со звездами. Вокруг царила тишина: автовладельцы давно разошлись по домам, а охрана стремления патрулировать темные проулки никогда не проявляла.
«То, что надо, – кивнул Олег. – Не люблю проводить обряды под крышей».
Вынеся на дорогу лист картона, он нарисовал на нем мелом квадрат, вписал в него круг, начертал на углах знаки земли, воды, огня и воздуха, расставил свечи, зажег. Принес получившуюся змею, глянул изнутри, через ее голову, на огоньки. Все было в порядке, лак просвечивал, рубины света тоже не останавливали. Опустив змею в центр вписанного круга, ведун глубоко вздохнул, мысленно собирая все свои силы в тонкую серебряную нить, и зашептал призывный наговор:
– Стану не помолясь, выйду не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами: мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном. Пойду в дальние леса, через широкие луга, через крутые горы. С людьми не говоря, старикам не кланяясь, девкам не улыбаясь. Стану на скалистом утесе, поклонюсь на четыре стороны. Вам поклонюсь, небеса звездные, вам поклонюсь, воды черные, вам поклонюсь, ветра буйные. При вас нарекаю амулет сей именем своим, при вас делюсь с ним плотью своей, при вас даю ему дыхание свое, дабы был он един со мной и ровно я сам, и рядом со мной, и за морями и лесами дальними, и в руках, и за небесами лунными, за годами долгими. Тебе кланяюсь, Ярило жаркое, на твою волю полагаюсь. Как проснешься, найди этой плоти моей пару верную, пару надежную, свари жаром своим воедино меня с нею, ровно я железо со сталью свариваю, дабы ни одна сила не разорвала, ни одна кривда не развела, ни одна ведьма не разлучила. И пусть сила моя избранницу сию бережет, ровно самого меня, пускай душа избранницы сей меня держит, ровно себя спасает. Отныне, присно и во веки веков…
Ведун наклонился и, вытянув губы, сделал на змейку спокойный выдох, мысленно выпуская на нее свою «серебряную нить», отдавая амулету, согласно произнесенному обету, частицу своего дыхания. Подул ветер, взметнул мусор и капли, бросил их чародею в лицо и задул сразу все свечи.
Вот и все, конец долгого дня. Духи приняли его клятву и признали в амулете крохотную частицу его души, сохранившуюся в не менее крохотной частице плоти. Оставался сущий пустяк: кто-то должен надеть змейку на шею и выйти с ней на солнце. Тогда Ярило через оставленные открытыми рубиновые глазки сможет пробиться внутрь смертного и прижечь его душу, связывая воедино судьбу избранника и судьбу чародея, ушедшего в чужой мир.
Но это, конечно же, возможно сделать только днем.
Молодой человек стер с картонки все магические знаки, убрал свечи и картонку в гараж, к змейке привязал тонкий кожаный шнурок, завернул в бумажку и спрятал в карман.
Спать Середин лег только в шесть утра, а встал в полдень. Наскоро приведя себя в порядок, он отправился в центр и у зоопарка купил в киоске охапку роз. Не самых больших и дорогих – зато много. К служебному входу он даже не совался – наверняка давно забыли. Купил билет, вошел в зоопарк и отправился в здание ветеринарной службы, благо с этой стороны никаких вертушек и вахтеров администрация не поставила.
В лаборатории было не заперто. Олег постучал, приоткрыл дверь и заглянул. Убедившись, что Таня Зорина на месте, выставил букет перед собой и вошел.
– Я знаю только одного человека, который постоянно дарит мне цветы, – не без грусти сказала девушка. – Не прошло и полугода, как ты опять решил меня навестить. Давай, Олег, открывай личико. Сказывай, чего тебе в этот раз потребовалось? Я уж думала, ты свое баловство забросил, делом занялся.
– Здравствуй, Таня. – Середин опустил букет. – Между прочим, я просто так зашел, без корысти. Лошадиный жир можно на любом мясокомбинате без особых проблем раздобыть. Конина в колбасу постоянно идет, ничего особенного.
– Можно подумать, ты не знаешь, что у нас ею крупных хищников кормят.
Девушка была в халате, застегнутом под самую шею, капроновых колготках и защитных очках. Каштановые волосы лежали все в том же каре, сухие губы плотно сжаты, на руках – резиновые хирургические перчатки. Она подняла голову и удивленно вскинула брови.
– Что-то случилось, Олег?
– Ничего особенного, – пожал плечами Середин. – А что?
– Ты изменился… И лицо совсем другое, и взгляд какой-то… Серьезный. Как будто старше стал или переживал много. Был бы ты подружкой, подумала бы, что парень бросил.
– Мне это не грозит, – улыбнулся Олег.
– Да я знаю… – Таня Зорина стояла в позе хирурга: вскинув руки в перчатках и шевеля пальчиками. – Так что случилось?
– С работы уволили, – выдал Середин самую простую, а главное, правдивую версию. – Рессоры больше не в моде. Парк пересел на торсионы и пневмоподвеску.
– Сочувствую, – поджала губы девушка. – Олег, а ты не мог бы сам поставить цветы вон в ту запылившуюся вазу на верхней полке? Как ты пропал, оказалась больше не нужна.
– Приятно слышать.
– Тебе приятно, что никто, кроме тебя, мне цветов не дарит? Да ты, батенька, нахал! – без всякой злобы сказала Таня. – К твоему сведению, молодой человек у меня есть. Даже три.
– Говори, что семь, – посоветовал Середин, доставая вазу. – Священное число.
– Хам, – так же безразлично отреагировала Таня. – Наливай воду и чеши отсюда. Конина в холодильнике. Думаю, от крыс и хомяков ты ее и сам отличишь.
– Прости, Танечка, не хотел обидеть, – Олег отошел к раковине. – Просто обрадовался, что у меня все еще есть шанс. Может, вместе поужинаем?
Забыть, что Таня Зорина была его первым увлечением, можно даже сказать – первой детской любовью, наивной и безнадежной, оказалось не так просто. Где-то в глубине души искорки былого чувства, редкие и почти холодные, все еще продолжали тлеть.
– Олежка, я тебя старше на пять лет. Ну какой ужин? – покачала головой девушка.
– Это было раньше…
– Ну да, полгода назад. А теперь тебе сразу стало тридцать, – рассмеялась она. – Иди, городской чародей, добывай свой жир. Спасибо за цветы.
– Подожди… – Середин полез в карман. – Я хочу сделать тебе подарок. Вот, примерь…
Он достал и развернул наговоренную ночью медную змею с рубиновыми глазами. Таня подошла ближе, склонила голову.
– Ух ты, красота какая! Китайская?
– Почему китайская? – Олега больно резануло обидой. – Я сам сделал. Это защитный амулет. Он будет оберегать тебя от любых опасностей и позволит нам помогать друг другу, если понадобится. Примерь.
– Спасибо, мне нравится, – кивнула девушка. – У тебя золотые руки. Ты бы моего братика младшего так же воспитал. Друзья вы или нет?
– Надень, раз нравится. – Олег протянул ей амулет.
– Посмотри на меня. Куда мне сейчас украшения примерять? Положи пока на стол возле моего телефона. Я потом полюбуюсь, когда при параде буду.
– Тебе долго снять халат и перчатки?
– Олег, у нас подозрение на токсоплазмоз. Сейчас ротатор пробы откатает, и я опять работать сяду. Халат и перчатки после такого не снимать, а сжигать полагается. И тебе здесь находиться, кстати, нельзя. Эта штука заразная и для человека тоже опасна.
– В смысле ты меня прогоняешь?
– Ты чего, обиделся? – Таня вздохнула. – Зря. Это моя работа. Звери, они такие. То не едят, то поносят, то зубы у них, то голуби, твари пакостные, со своим пситтакозом.
– Нет, не обиделся, – повел плечом Середин.
– Я же вижу, обиделся… Хорошо, замри. Не шевелись, слышишь?
Девушка подошла, разведя руки, привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Тут же отступила.
– Я правда рада тебя видеть, Олежка. Мне нравится, когда ты заходишь. Просто день сегодня неудачный, прости. Я бы, может, и поужинать с тобой согласилась. Но только не на этой неделе. Спасибо тебе за цветы. И за змейку спасибо, мне очень понравилась. Теперь иди. Мне нужно работать.
Олег кивнул, стрельнул взглядом в амулет, но говорить ничего не стал. В конце концов, для завершения обряда хватит просто попасть с ним на солнце, ничего наговаривать или рисовать не нужно. Привлекать же лишнее внимание тоже, наверное, ни к чему.
– Ну ладно, тогда пока… – Он взялся за ручку двери.
– Олежка! – окликнула его девушка.
– Чего? – оглянулся он.
– Ты это… Щеку, когда выйдешь, лучше с мылом помой. А потом протри спиртом. И неплохо было бы и йодом закрасить.
– Ладно, – невольно засмеялся от такой рекомендации Середин. – Хорошо, что отрезать и сжечь не советуешь.
– Зачем? Лучше через недельку для осмотра приходи.
– Постараюсь, – кивнул молодой человек и вышел за дверь.
Таня Зорина постояла у стола, разглядывая украшение, пожала плечами в ответ на свои мысли. Направилась к давно остановившемуся ротатору, сняла первую из пробирок, пипеткой капнула на предметное стекло пробу жидкости, поставила на столик, прильнула к окулярам. Через несколько минут облегченно вздохнула, вылила содержимое пробирки в жестяную банку, сполоснула и протерла стекло, взяла еще пробу, снова вернулась к микроскопу… И так – двадцать шесть раз.
В конце рабочего дня дверь лаборатории снова распахнулась, и туда заскочила плоская тощая девчонка лет шестнадцати с копной мелко вьющихся рыжих волос. На ней были лосины, длинная полосатая футболка и накинутая на плечи куцая замшевая курточка. Крутанувшись, она оперлась руками на стол, качнулась, уселась на него.
– Привет, Тань! Как в моем гадючнике?
– Не путай меня, Оля. «Гадючником» у нас зовут серпентарий. А ты работаешь в обезьяннике.
– У одного Бобо яду больше, чем во всем серпентарии. Сегодня банановой кожурой в посетителей кидался, вчера мусорное ведро на меня опрокинуть попытался, позавчера стырил туфлю у посетительницы и кончик отгрыз, – весело парировала девчонка. – Только не спрашивай меня, как он дотянулся до посетителей. Они и сами обезьяны еще те. Так чего, изоляция будет?
– Чисто.
– Класс! Ты помнишь, о чем мы сегодня договаривались?
– На этой неделе не получится, – покачала головой Таня, вставляя под микроскоп очередную пластину. – Ты же не хочешь, чтобы нас на карантин закрыли? Мне нужно полный отчет по пробам представить, с актами и анализами. Так что мой ночной клуб будет здесь.
– У тебя каждую неделю что-нибудь случается!
– Оленька, я ведь не сама заражение устраиваю и инспекции присылаю.
– Да мне-то что! Ты в старых девах останешься, а не я. – Девчонка соскользнула со стола и увидела букет. – А-а-а… откуда розы?
– Знакомый заходил, – не отрываясь от окуляров, ответила Зорина, с трудом сдерживая довольную улыбку. – Цветы принес, кулон подарил.
– Ух ты, блин, красивый! – Гостья сцапала змейку. – Красное золото? Не, кулон из него хреновый. Брошкой смотрелся бы лучше.
Она приложила амулет к левой стороне груди, покрутилась перед шкафчиком, но отражение в матовом стекле было бледным, и она подскочила к зеркалу над раковиной. Еще раз примерила украшение, покачала головой, отдернула оконную занавеску и повернулась к зеркалу. Вновь приложила змейку к груди и тут же вскрикнула от боли:
– Ой, блин, колется!
– Что колется? – оторвалась от микроскопа Зорина.
– Да нет, ничего… – Оля провела пальцем по обратной стороне амулета, положила его на край раковины, оттянула футболку, заглянула под нее. – Такое ощущение, будто пчела укусила. Хотя следов никаких.
– Йодом прижги.
– А, фигня, ничего нет. Наверно, волосинка к ткани прицепилась. Или просто показалось… Ладно, Танюш, если ты остаешься, тогда я побежала. Пока!

* * *

Олег проезжал перекресток, когда вдруг ощутил, как его дыхание словно стянуло в резиновый шарик и рвануло вперед из груди. Резко накренившись, он влетел «носом» между двумя припаркованными машинами и резко, до юза, зажал оба тормоза. Взвизгнула, дымя, резина, мотоцикл уперся передним колесом в поребрик и остановился. Середин сорвал шлем, жадно ухватил ртом воздух, закрыл глаза, переводя дух.
«Вот проклятие! Кажется, опять напортачил. Переборщил с силой заклинания».
Он поднял лицо к небу, но ради такого случая мелкий летний дождик решил сделать перерыв и не смочил его ни каплей.
«Ну и ладно… – Отдышавшись, он снова нацепил «голову». – Кашу маслом не испортишь. Много не мало, связь надежней будет. Да и Татьяне безопаснее. Главное, заговор вступил в силу. Можно начинать главный обряд».
Оглянувшись, он вместе с мотоциклом попятился на проезжую часть, простучал коробку до первой передачи и помчался домой.
В это же самое время Ольга вышла из зоопарка, сбежала по ступеням служебного входа, выдергивая из кармана телефон. Большим пальцем пролистала список в трубке, нажала вызов, поднесла к уху:
– Привет, Викусь! Чё сегодня вечером делать собираешься? Айда в клуб прошвырнемся?
– Оль, ты с ума сошла? У меня экзамен послезавтра!
– Ну, так и чего? Расслабишься, веселее со сдачей управишься.
– Нет, не могу. – Телефон пискнул, сигнализируя о потере контакта.
– Зубрила! – Девчонка пролистала записную книжку дальше, выбрала еще контакт, но там абонент и вовсе оказался недоступным. – Какие все умные и университетские…
Она убрала телефон, вытянула из другого кармана сложенные вчетверо банкноты, развернула и вновь сложила.
«Только на кефир. И до получки еще неделя. Бли-и-ин! Придется тусоваться на форуме».
При той нищенской зарплате, что платили в зоопарке за уход в обезьяннике, сводить концы с концами она могла только при двух условиях: жить у папы с мамой на всем готовом и развлекаться исключительно за чужой счет. Учитывая то, что все подружки корпели над поступлением в вузы, а знакомые были заняты, второй вариант проведения свободного времени отпадал. Пришлось довольствоваться первым: ехать на трамвайчике домой, кушать мамины котлетки, а потом, спрятавшись у себя за загородкой, развлекаться автогонкой на планшете.
Несколько раз краем глаза Ольга замечала, как кто-то к ней заглядывает, но внимания на это не обратила. Ну, не забывают про нее предки, и чё?
К одиннадцати вечера планшет, немилосердно жульничая, окончательно у нее выиграл и посадил аккумулятор. Оставив его сосать розетку, девушка отправилась в ванную, забралась под душ. Моя голову, опять краем глаза заметила движение, повернулась – но за занавеской никого не было.
– Мама, это ты? – на всякий случай спросила Оля, выглянула, но никого не обнаружила, проверила дверь. Та была закрыта на задвижку. – Чертов Бобо! Из-за него скоро собственной тени пугаться начну.
Вытерев волосы, она завернулась в полотенце и принялась чистить зубы. Случайный взгляд в зеркало – и Оля вскрикнула, увидев позади себя темную тень.
– Ольчик, доча, что случилась? – испуганно застучала в дверь мать.
– Ничего мам… – Девушка лихорадочно осмотрела ванную. – Совсем ничего!
– А почему ты кричала?
– Я кричала?
– Да!
– Это… Я поскользнулась… – Девчонка медленно повернулась к зеркалу, посмотрела в него – но не на себя, а на пространство позади. Оглянулась, потом опять посмотрела в зеркало. Пробормотала: – Будем рассуждать логически. Я видела не человека, а просто тень за спиной. Зеркало отражает свет лампы, значит, я отбрасываю тень себе за спину. И иногда вижу ее в зеркале. Все очень просто…
Найдя объяснение странному миражу, девушка немного успокоилась, дочистила зубы и отправилась спать.
Спала Ольга крепко и сладко, словно провалившись в темную яму, и когда будильник вытащил ее из этого блаженного состояния, то открыть глаза получилось с большим трудом. В полудреме девушка добрела до ванной, ополоснула лицо холодной водой, подняла голову… и вздрогнула от неожиданности. Мелькнувшая позади тень ее на этот раз не удивила. Удивил кулончик в виде красно-желтой змеи с рубиновыми глазами, который покачивался на ремешке у нее на шее.

* * *

– Привет! – Часы еще не пропикали восьми, когда Ольга заглянула в лабораторию ветеринарной службы. – Ты чего, Тань, вообще не уходила?
– Пришла пораньше, – ответила Таня Зорина, расставляя пробирки в гнезда ротатора. – Мне по правилам еще семь серий провести нужно. А лаборант, сама знаешь, штатом не предусмотрен.
– Хочешь, помогу? – Девчонка вошла в лабораторию.
– Хочу, но нельзя. Нужна справка об образовании. Иначе отчет забракуют.
– Так никто не узнает!
– Если случайно кто-то заметит, вся работа пойдет коту под хвост. Придется с самого начала повторять.
– Меня тут вчера кольнуло… – Оля засунула пальцы под ворот. – И я, похоже, отвлеклась. В общем, ушла домой с твоим кулоном на шее.
– Ерунда, я даже не заметила. Закрутилась.
– Ну, тогда я его тут, на столе, оставлю.
Девушка опустила змейку рядом с телефоном Зориной и отправилась к себе.
Работа в обезьяннике была грязной, муторной и вонючей. Ольга никогда бы на нее не согласилась – если бы не макаки, мартышки, гиббоны и прочее четверорукое племя, к которому она привязалась еще в школе, в биологическом кружке, откуда и попала в зоопарк. Питомцы так радовались ее появлению, с такой охотой играли, пытались помогать, лезли на руки и на голову, что это искупало все. И грязь, и маленькую зарплату, и скользящий график без выходных.
В привычных хлопотах прошел день, а когда Оля переодевалась из робы в свою чистую одежду, обнаружила, что кулон опять болтается у нее на шее.
– Что за блин?
Держа украшение в руке, она отправилась в лабораторию, толкнула дверь:
– Привет, Тань. Я тут утром по поводу кулона заходила.
– Да, и что?
– Я забыла его снять. – Ольга опустила кулак, разжала его, выпуская змейку. – Вот, смотри. Я положила его рядом с твоим телефоном. Видишь?
– Вижу, вижу.
– Я положила его на стол и ухожу. Видишь?
– До завтра, Оль!
– Пока…
Всю дорогу домой девушка то и дело вскидывала руку и проводила ладонью по груди. Однако кулон не возвращался, и она потихоньку успокоилась. Ситуация даже показалась ей забавной: примерить украшение, а потом два раза подряд забыть его снять! Интересно, что подумала Таня?
Дома мама встретила ее гречневой кашей с курицей. С удовольствием набив животик после долгого дня, разбавленного лишь стаканчиком йогурта, Оля облизала жирные пальцы и побежала в ванную мыть руки. Намылила, сполоснула горячей водой, подняла глаза к зеркалу, уже по привычке положила ладонь на грудь – и едва не села от неожиданности: кулон висел на шее, под футболкой.
Забравшись к себе в закуток, девушка включила свет и долго разглядывала змейку со всех сторон. Однако ничего необычного не нашла. Металл сплошной, только в голове изнутри небольшая выемка, через которую видны залитые лаком в глазницах рубины. Никаких следов того, чтобы внутри были полости. Хотя, даже если бы и были, как это может объяснить возвращение кулона раз за разом на ее шею? Никакие спрятанные внутри микросхемы и приборчики на такое не способны.
Подумав, она заглянула под кровать и вытащила деревянный ящик со старыми учебниками, сувенирами, елочными игрушками и прочим барахлом, выбросить которое было жалко, а девать некуда. Нашла хохломскую шкатулку, положила кулон туда, обмотала шкатулку двумя банковскими резинками и вернула в ящик. Закрыла его, крышку заклеила скотчем, а сверху прижала лежавшими под кроватью зимними сапогами и русско-немецким словарем.
– Посмотрим, как ты выберешься теперь!
Вечер прошел спокойно, без странностей. Но утром Ольга проснулась с кулоном на груди. И, как ни странно, теперь это ее даже не удивило. Она лишь заглянула под кровать, убедилась, что ящик по-прежнему заклеен скотчем и прижат сапогами и словарем, пожала плечами и стала собираться на работу.
Приехала туда аж на четверть часа раньше обычного. Впрочем, Таня Зорина была уже в лаборатории, продолжая колдовать с пробами у микроскопа.
– Привет! – помахала ей от порога девушка. – Хочешь посмеяться? Кулон опять у меня. Это правда, что я его вчера оставила его у тебя на столе, или мне померещилось?
– Оставила, – признала Таня, меняя пластинки.
– А он опять на мне!
– Ну так и оставь себе, раз он тебе так нравится, – разрешила Зорина, явно не понимая, на что намекает подружка. – Олег, наверное, только рад будет, что его украшение кому-то так по сердцу пришлось. Он ведь его сам сделал. Должен испытать авторскую гордость.
– Олег – это тот парень, что цветы тебе приносил? Он откуда? – Оля вошла в лабораторию.
– Приятель моего младшего брата. – Девушка прильнула к окулярам. – Мы уже несколько лет дружим. Он оккультизмом занимается и довольно часто то совиное перо для своих обрядов просит, то рысью шерсть, то жир байбака. В общем, всякий мусор, который мы чаще всего на помойку выбрасываем. Цветы дарит, подарки оставляет. Поужинать зовет. Хороший парень, хоть и слегка чокнутый. Жалко, молоденький совсем. А то бы…
Она пожала плечами.
– Оккультизмом? – навострила уши Ольга. – Можешь меня с ним познакомить?
– Это он для меня еще маленький, – улыбнулась Зорина. – Для тебя же, наоборот, староват. Этак лет на семь-восемь старше.
– Да я не собираюсь его у тебя отбивать, Танечка, вот те честное пионерское! – поклялась Оля. – Просто о кулоне хотела несколько вопросов задать. Можешь ему позвонить? Мне бы буквально пару слов сказать… Может, этот кулончик ядовитый?
– Думаешь, Олег хотел меня отравить? – удивленно приподняла голову Таня. – Ну, давай проверим. Основные токсины я за пару часов определю.
– Не, не нужно. Это я глупость ляпнула. Ничего опасного твой парень тебе приносить не станет, ежику понятно. Зря боюсь.
– Он не мой, – сказала Таня. – Просто знакомый… А может, и мой… Пока не знаю. И у меня нет его телефона. Мы на следующей неделе встретиться собирались, когда я с этой чертовой лямблией разберусь. Придет – познакомлю.

* * *

Если верить сохранившимся летописям, град Изборск появился на порубежье с народом кривичей в самом начале девятого века и был основан отпрыском знаменитого князя Гостомысла, сына Буривоя, Словеном. Нарекли новое поселение по имени основателя Словенском.
Однако спустя три года князь, увы, скончался, и его стол занял сын Избор. Так новый город стал Изборском. Но ненадолго. Правителя укусила змея, он умер, а вместе с ним прервалась старая династия. По завещанию князя Гостомысла славяне позвали на княжение его внука, князя Рюрика из города Руса, что как стоял, так и стоит по сей день «за морем» от Новгорода, на противоположном берегу Ильменя. Вместе с Рюриком приплыли братья, и один из них, Трувор, сел княжить в Изборске, который опять поменял свое название. И опять ненадолго, ибо вскорости правитель города отошел по болезни в Золотой мир, за Калинов мост, за реку Смородину…
Больше сюда никто править не приезжал. Оно и понятно: три скоротечно умерших князя подряд – не самая хорошая примета. Даже малосуеверный человек и тот задумается.
Имя Трувора в названии города не прижилось – видать, не самым удобным в произношении оказалось. Осталось оно только за Труворовой могилой да Труворовым городищем – старой крепостью, заброшенной еще в четырнадцатом веке. Новая, построенная на полверсты южнее, стала городом Изборском, и уже навсегда.
Мало кто знает о том, что именно защищала одна из первых русских крепостей. Возвышалась она над священными источниками, обладавшими великой колдовской силой, способными дурнушку сделать красавицей, слепого – зрячим, неудачника – богачом. Там, у Изборска, прямо из скалы, буквально из ничего, рождались могучие пенистые струи и рушились водопадом на каменные плиты.
Хотя – почему рождались? Рождаются по сей день, и по сей день тянутся к ним люди, идут с бутылками и канистрами, чтобы набрать чудотворной жидкости, напиться ею вдосталь, умыться, чтобы взять с собой.
Двенадцать источников, двенадцать сил и желаний, потребных смертным людям, двенадцать вод, сливающихся под скалою в единый общий поток, исстари носящий название «река Жизни».
Мотоцикл Олег оставил на дворе за кассой музея крепости – там была парковка от конторы проката всякой техники, начиная с велосипедов и заканчивая квадроциклами. Пешком отправился к озеру. Возле часовенки напротив северных ворот Изборска сбежал с обрыва, только чудом не переломав ноги, и по каменной ступенчатой тропе пошел дальше вниз, мимо череды лавок, продающих паломникам всевозможные сувениры да пластиковые канистры для святой воды. Остановился возле большого плаката с суровым объявлением:
«Словенские ключи – это православная святыня… Привязывание лент противоречит православным традициям и канонам и носит языческий характер. Убедительно просим с уважением относиться к православным святыням …»
– Ну надо же, – хмыкнул ведун. – Тысячу двести лет боретесь, все праздники и святыни переименовали, все обычаи переиначили. А душа народная все едино имена богов истинных хранит, им молится, им требы оставляет…
Предостережение радовало. Раз живы еще люди, кто поклоняется языческим богам, – стало быть, и сила сварожичей пока не иссякла. И помочь славянские боги, выходит, еще способны, и молитвы услышать.
Олег спустился дальше, к каменной стене, исторгающей прозрачные струи, и, особо не остерегаясь студеных водопадов, пошел от первого, самого низкого родника к дальнему и высокому, низвергающемуся с высоты в два человеческих роста. С присущей человеку жадностью он сделал по большому глотку от каждого – урвав себе на дармовщину сколько можно и здоровья, и силы, и любви, и богатства. Глупо отказываться, коли Триглава со всей щедростью любого желающего угощает!
Напившись, Середин, мокрый до нитки, прямо по ручью прошел к каменистому руслу, в которое сливались все ручьи, и замер в растерянности.
«Вот проклятие!»
Бегущая перед ним река Жизни была шириной всего три шага, глубиной – от силы две ладони. Нырнуть в такую не смог бы и карлик.
Олег прошел по ней до конца – то есть все пятьдесят шагов до озера. Река была короткой и узкой, давно утратив право на столь звучное название. Правда, края прежнего русла показывали, что когда-то она и вправду была широкой и полноводной. Но увы, как люди к богам – так и боги к людям. Перестали верить – иссякли и ручьи, что наполняли человеческую жизнь. И только отдельные упрямцы продолжали поддерживать у Триглавы желание хотя бы слегка поделиться со смертными своими дарами.
Тропинка кончилась – молодой человек вышел на причал, отпугнув пару длинношеих белых лебедей, задумчиво посмотрел на озеро. В нем воды хватало, хоть второе крещение Руси устраивай.
Олег задумчиво почесал в затылке, глядя за край причала.
Если озеро наполняла река Жизни, то и вода в нем должна быть той самой, из колдовских ключей? Вот только… Вот только, чтобы вернуться назад, в прошлое, нырять нужно против течения – а откуда оно в озере? Вода в нем стоячая, и пользы для чародеев от нее никакой.
«Ладно, будем думать…»
Ведун поежился, повернулся, добежал до дорожки, по ней промчался наверх и свернул направо, на солнечный луг. Здесь сразу стало теплее, и он не спеша отправился осматривать прочие туристические достопримечательности.
Экскурсионная тропа вывела его наверх, к стоявшей за кладбищем церкви, расписанной округлыми языческими крестами, символом коловорота. Четыре конца круга делили год на четыре равные части, на четыре священные даты: день Карачуна, день Комоедицы, или Масленицы, Русалий день, день Сварога. Зимнее солнцестояние, весеннее равноденствие, летнее солнцестояние, осеннее равноденствие. Так и вертится круг жизни от одной даты до другой, через зиму и лето, через весну и осень в бесконечности жизни.
Обширный пустырь, протянувшийся треугольником от кладбища в сторону долины, был когда-то городом – тем самым первым Изборском, с которого начала здесь отсчитываться летописная история. Но от былых времен, увы, уцелели только ворота да утонувший в толще земли фундамент крепостной стены.
Взглядом опытного воина ведун сразу оценил удобство расположения твердыни. С двух сторон обрывы в добрых две сотни метров высотой. Коли в доспехах на них карабкаться – воин так упарится, что его и бить не нужно будет, сам упадет. Из лука на такую высоту стрельнешь с трудом, из камнемета и вовсе ничего не добросишь. А значит, оборонять фактически нужно только одну стену, которую не сложно укрепить так, что любой ворог зубы обломает. Возле ворот бьет родник – жажда крепости не грозит. С другой стороны – целое озеро рядом раскинулось. Коли рать дружеская подойдет, воды на всех хватит.
От озера куда-то в рощу уходили, сужаясь до ниточки, камыши. И вроде среди них намечалась прогалина.
Олег прищурился, вглядываясь, но на таком расстоянии различить ничего не смог, сбежал вниз, пересек дорожную колею, пошел дальше. Очень скоро под ногами зачавкало – начиналась вязь. Ведун отступил, повернул налево, под указатель «Тропа Здоровья», трусцой побежал по колее. Миновал деревянный навес для отдыха, межевой знак, вырубленный в камне, древний, как сам Изборск, перешел вброд бурно прыгающий по камням ручей и оказался на развилке. Повернул вправо, поспешил по дорожке и уже через пару минут увидел впереди деревянный мост. По ту сторону стояла часовенка, несколько деревенских домов, имелась даже небольшая парковка. От парковки начинался пляж. Тоже маленький, деревенский, всего на несколько человек. Перед пляжем была «чаша» с десяток шагов в диаметре, засыпанная мелкой коричнево-белой галькой и по пояс залитая кристально прозрачной водой.
Из запруды под мост струился тонкий ручеек, перед ней тоже было заметное сужение, поросшее камышом. Здесь текла вода из того самого Городищенского озера – от чудотворных ключей к далекому озеру Чудскому. Вода из реки Жизни. Ее вполне хватало, чтобы нырнуть и плыть, и здесь, самое главное, имелось течение!
Ведун мимо моста спустился на берег, встал на колени, склонил голову и макнул ее в воду.
– Спасибо тебе, матушка Триглава. Нашел!
Мотоцикл он перегнал в ольховник, что тянулся широкой полосой от реки к ближнему холму. Разобрал сумки, переложил вещи в мешок из прорезиненной плащовки. Ключ от мотоцикла оставил в замке, накрыв своего верного коня куском пленки, зелья тоже оставил – нужные травы и корешки, жир и воск лучше собрать на месте, свеженькие. Доел консервы, чтобы не смущать русичей видом странной пищи, собрал обычный для человека поясной набор: два ножа, ложка, небольшая сумка. Все то, без чего славяне из дома надолго не выходят, равно как без штанов. Меч упаковал отдельно, поскольку ножны он так до сих пор и не сделал, только клепки пока приготовил.
Пока готовился – день склонился к закату, на небе одна за другой зажглись звезды. Ведун выждал еще пару часов, чтобы деревня заснула, а запоздалые путники разошлись по домам, разделся, спрятав штаны и рубаху в полиэтиленовый пакет с непротекающей застежкой, ботинки сунул в мешок и отправился на мост.
Здесь, пользуясь тишиной и безлюдностью, мелом нарисовал самый известный знак Триглавы: сперва с помощью веревочки – круг, чтобы потом не накосячить с формой коловорота. Закончив, уже от руки, с нашептыванием восхвалений ярколикому Хорсу, провел линию от центра на восход, вдоль по окружности по ходу солнца до заката, от него опять к центру, влево к югу, по кругу до севера с призыванием прародителя Сварога, от севера в обратную сторону с почитанием Карачуна и от заката к восходу с именем Сречи. В секторах года начертал знаки стихий, на концах креста поставил «конские» свечи в честь Триглавы. Подтянул вещи поближе, торопливо заговорил:
– На море-океане, на острове Буяне лежит бел-могуч Алатырь-камень. Земля его держит, ветер обдувает, грозы омывают. Принесите, ветры буйные, те грозы черные на землю русскую, пусть загрохочут над полями и водами, над горами и оврагами, пусть разбудят они Триглаву-родительницу. Открывай, Триглава, очи ясные, крути, Триглава, колесо мироздания. От заката к рассвету, от зимы к лету, от рождения к упокоению. Пусть крутится колесо вечности, пусть текут судьбы по реке Жизни. Всех прими и проводи, могучая Триглава, за всеми последи, наша матушка. Каждого проверь, а на меня не смотри. Подними руки свои, Триглава, отпусти реку вечную, пропусти меня супротив вод чародейских. От сего мига и к часу удержанному…
Крепко сжав в ладони ком земли с растущей на нем незабудкой, другой рукой Олег схватил свои вещи и нырнул с моста в запруду, плывя против течения и держа перед собой «якорек» в мысленном стремлении подтянуться к цветку и выбраться из воды у того места, где он растет.
Дыхания с лихвой хватило, чтобы пересечь запруду и вынырнуть с другой стороны. Молодой человек тряхнул головой, оглянулся. За кустами явственно проглядывала крыша часовни с крестом на коньке.
«Может, тут и раньше дом стоял? – Он быстро повернулся в другую сторону и увидел вдалеке, на холме, сразу за кладбищем, желтоватый огонек одинокого осветительного столба. Нутро скрутило болезненным разочарованием. – Вот, проклятие! Не получилось…»
– Купаешься, чадо? – ехидно спросила его темнота из-под кустов.
– Ливон Ратмирович? – с горечью вздохнул Середин. – Откуда ты тут взялся?
– Чай, ты мне не чужой. Должен же я был посмотреть, что у ученика моего с таким сложным обрядом получится? Река Жизни в мире одна течет, так что не заблудился.
– Можешь еще раз назвать меня неучем, Ворон, – выпрямился во весь рост Середин. – Накрылось мое заклинание, не сработало.
– Ан постой… – Из темноты под кустом высунулась рука с поднятым пальцем. – Журчит что-то, али мне мерещится?
– Не знаю. Сейчас посмотрю… – Олег бросил вещи на берег, прошел выше по руслу, нагнулся над камнями возле пышных кочек осоки. – Опа, тут ручей какой-то впадает. Широкий, кстати. Почти как река.
– Разве это широкий, чадо? – сказал со своего места Ворон. – От, помню, при князе Святославе Владимировиче ручей был так ручей. Тут на нем от выселок на холме и до сего места восемь мельниц стояло! Ручей так с тех пор и кликали: Семимельничным.
– Подожди, Ратмирович, – не стал вдаваться в странную арифметику учителя Олег, – если тут такой полноводный поток впадает, то ниже его, выходит, самая обычная река течет? Магического в ней, почитай, ничего и не остается?
– И тебе так кажется, чадо? – рассмеялся старый колдун.
– Электрическая сила!
Середин поспешно наносил руками из русла к берегу камни и песок, разровнял ногой горку, сбегал за вещами, потом за догорающими свечками на мост. Быстро изобразил на получившейся насыпи солнечный крест, знаки стихий, расставил свечи, наскоро повторил заговор. Почти прогоревшие во время первого обряда свечи чадили и норовили вот-вот погаснуть, а потому ведун лихорадочно сгреб вещи и землю с цветком и кинулся в мелкую, узкую протоку, не разбираясь особо, что там впереди.
Разумеется, на мелководье его обняла не вода, а тина, перепутала ноги-руки, едва не вырвала мешок, закружила, заметала, потянула, понесла, несколько раз обо что-то ударила и выкинула на жесткие стебли камыша.
Олег, шепотом ругаясь, попытался встать на ноги, провалился по колено, огляделся. Впереди стояла стена кустов и деревьев, сзади колыхалось на ветру целое поле хвоща, а все, что дальше, тонуло в непроглядной тьме. Почесав в затылке, ведун решил, что во мраке ломиться невесть куда через кусты дело неблагодарное, а хвощ обычно растет на мелководье, а потому откинулся обратно на спину, положил мешок на грудь, толкнулся ногами, выбрался на воду и, скользя по хвощам, стал пробираться вдоль камышовых зарослей. Получалось не очень споро – ноги то и дело цеплялись за водоросли, и их приходилось шумно выдергивать, мешок норовил скатиться при каждом резком движении. Однако попытки встать заканчивались еще хуже – ноги проваливались глубоко в ил.
Продвигаясь, Середин гадал, чем это кончится. То ли ила будет становиться все больше, и он заберется куда-то в непролазное болото, то ли мелководье сменится открытой водой, и придется отправляться вплавь неведомо куда.
Однако боги выбрали для него третий вариант: заросли хвоща оборвались вместе с застоявшимся илом, но глубина на открытой воде оказалась ему всего по грудь, а дно выстилала мелкая галька. Так что, подняв мешок над головой, Олег побрел к берегу. Или, учитывая кромешную темноту, просто туда, где мельче. А если на слух – то туда, откуда доносился ровный гул, словно от непрерывно мчащегося мимо тепловоза. Вскоре высокие темные тени на фоне чуть менее черного неба подсказали, что впереди – лес. Негромко ругнувшись, успевший изрядно продрогнуть молодой человек повернул влево и, шумно расплескивая воду, пошел вдоль берега, пытаясь высмотреть просвет.
Кроны раздвинулись метров через двести. Середин, обрадовавшись, направился в просвет – и внезапно был сбит с ног широким стремительным потоком. Едва не лишившись в очередной раз своих вещей, он кое-как переплыл неожиданное препятствие, оказался на изрядной глубине, повернул к берегу, ругаясь уже в полный голос: удерживать мешок над водой у него больше не получалось. И хотя ткань была непромокаемой, через горловину наверняка что-то просачивалось. Скорее даже – зачерпывалось.
Наконец ему удалось выбраться на мелководье, потом выйти на каменистый берег из какой-то слоистой породы. Продолжая тихо ругаться, Середин ладонями стряхнул с тела капли воды, отер волосы и развязал шнур мешка. Первым делом достал меч, огладил клинок: с оружием все было в порядке.
«Уже хорошо».
Он отложил главную свою ценность, вытащил пакет с одеждой, натянул штаны, влез в рубашку.
Слева и чуть сверху затопали шаги, на дорогу лег красный трепещущий свет. Олег торопливо схватился за меч, сделал пару шагов вперед.
Путники были бородаты, в кольчугах и шлемах, трое со щитами и копьями, еще двое держали факелы. Увидев Середина, все они резко остановились, опустили копья, факельщик крикнул:
– А ну, меч бросай!
– Не обольщайтесь, ребята, – улыбнулся ведун. – Вас всего пятеро. Кто вы такие и откуда взялись?
– Это ты кто таков?!
– Чаще всего меня зовут просто ведуном, однако родители нарекли Олегом, – степенно ответил Середин, искренне радуясь облику воинов. – По приказу князя Русского я очищал от ведьмы Тверской тракт, да она меня, зараза, в воду сбросила. Так кто вы такие и откуда взялись?
– Стража есмь изборская, – хмыкнул факельщик. – Плеск странный в озере услышали, источник священный проведать решили. Мало ли чего в полуночи сотворится? Дни-то каковые ныне!
– Изборск?! – как мог натуральнее выразил удивление Середин. – Вот это да! Лихо она меня зашвырнула. Теперь добрый месяц обратно добираться! Подождите… Так это что, Словенские ключи? – Олег опустил оружие.
– Они самые.
– Так, обождите…
Он положил меч на мешок, стянул рубаху, направился к стене, из которой ныне били не ключи, а обильные водопады, стал хватать ртом воду из разных потоков.
Ратники, подняв копья и опершись на них, с усмешкой наблюдали за поведением нежданного пришельца. К подобному зрелищу они были привычны, к ним за чудом со всей Руси люди не первый век приходили.
– Хороша водица! – довольный собой, вернулся к вещам Олег. – Надеюсь, я ни одного источника не пропустил?
– Девичьих слез превыше всех источников испил, – сообщил факельщик, и стражники засмеялись.
Вода из «девичьих слез», как известно, обещала женщинам страстную любовь и скорое замужество.
– Значит, судьба такая, – не стал обижаться ведун. – Так чего, вы меня тут бросите али приютите все же?
– Приютим, не сомневайся, – пригладил бороду факельщик. – Не столь часто гости к нам из озера вылазят. В порубе до утра посидишь, опосля разберемся.
– У вас там сено хотя бы есть? – поинтересовался Олег, собирая вещи.
– Соломой обойдешься. Меч отдай, не дозволено.
– Это нет! – тут же вскинул оружие ведун. – Или я иду в поруб вместе с добром, или мы расходимся прямо здесь. Не нравятся мне ратники, что по ночам за стенами крепостей али лагерей своих гуляют.
– Проку-то тебе от меча в клети подземной?
Олег многозначительно улыбнулся.
– Ладно, посадник утром решит, – не стал обострять спора факельщик. – Пошли.
Идти оказалось совсем недалеко. По уже знакомой ведуну дорожке они поднялись на обрыв, повернули вправо, и факельщик отворил низкую дверь сруба, собранную из сосновых плах. Олег нырнул туда, нашарил у стены кучу сваленной соломы, так же на ощупь добыл из мешка спальник, раскрутил и забрался в него.
– Эй, водяной, вылазь!
Казалось, прошел всего миг, но из-под двери уже вовсю лился свет, а от стен струилось тепло. Олег потянулся, вылез из спального мешка, подтащил ближе мешок походный, достал ремень, опоясался, меч завернул в спальник.
– Эй, бродяга, тебя чего, вытряхать надобно?
– А дверь-то отперта? – спросил в ответ Середин.
– Да открыта, выходи!
Ведун толкнул плечом створку, легко отлетевшую на полосе из толстой буйволовой кожи, заменяющей петли, шагнул на открытое место, зажмурился от яркого света.
– Вот, боярин, сей смерд ночью плескался. Как из озера вылез, так враз и полонили.
– Ты кто таков будешь, человече?
Солнце било Середину в глаза, и только сильно прищурившись, он увидел, что перед ним стоит совсем молодой паренек, лет восемнадцати, гололицый, в простой рубахе и шароварах, но на шее висит тяжелая золотая гривна, пояс его наборный, с золотыми и янтарными пластинами. Рукоять меча и ножны тоже сверкали самоцветами, сапоги же были красными, из тонко выделанной кожи. Здешний князь? Хотя нет, в Изборске князей никогда не было. Значит, посадник… Или лучше переборщить? Как бы оскорбления не вышло.
– Ведуном Олегом меня все кличут, княже, – приложив руку к груди, слегка поклонился Середин. – По поручению князя Русского ведьму с Тверского тракта пытался выкинуть. Да так, получается, вышло, что сама она меня выбросила. Придется, стало быть, сызнова на Тверцу скакать, заканчивать.
– Для боярина русского зело бедно смотришься, путник. Таковых ко двору дядюшки мого вовсе не пускают.
– Увы, княже, не боярин, – виновато развел руками Олег. – Знатностью и серебром не богат. А что до правителя земель русских допущен был – так не чести ради, а для развлечения. Поединок магов на пиру князь затеял. Боярам для смеха, нам для проверки.
– Не зови меня князем, – все же поправил его юноша. – Посадник я здешний, боярин Переяр.
Ведун поклонился снова, выражая свои извинения.
– Что же ты победой не хвастаешься, гость известный? – поинтересовался из-за плеча боярина широкоплечий пожилой воин с хитрыми морщинками вокруг глаз и тонкой седой бородой. Несмотря на жару, одет он был в синий плащ, запахнутый и сколотый медной фибулой, покрытой разноцветной эмалью с непонятным рисунком. – Наслышаны мы о веселье сем, молва разбежалась быстро. Коли ты это есть, а не сказочник бродячий.
– Чего хвастаться, коли о том и так вся Русь прознать успела?
– Жаль, у нас тебе состязаться не с кем, – пожалел боярин Переяр. – Волхвов и тех не осталось.
– У вас же тут святилище на все земли знаменитое! – удивился Олег. – Куда же все волхвы из него пропасть могли?
– Проповедники третьего дня в святилище наше приходили, – ответил сбоку молодой воин с копьем и в кольчуге. – Распятому богу молиться звали.
– Нечто волхвы ваши уверовали? – не поверил своим ушам ведун.
– Мудрый Правислав напомнил им, мол, на крестах токмо воров в землях царьградских позорят. Сказывал: столь жалкому богу, что и себя спасти не способен, даже самой простой требы ни един славянин не принесет. И потому места для него в нашем святилище нет. Проповедник же, как сие услышал, посохом своим волхва старого по голове и ударил.
– Повесили? – Середин понял, что сейчас услышит историю еще одного великомученика.
– Не, побили токмо. Но до смерти. Проповедник же сей не един странствовал, а с учениками крепкими.
– Ага…
Продолжение религиозного диспута стало прорисовываться все более подробно.
– Порешили волхвы тех странников, – урезал рассказ седой воин. – Токмо и сами лежат все, кроме двоих, но и те побиты зело, один хромает, другой же руку в лубке носит. На что и годны оказались, так токмо молебен Триглаве, благодетельнице нашей, сотворить, дабы спасителя прислала, что русалии завтра вместо них провести сможет.
– Мудрость Триглавы не знает границ… – По спине у Середина пробежал неприятный холодок.
– Ты ведун, ты пришел из воды. Не бывает знака яснее, – кивнул юноша. – Боярин Стрекал! В хоромах моих посели гостя, накорми, напои, отдохнуть дозволь хорошенько. Завтра дело у него будет важное, за каковое головой отвечает. Пусть готов будет.
– Слушаю, посадник.
Седой воин подступил к стражнику, прошептал тому что-то на ухо и поспешил догонять юного Переяра, уходившего за ворота.
– Пошли, ведун, – предложил стражник, перехватив копье.
– Обожди, дай оглядеться. До завтра время еще есть.
В здешнем мире местность вокруг выглядела совсем иначе, нежели в двадцать первом веке. Если в будущем над священными магическими ключами лежал пустырь, то сейчас здесь стояло обширное святилище, обнесенное монументальным бревенчатым забором. Одновременно тын перекрывал подходы к реке Жизни – именно там находились ворота, и, похоже, стоявшая в них стража как раз и заловила ночью ведуна. Молодой человек выбрал не самое удачное место, чтобы ступить на берег. Между дорогой к ключам и поляной с идолами стоял обширный дом в два жилья – вестимо, тут и обитали здешние волхвы. И явно не бедствовали.
Вторые ворота открывались в сторону города. На месте будущего кладбища ныне раскинулась ремесленная слобода, за которой между расселиной и обрывом был прорыт глубокий ров и поставлена каменная стена в четыре человеческих роста высотой да еще с двумя башнями на углах. Дальше стена становилась ниже и уже – но те участки защищала сама природа.
На юг от святилища стоял лес. О будущей Изборской крепости пока еще никто и не думал.
– Почто застыл, чародей? – поторопил его стражник.
– Ты бы лучше копье оставил, – посоветовал ему ведун. – Неудобно с ним будет за мной таскаться. Для острастки и меча вполне хватит.
– Ты меня еще поучи! – повысил голос ратник.
– В хоромы княжеские тоже с копьем попрешься? – поинтересовался Олег. – В дверях-то не застрянешь?
Молодой воин помялся, потом предложил:
– Ты здесь обожди. Я мигом к воротам обернусь.
– И щит оставь! Упаришься! – крикнул ему вслед ведун, забрался в свое ночное узилище, собрал вещи. А когда вышел, его дожидался повеселевший стражник.
– Ну что, пошли?
– Тебя как звать-то? – спросил Олег.
– Морозко!
– Зимой, стало быть, родился? Ну, так ты усвой, Морозко, что не в полоне я, а у посадника вашего в гостях. И не дурака валяю, а делом важным занимаюсь, от коего благополучие всего Изборска вашего зависит. Так что нечего меня, ровно гусака, в сарай загонять. Должен сторожить – сторожи. Но не мешайся!
Ведун вскинул мешок на плечо и зашагал к идолам.
Найти изображение Мары среди истуканов оказалось не так-то просто. Святилище было большим и богатым, изборцы возвели идолы не только своим родовым богам, но и тем, которые считались малозначительными и даже чужими. Вот среди них, чужих и мелких, Олег и отыскал низкий черный пенек «Ледяной божини» с косой через плечо и чашей в руках, с высохшим, косо насаженным венком и пустой потрескавшейся лоханкой под ногами.
– Здравствуй, прекраснейшая из богинь и богиня среди красавиц, – шепотом поздоровался с покровительницей ведунов. – Ты не поверишь, но я по тебе скучал. По твоим глазам и волосам, по твоему голосу и запаху. По твоему единственному поцелую, который сжег мое сердце. Услышь меня, моя богиня. Ибо я пришел к тебе…
– Ты знаешь, кто это? – свистящим шепотом спросил из-за спины следовавший за ним по пятам стражник.
– Это та, кого встретит в своей жизни каждый из нас, – ответил Олег. – И от ее благосклонности будет зависеть жизнь куда более долгая, нежели эта.
Как назло, у него не было с собой ничего, что можно было бы оставить Маре в качестве подношения. В будущем он об этом не позаботился, тут пока ничем не разжился. Пошарив по карманам, Середин нащупал пятирублевую монету, совершенно бесполезную в этом мире… Хотя и равную по номиналу пяти здешним лошадям.
– Все, что есть, – пожал он плечами и положил монету в миску. – Вспомни обо мне. Услышь…
Он отступил и повернулся к Морозко:
– Веди, служивый. Посмотрим, что за узилище приготовили мне на этот день.
Хоромы посадника выглядели, разумеется, куда затрапезнее, нежели домик скромного московского бухгалтера, да и сам город своими размерами ощутимо уступал дачному участку пенсионера. Однако здешние стены, сложенные из известняковых плит и скрепленные раствором на белках из куриных яиц, производили куда более серьезное впечатление. Толщиной в пять шагов и высотой изнутри в два человеческих роста, они делались не просто на совесть – на века! Из дерева рубили только ведущие наверх лесенки и шатры над башнями.
К тесноте крепостей ведун за время скитаний успел привыкнуть. Твердыни никогда не бывают просторными. Как стены ни раздвигай, желающих спрятаться от опасности под защиту дружины и камня всегда оказывается больше, нежели места внутри. Вот и в Изборске срубы размером всего четыре на четыре метра стояли вплотную друг к другу и тянулись вверх на два-три этажа. Или, точнее, на два-три жилья, как выражались в здешнем мире.
Дворец посадника был примерно таким же: грубо отесанные бревна, переложенные мхом, узкое крыльцо, высокая подклеть, три жилья над ней, крытая дранкой чешуйчатая крыша. Только ширины в нем было не четыре метра, а все пятнадцать, плюс угловое расположение – на самом мысу вытянутого вдоль озера холма – позволяло верхним этажам выходить на стену и опираться на нее краями. Похоже, крепостная стена заодно заменяла обитателям хором гульбище, а сами хоромы – угловую башню крепости.
Внутри дом уже не казался таким тесным. Проходы здесь были широкими, людские и горницы – просторными. Однако под потолком везде тянулись длинные полати. Выходит, места для всех не хватало и здесь.
– Наверх ступай, чародей, – указал на лестницу ратник. – Боярин Стрекал честь тебе великую оказал. Возле княжеских покоев поселяет, собственную светелку уступил.
– Что же он вслух этого не сказал? – съязвил Олег. – Я даже отблагодарить его не смог.
Они пошли наверх, миновали пролет с глухой дверью – видимо, на женскую половину, – поднялись на третий этаж, по темному коридору прошли до конца, к двери, что закрывалась толстым запорным брусом, лежащим в вырезах бревна. Морозко услужливо снял поперечину, потянул дверь на себя. Та тихонько скрипнула на смазанных салом подпятниках, открыв комнатку четыре на пять шагов, с чистеньким половиком, с топчаном у одной стены и сундуком напротив. Больше тут ничего не помещалось.
– Хочешь сказать, воспитатель посадника у вас взаперти живет? – рассмеялся Олег, указав на брус в руках ратника.
– Полонянин знатный о прошлом годе тут обитал, – ответил Морозко. – Князь Роговолод. Опосля кривичи его выкупили, ан запоры остались.
Это походило на правду. В городской тесноте вполне могло быть, что одна и та же комната оказывается то тюрьмой, то гостевой комнатой, а когда нужды нет – то и жилищем фактического главы крепости. Раз стражник гостя не поправил, значит, так оно и есть: князь Русы посадил сюда юного боярина Переяра ради его знатности и приставил к родственнику опытного Стрекала, чтобы паренек не наделал глупостей.
Ведун шагнул в светелку, скинул заплечный мешок, развязал, стал выкладывать вещи. Те, что намокли, раскинул на постели, прицепил на торчащие из бревен щепы, остальные просто разложил на полу и сундуке. Влажность – штука коварная. Лучше подсушить сухое, нежели потом обнаружить вместо рубахи гниль, а вместо клинка – ржавую железяку. В сундук, подальше от посторонних глаз, он спрятал только зеркала. Стекло и дерево влаги особо не боятся, держать их при себе долго Середин не собирался – так что ничего с сокровищем взаперти не случится.
Подойдя к окну, он осмотрел затянутую промасленной тряпкой раму, раскачал пальцами распорные клинышки, выдернул, вынул склеенную из реек решетку, поставил на пол – пусть воздух свежий идет, быстрее все высохнет.
Перед ним открылся захватывающий вид на Изборскую долину. Ограниченная с двух сторон протяженными хлебными пашнями, она вмещала в себя лесистые холмы, обширную болотину, полноводную реку и два озера: одно – чуть ли не под самым городом, а второе – в паре верст на север. Отсюда, из окна, с высоты птичьего полета, долина просматривалась очень далеко. Среди лесов местами виднелись прогалины, из которых торчали крыши изб.
«Однако река ныне не та, что в будущем станет, – подумал Середин. – По этой и на струге пройти можно, коли кормчий умелый. А вот озеро, почитай, не изменилось. И луг перед Семимельничным ручьем тот же самый. Странно, что не распахали. Вроде место ровное, удобное. Две десятины, не меньше».
Позади послышался стук – ведун быстро вернулся к двери, толкнул. Она оказалась запертой.
«Не понял… Почетный арест? Ах да, я и забыл… Завтра ж русалии! – Олег хлопнул себя по лбу. – И я, спасибо Триглаве, оказался за главного. Вот так и проси богинь о помощи. Думаешь, она к тебе снизошла, ан потом оказывается, это она тебя попользовала».
Он снова вернулся к окну, выглянул уже совсем с другим интересом и прищурился на луг, зажатый между рекой, Семимельничным ручьем, склоном холма и городом. Места для русалии, как ни крути, лучше не придумать. Ведун хмыкнул, погладил себя по подбородку, потом постучал в дверь.
– Эй, Морозко! Ты там?! Посаднику передай, мне одежда нужна, женская. Платки, юбки, сарафаны, тапочки, несколько клубков нитей. Еще ветчина нужна копченая, пара окороков, да дрова, а то вокруг города их никогда не найти. И ты нужен, одному не управиться. Топай давай, времени мало. Если русалии завтра, все нужно делать бегом! Слышишь меня? Бегом! Не то весь город зимой будет лапу сосать!
Праздник летней богини Купавы, часто называемый русалиями, возник не просто так. В середине июня, когда травы успели набрать силу, когда хлеб уже пошел в колос, пахарям больше не нужны дожди, им требуется солнце, много солнца – чтобы сушить сено второго укоса, идущее на корм скоту и закладываемое на зиму, чтобы посадки, впитывая солнце, скорее набирали силу. Дабы уберечься от пасмурной погоды и дождей, следует избавиться от русалок, любящих сырость и всячески влагу призывающих. Однако ссориться с хозяйками воды тоже нельзя – дожди понадобятся в середине лета, иначе урожай высохнет. Купаву придется ублажать, с русалками заигрывать.
Поэтому на день летнего солнцестояния люди не ссорятся с силами воды. Они с ними играют, устраивают празднество, гулянье, пляски и скакания, занимаются с ними любовью, на которую русалки так падки. Тешат их много, без границ. Русалки, как и всякая нежить, – существа слабые и спокойные, силы набирают медленно. Если их хорошенько утомить, угулять, они потом несколько недель отдыхают. Забираются в укромные уголки, отлеживаются, никак себя не показывают. А нет русалок – нет и дождей. И недовольства при том у обитателей вод к людям – никакого.
Однако понятно, что, если на праздник Купавы русалки не явятся, ничего не выйдет. Дожди зальют поля, урожай сгниет на корню. За такое дело пахари голову отвернут без колебаний.
А кто отвечает за появление нежити на празднике? В этот раз, получается, за это отвечал он, Олег Середин.
Ведун снова выглянул в окно, оценивая течение, расположение здешних вод, прикусил губу, прикидывая, в каких кустах и болотинах русалки могут прятаться, а где нет, и как удобнее всего выманить этих красавиц из реки и озер.
«Всю жизнь от них шарахался, а тут, поди ж ты, самому в объятия лезть нужно. А это ведь дело такое… Только зазевайся – и ку-ку, навечно в тине останешься… Интересно, как там Любовод поживает? Купец новгородский, русалий сын… Вот бы чья помощь сейчас пригодилась! Жалко, неведомо, где он ныне и чем занимается…»
За дверью грохнул засов, она распахнулась. Морозко, сделав свое дело, отошел в сторону, в проеме появились юный посадник и его престарелый воспитатель.
– Сказывают, ведун, плату ты затребовал изрядную за участие свое в служении! – резко и недовольно объявил Переяр, положив левую ладонь на оголовье меча. – Дела никакого не сотворил, добром никаким не отличился, а уж брюхо свое набивать вкусно желаешь, в одежды красивые заматывать.
– Кстати, и покушать тоже не мешало бы, – согласился Олег. – Маковой росинки с утра во рту не было.
– Ты мне дерзишь, смерд? – Боярин еще больше выпрямился, развернул плечи.
– Для русалии завтрашней мне нынче надобны два окорока копченых, тряпки и нитки всякие, о чем стражнику вашему я уже сказал, а еще полыни две большие охапки. Что до завтра, то хворосту надобно возка три-четыре да дров рубленых еще возок, не менее, – стал загибать пальцы ведун, пропустив угрозы мимо ушей. – Все сие на луг пусть доставят, что под крепостью лежит. Туда нежить манить стану.
– Волхвы отродясь ничего подобного не просили, колдун, – из-за спины юноши сказал боярин Стрекал.
– Так этих волхвов у вас целый город над ключами обитает, у них всего в достатке имеется. Я же один. Мне и помощники надобны, и добра своего мне на праздник не хватит. Так что помогайте. Вам это надобно или мне?
– Головой рискуешь, ведун Олег. – Посадник потеребил пальцами оголовье меча.
– Без туловища, боярин, голова моя праздника Купавы не устроит. Будет от этого легче твоему городу? Коли Изборск на русалок тратиться не хочет, пошлите гонцов в святилище, пусть волхвы свои амбары открывают. То не моя забота. С супругой своей когда познакомишь?
– Чё? – опешил Переяр, и его юное лицо стало вовсе по-детски обиженным.
– Хороводы на праздник Купавы первая красавица возглавлять должна, – напомнил Олег. – Или самая знатная.
Посадник повернулся за поддержкой к боярину Стрекалу. Тот пожал плечами и кивнул.
– Хорошо, – с явным раздражением тоже кивнул юный правитель. – Вижу, хвала Триглаве, ты ведаешь, как поступать. Твоя голова от меня никуда не денется. Боярин, вели дать ему все, чего просит, и не спускайте с него глаз!
С чем в Изборске все было в порядке – так это с исполнительностью. Уже через час ведун в сопровождении Морозки шел к лугу, неся в руках стопку всякого тряпья, а сзади торопился стражник с огромной охапкой свежей полыни.
– Сюда кидай! – подойдя к самым камышам, указал на край луга Олег. – Теперь иди, дрова и окорок неси. Да, кстати. Кольчугу свою в людской оставь, ныне она тебе токмо мешаться будет.
– Не, чародей, вместе пошли, – мотнул головой стражник. – Кто знает, чего у тебя на уме?
Середин молча указал на трех стражников, расположившихся на тракте, уходящем вниз по долине. Тянулась дорога аккурат меж приболоченным кустарником и почти отвесным обрывом холма, оскалившимся белыми известняковыми пластами. Единственный путь к бегству дружинники Изборска надежно перекрыли. Бежать мимо крепости, потом через людные слободы, потом мимо святилища было бы вовсе глупо.
– Так что иди, не беспокойся. Да и не пойду я супротив Триглавы, не та у меня работа, богов гневить. Раз привела, ее волю исполню.
Ведун стянул с себя рубаху, скинул порты, взял платок и бабью юбку, полез в камыши.
Вскоре на краю поля, на нескольких сдвинутых вместе камнях потрескивал костерок, на нем поджаривался солидный кабаний окорок. Олег и его охранник, раздевшись до пояса, сидели рядом, прислушиваясь к происходящему в камышах.
– Как оно, скоро приплывут? – нетерпеливо поинтересовался воин.
– Нет. Что им возле города делать? – ответил Середин. – Шумно тут, народу много ходит, девки шляются, скотина всякая. Не нравится им в таких местах.
– Тогда чего мы делаем?
– Охотимся. Подманиваем. Приваживаем. Думаешь, я с голодухи окорок потребовал?
Ведун снял мясо с огня, несколькими решительными движениями срезал с кости мякоть, самый крупный кусок наколол и отправил рот. Прожевал и продолжил:
– Все дело в том, что запах копченостей они страсть как любят. Вот пусть и нюхают. Держи-ка клубок. Как пойдет, размотаешь до конца да где-нибудь закрепи.
Очищенную кость Середин привязал на нитку, снова полез в камыши, пробрался через прибрежный ил, бросил в воду и стал тянуть с клубка нить, отпуская ее вниз по течению. Когда же клубок закончился, вылез обратно к костру, сел возле огня, наколол на нож еще мяса.
– А это зачем? – кивнул на реку Морозко.
– Есть у русалок две слабости, друг мой, – неторопливо ответил ведун. – Это тряпье и мужики. Ну, сам понимаешь, бабы – они бабы и есть. В реках же и болотах и с тем, и с другим скудновато. Вот потому эти речные девки при каждом удобном случае и норовят из одежды женской хоть чего-нибудь украсть. Если оставить что на берегу, обязательно стырят. Даже нитки таскают, сплести или сшить себе что-нибудь надеются.
– Сиречь, на запах они подтянутся, а там нитку увидят и ее тоже забрать возжелают?
– Молодец, соображаешь, – похвалил помощника Олег. – А коли по ниточке ближе придут, то юбки-платки заметят. А тряпки прибрать захотят – нас разглядят.
– Как разглядят?! – дернулся молодой воин.
– Сидеть! – резко осадил его ведун. – Ты на службе, забыл? Раз тебе выпало, ты собой ради города и пожертвуешь.
– К-как… – сглотнул Морозко.
– Полынь у камней постелена. Коли русалка совсем уж тобой завладеть пожелает – на полынь скатывайся. Когда отстранится – завтра прийти обещай.
– А если не отстранится?
– Отстранится, они полынь на дух не переносят. Нам с тобой их приманить надобно, а не ублажить. Так что терпи. Ласкать, целовать, обнимать можно, и ничего более. Подарки никакие не бери, обещаниям не верь, от костра не уходи. Коли поддашься – утопят. Не со зла. Просто с собой забрать захотят. А жить под водой у смертных как-то не очень получается…
Воин заметно скрючился и притих, опасливо глядя по сторонам.
– А если завтра кого утопят?
– На русалиях такого не бывает. Коли их сперва развеселить да утомить, они хватку теряют. Задор и голод уже не те. Мужиков много, сил мало… Что ты так побледнел-то, добрый молодец? Ничего с тобой не случится. Нам их раздразнить нужно. Раздразнить – и ничего более. Чтобы завтра вернулись, да еще и подружек своих привели. Ты чего, Морозко? Нешто девок боишься более, нежели ворога в ратном поле? Ты же ратник!
– Там живые…
– Подарков не бери, от огня не отходи, – повторил нехитрые советы Олег. – И ничего не случится. Давай второй окорок на прут насаживай. Пусть тоже погреется, дымок ароматный над водой пустит. И не дергайся, резких движений не делай. Спугнешь. Ты чего, рыбу никогда не ловил?
– Раньше я никогда не был наживкой… – еле слышно прошептал ратник.
Напарники обжарили второй окорок, поели, а потом Олег забросил плавать и его. Теперь оставалось только ждать.
– Делай, как я! – скомандовал он стражнику и вытянулся во весь рост, закинул руки за голову, закрыл глаза.
И почти сразу, резко натянувшись, лопнула одна из нитей, закрепленных под костровыми камнями. Похоже, у них начало клевать.
Разумеется, речные девки не преминули посмотреть, откуда попали в воду нитки. За камышами раздались всплески, шелест. Кто-то громко хихикнул, заставив Морозко вздрогнуть, словно от укола. Потом настала тишина – русалка помчалась по омутам хвастаться обновкой.
Ведун немного выждал. Убедившись, что посторонние звуки затихли, поднялся, сходил к камышам. Положил возле них сарафан и рубаху, забросил в кустарник платок, чуть в сторону – потрепанную исподнюю юбку. Быстро вернулся и снова вытянулся на траве.
Как он и рассчитывал, вскоре в такое соблазнительное место приплыли еще несколько водяных дев в слабой надежде, что удачливая подруга что-то упустила. А найдя новые подарки, русалки подняли такой плеск… Можно было подумать – в речку заплыл кашалот и пытается развернуться.
Однако гостьи слишком увлеклись находками, и Олег, привлекая к себе интерес, громко зевнул, дотянулся до кучки дров, подбросил несколько поленьев в костер.
Плеск затих. Однако вскоре зашуршали сухие камышовые стебли, послышалось перешептывание, хихиканье, тихие шлепки по воде. Русалки одновременно и таились, и пытались обратить на себя внимание отдыхающих путников. Водяные девы, известно, света и солнца ничуть не боятся, в лесу или на дороге вполне могут и открыто подойти. Но здесь и город многолюдный близко, и стража на дороге пугает. Выходить на общее обозрение они не рисковали, пытались к себе, в кусты да камыши заманить. А там: цап – и поминай, как звали.
Однако ведун «спал», Морозко лежал, словно парализованный, стража на дороге тянула заунывную песню… Все старания пропадали втуне. Но охотничий азарт – нарастал. Тем более что и день постепенно двигался к закату.
Чем сильнее сгущались сумерки, тем громче и настойчивее шумели русалки, хихикали в голос, переговаривались. Опять затрещали камыши, зашелестела трава. Стремительно нагрелся крест на запястье, предупреждая о близкой опасности.
– Пусти погреться, добрый молодец, – тихонько попросил Олега в самое ухо тонкий голосок. – Пусти… Холодно в ночи…
– А? Что? – Середин сделал вид, что проснулся, резко сел, громко окликнул ратника, над которым вились серые тени: – Морозко, ты спишь, что ли? Дров подбрось! Видишь, прогорел костер совсем.
– Да, сейчас сделаю.
Парень обрадованно поднялся, и тонкие руки соскользнули с его плеч. Ратник сгреб сразу три полена, бросил на угли, сел напротив ведуна, поджал ноги.
– Представляешь, мне причудилось, будто кто-то со мной заговорил, – признался Олег.
– Пусти погреться, – опять прозвучала просьба в самое ухо.
– Грейся, конечно, красавица! – Середин чуть подвинулся.
Влажная и холодная, как лягушка, девушка моментально притиснулась к нему, протянула руки к огню.
– Как хорошо! Как давно тепла не было!
Гостья была худенькой, с небольшой грудью, узкими бедрами и тонкими ножками-спичками, белые спутанные волосы сбились в крупные колтуны. Русалка перехватила его взгляд, засмущалась:
– Ой, я нечесаная совсем! Ой, я сейчас!
Она вскинула руки, выдернула из путаницы солидную прядь, распустила ее и стала старательно расчесывать деревянным гребешком.
– Ай!!! – испуганно вскрикнул Морозко.
Это еще одна девица, такая же тощая и серокожая, попросилась погреться у огня с его стороны. Парень кивнул и наивно спросил:
– А чего ты голая ходишь?
– Поизносилась, добрый молодец, замерзла вся совсем. Погрей меня, добрый молодец, обними… – Русалка с кошачьей гибкостью влезла ему под мышку и тут же принялась расстегивать пояс. – Зачем тебе это? Ты же не в походе!
Молодой воин зажмурился от ужаса, но отпихивать девицу не стал, позволил и пояс с себя сдернуть, и даже руки себе под рубаху запустить.
– Какой ты горячий, добрый молодец, – замурлыкала от наслаждения русалка. – Обними меня, добрый молодец, согрей меня, поцелуй…
– Ой, никак. – Соседка ведуна не смогла справиться с упрямыми прядями, попыталась ухватиться за них двумя руками, но неудачно, и протянула Олегу гребешок: – Подержи.
– У огня положи. – Ведун показал на камень.
– Ой, как у вас тепло! – Куда более упитанная девушка притиснулась к нему с другой стороны. – Давай еще теплее сделаем…
Она жадно вцепилась ему в рот холодными и влажными губами, потянула на себя. Олег послушно упал прямо на деву, благо увлекала его гостья аккурат на полынную подстилку. Русалка принялась было стаскивать с него рубаху, но почти сразу забеспокоилась, заелозила. Ведун привстал – она тут же отскочила, потянула за руку:
– Пойдем!
– Нет, куда мы от костра? Холодно.
– Идем, тут плохо.
– Устал я с дороги. Завтра приходи. Постель будет мягкая, ночь долгая. Приходи. Придешь?
– Тут хорошо будет, тут рядом, – настойчиво увлекала его к реке девушка.
Середин, не споря, подхватил ее на руки, отнес к костру, посадил рядом, жадно поцеловал:
– Завтра приходи… Ты красивая, ты мне нравишься. Приходи!
– Добрый молодец! – похлопала его по плечу худышка. – Никак мне самой. Помоги! Вот здесь только причеши, а то мне не видно.
– Не могу, не умею, – опять отказался взять в руки протянутый гребень ведун.
– Идем! – дергала его к себе другая русалка.
– Там холодно, – стоял на своем Олег. – Ты согрейся. Какая ты красивая. Так бы целовал и целовал…
Молодой воин напротив кое-как управлялся сразу с тремя. Водяные девицы уже дважды утягивали его на полынь, и кабы не спасительная трава – точно бы замучили. Двигаться к реке Морозко тоже отказывался, но русалок нахваливал, по примеру ведуна старательно целовал, звал завтра сюда же, обещая всячески любить и лелеять.
– А кого лелеять будешь? – заспорили девицы. – Кто из нас краше, кого выберешь?
– Вы все хороши! – почти искренне ответил ратник.
– Выбери, выбери из нас красавицу! – стали упрашивать его русалки, поднялись, взялись за руки, прошлись в свете костра небольшим хороводом, ринулись к нему, затормошили. – Кто, кто из нас краше?
– Вы все красивые, всех бы выбрал!
– Нет, одну, одну! – не отставали водяные девки. – Мы тебе еще спляшем, а ты самой любой вот букетик дашь!
Русалки снова отскочили, закружились по одной, сошлись вместе, стали нырять друг другу под руки. Морозко наблюдал за ними с улыбкой, и вправду выбирая самую желанную, а потом поймал на себе напряженный взгляд ведуна, забеспокоился, опустил голову… и только теперь сообразил, что держит в руках предложенный ему девицами букет.
– А-а-а!!!
Он дернулся, отшвырнул русалий подарок, вскочил и кинулся бежать.
Ему вслед покатился счастливый женский смех.
– Что тут такое?! – примчались на крик дружинники, и теперь уже русалки завизжали от страха и от неожиданности, кинулись врассыпную. Затрещал камыш, заплескалась вода…
Олег в сердцах сплюнул:
– Вас-то чего сюда понесло, головы дубовые?! Что вы тут забыли? – Ведун встал, повернулся, развел руками. – Ну что, довольны? Всех разогнали! Теперь уже и не знаю, придут завтра или побоятся? Э-э-эх, стараешься, стараешься… – Он собрал вещи, сунул под мышку. – Вы окаменели, дурни? Ведите меня в город. Тут делать больше нечего. Сегодня точно не вернутся, наигрались.
Разумеется, без гостя никто окно в его светелке закрывать не стал, и здесь было прохладно. Однако комаров на такую высоту не залетело ни одного. Олег в темноте ковыряться не стал, оставил окно открытым. Просто кинул поверх казенного войлочного одеяла еще и свой полностью расстегнутый спальник – и на свежем воздухе только крепче заснул… Но ненадолго.
– Что теперь будет, ведун? – прошептал кто-то возле уха. Олег не ответил сонным грезам, и тогда его решительно тряхнули за плечо. – Что теперь будет?
– Тебе чего? – открыл глаза Середин, бесполезно таращась в темноту. – Ты кто?
– Я же букет у них из рук взял. А ты велел не брать. Что со мной теперь будет? Я умру? Они меня утопят? Мне больше нельзя подходить к воде?
– Да ничего с тобой не будет. Спи! – отмахнулся Середин.
– Ты же велел не брать! А я взял.
– Ничего с тобой не случится, не дергайся. – Олег зевнул во весь рот. – Никто тебя не утопит. Просто так заведено, что смертный, который у русалки из рук что-то взял, влюбляется в нее насмерть, с жуткой страстью, до полного безумия. Так что жить будешь, можешь не волноваться. Но помучишься изрядно. Впредь тебе наука. Слушать, что говорят. А теперь спи.
– Чем мучиться? – не понял Морозко.
– Ею и мучиться! Все, давай спи.
– И больше ничего?
– Спи!
Ратник вздохнул и шумно растянулся на полу на коврике, поворочался и затих. То ли таким образом сторожить гостя продолжил, то ли тут так было принято. С удобствами проживания в крепостях всегда напряг. Особенно для молодых.
Утром яркие солнечные лучи залили комнату. В сопровождении квелого Морозки Олег сходил на двор, напился воды из родника, вместе с дружиной перехватил каши из общего котла. Поглядывали на него воины с интересом, но заговаривать никто не стал. Ведун заводить знакомства тоже не торопился, опасаясь лишних расспросов. Объяснить в подробностях свое появление здесь он бы не рискнул. Сперва нужно разобраться, в какое точно время он попал и сколько лет минуло после прошлого его появления.
Между тем поручения его выполнялись своим чередом. На лугу разгрузили возок хвороста, он развернулся, укатываясь в лес, к обеду прикатил с новым грузом. Дрова для костров на луг охапками принесли воины. Середин опять слазил в камыши, разложил там половину оставшихся одежд, напутал три клубка ниток на ветки кустов – чтобы снимать было долго и муторно.
– Получается, чародей? – громко спросил боярин Стрекал, остановившийся возле костровых камней. – Смотри, стража у меня умелая. Не перехитришь.
– Мне хитрить ни к чему, – усмехнулся Олег. – Надо будет – заморочу, ничего в двух шагах не увидит. Учи не учи… Так говоришь, словно неудачи мне желаешь!
– Из воды пришел, с болотной нежитью дружен, Маре поклоны кладешь. Кто тебя знает, путник, человек ты али сам водяной в облике людском?
– Дареному коню в зубы не смотрят, боярин. Чародея у Триглавы просили? Вот и не привередничайте, – не стал тратить время на бессмысленные объяснения Олег. Тому, кто не верит, ничего ведь не докажешь. – Молодежь лучше к вечеру соберите. Без них все едино ничего не выйдет.
– Со мной пойдем, посадник кличет, – сказал убеленный сединами воин.
Середин оделся и пошел вслед за боярином.
Наверх подниматься не пришлось. Посадник отдыхал в палатке, поставленной рядом со святилищем, неподалеку от озера. Тут, конечно же, было шумно – но ревущие ключи, водопадом рушащиеся из стены на камни, вздымали облако брызг, а потому возле реки Жизни было свежо и прохладно даже под палящим солнцем. Прохладно было и в палатке, в которой стояли два сундука, стол и несколько кресел, колыхалась натянутая на раму незаконченная вышивка. Над нею трудилась девочка лет пятнадцати, одетая в белое свободное платье. Впрочем, учитывая парчовое оплечье, осыпанное самоцветами, широкий бархатный подол и вышитую красно-зеленым катурлином полосу от горла и до самого низа, одеяние можно было считать уже не белым, а просто очень светлым. Голову укрывал белый же платок, прижатый шапочкой с соболиной оторочкой. То есть ребенок был замужем – девицы на Руси волосы обычно не прятали.
– Это боярыня Негумира, – поднялся из кресла юный посадник. – Супруга моя пред небом и людьми. Ты сказывал, надобно тебе для обряда ее увидеть.
– Я сказывал, хоровод заводить первая красавица города должна, – неуверенно возразил Олег. – Если боярыня не желает, она может отказаться.
– Ты считаешь, она недостаточно красива? – пошел краской Переяр.
– Тут ты решаешь, боярин. Коли отпускаешь, то так и скажи. Через костер прыгать, с девицами хоровод водить, с отроками за руки кружиться. Хоровод знатности не различает.
Паренек заколебался, посмотрел на покорно опустившую голову девочку, кашлянул:
– Хозяйка города обряд зачинать должна. Она, стало быть, и будет. Вот! И девиц иных краше Негумиры моей нету!
– Иди сюда, боярыня, – поманил знатного ребенка ко входу Середин. – Луг под городом видишь? Квадрат ставь под городом, от него к кустам иди, там спираль кружи, там же и воротики делай. Коли вдруг девки голые средь прочих появятся, того не замечай, не то спугнешь. От тебя сие зависит, на тебя прочие смотреть станут. За воротами к камышам отходи и там круги закручивай. Потом целования, гадания, прыжки… – Он покосился на нервно тискающего оголовье меча Переяра. – Ну а после сего тихо к дороге отступать можно и к городу отходить. Только не зови никого! Внимание привлекать нельзя. Ежели кто из девиц на русалиях останется – значит, останется. Там уже каждый за себя будет. Украшений не надевай, из одежды только рубаха и платок.
Ведун перевел дух и повернулся к посаднику:
– А что парням делать, я вам всем особо расскажу, когда вместе соберетесь.
День закончился быстро. Когда солнце покатилось к закату, под мысом, на котором стояла крепость, стали собираться девушки, не в пример обычному одетые не в сарафаны с широкими подолами, а всего лишь в исподние рубахи, и почти все простоволосые. Поначалу они просто болтали, чему-то смеялись. Потом в сопровождении наряженного в красную косоворотку мальчишки пришел пожилой гусляр, сел на камень на склоне, положил на колени свой инструмент, подергал за струны, прошелся по ним пальцами, заиграл что-то неторопливое. Через пару минут мальчик, достав из-за пазухи свирель, добавил свою тонкую нотку в мелодию старшего товарища. Почти сразу послышалось посвистывание с дороги – кто-то там воспользовался пищалкой.
Девушки затоптались, а потом из рыхлой толпы выдвинулась Негумира, в одной руке держа платок, а другой вытягивая из кучки девицу постарше. Та вела за собой третью, третья – четвертую. Вскоре кучка вытянулась в одну линию, которая добралась до середины луга, повернула, еще раз и еще, свернувшись в итоге в квадрат. На углах изборчанки разомкнули руки, и одна прямая линия стала нырять под руки девушкам из другой, пробегая змейкой, вернулась на место, следом так же побежала вторая, потом третья, четвертая. Через четверть часа это перестроение завершилось, и девочка-боярыня отважно потянула девичью линию к потемневшим в сумерках кустам.
– Морозко, костры зажигай, – пихнул локтем ратника ведун.
Мальчишка со свирелью и свистун подошли ближе к девушкам, выводя мелодию, а линия превратилась в змейку. Возле самых кустов Негумира принялась закручивать девушек вокруг себя в длинную спираль. Когда же та стала слишком тугой, нырнула соседкам под руки, выбираясь на свободу. Естественно, возникла путаница, руки то разрывались, то смыкались снова – боярыня закрутила спираль вновь и опять рассыпала, потянула…
Олег нетерпеливо потер запястье. Если русалки там, в кустах, где он вечером разложил последнее тряпье, то не удержатся, захотят тоже поиграть, повеселиться. Скучная у них там жизнь, в омутах. А тут – просто выйди да в суматохе в хоровод пристройся, за руки возьмись и гуляй, как живая.
Девичья линия подтянулась к камышам, выстроилась в круг, замкнулась, пошла, напевая в такт песне. Туда же пошли молодые парни из города и слободы, составили внешний круг, побежали навстречу девичьему кругу, что-то выкрикивая совершенно не в музыку.
– Глухие! – возмущенно крикнула одна из девушек.
Внешний круг тут же рассыпался, парни кинулись на своих жертв, хватая в крепкие объятия, поцеловали, покружили, разошлись. Снова завертелся хоровод.
– Хворост! – приказал Олег.
Трижды сбегались по случайной команде парни и девушки, но на третий раз уже не расстались, а выстроились в череду воротиков аккурат перед костром. Один из парней, оставшийся без пары, скакнул через огонь, нырнул в эту череду из пар, по ходу, вскинув руку, кого-то схватил и увлек за собой. В конце коридора они поцеловались, встали, подняв руки, а паренек, оставшийся без пары, обежал костер, перемахнул через него, нырнул, выдернул кого-то из череды, поцеловал, встал в конце коридора с новой парой. Девушка же обежала, прыгнула. Потом еще одна и еще…
Ведун понял, что девиц становится слишком много для нормальной череды подмен, сорвался с места, прыгнул в огонь – а над хворостом оно, жаркое, поднималось выше человеческого роста, – по ту сторону, кувыркнувшись, влетел в арку из рук, быстро посеменил, пригнувшись. Увидел тонкие детские ножки, тут же ухватил свою цель за руку, увлек дальше, выпрямился, торопливо чмокнул боярыню в губы и шепнул:
– Уводи девок, пора…
Сжал ее руку и отпустил, забежал вперед, еще раз перемахнул через костер. Нырнул, засеменил, хватанул за руку парня, протянул через коридор, выпрямился и, не дожидаясь ритуального лобызания, приказал: «Расходимся!» – и в костер.
Во время третьего прохода в руки Олега попалась обнаженная красотка с миндалевидными глазами, большой грудью и холодными губами. Ведун, соблюдая правила, вскинул руку, образуя воротики, пропустил несколько пар, и его самого выдернула в конец коридора другая девушка, куда более точеная, с длинными волосами. Ее поцелуй показался слаще прежнего. А может, он уже начал привыкать…
– Наша пара всех крепче! – крикнул Середин, не дожидаясь, пока прежняя игра успеет надоесть.
– Наша крепче, наша крепче!
Коридор рассыпался, отходя на луг и растягиваясь полукругом. Ведун оглянулся на угасающий костер, надеясь, что Морозко догадается, пользуясь передышкой, накидать на угли еще хвороста. Вывел свою спутницу в середину нового хоровода, уже из молодых пар, крепко ухватил девушку за запястья и, глядя ей в лицо, закружился, откинувшись назад. Та тоже откинулась, довольно смеясь, но почти сразу ее руки выскользнули, и они под общий хохот разлетелись в стороны, упав на влажную от ночной росы траву.
По правилам, после такого «позора» парень и девушка расходились – и Олег побежал к костру. Его помощник, похоже, увлекся гуляньями и про обязанности забыл.
На лугу тем временем закружилась другая пара, которая продержалась куда дольше… На свою голову: упав, ни парень, ни красавица встать не могли, качались и падали, вызывая у окружающих еще большее веселье.
К тому времени, когда Середин накидал на угли несколько охапок свежего хвороста, большая часть пар уже проверила «крепость своих отношений». Почти все, конечно же, неудачно. Одинокие молодые люди стали подтягиваться к огню. Ведь пламя могло спасти от позора любого из них. Достаточно перепрыгнуть через костер – и по ту сторону можно снова выбрать себе пару.
Олег и охнуть не успел, как из огня прямо к нему выскочила девушка с миндалевидными глазами, схватила за уши, крепко поцеловала, взяла за руку, потянула на луг. Они закружились… И опять общих стараний не хватило, чтобы удержать пару. Девица засмеялась, крикнула: «Неудачник!» – побежала к костру.
Середин проводил ее недоуменным взглядом. Так независимо обычно вели себя не русалки, а самые обычные селянки. Но почему она тогда голая и холодная? Или уже не холодная?
На праздник Купавы так случалось всегда. Часть девушек уходила, часть оставалась, русалки увлекались человеческим весельем, а девки начинали прикидываться русалками… Ночь, неясные сполохи огня, смех, кружение, беготня. И вскоре даже мудрым волхвам невозможно было понять, кто где. Олег же, кроме того, никого в Изборске еще и не знал.
Ведун пошел к костру, увидел, как кто-то скакнул поперек, ухватил жертву, едва не сбив с ног, и скрылся с нею в сумерках, до которых свет пламени не добирался. Олег хмыкнул, разбежался и тоже прыгнул, на миг ощутив жар, и сразу за тем – в прохладу. Схватил девушку, опять оказавшуюся той самой, миндалевидноокой.
– А ты настойчив, добрый молодец, – похвалила девица, закинув руки ему на шею, и крепко поцеловала. Жарко, жадно. Крест рядом с нею пылал, словно к запястью приложили уголек, но глаза горели настоящим, живым весельем. И поди разбери, на нее реагирует или на кого-то другого? Тут ведь нежити вокруг, как комаров в осоке. – Ладно, пошли. Может, хоть ныне удержишь?
Они отбежали от костра, схватились за руки, закружились.
– Быстрее, быстрее, быстрее!!! – подгоняла его девушка. – Еще-о!!!
Левая ладонь внезапно соскочила, и они раскинулись, словно веер, перепутались ногами, рухнули на траву. Девушка перекатилась через него, упала рядом, тяжело дыша и одновременно смеясь. Олег приподнял правую руку, все еще сжимавшую ее запястье, коротко выдохнул:
– Держу!
– Только одной… – засмеялась красавица, прильнула, поцеловала, тут же отскочила, выкрикнула: – Поймаешь – твоя!
И тут же упала, потеряв равновесие. Но снова вскочила, побежала по широкой дуге, свалилась. Голова у Середина тоже кружилась изрядно. Он поднялся на колено, окинул взглядом луг. В отблесках пламени можно было различить парочки, кружащиеся и целующиеся в траве. Кто-то был в одежде, а кто-то и нет. Под склоном парни и девушки со смехом прыгали через костер – теперь, похоже, уже просто так. Все были заняты своими интересами и развлечениями, друг другом, и повлиять на происходящее ведун больше никак не мог… Впрочем, именно это от организатора русалий и требовалось.
Девушка же с миндалевидными глазами куда-то потерялась. Света костра хватало от силы на краешек луга, дальше все тонуло в темноте. Олег пожал плечами, пошел к огню.
Через пламя порхнула еще красотка, хрупкая и длинноволосая, мягко приземлилась перед ним, склонила голову, оглядывая, решительно заявила:
– Я прыгнула. Ты мой! – требовательно подставила губы.
Олег честно ее поцеловал, взял за руку, потянул кружиться…
В груди что-то екнуло, упруго скрутило дыхание – перед помутневшим взором мелькнула рука. Ведун отработанным движением встретил удар на локоть, подбивая вверх, ответным движением хлестко ударил костяшками в горло, тут же отступил в сторону, оценивая невесть откуда взявшуюся опасность, и…
Очнулся, стоя на коленях. Он упал вперед, на четвереньки, ощупал траву вокруг.
Нет, никого. Он никого не бил. Померещилось. Девушка же просто сбежала, когда с ним случился приступ.
– Русалка, что возьмешь… – поднимаясь на ноги, выдохнул он. – Им нужны здоровые мужики, а не задохлики. Какие от задохлика дети?
У костра продолжалась беготня, доносился смех. Хихикал кто-то и в темных кустах, шуршал среди зарослей дудочника у дороги. Все были заняты, на него никто никакого внимания не обращал.
Ведун прислушался к себе, ощупал одежду – но ничего странного или подозрительного не ощутил. Ничем материальным его не били. Что до чародейства – поди ощути его на празднике нежити.
Поколебавшись, Олег отвернул в расселину, отделявшую Изборск от полей соседнего холма, вдоль ручья поднялся по нему до ворот, остановился перед стражей, позволив осветить лицо факелами. Ратники молча посторонились, пропуская его. Ради праздника, похоже, ворота сегодня не запирали вовсе – хотя караулы выставили усиленные и на стену воинов добавили.
В темноте почти на ощупь молодой человек пробрался по узким улочкам до хором посадника, еще раз предъявил свою усталую физиономию страже на крыльце, поднялся в светелку, выглянул из окна. Там, внизу, все еще продолжалось гулянье. Крест остыл – с такой высоты воздействия нежити он не ощущал. И похоже, на самом Олеге никакой порчи или проклятия тоже не висело.
И тут его скрутило снова – резко, до потери дыхания. Он увидел перед собой в полумраке четырех бритых парней в футболках и безрукавках со стоячим воротником. Один курил, другой пил пиво, третий держал Олега за ухо. А тот, что напротив, вскинул к лицу нож.
Откуда взялся морок и насколько он реален, ведун думать не стал. Потратил всего две секунды на заговор отвода глаз, резко присел, высвобождая ухо, скользнул в сторону, привстал, с размаху ударил крайнего противника ногой между ног – так, что тот пивом подавился, – перехватил бутылку, тут же разбил о голову «ухохвата» и еще прежде, чем осколки осыпались вниз, ткнул получившейся «розочкой» в горло парню с ножом. Перенес вес на правую ногу и резко выбросил вперед кулак, вбивая последнему врагу в рот сигарету вместе с челюстью. Отпрянул назад, так же с размаху добивая самого первого поганца локтем в голову, и в качестве завершающего штриха отер горлышко «розочки» полой его куртки и вложил тому в руку. В эти мгновения мираж уже начал редеть, Олег ощутил жуткий страх, с криком бросился бежать – и окончательно очнулся, крепко вцепившись в проем окна.
«Вот это да… – Он перевел дух и попятился. – Хорошо, не выпал. И что это было?»
Он потряс левой рукой. Нет, крестик не грелся. Выходит, не магия?
Тогда что?!
Олег сжал и разжал правый кулак, потер костяшки. В них еще оставалось ощущение прикосновения к чужому подбородку. Жесткого и сильного.
«Проклятие!»
Он поднял раму, вставил ее в проем, закрепил клинышками, торчащими из трещины в бревне, и стал раздеваться. Если случится очередной приступ – лучше встретить его в постели, а не над костром или на краю обрыва. Утро вечера мудренее, потом разберется.

* * *

На рассвете выяснилось, что никаких поблажек участникам обряда не полагается. Совсем немного поспавший ведун был поднят боярином Стрекалом и полусонный, без завтрака, препровожден в святилище. Посадник ожидал уже здесь: чистенький и розовощекий, беседовал со старцем на костылях. Одна нога старика была замотана в лубки, явственно выпирающие через ткань шаровар. Видимо, таков был итог религиозного диспута с христианами.
– Доброго тебе дня, чародей. – Старец оказался единственным, кто поздоровался с Серединым.
– И тебе удачи, мудрый волхв, – поклонился ему Олег.
– Идемте, бояре. – Волхв запрыгал на костылях в проход между Сварогом и Триглавой, ко второму ряду более низких истуканов, к второстепенным богам.
Возле одного из деревянных изваяний их ждали нарядно одетые мальчики. Старец кивнул, и они засуетились: украсили идола атласными ленточками, надели на него сразу два венка, на голову и на уровень плеч, рассыпали по краю широкого блюда из обожженной глины горсть пшеницы, в центре подожгли горку щепок, положили сверху несколько еловых шишек, от которых потянулась вверх тонкая струйка сизого дыма.
– Тебе кланяемся, богиня Лада! – Волхв, перебирая костылями, подобрался ближе к богине. – Прими скромные подарки наши в день перемены небесной, почти нас своею милостью, одари хорошим урожаем и долгим теплом.
Все замерли, ожидая ответа, однако струйка дыма, не колыхнувшись ни на миг, продолжала тянуться вертикально вверх, словно привязанная за ниточку.
– Что сие означает? – нетерпеливо спросил посадник.
– Она нас не слышит, – ответил старец. – Такое случается, когда боги гневаются либо когда отдыхают, отложив земные заботы. Гнев мы бы заметили. Он бы обрушился на нас грозами, слизняками и заморозками. Вокруг же, глянь, тишь и лепота. Вестимо, удался праздник ночной, утомились гости наши, им не до нас. Перемен в седьмицы ближайшие с погодой не случится.
– Это доброе известие, – после небольшой заминки кивнул боярин. – Стало быть, всемогущая Триглава в который раз доказала благосклонность свою к граду нашему и мудрость в снисхождении к нашим просьбам. Вели, Яромир, требу достойную для нее приготовить, поклониться богине хочу и благодарность свою выказать. И тебе, путник, город тоже благодарен за труды свои. Сказывай, чего в награду желаешь получить?
– Заячью шкурку, оседланную лошадь и дорогу на Торжок, – ответил ведун.
– Заячью шкурку? – вскинул брови посадник.
– И лошадь, – напомнил Олег.
Переяр отступил к своему наставнику и зашептал что-то ему на ухо, причем делал это довольно долго. Тот кивнул:
– Ты получишь все, что хочешь, колдун. Собирайся, я велю оседлать тебе коня.
Бояре ушли. Олег увидел, как у ворот к ним присоединилась стража.
– Не держи на них зла, ведун, – сказал волхв Яромир. Он отступил на своих костылях назад и с облегчением привалился спиной к идолу Велеса. – Смертные считают, что водяной – это плохо, а домовой – хорошо, что гусеницы вредны, а птицы полезны, что колдовать недостойно, а рубить мечом почетно. Они не понимают, что все сущее есть часть нашего мира, без которой он разрушится и придет в упадок, что каждому созданию отведена своя роль. Они смотрят, но не видят, слышат, но не понимают.
– Я не водяной, – покачал головой Олег.
– Какая разница? Тебя прислала Триглава. На тебя пал выбор богини, как на самого достойного ее поручения. Но даже при столь очевидном знаке они все равно продолжают считать тебя, выходца из воды, отродьем мрака.
– И тем не менее посадник поселил меня в своем доме.
– Однако сам перебрался к святилищу.
Молодой человек указал на ногу волхва:
– Я могу чем-нибудь помочь?
– Мы не так беспомощны, ведун, – покачал головой тот. – Исцелюся сам.
– Тогда выздоравливай, Яромир.
– И тебе доброго пути, ведун Олег.
Сборы в путь заняли у молодого человека не больше четверти часа: собрать высохшую одежду, завернуть в нее зеркала, сложить вещи в мешок да затянуть узел. Идти от святилища до города – и то дольше получилось. Сидеть на сундуке в ожидании вестника ведуну не хотелось, он предпочел выйти за ворота. Напился воды, набрал ее с собой и уселся на залитом солнцем склоне рва, слушая стрекот кузнечиков и треск слюдяных крыльев стрекоз.
Увидев ратника, ведущего в поводу коня, он крикнул:
– Эй, Морозко! Я здесь!
Рядом с ним шествовала высокая девица с длинными волосами, заплетенными в тугую толстую косу. На конце алела вплетенная и завязанная бантом красная ленточка. Значит – сосватана. Ратник перекинулся с ней парой слов, оставил с лошадью, подбежал к Олегу, упал рядом на колени.
– Скажи, ведун, как мне от проклятия избавиться? Ну, от того, русалочьего?
– Влюбился, что ли? – усмехнулся Середин.
– Сам Полель со мной намедни поиграл. С такой девушкой познакомил – просто чудо! Глаза – как озера, голос – словно родничок журчит. Всякую задумку мою понимает, каждое слово угадывает. А ласковая – будто руки мамины касаются. Хочу просить у посадника разрешения в слободе построиться. У меня серебра маненько отложено, на сруб хватит. Там, глядишь, и хозяйство появится.
– Так ведь я не посадник, друже, – развел руками Середин. – В сем деле ничем помочь не смогу. Эта лошадь для меня?
– Она за меня замуж пойти согласилась! – Морозко явно пропустил его вопрос мимо ушей.
– Поздравляю, – усмехнулся ведун.
– Да подожди! – одернул его молодой воин. – Ты сказывал, проклятие на того ложится, кто подарок у русалки возьмет. Ну, сохнуть по ней будет, страдать. Что мне делать? Я с Василисой расставаться не хочу! Не хочу про нее забыть и к русалке мерзкой присохнуть. Что мне делать, ведун? Сними с меня проклятие. Все, что хочешь, проси – не хочу Василису свою потерять!
Олег посмотрел на смиренно ожидавшую жениха девушку. Стройную и светлокожую, с бледными губами и бесцветными немигающими глазами. Встретился с ней взглядом. Она не дрогнула. Она знала свое право и свою силу. Одолеть ее победы Середин не смог бы, даже если бы захотел.
– Она будет тебе хорошей женой, – сказал ведун. – Честной и преданной, любящей и ласковой, никогда в жизни тебе не изменит и даже не посмотрит ни на кого другого. Вы будете жить в мире и согласии и заведете много детей. Забудь о проклятии, его больше нет. Ты ведь прыгал ночью через огонь? Ну, вот и все. Пламя очищает от всего.
Середин умолчал только об одном: Морозко больше никогда не будет счастлив. Из русалок получаются самые лучшие жены. Правильные, умные, заботливые. Вот только в семьях их никогда не бывает счастья. Не способна нежить принести человеку счастья. Даже когда хочет, даже если очень старается. Парадокс.
– Спасибо! – вскочил ратник и кинулся к избраннице.
– Так лошадь-то моя или нет, служивый? – крикнул ему вслед Олег.
Морозко сперва поцеловал девушку: в губы, в глаза, в шею, – и только после этого оглянулся.
– Да, твоя. Токмо шкурки еще нет. Посадник велел из казны не давать, с заимки привезти. Гонец уже ускакал.
– Ну да, конечно, – пробормотал Олег. – Во всех сказках самая пустячная просьба колдуна всегда самая опасная. Он что, решил, что я через шкурку порчу на Изборск напущу или все сокровища вытяну?
И уже мысленно добавил: «А ведь когда ничего не случится, все сочтут, что это благодаря Переяру. Дескать, меня со шкуркой перехитрил, не свою, а чужую отдал».
Хитрость посадника стоила ведуну еще часа времени. Что, впрочем, в здешнем мире ничего не меняло. Здесь все измерялось днями и неделями, а не часами и минутами. Тем более что для города Изборска ведун исчез уже давно, когда погас ритуальный костер праздника. После этого никто Середина уже не замечал, а сам он ни на что повлиять не мог. Даже попрощаться оказалось не с кем. Бояре откупились через ратника, ратник ласкался с русалкой, паренек, что привез шкурку, с поклоном положил ее к ногам чародея и поспешил смыться в улочки слободы. Дела до гостя не было никому.
– Спасибо тебе за гостеприимство, славный город Изборск, – поклонился стенам Олег и поднялся в седло.
Дорогу на Торжок ему так и не показали, но ведун не расстраивался. Псков был совсем рядом, а уж от него-то проезжие тракты шли во всех мыслимых направлениях.
С путем на Псков ошибиться тоже было невозможно. Тысячи паломников натоптали к чудодейственным источникам дорогу в два десятка шагов шириной – даже ночью не заблудишься.
Первый час Олег ехал не спеша, вглядываясь в близко подступающий к тракту лес. Наконец среди сосновых стволов мелькнул долгожданный можжевельник. Ведун спешился, вошел в чащу, перерубил толстую ветку на высоте пояса – ему больше было не нужно, а дерево пусть кустится и дальше растет. Когда же он вернулся на дорогу – увидел мчащуюся во весь опор, в клубах пыли, одетую в железо дружину.
«Вот проклятие! Не успел отъехать, опять приключение… Надеюсь, она промчится мимо?»
Он перекинул мешок на грудь и взялся за рукоять меча.
Всадники, поравнявшись с ним, натянули поводья, закружились, обходя со всех сторон. Хорошо, было их не так много, всего десяток. Плохо – что среди воинов не было учителя изборского посадника. Присутствие же боярина Переяра ведуна отчего-то не удивило.
– Чем обязан такой чести? – поинтересовался Олег, прикидывая, где удобнее рубиться. То ли на дороге остаться, то ли в лес отбежать.
– Я не попрощался с тобой, путник. Ты благое дело городу сделал, а я тебя не поблагодарил… – Юный правитель разговаривал с Серединым, но смотрел все равно вдоль дороги. – Спасибо тебе, колдун. Врата нашего города всегда открыты для тебя, путник.
Боярин Переяр махнул рукой, и десяток дружинников стал поворачивать коней, отъезжая назад к городу.
– Мой отец говорил, – юноша потер голый подбородок, – мудрый правитель должен судить людей своих по делам и успехам, а не по виду или поведению. И должен достойно награждать даже тех, кому хочется отрубить голову, если те служат честно и преданно. Знай, водяной… Отныне в моих владениях ты всегда получишь кров и защиту, кто бы ни оказался твоим врагом и сколь бы тяжелы ни были твои потери.
– Ты скакал, чтобы сказать мне это, посадник? – удивился Олег.
– Да, – наконец-то глянул на него паренек.
– Это большая честь, боярин. Отныне ты тоже можешь быть уверен в моей преданности. Ты станешь мудрым и сильным правителем. Твое покровительство дорогого стоит.
– Надеюсь, ты хороший прорицатель, – улыбнулся посадник. И, помявшись, спросил: – Зачем тебе заячья шкурка, водяной? Почему она, а не серебро или золото?
– Нельзя нам плату брать, силу от того теряем. Лишь то попросил, что для дороги надобно, без корысти. – Ведун чуть вытянул клинок. – Меч вот… Вторую неделю все ножны сделать не могу.
Боярин облегченно рассмеялся и дал шпоры коню.
– Хорошей дороги, водяной! – услышал его последние слова Олег.
– И тебе удачи, молодой да ранний. – Середин поднялся в седло, пустил лошадь рысью. – Вот проклятие! Опять про дорогу не спросил…
От Изборска до Пскова пути всего двадцать верст, так что на окраину города Олег заехал еще засветло, выбрал постоялый двор, спешился у ворот, завел коня под уздцы. Из распахнутых дверей высокой, на каменной подклети, избы вышел на крыльцо дородный мужик в засаленной рубахе и вытертых штанах, опоясанный простой веревкой. Хозяина в нем выдали сапоги. Добротные, юфтовые, с подошвой. Слуге такие не по карману.
– Здрав будь, хозяин. Бери на кошт на два дня. Светелка мне нужна попроще, да опосля припасы в дорогу.
Мужик скользнул взглядом по обуви незнакомого покроя, странной рубахе, по мешку, сшитому из неведомого зверя, и, в свою очередь, спросил:
– Платить чем станешь? Серебром сарацинским или немецким?
– Русское завтра добуду, – пообещал Олег, бросая поводья подскочившему мальчишке. – Коня хорошенько почистить вели да накормить. Может статься, коли денег не найду, твоим послезавтра станет.
Мужик довольно осклабился и выпрямился.
– Коли так, давай сам до покоев княжеских провожу. Будешь в них как сыр в масле кататься!
– Княжеских не надо! – погрозил ему пальцем Олег. – За княжеские платить не хочу.
– А-а! – отмахнулся мужик. – Поселю в княжеские, а возьму как за простые. Для желанного гостя ничего не жалко.
Как оказалось, «княжеские покои» в представлении хозяина размерами мало превышали светелку Олега в Изборске, а окно имели и вовсе крохотное, под самым потолком, словно в порубе. Однако ни в чем недобром ведун мужика не заподозрил. Коли хозяин знает, что у постояльца в мошне, кроме пыли, ничего нет, – то и недоброго замышлять не станет.
Поутру, прихватив одно из зеркал, Середин отправился в город. Крепость нынешнего Пскова размерами сильно уступала той, мимо которой Олег проезжал на мотоцикле, но уже была построена из камня, из такого же, что и Изборск. Никаких золотых куполов над ним пока еще не сверкало, на месте Довмонтова города шумели торговые ряды, отделенные от слободы земляным валом и деревянным частоколом. Каменные стены самой крепости отстояли еще дальше, там, где когда-то в будущем появится Троицкий собор. Нынешним псковичам его успешно заменяло укрытое в березовой рощице святилище, оградившее себе ровный круг на месте будущей улицы Ленина.
Однако Олег приехал сюда не для осмотра достопримечательностей. Найдя на базаре лавку торговца украшениями, он вызвал хозяина и показал зеркало размером в две ладони, вставленное в деревянную самодельную рамку. У купца жадно вспыхнули глаза, однако он презрительно сказал:
– Фу, крохотное-то какое! У нас серебряные полированные меньше локтя никто не берет. А отражение в них получше, чем в этом, будет.
Середин откровенно расхохотался, и торговец поубавил спесь:
– Ну, может, и не так… Но размером больше выходят.
– Это стекло, оно со временем не темнеет, – стал перечислять ведун, – его не нужно полировать. Оно отражает куда лучше. И оно стоит всего десять гривен. И кстати, зеркала чаще всего в половину ладони берут. Нешто я не знаю?
– Кто же его возьмет-то за такую цену! – возмутился купец. – Такое серебряное в десять раз дешевле!
– Тот, кто берет серебряные, – пожал плечами Олег. – Таким боярам есть чем платить, а это редкостная вещь и отражает лучше. За одну редкость пять гривен накинуть можно!
– Ладно, уговорил, – сдался купец. – За чудесные свойства игрушки сей двойную цену тебе дам. Две гривны.
– Оно двадцать стоит, коли в хоромы княжеские отнести! Просто мне некогда ныне, потому даром и отдаю. Десять.
– Ну так иди, – разрешил торговец. – Иди в хоромы, продай.
– Девять? – передумал Олег.
– Три.
Сошлись на шести.
Гривна для Руси – ценность великая. Целый табун купить можно али деревеньку в три двора с пашнями, большой дом отстроить. А уж шести Олегу должно было хватить чуть не на всю жизнь, даже если застрять в этом мире до самой старости.
Повезло еще и в том, что наскрести такую огромную сумму купец не смог, а потому две гривны дал мелочью: арабским и немецким серебром, новгородскими чешуйками, двумя сороками куниц да и еще сорока шкурками белок. Деньги для Руси привычные – но уж очень неудобные. В кошель не засунешь, от посторонних глаз не спрячешь. Пришлось тратиться, прикупив кошму, умбон, пару колокольчиков и плащ с фибулой. Правда, на это ушло только двадцать куниц, а Олег нагрузился еще пуще прежнего – и потому, махнув рукой, отправился обратно на постоялый двор.
Остаток дня ушел на изготовление ножен. Очистив и расщепив можжевеловый стволик вдоль, ведун выскреб ножом часть сердцевины, проклеил полоской заячьего меха, промазал хозяйским салом, потом сложил, сбил прихваченными из двадцать первого века клепками, распарил на кухне, согнул по форме меча и оставил высыхать. Прибить перевязь и петлю для ношения на поясе было делом минутным, так что это Олег оставил на утро.
– А купить не проще было? – поинтересовался хозяин, наблюдая за его стараниями.
– Хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам, – ответил ведун, для надежности связывая кончик ножен и их верх веревкой. Когда древесина высохнет, форму будет держать надежно, но пока сырая, лучше подстраховаться. – Здесь я точно знаю, что мех внутри на всю длину, знаю, чем смазан, какого качества. А что там, внутри, в чужих ножнах приклеено, чем и надолго ли хватит… Поди угадай. А подскажи, хозяин, как мне быстрее до Торжка добраться?
– Знамо как, – пожал плечами мужик. – От Пскова трактом до Русы, столицы земель русских, доскачешь, там лодку какую наймешь до Вышнего Волочка, а от него до Торжка, мыслю, всего един переход будет. Там недалече, даже пешим за три дня можно дойти. Верхом же, коли торопиться да на рассвете выехать, за день точно успеешь… – Хозяин засомневался и решительно рубанул ладонью воздух. – Через месяц, полагаю, всяко там будешь. Ну, или через полтора.
– Так долго? – изумился Олег.
– Четыре дня отсель до Русы, – загнул палец хозяин, – через Ильмень-озеро пару дней кладем, опосля по Мсте супротив течения пробираться. А там пороги. Ровненский, Ёгла, Углинский да еще пяток помельче. Обносить, протаскивать… Не, никак меньше месяца не получится. Да еще пока судно попутное найдешь… Да, полтора месяца, не меньше, – подвел итог мужик.
– Тут по прямой двести верст! Коли не спешить – и то десять дней самое большее! – возмутился Середин.
– По прямой! – поднял палец хозяин. – По прямой токмо птицы летают! Купцы свои товары водой возят, стало быть, тракта натоптать некому. Ладно меж Псковом и Русой, тут города многолюдные, путников много, оттого и тракт торный. А много ли народу в Торжок отсель ногами ходит? За год десяток наберется, и то хорошо. И каковые там дороги, меж деревнями забытыми, через леса дремучие, одному Вию известно. Верховой, пеший, может, и проберется, а с возком лучше и не пытаться.
– Я верховой, – напомнил ведун.
– Нечто поперек путей людских попрешься? – не поверил мужик. – Верно тебе говорю, через Русу езжай. Тот путь, может статься, и дольше, да зато надежнее.
– Тороплюсь я, земляк, – покачал головой Олег. – А десять дней и полтора месяца – уж очень большая разница.
– Коли торопишься, то иначе можно попробовать, – почесал в затылке хозяин. – По Великой…
Олег охнул и выпучил глаза, падая на колени. Его дыхание снова связало в узел, и он ощутил стянутые назад локти, увидел явно пьяного мужика в замызганной куртке, разношенной до такой степени, что из швов торчали лохмотья синтепона. Мужик скривился, высунув язык, произнес что-то типа «ути-пути», протянул к ведуну растопыренные ладони, замызганные чуть ли не сильнее, чем одежда.
– Да что такое… – Олег чуть присел, повисая на локтях, ощутил, как державший его враг наклонился вперед из-за внезапно потяжелевшего пленника, и тут же что есть силы оттолкнулся от земли, подпрыгивая как можно выше. Макушка врезалась в цель: у кого-то лязгнули зубы, послышался стон. Середин же поддернул ноги и резко ударил ими мужчину перед собой. Мужчина отлетел в одну сторону, он со своим пленителем – в другую, крутанулся вбок, и пальцы, сжимавшие локти, наконец-то разжались.
Молодой человек приподнялся.
– Ах ты тварь, – прохрипел ханурик за спиной, утирая кровь на губах, и Олег с размаху ударил его лбом в нос, ломая до кучи и хрящи. Заметил краем глаза, что на него набегает первый мужик, закидывая над головой арматурину, откинулся на спину, поддернул ноги и, когда тот был совсем рядом, сдвоенным ударом пяток в живот вколотил ему желудок на место легких. Мужик отрубился мгновенно, словно выключатель повернули, вяло осев на асфальт. Второй продолжал хрипеть и угрожать, и молодой человек добавил ему еще – ребром ладони по горлу. Поднялся…
…с колен. Осталась только боль в груди и ощущение синяков на локтях.
– Ты чего, гость дорогой? – удивился хозяин постоялого двора.
– Ерунда, прихватило что-то… – поморщился Олег. – Пройдет.
– Так о чем я это?.. А, так вот, путник… Коли торопишься, то за Псковом на тракт поверни, что вдоль реки Великой на юг идет. По нему до брода доедешь – это, стало быть, река Череха, налево вверх по ней поворачивай. Там сперва поселение медников будет, опосля хутор Ольховый, Плоская Лука, ну и далее. Как деревни кончатся, дорога, знамо, поуже станет, но проехать можно, местные пользуются. На восход, главное, держи. Там, далее, реки переходить придется. Шелонь, Ловать, Порусью. Везде люди живут, везде подскажут, как далее удобнее ехать. Мыслю, десять не десять, но за две-то седьмицы доберешься. Я тебе, коли так, мяса сушеного с собой положу в туесок вощеный да сечки фунтов пять. Постоялых дворов там не найти, а сии припасы и сытные, и завариваются быстро.
– Вот и отлично, – сказал Середин. – Вели меня завтра на рассвете разбудить, коли сам не проснусь, в дороге каждый светлый час на счету. И снеди какой-нибудь пусть сразу соберут, поесть перед отъездом, и лошадь оседлают.
– Сделаем, – кивнул хозяин.
– Тогда пойду прилягу, – решил молодой человек. – Что-то мне нехорошо.
Объяснение хозяина постоялого двора оказалось на удивление точным. Выбравшись из пригородных слобод, уже через полчаса Олег вместе с трактом отвернул от Великой, по песчаному броду пересек речушку, не замочив даже стремян, и оказался на развилке. Повернув влево, он перешел на рысь, через час миновал еще одну слободку, ощетинившуюся множеством толстых печных труб и далеко пахнущую гарью. За селением Середин дал скакуну роздых, незадолго до заката миновал одинокую боярскую усадьбу, проводившую его конским ржанием да собачьим лаем, перебрался через ручеек и отвернул вдоль него вправо. Добравшись до реки Черехи, остановился в редком осиннике, на лужайке, расседлал коня, отер травой, напоил, спутал ноги и пустил пастись.
– Ветер по листве, шаги по траве, взгляд по небу, дыханье по тишине… – наговорил ведун привычные слова, обращаясь к местным духам, и еще не успел закончить заклинание, как по траве пробежался ветерок, скользнул округ, словно оценивая гостя, и опал вниз. Колыхнулись ветви деревьев, качнулись стебли трав. Полевики и травники приняли его. А может статься – и здешняя берегиня, если она обитала на этом лугу.
Сберегая землю, Олег разложил костер у самой реки, на вымытом водой песке, оставил под кустом чашку с пряным отваром, заменяющим здесь чай и кофе, накрыл ломтиком еще свежего псковского хлеба. Потом порылся в мешке, нашел моток толстой рыболовной лески, натянул между осинами в проходе, через который въехал на лужок, и в просвете напротив, закрепив на кончиках нижних гибких веток.
Он успел отвыкнуть от одиноких походов через дикие места и опасался, что разбаловался, перестал спать достаточно чутко, чтобы услышать подкравшегося зверя или человека.
Конечно, можно понадеяться на берегиню или на то, что духи предупредят, но… Но от помощи духов Середин тоже успел отвыкнуть.
Однако ночь вернула его к блаженному ощущению близости с миром родной земли. Это был первый за много месяцев сон, когда травы и листва умиротворяли путника своим шепотом, когда ночная прохлада не пыталась пробраться к нему в спальник, а ветер гладил его губы и щеки нежными, убаюкивающими прикосновениями. Или, может быть, не ветер? Может, это берегиня, верная своему обычаю, успокаивала его, ласкала и пела свою чудесную колыбельную.
Уже ради одного этого наслаждения и то стоило возвращаться сюда…
Поутру хорошо отдохнувший Олег снова поднялся в седло и двинулся дальше по узкой колее, накатанной телегами, – между осинниками, сосновыми борами и березняками, по большей части вдоль берега Черехи, но нередко вместе с дорогой спрямляя путь между петлями русла через поросшие медовыми травами холмы или черные непроглядные ельники.
К полудню он миновал деревеньку на четыре плотно стоящих дома, спустя пару часов – еще одну. Дорога по виду своему почти не изменилась, однако вслед за очередным поворотом реки менять своего направления не стала, а прямолинейно ушла в сосновый бор, где земля вместо травы сплошь поросла серым мхом. Потом все чаще стали попадаться ели, через пару верст впереди открылась просека… И дорога оборвалась.
С немалым трудом найдя между пнями заваленные хвоей и ветками тележные колеи, ведун продолжил путь, пробился через молодой ельник, а дальше непостижимым образом дорога сузилась до ширины тропинки, словно телега неведомого крестьянина плавно сделалась одноколесной. К счастью, тропинка оставалась нахоженной, видна была прекрасно и вела в нужном направлении. То есть в самом худшем случае через пару дней он все равно наткнется на полноводную Порусью. А вдоль рек, как правильно заметил хозяин постоялого двора, деревни всяко найдутся. Там и о пути можно будет спросить.
Между тем пробираться вперед приходилось по густому тенистому лесу, время от времени перепрыгивая через поваленные деревья. Пару раз ведун был вынужден даже спешиваться и обходить слишком высокие препятствия, ведя скакуна в поводу. И хотя тропинка оставалась хорошо различимой, особой пользы от нее не было.
Наконец Олег увидел справа от себя просвет, повернул туда и вышел на влажную прогалину, густо поросшую папоротниками и осокой, окруженную ивняком и ольхой. Буйство зелени объяснялось не столько просветом между кронами, сколько небольшим родничком, бьющим на краю низинки.
«Не оазис, конечно, но жить можно, – решил Середин и спешился. – Коли что получше искать, можно и вовсе без ничего остаться».
Он отпустил подпруги, снял с луки мешки с припасами, затем седло и узду.
– Заправка, дружище! Наслаждайся.
Солнце было еще высоко, но у Олега не было выбора: лошади нужно есть, причем брюхо она набивает довольно долго. А потом еще и спит. Здесь ей есть чем подкрепиться, а что там будет впереди – неведомо. Лучше не рисковать.
Отправив скакуна на водопой, ведун поклонился здешним духам и занялся костром. И если со свежей травой в диком лесу было сложно, то с валежником и хворостом – никаких проблем. По жадности Середин набрал дров раза в три больше, чем требовалось, развел огонь, спутал коню ноги, зачерпнул в котелок воды и повесил кипятиться. Разложил под кустарником кошму и спальник, высыпал в котелок горсть черной крупы из сушеного мяса, столько же сечки, разворошил сучье и перевесил котелок повыше, чтобы каша набухала, а не варилась. В общем, все шло своим чередом.
И только когда он растянулся в походной постели, вместо ожидаемого убаюкивания по лицу побежал холодок. Листва на сей раз не шелестела – вместо нее потрескивали ветки, а вечерняя прохлада ползала под синтепоном, словно спального мешка не было вовсе.
Промучившись таким образом часа полтора, но так и не заснув, ведун вылез из мешка, практически на ощупь наломал тонких веток на растопку, поджег их, накидал сверху валежин. Дожидаясь, пока костер разгорится снова, подтянул к себе котелок с оставленной на утро кашей и… И заметил вдалеке, на тропинке, красные огоньки. Огоньки шевелились и приплясывали, медленно приближаясь.
– Ква… – Олег опоясался, обнажил осеребренный клинок, способный разить любую нежить, присел и задвинулся дальше в кустарник, сливаясь с его чернотой. – И что это за беспокойные души в такой глухомани?
Огоньки приближались, но вместо потустороннего воя Середин услышал вкрадчивый шепоток:
– Здесь он должен быть, тут для ночлега мест иных не сыскать.
– Тише!
– Да спит он… Вишь, догорает костер-то…
Огоньки приближались, и теперь в прыгающем сиянии свечей Олег смог различить лицо хозяина постоялого двора и еще двух мужиков угрюмого вида.
– Что, гуляем? – поинтересовался ведун, сгреб хвороста, сколько смог нащупать, и кинул в костер.
Один огонек упал, тень за ним метнулась, растворяясь в темноте, но тут же послышался гулкий удар, шелест хвои и тихая ругань.
– Вторуша, ты чё? – заволновались двое других.
– Так тебя Вторушей зовут? – хмыкнул ведун. – Вот и познакомились.
Хворост в костре наконец-то начал разгораться, раздвигая пятно света в стороны. Теперь стала видна вся троица: кафтаны, сапоги, толстые ряхи, одинаково приплюснутые носы. Братья?
– Так чего пришел, Вторуша? – поинтересовался Олег, предпочитая оставаться под ветвями в тени. – Спросить о чем-то хотел?
Хозяин постоялого двора кашлянул, помялся, опять кашлянул, выдавил:
– Падучая у тебя, путник. Все едино не доедешь, пропадешь.
– Ну, коли так, то благодарствую за заботу. Не бойся, не пропаду. Можешь уходить.
– Так это… – Похоже, Вторуша занимался грабежом впервые. Не решался просто кинуться вперед и раскроить ни в чем не повинному человеку голову. – Сказывают, ты на торгу шесть гривен за вещицу чудесную получил.
– Не без этого, – согласился Олег.
– Так ты это… Подобру отдай. Ты все едино больной, тебе ни к чему.
– Так возьми.
– А можно? – встрепенулся Вторуша.
– Коли смерти не боишься, попробуй.
– А-а… – Мужик после такой отповеди даже попятился.
– Эх-х… – Душегуб слева от него вдруг вытянул из-за пояса топор и двинулся к ведуну. – Хватит лясы точить. Кончай его, Зимородок!
Он замахнулся так, словно собирался колоть дрова, с выдохом опустил оружие – и Олег тут же нырнул вперед, перекатываясь ему под ноги. Мужик споткнулся, начал падать – ведун на всю длину меча уколол его под кафтан, вскочил, махнул клинком под другим падающим топором, отсекая руки. Резко отпрянул, опуская клинок, и с оттягом полоснул им Вторушу по животу. Тот выпучил глаза, схватился за разрез, упал на колени. Зимородок, медленно отступая, орал, глядя на обрубки рук. Ведун, чисто из жалости, стремительным движением смахнул ему голову. Не оставлять же калекой! Это и его, и других понапрасну мучить.
– Что же теперь будет? – прошептал Вторуша.
– А чего ты хотел? – Олег тщательно вытер клинок о кафтан Зимородка.
– По-доброму хотел…
– Чужое по-доброму взять?
– Подарок сделать… – Мужик упал лицом вниз, так и не сказав, кому именно.
«Вот и поспал, называется…»
Укладываться спать среди трупов ведуну не хотелось. Он подумал, обрезал полы кафтана Зимородка, намотал по куску на две валежины, сунул одну в костер и с получившимся факелом отправился к тропе. Как он и ожидал, здесь стояли привязанные к низкому суку три лошади.
– Пошли по шерсть, вернулись стрижены.
Ведун размотал поводья и повел скакунов за собой. Не из жадности. Просто в лесу они были бы обречены.
Почуяв кровь, кони недовольно зафыркали, но возле родника сменили гнев на милость. Ведун походил кругами еще немного, потом махнул рукой, перетащил свое ложе на другую сторону оазиса и лег спать.
Новый день оказался таким же долгим и муторным, как предыдущий, а закончился возле болота, на котором имелись и вода, и зелень. И, разумеется, комары – но куда деваться? Только к середине четвертого дня, уже окончательно потеряв тропу и ориентируясь только по солнцу, Олег вдруг выехал на просторные луга, уходящие к горизонту и лишь изредка разбавляемые березовыми рощицами.
«С жильем облом, – сделал вывод ведун. – Здесь был пал…»
На пожарищах всегда так: сперва все выгорает дотла, потом через год поднимается трава, следом лезут неприхотливые и солнцелюбивые березы. И уж потом, спустя где-то с четверть века, в тени березняков вырастают стройные высокие сосны, отбирающие у первопроходок сначала солнце, а потом и место.
Люди после пала обычно уходят. Как им жить, если поблизости от дома нет ни леса, ни плодородной земли? Хорошо еще, если сами уцелели…
Найдя небольшой пруд, ведун сделал после лесных мучений полноценную дневку, а потом рысью помчался через луга. За его лошадью весело поскакали кони неудачливых грабителей. Как он и ожидал, река оказалась как раз на границе – по эту сторону луг, по другую лес. Судя по ширине – шагов в двадцать, – это была Шелонь. Русло лежало для него почти попутно, на юго-восток, и ведун, чтобы не мучиться в непролазных дебрях, направился вдоль берега навстречу течению.
Пал оказался обширным, на целый день пути. Только утром второго дня он оборвался пашней. Ведун, обрадовавшись, погнал коня вперед и через час выехал к богатому хутору: два дома каждый шагов по пятьдесят в длину, с гульбищами, сходнями для заезда телег на второй этаж, с печными трубами. Судя по билу, что низко гудело последнюю половину версты, селяне тоже заметили странника с конями издалека и встретили у ворот двора с вилами наперевес и топорами в руках.
Полтора десятка человек, из них десять – совсем еще подростки. Вилы, само собой, деревянные, топоры – плотницкие. Самым страшным в хуторянах был взгляд. В нем горели ненависть и отчаяние. Видимо, решили лечь костьми.
– Хорошего вам урожая, добрые люди, – поклонился с седла ведун и поехал дальше.
У таких дорогу спросишь – так они, чего доброго, еще и в топь какую-нибудь направят. Уж лучше как-нибудь сам, по солнцу да вдоль реки.
Утром нового дня Шелонь отвернула круто на север, и Олег решил двигаться дальше по солнцу, рассчитывая самое большее через день выйти к Порусье. Но уже к следующему полудню безнадежно застрял в непролазных болотах. Повезло еще, что после русалий – не то криксы и навки точно бы затравили.
Болота за Шелонью лежали не сплошняком, а так, вразброску. Где вовсе топь черная, где редколесье и торф, качающийся под ногами, где просто сырость и ольховники. По лесам Олег и пытался ориентироваться: где высокие березы и ольха – там идти можно, где места открытые – лучше не соваться, где сосны да ели – островок для отдыха. Принцип простой, да только на деле получалось блуждание по лабиринту. Ходил весь день, а продвинулся всего на несколько верст. И хорошо, если поутру, уткнувшись в очередную топь, не придется возвращаться. Да еще и дрова вокруг были сырые, так что и вечером с костром намучился, и утром больше получаса потратил, пока удалось вчерашнюю кашу разогреть да потом воды вскипятить.
Пока ведун возился с костром, со стороны молодого рыхлого березняка к островку, прихрамывая, подошел благообразный старик в шапочке, похожей на суконную пилотку, из-под которой выбивались седые кудри, с седой же лопатообразной бородой, окаймляющей розовое лицо, в рубахе ниже колен с тонкой красной каймой по нижнему краю. Он был низок и широкоплеч, чуть сгорблен и с выпуклой грудью – видом своим походя на крепенькие боровички, что лежали у него в корзинке вперемешку с подберезовиками.
– Доброго тебе пути, мил человек, – остановившись в отдалении, поклонился одной головой старик, держа корзинку двумя руками перед собой. – Какими судьбами в наших краях? В здешних землях людей редко когда встретишь.
– Да вот к Порусье пробраться пытаюсь, – ответил Олег. – Ты подходи, дедушка, садись. Сбитня со мной выпей. Жалко, раньше ты не появился, каши бы моей попробовал.
– Спасибо, путник, за слово доброе, но сыт я, недавно дома покушал. А ты не желаешь грибочками первыми, колосовиками-то, попотчеваться?
– Куда мне? – пожал плечами Середин. – Не сохраню в дороге. Сейчас же отваривать некогда.
– Воля твоя, мил человек. – Старик поставил корзинку на землю. – Коли на Порусью, то нужно во-он на ту сторону идти, березу одинокую видишь? – Он показал на холмик с сухим деревом на макушке. – Тут недалече, к вечеру выберешься.
– Я вчера в ту сторону сунулся, дедушка, а там болото, – тяжко вздохнул Середин. – Хочу по левой стороне его обойти.
– Слева не пройдешь, там ручьями все затопило, – сказал старик. – Коли под березой влажно, по правой стороне обходи или отсюда прямо на восход топай, опосля повернешь.
– Благодарствую за добрый совет, дедушка, – низко поклонился местному обитателю Олег.
Старик довольно кивнул, подобрал корзинку и отправился обратно в березняк. Ведун же допил горячее ароматное варево, собрал вещи, навьючил на ближайшую лошадку и, связав их гуськом – узду одной к задней луке седла другой, – повел через лес, забирая в левую сторону. Примерно через полчаса впереди стало светлее, и Олег принял вправо от очередной топи, заворачивая на восток, пробрался через осинник с чавкающей под ногами землей.
– Ты куда, мил человек? – замахал рукой уже знакомый дедок. Оказывается, он собирал грибы неподалеку. – Не туда идешь! Я же тебе сказывал, вправо от острова надо!
– Да? – удивился Середин. – А мне показалось, влево ты говорил.
– Ну, если здесь, то можно и влево, – безнадежно кивнул старый грибник.
– Так болото же влево, – рукой показал на просвет в зарослях ведун.
– Дальше пройдешь и влево поворачивай, – поправился грибник.
– Так вправо на Порусью вроде ближе выходит.
– Можно и вправо, – согласился старик.
– Благодарствую, дедушка, так и сделаю, – поклонился молодой человек и двинулся дальше в путь.
За осинником земля пошла вверх, и очень скоро Олег оказался в сосновом лесу, который, увы, через пару верст опять закончился рыхлой вязью. Ведун ступил на нее, пробрался немного вперед, потом повернул влево, прошел шагов двести и по широкой дуге стал опять отворачивать вправо. И вновь наткнулся на деда с корзинкой.
– Ой, опять ты здесь, мил человек, – удивился дед. – Чего с дороги отворачиваешь?
– Ты же сам сказал, что сперва прямо, а потом направо, – вскинул брови ведун.
– Налево, а не направо! – разозлился грибник. – Налево!
– А прямо не пройти?
– Отсюда и прямо можно, – махнул рукой дедок.
– Ой, спасибо, выручил, – низко поклонился Олег. – Я просто кроны сосновые впереди увидел. Мыслю, отдохну немного, а там по твоему совету двинусь. Прямо, да?
– Из того леса прямо дороги нет. Или по левой руке топи обходить нужно, или по правой, – хмуро ответил грибник. – Не перепутай, когда отдохнешь. А хочешь, супчик грибной на дневке свари.
– Не, есть не стану, – покачал головой Середин. – Токмо полежу и отдышусь.
Примерно так он и сделал: немного посидел на вывернутой с корнями сосне, а потом двинулся дальше.
С активной доброжелательной помощью грибника находить дорогу стало намного проще. За день ведун прошел верст десять, если не больше, и теперь всерьез надеялся добраться до Порусьи если не следующим утром, то днем наверняка. Место для ночлега тоже оказалось удачным – на поросшем соснами взгорке возле небольшого озерца. Сильно заболоченного, не без этого, но все же с большим окном чистой воды и с травой по берегам. И табун напоить нетрудно, и лошадкам чего пощипать тоже имеется, и валежника под деревьями в достатке.
Сюда же заявился и дедуля со своими грибами – однако ведун от угощения привычно отказался и стал расспрашивать о дальнейшем пути, чтобы с рассветом не заблудиться.
– Плохо твое дело, мил человек, – пожалел его старик, качая головой. – Совсем в тупик ты забрел, дальше уж никак не пройти. Назад надобно возвращаться да гиблое место через торфяники обходить. Либо с той стороны, либо с этой, – тыкал он пальцем то на север, то на юг. – А на восход отсель места совсем мертвые, пропадешь.
– Беда, беда, – горестно покачал головой ведун. – И что, дальше там, на восток, хороших мест вовсе не сыскать? Никто не обитает?
– Обитают, знамо, – признал грибник. – Да токмо добираться далеко. Округ идти надобно.
– Ужасно, – кивнул ведун. – Постараюсь завтра не заблудиться.
Он приготовил себе ужин, устроил место для ночлега, потом отвел лошадей к себе в лесок, очертил палкой по хвое глубокую широкую черту, нашептывая:
– Защити… внука кровного от колдуна и от колдуницы… от красноглазого, от косого… от всякого ворога…
– Ты чего делаешь? – забеспокоился подошедший грибник.
– Примета есть такая, дедушка, – пояснил ведун. – Коли на болоте мужика хромого встретишь, сторонись его, как можешь, и ни единому слову не верь. Не то болотник тот в самую топь тебя заманит. Вот я, дедушка, и берегусь.
– М-м-м… – выдавил утробный звук грибник, а потом вдруг в ярости кинулся вперед, ударился о заговоренную стену, отлетел, кинулся снова, растопырив желтые тощие пальцы. Из разверстого рта высунулись гнилые зубы, седые волосы позеленели, обернувшись тиной, как и рубаха – водорослями. Корзинка, правда, осталась почти прежней – только подернулась мохнатой плесенью да вместо боровиков и подосиновиков оказалась полна поганок.
Про озерцу побежали волны, на берег выползли две столь же склизкие, словно подгнившие, навки, полапали пятернями защитную черту, поползли по кругу. В воздухе захлопали крыльями криксы. Тоже немного, всего пяток. Болотник был прав, в здешних вязях люди были редкими гостями. Сколько веков существует, а утопленников, вон, накопили – раз-два и обчелся.
Олег забрался в спальный мешок и попытался заснуть, однако стоило закрыть глаза, как жалобный девичий голосок запросился погреться у его костра. Очаровательная русоволосая селянка в полупрозрачном сарафане жалилась, что заблудилась и замерзла, просилась к огню и под одеяло.
И все бы в ней было хорошо – да только она отчего-то не могла переступить черту, запретную лишь для нежити и колдунов, и хорошо различалась меж деревьями, несмотря на темноту.
«И ведь говорил мне Вторуша: плыви на лодке. – Впервые за последние дни Середин застегнул спальный мешок на молнию, прячась в нем с головой. – Чует мое сердце, короче прямой путь все едино не получится, а намучаюсь супротив кривого втрое».

* * *

Рассвет разогнал чахлую болотную нежить, и только старик упрямо торчал за заговоренной чертой, не желая верить, что и без того редкий путник ускользает из его владений. Только теперь, когда Олег, свернув лагерь, переступил черту, это был не доброжелательный дедушка-грибник, а темный высокий монах с желтыми глазами и в черной одежде. Он заступил молодому человеку дорогу и грозно оскалился:
– Не пущу! Загрызу, смертный! Нет тебе туда дороги, назад поворачивай! Не то комаров травяных на тебя выпущу, мошкару подниму, змеям холодным загрызть велю. Слизняки жирные глаза твои выедят, черви ходы в ногах прогрызут…
– Нет в тебе силы, хозяин болот, – брезгливо поморщился ведун. – Твоя власть в обмане, а не в руках и клыках. Коли смертный за тобой не идет, тебе его не свернуть.
Середин невозмутимо сдвинул монаха немного в сторону и прошел мимо него.
– Ты еще вернешься, путник! – угрожающе крикнул ему вслед болотник.
– Вернусь, – не стал с ним спорить молодой человек. – В следующий раз постарайся не хромать.
Впереди было еще несколько чавкающих низин, густо заросших осинами и ивами, бескрайний березняк, сменившийся странным кочковатым лугом, потом опять березняк пополам с поднявшейся до пояса травой. А река впереди все не показывалась и не показывалась, равно как и никаких ручьев, прудиков, луж и родников. У Олега, конечно же, была фляга. А вот у лошадей – нет. При этом путь все время шел ощутимо вверх. Когда день повернул к закату, ведун сломался и поклонился травникам и полевикам, надеясь на их покровительство. Правда, достойного подношения у него для духов не было, пришлось ограничиться добрыми словами.
Однако почти сразу после наговора с цветов поднялись две шоколадницы и, кружась, запорхали перед его лицом. Ведун двинулся вслед за бабочками, пересек бугристый луг, потом целое поле иван-чая, обошел осинник и… увидел впереди деревенский дворик, составленный из срубленных угол к углу сараев и избы-пятистенка. Перед воротами стоял колодец. Видимо, далеко окрест это был единственный источник воды, раз уж духи направили Олега сюда, а не к природному прудику или роднику.
Двор выглядел заброшенным – тихий и спокойный, ни мычания, ни хрюканья, ни гавканья, ни ржания. Темные от времени стены, покосившиеся ворота, но главное – ни поля поблизости, ни стогов, ни жнивья. Самое время сено на зиму заготавливать – а никто и не чешется.
Однако, когда молодой человек завозился у колодца, проверяя исправность ворота, калитка открылась, и из нее вышла девочка лет пяти в криво сляпанном платье из серого истертого полотна.
– Вот это да… – Середин вздрогнул от неожиданности, повел кистью с примотанным крестиком. Крест не грелся. Выходит, девочка самая настоящая, не морок и не посмертный дух. – Ты откуда?
– Меня зовут Годица, – громко произнесла девочка и сунула в рот большой палец.
– Здорово. А меня Олег. Твои родители дома?
– Папа с мамой умерли.
– Как же ты живешь?
Малышка ответить не успела. Калитка открылась еще раз, оттуда выглянула девочка постарше, лет двенадцати. Русоволосая и большеглазая, как болотный призрак, но тощая, как велосипедная спица. Платье на ней было столь же уродливым, как на сестрице, голову покрывал платок из полотна, из-под которого свисала тонкая одинокая косичка. То есть для замужества девица была еще слишком молода или просто поленилась вплетать ленту в этакой глуши.
Старшая неожиданно низко поклонилась, взмахнула рукой, едва не чиркнув ею по пыли.
– Здравствуй, путник русский. Будь гостем желанным в нашем доме. Входи через порог, отдохни с дороги. Мы на радостях стол накроем, баню истопим, спать уложим.
– Благодарю за приглашение, но у меня… – оглянулся на лошадей Олег. – Вот скотину напоить нужно, расседлать, почистить.
– Не беспокойся, путник, проходи, отдыхай, все сделаю. Гость в дом – радость в дом. Сейчас Святозар с огорода придет, баню затопит.
– Ее зовут Беликой, – торжественно сообщила младшая девочка.
– Здравствуй, Белика.
– Здравствуй, путник, – еще раз поклонилась она. – Не стой за дверьми, проходи за порог.
– Олег, – кивнул ведун, входя во двор. – Меня зовут Олег.
Внутри все выглядело таким же заброшенным, как и снаружи. Правда, здесь гуляли полтора десятка кур во главе с черно-красным петухом. Увидев гостя, он взмахнул крыльями и громко, заливисто закукарекал.
Один из сараев к дому стоял не плотно, между ним и срубом имелась калитка. Опыт Середина подсказывал, что натоптанная дорожка ведет к нужнику и на огород. В проем можно было разглядеть ровные грядки с едва завязавшейся капустой, с реповой и свекольной ботвой.
Забежав в один из сараев, Белика взяла корыто, вышла обратно на улицу, споро начерпала воды, стала расседлывать подтянувшихся к поилке скакунов. Вскоре через огородную калитку зашел паренек с огромной охапкой мокрицы в руках, кинул на землю – и весь куриный выводок тут же яро накинулся на нее, клюя и разрывая лапами. Парень выглядел чуть постарше, одет был так же, как и девочки: в грубо скроенную рубаху и штаны из простого полотна. Тоже русый и тоже тощий.
– Святозар! – заглянула на двор девочка. – Гость у нас! Баню истопи – человеку помыться с дороги.
– Здравствуй, гость дорогой, – поклонился в пояс мальчишка. – Садись, отдыхай. Я быстро.
Отлучившаяся ненадолго пятилетняя Годица вернулась с ковшом, полным воды, и протянула ведуну:
– Вот, гость Олег, испей с дороги.
– Благодарю тебя, милая, – принял он угощение, выпил до дна, вышел к калитке. – Я вообще-то только дорогу спросить хотел.
– Мама сказывала, коли гость пришел, его накормить и напоить надобно, попарить, спать положить, а уж поутру и разговоры вести. Во всех сказках так сказывается.
– И что с мамой?
– Лихоманка о прошлом годе сожрала… – на миг запнувшись, всхлипнула девочка. – А опосля и отец пропал.
– Давай хотя бы помогу! – ведун решил больше не трогать тяжелую для детей тему.
– Отдыхай, гостюшко. Притомился, поди, с дороги!
– Баня топится, – выскочил из короткой избушки паренек. – Мыслю, скоро согреется, она у нас маленькая. Токмо воды натаскать осталось.
Здешняя баня и вправду протопилась быстро. Печи в ней, по сути, не было – только очаг из крупных камней, над которым висел на цепи древний, как заклинания Ворона, медный котел. Получалось, здесь горел открытый огонь, дым от которого, поднимаясь под крышу, просачивался наружу через окошки по концам кровли. К тому времени, когда вода согревалась, внутри становилось жарко. Но едва очаг гас – выстуживалась баня, наверное, моментально.
Впрочем, Олег помылся быстро, даже угли догореть не успели. Переоделся в чистое, вышел во двор, выпил поднесенный ковш сладкого сыта и был приглашен к столу. Дети пытались сделать его как можно богаче, мисок было аж семь. Однако выбор все равно получился небогатый: мелко порезанная капуста, капуста с морковью, морковь с луком… Ну и так далее. Особняком стояли в большой миске грибы и четыре порезанных надвое яйца на небольшой плошке.
Грибы, понятно, и были здесь самым сытным блюдом. Наверное, только благодаря им дети еще и держались. На одной траве ведь долго не проживешь. А так – лес выручал. И засушить можно, и заквасить. Может статься, у них и соли сколько-то имелось?
– Спасибо, я сыт. – Ограничившись двумя капустными блюдами, Олег взялся за сыто. – Теперь, может, все же просветите меня, как мне удобнее дальше проехать? Путь свой я держу на Торжок. И так мне объяснили, что должен я сперва Порусью пересечь, дальше Ловать, потом Полу. Ну и Селигер как-то преодолеть. Дальше уже проще, там рядом. Дорогу подходящую хотя бы в здешних местах отыскать можно? Чтобы на восход вела, а не поперек.
– Порусья тут рядом совсем, добрый человек, – степенно ответил Святозар. – А до Ловати за ней всего един переход. Места обжитые, селений там много, и дорог тоже. Не потеряешься. Это здесь, у болот, наши выселки наособицу стоят. Пола за Ловатью чуть далее будет, да токмо там мы ни разу не были, точно не скажу.
– Упреди… – еле слышно шепнула Белика, толкнув брата.
– Токмо тебе, путник, здесь реку переходить нельзя, – даже не покосившись на нее, так же размеренно продолжил паренек. – Места здесь нехорошие, проклятые. Ты лучше от нас вниз по реке хотя бы верст на пять отъедь и там переходи. Ловать недалече. Верхом все едино к вечеру до нее доскачешь.
– Чего же такого в этих землях проклятого? – вскинул брови Олег. – Вы тут рядом обитаете, должны знать.
– Ведьма там живет злая! – не выдержав, выкрикнула девочка. – Всех людей губит, кто вблизи ее логова показывается! Никто живым не вернулся! Отца нашего сожрала!
– Это как?
– Мерин наш пропал, – за нее ответил паренек. – Отец пошел искать. Старый был мерин, может статься, помирать ушел. Да токмо как же в хозяйстве без коня? Без него ни поля не вспашешь, ни сена с покоса не привезешь, ни дров из леса. В руках ведь, знамо дело, не натаскаешься. Не прожить без него, кормильца. Вот отец и искал, где токмо можно. Папа помыслил, что на ведьмин берег мерин ушел. Хоть и страшно было, да глянуть-то надо…
Белика вдруг вскочила, кинулась из избы, но разрыдалась, еще не добежав до дверей.
– Как эту ведьму отыскать? – спросил Олег.
– Чего ее искать? Она сама всех находит. Кто в этот край меж Порусьей и Ловатью ни заглядывал, еще никто не вернулся.
– Выходит, дороги к ней нет?
– Может статься, и есть. Кто же ее там смотреть-то станет?
– Давно завелась?
– Сколько себя помню, жила… – пожал плечами Святозар. Однако при его возрасте такая оценка говорила не очень много.
– Мерзости какие творила? Порчу напускала, мор на скот, к людям с гадостями какими выходила?
– К нам – нет, – опять неуверенно ответил паренек. – Да токмо у нас всего чего и есть – один двор да три души. А в иные селения, может, и ходила. Пока отец к ней не сходил, вовсе и не вспоминали о поганой. Жалко… Из-за старого мерина…
– Обидно. Несправедливо, – согласился Середин. – Пусть земля ему будет пухом… Ну что же, дорогу я теперь знаю, да токмо раньше рассвета пути не будет. Где меня уложишь, хозяин?
В своем гостеприимстве дети его и спать уложили на постели – на топчане, укрытом травяным матрасом, – сами же устроились на сундуке и составленных лавках. Только у маленькой Годицы была отдельная кровать за печью. Полати в избе тоже имелись – но опускать их и лезть наверх дети поленились.
Первой на рассвете поднялась Белика. Напоила лошадей, накрыла на стол, разбудила мужчин. Годицу никто не тревожил, но она выскочила сама, когда в горнице застучали ложки.
Олег опять ограничился постным салатом из рубленой капусты, запил сытом, поднялся.
– Спасибо этому дому, но дела зовут.
Заботливая девочка, выбежав первой, стала сама седлать лошадей, но ведун ее остановил:
– Белика, милая, у меня только одно седалище. Четырех седел для него многовато. Чалого оседлала, и хватит. На савраску сумки мои накинь, и ладно.
– Так, а упряжь куда же девать, добрый человек?
– Так придумайте что-нибудь, разве в хозяйстве не пригодится? – отмахнулся ведун. – На худой конец, продайте. Вроде добрые седла-то…
Он повел пару лошадей к воротам.
– Постой, Олег! – окликнул его Святозар. – Двух скакунов еще не подвязали.
– Так вы и с ними что-нибудь придумайте, – попросил Середин. – Они отныне ваши.
– Нет, мы такого подарка принять не можем! – замотал головой паренек. – Это же… Лошади! Они серебра немалого стоят.
– Никак нельзя, – подтвердила Белика. – Нехорошо.
– Ты сказки-то мамины помнишь, милая? – спросил ее Олег. – Коли сироты с чужаком неведомым по правилам, с честью и уважением, с заботой и добротой себя ведут, тот их богатством отдарить обязан. Вы сироты, я чужак. Вы меня не знаете, но приняли, попарили, уложили. Выходит, по правилам, хорошие подарки оставить должен. Иначе справедливости не будет. А как жить в мире без справедливости? Хотите не хотите, а лошадей придется брать.
Белика, восторженно пискнув, бросилась к нему, повисла на шее и расцеловала в обе щеки.
– Спасибо, добрый человек, – низко поклонился ему с порога Святозар. – Коли нужда какая есть, то сказывай, подсоблю!
– Да нужда все та же! – усмехнулся ведун. – На Порусью пальцем покажи.
– Здесь она, сажен двести, не более, – выскочив за ворота, вытянул руку паренек. – Тут луг по обоим берегам, от и не видно. Где березы шелестят, сие уже по ту сторону. Темный ельник вдалеке видишь? То, почитай, полпути до Ловати. Но там ведьма, ты лучше понизу езжай. На тот берег переберешься и вниз по течению скачи, пока до колеи накатанной не доберешься. По ней поворачивай смело, она через деревню лежит и далее.
– Теперь точно не заблужусь, – Олег поднялся в седло, поправил меч на боку и подобрал поводья. – Ну, не поминайте лихом!
Знаменитая Порусья в своем верховье, у выселок трех сирот, имела ширину всего шагов десять. Неудивительно, что заметить ее на отдалении было невозможно. Глубину набрать она тоже еще не успела, песчаное дно проглядывало от края до края. Так что русло Олег переехал, не замочив ботинок, оглянулся на дом. Гостя никто взглядом не провожал, наверняка возились с подарками. Так что Середин резко ударил пятками своего чалого и на рысях помчался к темному ельнику.
Со стороны Порусьи на восход не вело ни дорог, ни тропок, а вот сразу за березняком обнаружилась тянувшаяся на юг хорошо натоптанная тропа. Ведун, конечно же, повернул по ней, проехал шагом около версты по чистому спокойному лесу, после чего начались первые нехорошие признаки. Справа и слева от тропы на толстых сучьях были нанизаны черепа. Причем не бычьи или лошадиные, как у иных святилищ, а человеческие. Иные даже свежие, облепленные мухами.
«Ай да ведьма… – Олег еще раз проверил наличие меча на боку. – Первый раз вижу чародейку, ведущую себя столь нагло. Ладно, когда просто гадости смертным делают по гнусности характера. Но черепами дорогу украшать – это уже явный перебор. Женщины так себя не ведут. Мороки слишком много. Голову отруби, привези, повесь… Или у нее помощники имеются, которым силу и время некуда девать?»
– Вот проклятие! – тут же воскликнул он. – Чего же это я без кольчуги?
Олег остановился, развязал походный мешок, достал мотоциклетную куртку. Кольчугу она заменить не могла, но толстая кожа и плотный ворсистый утеплитель, рассчитанный на то, чтобы спасти шкуру упавшего на скорости на асфальт седока, – это было лучше, чем ничего. Прямой удар меча и даже ножа она, конечно же, не остановит, но если кто-то вскользь полоснет, то выдержит, не даст от слабого шального удара кровью истечь.
Слегка «оборонившись», ведун поскакал дальше веселее, въехал в ельник и вскоре увидел впереди, на полянке, избушку на курьих ножках. То есть в самом прямом смысле: бревенчатый домик, уходящий задней частью куда-то в густые еловые лапы, спереди опирался на два ствола, крепко вцепившихся корнями в землю. Наверх, к двери, вела лесенка, возле которой валялось несколько человеческих скелетов, еще какие-то костяшки белели на ближайших деревьях.
– Натуральный Голливуд, – пробормотал себе под нос Середин, натягивая поводья.
Его смущало совсем другое: на последних полста шагах до полянки тропа была засыпана толстым слоем коры. Для этой уловки ему в голову приходило только одно объяснение: чтобы дорога хрустела у гостей под ногами.
Ведун спешился, намотал поводья на ближний сук и отпустил скакунам подпруги. Расстегнул пояс, стянул с него ложку и подсумок, спрятал в дорожный мешок. Сейчас эти вещицы ему явно не понадобятся, а движения стесняют. Он снова опоясался, проверил, как ходит в ножнах меч, и не спеша двинулся к избушке, смотря под ноги и по сторонам и пытаясь ступней разгрести кору, прежде чем перенести вперед вес тела.
Но кора все равно шумела. Шелестела, когда ее раздвигали, потрескивала, попадая краешком под подошву. Олег не успел одолеть и половины пути, когда избушка вдруг часто загудела, словно от ударов в шаманский бубен, потом над лесом прокатился еще один отдельный «бубум-м-м!». Поняв, что таиться больше нет смысла, Середин ускорил шаг. Дверь избушки приоткрылась, оттуда высунулась скрюченная патлатая старуха с криво сидящим на голове платком, громко зашмыгала носом.
– Чую я, духом русским в лесу у нас запахло! Никак мясцо свежее само ко мне в котел заявилося?!
– Оно самое! Топи печь, наливай воду! – ответил ведун, направляясь к избе.
– Ой, позову на пир славный Кощея, друга свого милого! Карачуна-холодрыжника! Вия-проказника! – радовалась, приплясывая, старуха.
Олег начал подниматься по лестнице. Ведьма отскочила в дом и, когда ведун ступил через порог, притопывала уже у дальней стены.
– Иди сюда, добрый молодец! У меня тут и котел для тебя имеется, и очаг жаркий.
Молодой человек неуверенно вытянул меч. Все происходящее казалось ему странным, неестественным, глупым. Что за черепа у дороги? Зачем скелеты? Столько возни, а для чего – непонятно? Никто из чародеев никогда вокруг собственного дома такой мерзости не устраивал. Да и людей никто из них на его памяти не жрал. Разве только Сирень. Да и то не сама, а стаю кормила. И скелеты потом из обглоданных костей не собирала. Что за безумная блажь – скелеты у порога раскладывать, пусть даже ты ими кофе закусывал? Стены избы разукрашены дохлыми змеями и бессмысленными вениками, засушенными неправильно и вперемешку, растения от разных болезней в одной связке, летучая мышь под потолком, жабы давленые. Циновка на полу пыльная. По ней что, никогда не ходят? Не ходят и не вытряхивают?
Он присел, толкнул меч под переплетенные камышины, приподнял и отодвинул подстилку.
«А-а-а, так вот почему у меня крест не греется! Никакой магии, обычная ловчая яма для того, кто на тебя бросится».
Прямоугольный люк в полу был перекрыт тонкими ивовыми палочками. Рогожу, кота, собаку или брошенный на пол горшок выдержат легко, а под человеком провалятся.
– Закружу, завою! Призову леших лесных, кощеев земных, змеев небесных!
– Заканчивай этот цирк. – Середин опустил меч. – Ты такая же ведьма, как я балерина. Давай рассказывай, что тут за балаган? Ты не колдунья, скелеты не поеденные, дом не жилой.
– Почему не жилой? – нормальным голосом заговорила старуха, распрямилась, с облегчением развела плечи. – Я там на задах сколько живу, не жалуюсь. А сие местечко токмо для дурачков приготовлено, кои тварь лесную порубать захотят. Людишки-то ведь всякие забредают. Кто случайно – так те, черепа увидев, враз отворачивают. Кто дурнее, те от скелетов бегут. Самые храбрые, что сражаться являются, те сюда, в яму, отправляются. Колышки внизу острые, крепкие. С ними не побалуешь.
Загадки стремительно раскрывались, парадоксы рассыпались в прах. Оставался только один вопрос:
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Так ведь ты, добрый молодец, не токмо смелый, ты еще и умный, – захихикала старуха. – Тебя по старинке убивать придется, без хитростей.
– Бубен! – осенило Олега. – Ты подала сигнал!
– Один удар, – подняла она палец. – Один человек. Не мне же вас, касатиков, из ямы вытаскивать? С кольев тела-то сдирать ой как тяжко. Палки меж ребрами застревают, дергаешь, дергаешь…
Слушать дальше ведун не стал. И так понятно, что старуха его забалтывает. Он выскочил из двери, спустился по лесенке – и едва не пропустил удар копья из-под избушки между перекладинами. Спасло только чудо. Или, вернее, настороженность. Он ожидал подвоха и успел отпрыгнуть, едва услышал сзади резкий выдох.
Слуги лжеведьмы быстро высыпали на поляну, перекрывая ему путь к лошадям. Все в возрасте, бородатые, вооружены неплохо: пики, мечи на поясах, у двоих топорики. Но все четверо без доспехов и одеты кто во что горазд. Один в бархате, другой в коже, двое в атласных рубахах. Так что ответ начал наконец-то более-менее вырисовываться. Шпана. Тати-душегубы.
Над головой послышался шорох – бабка вылезла из избы и села на приступке, к которой была прислонена лестница, свесив ноги.
– Ну ладно, смертнички! – Олег, разминая руку, пару раз провернул в воздухе меч. – Начнем, что ли?
И тут вдруг грудь нестерпимо скрутило болью, дыхание рвануло наружу, в глазах помутилось, и он увидел парня в аляповатом пиджаке на голом торсе. Парень протянул руку, схватил его пальцами за подбородок, больно вжимая пальцами щеки, грозно спросил, подтягивая ближе:
– Чё такое, лярва?
Олег пришлепнул его запястье левой рукой, быстро поворачиваясь вправо. Вскинутый им локоть попал парню в глаз, а всем весом Середин свалился на его вывернутый локоть, укладывая на пол. Не давая опомниться, он быстро перехватил правой рукой чужую кисть, пригнул к запястью и нажал изо всех сил. Парень завизжал так, что заложило в ушах, и ведун его отпустил – все равно на ближайшую неделю хам останется одноруким. Выпрямился, окидывая взглядом остальных. Те предпочли попятиться и…
…ведун пришел в себя, лежа на земле, лицом в пыли. Ведьмины разбойники безмятежно прохаживались, беседуя о достоинствах полоцкой солонины. Старуха, спустившись с лестницы, сунула одному ведро:
– Воды принеси, Крикун!
– Да, мама, – послушался тать.
– Мама? – Олег попытался подняться и тут же получил болезненный удар по голове.
Упал, и в волосы впились чьи-то пальцы, дернули вверх, выворачивая шею.
– Очнулся, убогий? – Возле него присел кареглазый тать с короткой, любовно вычесанной бородой. Кожаный жилет, два косаря на поясе, бархатные штаны. В правой руке разбойник держал его, ведунский, меч. – Чего тя понесло-то к нам? Теперь не обижайся.
Олег обижаться не стал. Он громко застонал, приподнимаясь еще выше, медленно оторвал ладонь от земли – и тут же стремительно ударил татя указательным пальцем в глаз. Выдернул у него из-за пояса нож, вогнал в горло, вскочил, выхватывая из слабеющей руки свой клинок, с ходу рубанул им поперек лица душегуба с ведром, повернулся к любителям солонины. Те, не растерявшись, тут же опустили пики, ринулись вперед, целясь Олегу в живот. Тот еле успел подхватить кадку для воды, поймал в нее острие, резко поднял, поднырнул под древки.
Чем это кончается для копейщиков, разбойники понимали, а потому стремительно отпрянули. Один, пятясь, споткнулся о корень, опрокинулся на спину – тут же получил укол в живот. Второй, пользуясь мгновением передышки, отдернул свое оружие и снова ринулся вперед. Теперь попятился ведун…
– А-а-а!!! – напрыгнула ему на спину старуха, вцепилась ногтями в лицо, закрывая глаза.
Олег резко повернулся, ощутил толчок, пробежал несколько шагов вперед, повернулся, с разгону врезаясь ведьмой в одну из «куриных ножек». Хватка ослабла, старуха упала под дом, Середин выскочил обратно на открытое место, пока не накололи в тесноте копьем, как жука на булавку. Последний из разбойников стоял посреди поляны, с явным недоумением смотря то на свою пику, то на мертвую старуху. Похоже, он был самым молодым из четверых душегубов – бородка и усы уж очень хиленькие, а сиреневая атласная рубаха и красные сапоги больно яркие. И морда вся в саже – следить за собой не научился…
– Спасибо за помощь, – кивнул на ведьму Олег.
– А-а-а!!! – В ярости тать очертя голову ринулся вперед, крепко ухватив пику двумя руками.
Ведун вскинул меч, ловя древко копья чуть ниже наконечника. Парировать, отвести столь сильный и сосредоточенный удар было невозможно. Но можно сдвинуться самому, оттолкнувшись от вражеского ратовища и повернувшись. Пропуская смерть буквально в вершке от кожи, ведун аж живот втянул, чтобы не продырявили, и тут же снизу вверх резанул набежавшего парня поперек груди. Они столкнулись, тать вскрикнул от боли, замер. Олег сделал шаг назад и взмахнул мечом опять – на этот раз снимая с врага голову. Тело замерло на несколько мгновений, упало на колени, постояло еще чуть-чуть и откинулось назад.
«Кажется, все?»
Ведун настороженно осмотрелся. Со стороны тропинки послышался шорох, Середин немедленно кинулся на звук, и…
– Не надо, добрый человек! Не бей, Олег, это я!
Раздвинув еловые лапы, из-за деревьев выбрался Святозар, крепко держа в одной руке топор, а в другой – пучок полыни.
– Ты-то тут откуда взялся? – Олег опустил меч.
– Так увидели мы, как ты в сторону елей поскакал… – виновато пожал плечами паренек. – Обеспокоились… Оно ведь, это… Может статься, спасти или подсобить. Ну, коли колдунья заворожит али в яму посадит.
– Да нет тут никакой ведьмы. – Ведун привычно отер клинок о штаны одного из убитых. – Логово тут разбойничье. Кабы в Русе знали, княжеские воеводы давно бы всех их на осинах развесили. А так… К ведьме соваться мало кому хочется, вот тут и не искали. Если же кто видел лишнее или подозревал, тех убивали и на колдовство злое списывали. Вот и вся хитрость. Кто в здравом уме полезет в проклятые земли, откуда никто не возвращается? – Олег подумал и уточнил: – Кроме меня, конечно же… Короче, тут сиди! Это еще не логово, это прикрытие. Самое гнездовье где-то дальше.
Медлить не стоило – пропавших подельников бандиты наверняка вскоре хватятся. Олег убрал оружие в ножны, за неимением щита содрал с мертвеца кожаную жилетку и намотал на левую руку от запястья до локтя. Прошел под дом, уперся в стену сруба, обогнул справа, прошел мимо ели – и за ней оказался на широкой дорожке, утоптанной до каменной твердости и слегка присыпанной песком. Ели, хорошо скрывающие их убежище от посторонних глаз, разбойники берегли, тропа петляла между деревьями, не задевая даже лежащих на хвойной подстилке лап. Видимость, само собой, тут была никакая, и после очередного поворота ведун внезапно оказался на краю обширного людного двора, открытого с ближней стороны и огороженного двумя избами с дальней. Двор был застелен тесом, справа и слева по краям стояли скамейки – бандиты устроились со всеми удобствами. Посреди двора был сложен очаг. Там, под котлом, горел огонь, а рядом, распятая на двух крючьях, висела звериная туша, с которой трое бородачей срезали мясо и кидали куски в котел. Еще двое кололи дрова, один возился у костра, чуть дальше местные обитатели занимались личными делами: кто-то точил меч, кто-то штопал одежду, кто-то играл в кости. Еще человек пять. Не считая тех, кто находился в домах.
– Вот это я попал, – мрачно произнес ведун. Понимая, что драпать поздно, он вытянул меч, поцеловал его и громко предложил: – Если хотите меня убить, подходите сразу по пять рыл. Ибо четверых я уже почикал.
От такой наглости разбойники застыли в изумлении, потом начали переглядываться. Олег терпеливо ждал.
– Делом занимайтесь, братья, – наконец поднялся один из игроков в кости. – Я с сим клопом и един управлюсь.
Мужик был крупнотел, чернобород и широкоплеч, одет в синюю атласную косоворотку с широким, в две ладони, поясом, хорошо защищающим от ранений в живот. Наклепанные на него толстые медные пластины даже чеканом и то наверняка было не пробить. Ладони татя были каждая с совковую лопату, и меч на поясе размеры имел соответствующие. А кроме того, воин прихватил с собой щит, что было весьма неприятно.
– Надеюсь, ты здесь за атамана, – прошептал себе под нос Середин. – Коли свалю, здешняя толпа каждый за себя окажется.
Под весом бородача тес жалобно поскрипывал и прогибался. Олег и сам щуплостью не отличался, профессия обязывала. Однако все равно ощутил нехороший холодок от самого вида противника.
Остановившись в нескольких шагах от ведуна, разбойник призывно хлопнул несколько раз плашмя мечом по щиту. Потом приподнял деревянный круг, выглядывая через верхний его край одними глазами и чуть опустив меч, кончик которого высунулся на уровне колена.
– Х-ха! – Середин прыгнул вперед, со всей силы ударил ногой в низ щита, чтобы тот, повернувшись в руке бородача, приоткрыл верх, кольнул туда мечом. Никуда не достал, а разбойник тут же попытался уколоть в живот из-под нижнего края деревянного круга. И тоже не достал.
Ведун пошел вправо, уходя от меча, снова прыгнул на щит, пнув вниз и кольнув сверху. Отбил левой рукой новый укол, снова пнул и уколол – бородач в ответ ринулся вперед, поддергивая щит вверх, чтобы выпад вышел длиннее. Ведун опять встретил его кожаной обмоткой и быстро опустил свой клинок, метясь в запястье. Касание вышло совсем легким, но рукав косоворотки распороло.
Оружие Олега было в полтора раза легче тяжелого меча и во столько же длиннее. Это серьезное преимущество. Разумеется, богатырским мечом можно и сосну в три удара снести, и всадника рассечь пополам вместе с лошадью. Но для того, чтобы перерезать вены, большой мощи не требуется, достаточно лишь удачно дотянуться.
– Ах ты! – Бородач вскинул щит, закрывая Олегу небо, ринулся вперед, обрушивая меч из-за головы.
Ведун, отступая, парировал, опять же метясь в руку, – и душегуб сам скомкал выпад, отдернув оружие. Сталь звякнула о сталь, высекая искры, разбойник отступил, и Середин тут же напрыгнул, пнул, кольнул, отмахнулся, отошел, двинулся дальше вправо, норовя забежать за щит. Краем глаза заметил, что разбойники собираются у очага, с интересом наблюдая за поединком. Теперь они точно стянулись тут все: такого зрелища упустить не могли.
После двух полных оборотов бородач сменил тактику и пошел вправо одновременно с противником. Ведун понял: пять шагов, и они упрутся в деревья, – а потому резко сдвинулся в обратную сторону, сделал быстрый выпад, торопясь попасть клинком в приоткрывшуюся за щитом щель… И кончик меча громко звякнул по пластинам пояса.
– Н-на! – Тать ответил почти таким же выпадом, тоже в живот.
Олег отпрянул, чуть не опрокинувшись, поддернул клинок. И опять его спасла легкость меча: оберегая пальцы от стремительного лезвия, бородач отвел руку, не завершив выпада, закрылся щитом. Олег тут же вновь напрыгнул, пнул, кольнул, торопливо отмахнулся от вялого выпада, попятился, напрыгнул, кольнул, попятился…
Разбойник сделал верный вывод: если противник слишком шустрый, его нужно просто зажать в угол и забить в упор. И потому теперь просто медленно наступал, закрывшись щитом, даже не пытаясь уколоть в ответ. Просто пер, как бульдозер, наблюдая за врагом через верхний срез, словно из кабины. Когда они оба окажутся среди еловых ветвей, мечом широко уже не помашешь.
Олег отчаянно пнул в низ щита, кольнул, отступил еще на шаг, пнул, кольнул, попятился, пнул и… С размаху рубанул по выступившему снизу сапогу.
– А-а-а!!! – лишившись половины ступни, вскрикнул бородач, упал на колено, навалившись на щит, попытался отбиться мечом…
Но оружие Олега было длиннее. Первым взмахом Середин подрубил руку бородача у локтя, вторым располовинил голову и с облегчением отступил, отер со лба пот. Перевел дух и повернулся к замершей толпе разбойников.
– Чего уставились? Нешто судьбы своей не знаете? Кто сдастся, тому петля. Давайте, убивайте меня. Время не тяните! Я ведь не убегу, пока вы все не передохнете! Или вы, или я. Ну же, шевелите лапками!
Тати переглянулись, взялись за мечи, разделившись примерно надвое. Те, что занимались стряпней, остались у костра, вернувшись к работе, остальные семеро двинулись вперед.
– Смелее, – приободрил их ведун. – Коли все вместе накинетесь, есть хороший шанс.
Разбойники переглянулись. Они не понимали: нападение всех вместе дает шанс вовсе не душегубам, а ведуну.
– Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами – мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору, поклонюсь на четыре стороны, – тихо зашептал Середин. – Ты, Солнце, положи тень мне под ноги, вы, звезды, поднимите ее на небо, а ты, Луна… – Он качнул мечом, готовясь к рывку. – Дай ее мне в руку!
Ведун метнул свою тень влево, сам одновременно кидаясь вправо. Тати, словно собаки за сорвавшимся из травы зайцем, кинулись за мороком, Олег же подскочил к очагу, одним широким движением полоснул обвальщиков мяса, кольнул парня у очага, перемахнул через него, набегая на кольщиков дров. Те уже ждали. Один, закричав, вскинул топор, другой оружие бросил и кинулся тикать.
Сталь быстро, словно сама собой, рассекла грудь под поднятыми руками, державшими топор. Олег, не задержавшись, кинулся за трусишкой, в прыжке подрубил ему пятку, кувыркнулся, вскочил, с ходу вогнал клинок в спину, повернулся.
Морок на отвод глаз живет всего ничего, считаные мгновения. Разбойники его уже видели и бежали навстречу через двор. И, как обычно бывает в таких случаях, растянулись в длинную цепочку. Самые шустрые и храбрые впереди, дохлые и слабые позади.
Первый с криком отчаяния попытался уколоть в грудь, но ведун легко отмахнул удар левой рукой, резанул по горлу. Подбил клинок второго вверх, ударил ногой в пах. Встретил на обмотку рубящий удар третьего, встречным уколом пронзил сердце. Срубил голову согнувшемуся второму, упал на колено перед четвертым, пропуская его выпад над головой и вспарывая артерию на бедре, отступил, обогнул уже мертвых врагов, пошел к живым.
Оставшаяся троица сбилась плечом к плечу. Да еще двое обвальщиков оставались стоять на ногах и поменяли ножи на мечи. Под каждым уже натекла изрядная лужа крови, но они как-то все равно держались. Еще одна неожиданная фигура появилась на тропинке у края двора. Святозар стоял там, тиская топор и переминаясь с ноги на ногу.
Олег, усмехаясь, взмахнул мечом, приблизился к троице, остановился. Разбойники выставили мечи, не решаясь напасть первыми. Заминка длилась несколько мгновений. Святозар, наконец-то решившись, вскинул топор и с громким криком: «За папку-у-у!!!» – побежал по тесовой площадке.
Троица, не удержавшись, на миг оглянулась. Олег тут же проколол правого, отскочил, принял на клинок выпад второго, успевшего отреагировать, провернул меч, проскальзывая, словно змей, своим оружием по вражескому, и вогнал кончик лезвия врагу в бицепс. Рука того резко опустилась, и второй укол пришелся ему уже в горло.
Последний из душегубов заметался между двумя опасностями, не зная, от кого отбиваться. Олег меч опустил, парень же был совсем рядом. Разбойник повернулся к нему и тут же получил смертельный удар в спину. Раненые обвальщики особого сопротивления тоже оказать не смогли.
Убедившись, что живых разбойников больше не осталось, Олег с пареньком вошли в один из домов и ахнули от неожиданности. Просторные избы были сплошь выстелены коврами, стены обиты атласом и бархатом, посуда – чеканная, медная и серебряная, светильники филигранной работы, покрытые эмалью и украшенные самоцветами. Кувшины, чаши, бочонки из пахучего сандалового дерева.
– Да, хорошо они тут затарились, – остановился на пороге ведун. – Прямо на три жизни готовились. Нешто не понимали, чем вскорости закончат?
– Вот это да… – прошептал Святозар.
– Ради сохранения всего этого в тайне они твоего отца и убили, – положил руку ему на плечо Олег. – Так что теперь, по совести и по справедливости, это все твое. Отца, конечно, серебро и самоцветы тебе не вернут, но сестер вырастить позволят и замуж с приданым хорошим отдать.
– Ты Сварог?
– Чего? – не понял неожиданного вопроса Олег.
– Мама сказывала, Сварог в облике человеческом часто по земле ходит. Добрых людей награждает, злых наказывает. – Мальчишка заглянул ведуну в глаза. – Это ведь ты, правда? Ты ведь всегда так поступаешь?
– Все мы дети великого Сварога, Святозар, – пожал плечами Середин. – И во мне, и в тебе, во всех нас течет частица его крови. Поэтому жить мы должны так, чтобы быть достойными такой великой чести. Зло истреблять, добро творить. Таков наш долг, для того нас боги и создали. Иначе мы уже не русскими людьми будем, а так, нежитью полумертвой. Вроде как еще с сердцем, но на самом деле уже и нет.

Дикое место

От разбойничьего логова к Ловати вел хорошо натоптанный путь. Оно и понятно. Порусья – речка короткая, где-то в здешних болотах и начинается. Ловать же чуть не от самого Витебска течет – удобный торговый путь. Есть кого пограбить. В конце тропы обнаружились и припрятанные на берегу лодки, так что трудностей с переправой у ведуна не возникло.
На второй день набрел он и на зажиточную деревеньку в пять дворов. Местные пахари из Пинаевых Горок охотно рассказали, что путь у молодого человека впереди долгий, но проходимый. Болота есть, но не сплошные, обойти можно. Токмо идти нужно не прямо на восход, а немного севернее, дабы в обширную Дехинскую топь не забрести. Встречаются удобные дороги, промысловиками местными нахоженные, но все же места там по большей части дикие, под пашни негодные. Половина – песок, а остальное – жижа. Посему деревень до самой Полы можно не ждать. А за нею можно уже и вправо забирать, за Полой болота уже не те – плевки, а не болота.
С этим напутствием Олег и шел до самого вечера, держась северо-востока и сворачивая с тропинки на тропинку, выбирая идущие в нужную сторону. Места для поездки тут оказались удобными. Много ручейков и прогалин, поросших сочной травой, леса вокруг сосновые и чистые, явно прореженные от сухостоя. Людям – дрова, путнику – удобная дорога.
Хотя, наверное, были тут и непролазные топи, и завалы-буреломы. Однако тропинки в такие места не вели – вот на глаза неудобья и не попадались.
Очередная развилка попалась на пути, когда солнце уже клонилось к закату. Одна тропка уходила заметно севернее выбранного им пути, вторая – сильно восточнее. Можно даже сказать – южнее. То есть, коли верить селянам, аккурат в топи. Ведун поколебался, потом махнул рукой: троп много, либо эта повернет, либо другая попадется, – и потянул правый повод, направляясь в еще совсем молодой сосновый бор, поднявшийся всего на три человеческих роста. Бор рос густо, влаги ему не хватало, и половина деревьев уже успели высохнуть и стояли черными.
Где-то через версту тропа нырнула в низину, поднялась на взгорок, поросший уже ельником – корявым, диким и неуютным, вызывающим оторопь и отторжение, брезгливость. Тут воняло тухлятиной, вокруг назойливо гудели навозные мухи. Тропа же упиралась в домовину: небольшой тесовый домик на отдельно стоящем столбе. В такие многие славяне укладывали своих почивших предков. Где-то хоронили, где-то сжигали, где-то вот так оставляли в «лесном доме».
«Вот попал… – покачал головой Олег. – Тупик».
Он вскинул глаза к небу. Оно уже начинало сереть, однако около часа, чтобы отыскать место для ночлега, у него имелось. Сиречь: найти воду и траву. Вокруг же только хвоя и деревья, да еще и позади две версты сплошного сушняка.
Или вода где-то рядом все же есть? Ведь обещали топь!
Ведун в задумчивости потер запястье, на котором грелся почуявший чужую магию православный крестик. Такое его поведение возле могильника Олега не удивляло. Там, где смерть, расставшиеся с плотью души, заупокойные обряды, – там всегда и чародейство, призраки, нежить и много всего подобного…
И все же, если крест предупреждает, нужно проверить. Иначе какой смысл его носить?
– Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, а окладным бревном. Пойду в чисто поле под западную сторону, – отчетливо проговорил ведун. – Под западной стороной стоит столб смоляной. Из-под этого столба течет речка смоляна. По речке плывет сруб соленый. В срубе том сидят чернец и чернуха, водяной и домовой, и колдун неживой. Уплывай, сруб соляной, уноси с собой дар колдовской. И проклятие, и порок, и сглаз, и морок… Ква! Вот это да!
Домовина осталась на месте, но исчезли и запахи, и брезгливость, и гул от тучи мух, – тропа же продолжилась далее, мимо обители мертвецов, в лесную чащу.
– Коли открыли, нужно, стало быть, проезжать, – потрепал он коня по шее. – Такая наша судьба.
Тропа обогнула холм, вышла в небольшой березнячок, за которым открылся уютный прудик с кристально чистой водой, сочный некошеный наволок и избушка с аккуратным крылечком, тесовой крышей, с продыхами для дыма под коньком, затянутыми пузырем окнами. Отдельно, чуть в стороне, стояли два сарайчика из жердей.
«Прям картинка с выставки! – Олег погладил рукоять меча. – Я бы тоже такое место мороком от случайных прохожих укрыл».
Он не торопясь подъехал к дому, спешился шагах в двадцати от крыльца, отпустил скакунам подпруги, снял мешки, отвел к воде. Пока возился, на крыльце появилась пара круглолицых опрятных стариков ростом ему по плечо, дружно поклонились.
– Доброго тебе вечера, добрый человек. Какими судьбами в наших краях?
– Проездом, хозяева. Дозвольте переночевать у вас на наволоке. Поздно уже другое место искать.
– Отчего не отдохнуть, отдыхай, – согласился старик с опоясанным мечом гостем. – Токмо чего на наволоке мокнуть? Ты в дом проходи, сыта выпей, хлеб с нами преломи. Мы тебе постельку мягкую разложим, отдохнешь под крышей, по-человечески.
– Коли так, спасибо, не откажусь…
Ведун расседлал лошадей, спутал им ноги и оставил пастись. Сам забрал мешки, отправился в дом.
Однако едва молодой человек ступил на крыльцо, крест ожег его предупреждением. Ведун запнулся, вздохнул и пошел дальше. Бежать от неведомой опасности в ночь глупо и бесполезно, только лишние напасти на себя накличешь. Уж лучше здесь осторожность проявить. Коли уж под морок проехал, встречи с глупой деревенщиной не жди. Понятно, что чародеи обитают. Однако же даже колдуны бывают добрыми и безобидными. Он сам, например… Может статься, старики приют дадут, да и отпустят.
– Проходи, дитятко, проходи! – Хозяйка поправила платок на голове. – Я сейчас на стол накрою.
– Не нужно, бабушка! – вскинул руки ведун. – Я на дневке поел недавно. Устал куда сильнее, нежели проголодался. Лучше я сразу лягу.
Есть из рук незнакомых чародеев неведомо что – уж проще сразу голову в петлю засунуть.
– Как знаешь, мил человек. Давай, мы тебе сейчас полати откинем.
– Не, стеснять вас не хочу. Дозвольте, на сеновал пойду…
Спать в одной горнице с хозяевами было тоже рискованно. Стукнут сонного, и вся хитрость.
– А светелка у нас есть за печкою. Как раз для гостей! – вдруг вспомнил старик. – Пойдем покажу. – Он взял с полки несколько лучин, одну запалил от свечи, прошел вперед, откинул матерчатый полог. – Вот, погляди!
Комнатка была чистой, с выбеленными стенами, шириной всего на одну кровать. Кроме топчана с матрасом, тут было еще и окошечко… Вот и все удобства. Однако для ночлега – вполне достаточно.
– Благодарствую, дедушка, – поклонился Олег. – Лучшего и желать нельзя.
– Устраивайся. – Хозяин прикрепил лучину под камешек на печи, остальные положил рядом и вышел.
Середин сходил за мешками, достал спальник, пошумел на топчане, однако спальник положил на пол. Поменял догоревшую лучину, прошептал заговор на снятие мороков и, стараясь не шуметь, быстро осмотрел клетушку, но никаких хитростей и ловушек, тайных лазов не нашел. Да и какой смысл городить сложности, если топчан с гостем отделен от хозяев только тонкой занавеской?
Олег достал из мешка леску и колокольчик, прижал пальцем язычок, повозился на топчане, как бы укладываясь, сам же кончиком лески проковырял в ткани дырочку, завязал леску, продел ее в колокольчик и протянул от занавески к верху печи, заодно перекрывая ею и верхний просвет. Потушил лучину и вынул из-под камня, закрепив под ним кончик лески. Только после этого он ощутил себя в некоторой безопасности и улегся на спальник, пристроив рядом обнаженный меч.
Он не понял, что провалился в сон, и поэтому, увидев бабку и деда, которые крались к нему, сжимая в руках ножи и электрический фонарик, принял это за реальность. Начал отбиваться газетой, причем довольно успешно, пробился в соседнюю комнату, где стоял телефон, и позвонил в полицию. Закрыл глаза и стал ждать, что случится раньше: приедет наряд или его зарежут путающиеся в занавеске убийцы? Полотнище тряслось и выгибалось, колокольчик звенел, ножи мелькали в воздухе…
Колокольчик!!! Тревожная мысль все же смогла пробиться через толщу вязкого кошмара. Олег открыл глаза, услышал возню на топчане и сцапал меч. Приподнялся, наугад рубанул свою постель, откинулся обратно, закатился под топчан и стал торопливо нашептывать заговор на кошачий глаз.
Он никак не ожидал, что старички нападут на него в темноте. Обычно грабителям свет даже нужнее, нежели жертвам. В полумраке прятаться проще.
Закончив наговор и различив над собой близкие слеги, он выкатился на спальник – и увидел прямо над собой, на потолке, странное многолапое создание, напоминающее паука с человеческой головой, причем повязанной бабьим платочком. Тварь прыгнула вниз, поджав брюхо и выставив вперед его кончик. Опасаясь, что там жало, именно по кончику ведун и рубанул. Нежить взвыла, но прочно обхватила его лапами, словно связав.
Из-за печи показалась вторая тварь, с головой старика, пробежалась по потолку, стала спускаться по стене, нервно покачивая брюшком вперед-назад. Олег извернулся, ловя ступнями ножку топчана, резко согнулся, что есть силы ударяясь плечом в его край. Две верхние тонкие паучьи ножки обломились, хватка ослабла, и он смог выдернуть руку с мечом, рубануть показавшегося над краем постели старика. Посеребренный клинок легко вошел в тело, и оно с неожиданной легкостью рассыпалось лохмотьями, похожими на тряпки.
Тварь на нем зашипела, попыталась вцепиться в горло зубами – но зубы, к счастью, были человеческие и кожу только прищемили, хотя и очень больно. Середин, взвыв, согнулся снова, в этот раз метясь в деревяшки старушечьей головой, но сделал себе только больнее, откинулся, поднял меч и стал пилить им затылок существа.
Это подействовало – старуха откинулась, завыла. Он рывком высвободил вторую руку, перехватил лезвие с тыльной стороны, стал резать, прижимая сильнее. Тварь задергалась, отпустила его, соскользнула вниз, но убежать не смогла – карающий клинок опустился ей на спину, и монстр превратился еще в одну кучу лохмотьев.
Олег покрутился, присматриваясь и прислушиваясь, опустил оружие, присел возле останков ближней твари, провел над ними рукой.
«Кажется, кончено… – решил он, не ощутив никаких изменений в теплоте крестика. – Вот ведь электрическая сила! Знал бы, что нежить, заговором бы защитился и спал спокойно».
Он выглянул из избушки, убедился, что с лошадьми все в порядке, и вернулся за вещами. Скрутил спальник, сдернул леску с колокольчиком и устроился спать уже на улице, неподалеку от своих скакунов. Разумеется, с обнаженным мечом под рукой.
На рассвете, к его удивлению, дом остался на месте. Олег даже потрогал стену – но нет, это был не морок, не ловушка, сотканная колдовством странных, невиданных ранее чудовищ. Ведун, держа наготове меч, вошел в избу.
От ночных тварей не осталось никаких следов. От дружелюбных старичков, разумеется, тоже. Но самым интересным было то, что в избе не нашлось никаких припасов – ни зерна, ни корнеплодов, ни солений-маринадов. Даже воды! Получалось, хозяева ничего не ели и не пили?
«Если они нежить, кто построил дом и содержал его в порядке? Если нет – то чем они питались?»
В голове засвербила мысль о том, что кушали старички всяких прохожих. Но и она не укладывалась в логику. Здешний оазис был отгорожен от мира мороком. Но если жители едят людей, они должны заманивать путников, а не прятаться от них!
Или, может статься, эта парочка – всего лишь привратники? Караулят двери от умников, способных одолеть морок?
«Ведьма точно так же охраняла вход в логово разбойников, – подумал ведун. – Только там чародейка была поддельной. А тут нежить настоящая…»
Он сделал еще круг по дому, вышел на воздух, спустился к озеру, остановился на берегу, прищурился.
«Слишком красиво, чтобы быть правдой. Где-то здесь должен быть лаз…»
Почесав в затылке, он пошел по берегу влево, сделал круг, вернувшись туда, откуда пришел. Потом отправился в обратную сторону – с тем же результатом.
Подумав, Олег обошел озеро и от противоположного берега отправился дальше в лес. Минут десять – и впереди, под склоном, показалась домовина на высоком пне.
«Теперь теплее».
Ведун вернулся, оседлал и навьючил лошадей, подвел к берегу.
«Если от озера я в любую сторону ухожу назад – значит, вперед…»
Он набрал в грудь как можно больше воздуха и решительно вошел в воду. Три шага – и вот он, берег. Ведун вышел на сушу, оттянул скакунов подальше вперед, оглянулся.
С этой стороны идиллический уголок выглядел вполне обыденно: изгиб ручья, за которым лежала низинка с избой на краю, а дальше поднимался бор. Кто бы мог подумать, что обычное отражение воды самой на себя способно дать такой потрясающий эффект!
Дальнейший путь не отличался особой чудесностью. Поначалу тянулся обычный смешанный лес с вкраплениями округлых лужков с камышами посередине, потом стало больше берез, а ели исчезли. Пару раз крест начинал греться, и молодой человек хватался за меч – но что-то пыхало, булькало, и все затихало. В одном месте тропа отклонилась вправо, но поскольку крестик при этом нагрелся, он поворачивать вслед за нею не стал, упрямо поскакал напролом – и тропа тут же вернулась обратно под копыта.
Взмахнув широкими крыльями, на березу впереди опустился ворон, склонил голову набок, таращась на ведуна круглым черным глазом.
Олег вытянул в его сторону палец, прищурился, громко сказал: «Кх-х!», изобразив отдачу.
– Глупец! – произнесла, прищелкивая клювом, птица, спрыгнула с ветки, описала над ним широкий круг и полетела обратно.
Среди деревьев неожиданно стали проглядывать дома. Не жилые, догнивающие. Рассыпавшиеся сараи, проваленные крыши, осевшие кривые срубы, лежащие ворота. Тут и там из вчерашних домов росли молодые зеленые деревца, провалившиеся погреба сделались рассадниками крапивы и полыни.
Ведун перешел на рысь, покидая мертвую деревню, однако через несколько верст дорога привела его еще в одну, точно такую же. На ее краю стояло странное святилище – сквозь провалы в полугнилом частоколе в центре капища был виден один-единственный идол. Бога вырезали из мореного дуба, на века, и теперь он, неподвластный времени, сурово смотрел на убогость и запустение вокруг.
Дорога свернула на гать, провела всадника через обширное болото к зеленому острову, покрытому густым ковром разноцветных люпинов, перебиваемых ромашками и лиловыми колокольчиками. Обрамленная ярко-желтой сурепкой тропа шла вдоль берега к другой гати, нацеленной на восход, и отворачивала дальше. Видимо, еще к одному мосту через топь.
Олег спешился, повел кистью, глядя на поляну впереди, потом четко и размеренно начал читать заговор на снятие морока. Поляна перед ним дрогнула, по цветам прокатилась радужная волна – и среди трав возникло каменное кресло. В нем сидел просто одетый старик с бледными, выцветшими глазами, смуглым морщинистым лицом, длинными седыми волосами, на груди спутанными в одно общее покрывало с бородой. Телом он был невелик, однако Середин не раз получал в поединках взбучку от щуплого Ливона Ратмировича и потому особо не расслаблялся.
– Признаю, смертный, ты дошел, – кивнул старик. – Говори свое желание и уходи, покуда солнце еще высоко.
– Я пришел сразиться с тобой, колдун! Избавить от тебя русскую землю!
– Ты обезумел, смертный? – вскинул брови старик. – Ты желаешь сразиться со мной, старым Липином по прозвищу Карнаух?
– Да! Больше ты никому не причинишь зла!
– Ладно, сражайся, – разрешил Карнаух.
Олег, рассекая мечом воздух, приблизился к нему.
– Ну же! Защищайся!
– А должен? – усмехнулся старик.
– Сражайся, или я убью тебя!
– Я жду.
Ведун поднял меч, со свистом очертил им полукруг, нацелился рассечь горло. Взмахнул еще пару раз. Однако убить безоружного старика, покорно отдавшегося ему на милость, оказалось не так-то просто. Пусть разум говорил, что это нужно сделать, но меч отказывался наносить смертельный удар.
– Проклятие! – Олег опустил оружие. – Зачем ты поставил мороки на пути через лес?
– Мне надоело, что смертные приходят сюда и донимают меня своими просьбами, – чуть повел плечами Карнаух. – Ты ведь сам колдун и знаешь, что от них не дождешься благодарности. Помогать же надо, для того мы созданы, для того нам дана сила, для того мы живем. Я поставил мороки, чтобы они не ходили сюда и не донимали меня своими глупостями. Пусть думают, что здесь непроходимое болото.
– Как ты мог?! – не поверил своим ушам Середин. – Ты отказался от людей, заперся среди топей, сидишь тут, как замшелый валун. Зачем тогда ты? В чем смысл твоей жизни?
– Когда-нибудь ты тоже устанешь, – сказал Карнаух. – И тебе тоже надоест бесконечная череда плакальщиков, не желающих шевельнуть пальцем ради собственного блага и обвиняющих тебя в том, что ты не позаботился о них вместо них самих. Если это и есть то самое зло, за которое ты возжелал меня убить, то приступай. Я не хочу потакать глупостям смертных.
– Ты натравил на меня чудовищ, которые пытались меня убить!
– Они пытались тебя не убить, а связать, – вздохнул старик. – Не желаю, чтобы кто-то узнал правильный путь в мои земли. Стражники приносят их или сонными, или связанными. Через морок первых врат проникают лишь самые настойчивые и страстные. Они не так противны. Я исполняю их желание в обмен на сохранение тайны. Но все равно знать тайну вторых врат им не нужно. Смертные так болтливы…
– Что за твари служат у тебя стражниками?
– Ты даже не представляешь, юный чародей, на что только не соглашаются люди ради бессмертия.
– А как же деревни? Мертвые деревни, через которые я проезжал? Что случилось с ними?
– Мне трудно сказать, как это случилось, – впервые за время разговора понурился старик. – Они поклонялись мне, как богу. Я же выполнял все их желания. Они попросили сделать так, чтобы дома не нуждались в починке, и я сделал избы не гниющими, а краски не выцветающими. Они попросили, чтобы не нужно было мучиться с дровами и дымом, но в домах все равно было тепло зимой и прохладно летом. И я сделал это. Они попросили, чтобы пашни их и огороды были столь обильны, чтобы за лето можно было запастись припасами на весь год, и я одарил их таким плодородием…
Колдун замолчал.
– Дома сгнили, Липин, – потыкал пальцем в сторону гати Олег.
– Они стоят пустыми третий век, – пожал плечами старик. – Я тоже не всесилен. Хоть раз в жизни даже такие избы нужно подправлять.
– Так что стало с людьми? – спросил ведун.
– Они радовались. Они много спали, сытно ели, хорошо отдыхали. И чем дальше, тем больше отдыхали, крепче спали, реже ходили на поля. И вообще мало зачем выходили из своих дворов. Они так хорошо отдыхали, что даже забросили обряды поклонения мне и моим идолам. Они предавались созерцанию красот и еде, сну и отдыху.
– Любви-то они, надеюсь, тоже предавались?
– Мне кажется, потихоньку это занятие тоже стало казаться им слишком тяжелым. Куда-то ходить, с кем-то знакомиться. Волноваться, надеяться, добиваться. Бояться отказа. Странно, что они не попросили меня делать это вместо них.
– Ты после этого закрыл все дороги в свои земли? – понял Олег.
– А что бы ты сделал на моем месте, юный чародей?
– Забрал бы дармовой хлеб и дармовое тепло. Пусть получают все в поте лица своего! – выпалил Середин.
– Они бы прокляли тебя самыми страшными проклятиями, возненавидели бы нестерпимой ненавистью и завещали бы и то и другое потомкам своим на веки веков, – возразил Карнаух. – Я же оставил их счастливыми.
– И себя. Чем ты сейчас отличаешься от них?
– Тем, что я умираю намного дольше, – спокойно ответил старик.
– Ты ждешь смерти?
– Нет. Я просто устал.
– Ты не устал, ты стыдишься своей ошибки, – догадался Олег. – Ты слишком поздно понял, что убиваешь смертных своей отзывчивостью! Оставь, Карнаух. Ошибки случаются у каждого. Нужно просто перешагнуть через это, сделать зарубку на память и жить дальше, стараясь не наступать снова на те же грабли!
– Твой юношеский задор радует мое сердце. Но кровь в моих жилах уже слишком холодна. Ты подносишь клинок к моему горлу – а мне безразлично. Ты попрекаешь меня ошибками, но я не испытываю стыда. Ты предлагаешь начать сначала – а я уже вижу, чем все закончится. Я совершил уже все, о чем ты еще даже не задумался. Мне осталось лишь развлекаться безобидными мелочами в надежде увидеть или услышать хоть что-нибудь странное и неожиданное. Тот, кто сумел одолеть мои ловушки, получает право на исполнение самого сокровенного желания. Ты сумел пройти все. Пожалуй, ты заслужил право на три желания. Называй.
– Мне жаль, что я убил твоих стражей, Липин.
– Не тревожься. Рано или поздно кто-нибудь придет ко мне за бессмертием и получит его в обмен на службу. Эти стражи не выполнили зарока, и наш договор расторгнут.
– Рано или поздно люди забудут сюда путь.
– Когда человеку не на что надеяться, он хватается за соломинку. И вспоминает древнее поверье. Смертные будут приходить всегда, пока стоит морок. Последняя надежда исчезнет вместе с ним. И со мной.
– Оказывается, ты все же помогаешь людям, Липин?
– Нет, смертный, теперь я вас только награждаю, – поправил его Карнаух. – Ты напрасно пытаешься поймать меня на ошибках, ты слишком молод и неопытен для этого. Посему оставь пустые слова и называй свои желания. Какое первое?
– Я хочу проехать к Торжку кратчайшим путем!
– Никогда не слышал столь пустячной просьбы, – улыбнулся старик. – Ты радуешь меня неожиданностью. Видишь гать справа от себя? Поедешь по ней, а затем по дороге, которая от нее начинается. С этой стороны мороки незаметны, мешать не станут. Через два дня выйдешь к Селигеру возле Кличена. Там останется всего два перехода и должны быть торные дороги. Говори второе.
– Я хочу знать, где находится Голубиная книга?
– В древнем святилище Хорса, что стоит за Пермью Великой на Святых горах. Оно доступно лишь посвященным. Но если ты сумел дойти до этого острова, то сможешь найти и его. Называй свое последнее желание.
– Я хочу крепко обнять богиню Мару и остаться живым.
– Что?! – вскинулся Карнаух и резко наклонился вперед.
– Ты не ослышался.
– Но зачем?!
– Она мне нравится. Я собираюсь сделать ее живой женщиной и своей женой.
Старик встал с кресла, обошел гостя и остановился перед ним, подставил ухо:
– Повтори, я хочу услышать это еще раз!
– Я люблю богиню Мару, Липин, и потому намерен обратить ее в женщину и жениться на ней.
– Пожалуй, я не зря жил эти годы, – покачал головой старик, провел руками по седым прядям, расправляя их и пуская поровну перед правым плечом, перед левым и за спину. – Ради того, чтобы услышать подобное, стоило подождать. Как же ты надеешься это осуществить?
– Схвачу и перенесу в тот мир, в котором ей не поклоняются.
– Она потеряет силу, останется лишь обычная смертная плоть, – обрадовался Карнаух. – Богиня превратится в обычную женщину. Да, это может получиться… Но как ты сможешь ее удержать? Любой, коснувшийся Мары, умрет мгновенно!
– У тебя появились провалы в памяти, Липин. – Олег убрал меч в ножны. – Это сделаешь ты. Ведь ты же обещал исполнить мое желание?
– Да, обещал, – признал старик и вернулся в кресло, задумчиво пригладил бороду. – Но прикоснуться к Маре не по силам даже мне!
– Я догадывался, – кивнул ведун. – Ничего страшного, сие моя забота. Спасибо, что показал удобный путь.
– За путь благодаришь? – Старик с силой хлопнул руками по подлокотникам. – Посмеяться решил? Видано ли дело, чародей Карнаух исполнить желания не смог!
– Ты не всесилен, – утешил его Олег.
– Я запомнил твою просьбу, смертный, – предупреждающе вскинул палец колдун. – Я не отказываюсь и не прошу тебя заменить ее другой. Но мне надобно поразмыслить. Езжай пока. Когда придет время, я тебя найду.
– Благодарю тебя, мудрый чародей, – уважительно поклонился Олег. – Буду ждать.
Он поднялся в седло, повернул на указанную стариком гать и пустил отдохнувших скакунов рысью.
За несколько часов он миновал болото, десяток перелесков и проехал мимо двух умирающих святилищ и нескольких деревень, в которых пару веков назад ничем не обремененные селяне, в сытости и безопасности, спокойно предавались беседам и созерцанию. Незадолго до сумерек ведун остановился возле тихой реки, переночевал, наутро перешел ее вброд и погнал коней дальше. После полудня ему впервые повстречалась деревня, еще не освоенная лесом: три двора, из которых доносились мычание, лай, ругань; пахло дымом и навозом. В этот раз даже вонь чем-то порадовала ведуна. Здесь жили люди не самые сытые, не самые чистоплотные, чем-то сильно недовольные – но зато живые.
Через пять верст он миновал одинокий дом, куда более ухоженный и чистенький, с торчащей из крытой дранкой кровли оригинальной деревянной трубой. У крыльца дородная баба, засучив рукава, зло избивала в корыте белье. Она оглянулась на топот копыт, поднесла ладонь к глазам.
– Удачи вам, хозяева, – вскинул руку Олег, проносясь мимо, и тетка приветливо помахала в ответ.
Дальше сплошняком пошли пашни, плотно прилипая одна к другой, и вечером Середин с трудом нашел место для ночлега – такое, чтобы не потравить чьи-то поля. А следующим полуднем дорога вывела его аккурат к причалу небольшого самолета, как называли в этом мире паромы: два струга, соединенные общим помостом. Судно не самое удобное в управлении, но зато на него легко закатывались три телеги, и даже лошадей не требовалось выпрягать.
За две чешуйки ведун пересек протоку, переночевал на постоялом дворе Заплавья, успев за долгий вечер и попариться, и поесть разносолов вместо надоевшей каши, и отдохнуть в нормальной постели.
Помня об осторожности, он и в этот раз укрепил колокольчики на двери, у продыхов и плохо закрепленной доски в перегородке – но этой ночью его так никто и не побеспокоил.
За Селигером деревеньки шли уже и вовсе густо, все луга были покошены, поля колосились хлебом, на мелких прогалинах были устроены огороды, радующие глаз бодрой капустой и репой, морковью и плетистыми огурцами. Однако место для ночлега искать стало бессмысленно. Посему на полпути до Торжка, в многолюдном селе Каменском, Олег опять остановился на постоялом дворе, а на следующий вечер натянул поводья уже под высокими валами у богатого города Новый Торг, по прозвищу Торжок. Отсюда до проклятого леса ему оставалось всего полдня пути.

Сделка

Оля успела выпить два коктейля и была слегка веселенькая. На трезвую голову, конечно, предпочла бы промолчать и не заметить. Бабища тоже оказалась пьяной. Иначе, наверное, обошлась бы обычной руганью. Событие яйца выеденного не стоило: во время веселой пляски под «Дап-степ» кто-то ощутимо саданул Ольгу по спине. Девочка оглянулась, увидела скачущую старперку на две головы выше и сгоряча ляпнула:
– Лошадь жирная!
– Что?! – Тетка остановилась на миг, а потом вдруг размахнулась. – Ах ты, сучка!
Оля поняла, что сейчас случится, сердце ее екнуло от страха и предчувствия оплеухи, в глазах помутилось – а потом все сразу закричали, шарахнулись в стороны, и она увидела, что бабища хрипит, скорчившись на полу. Девочка тоже попятилась, попыталась забиться в толпу, но люди стояли слишком плотно.
– Вика! – крикнула она подруге. Но та выглядела такой перепуганной, словно напали на нее саму.
– Девушка! – появилась на месте происшествия охрана. – Девушка, я прошу вас пройти с нами. Да-да, именно вас. Не беспокойтесь, мы просто хотели бы получить некоторые разъяснения.
– Вика! – снова с надеждой крикнула Ольга.
Хотя, конечно же, что могла сделать новоявленная студентка? Только смотреть круглыми глазами. Мальчики, с которыми подруги еще только-только попытались познакомиться, и вовсе сделали вид, что в первый раз ее видят.
Охрана, конечно же, обманула. Ни о чем Олю спрашивать не стали, просто продержали полчаса в комнате, а потом передали приехавшему наряду. Дальше было отделение, составление протокола, общий с какими-то проститутками «обезьянник», еще один протокол – и отпустили ее уже под утро, топать домой пешком через половину города. Девушка, прикинув время, отправилась сразу в зоопарк, благо в раздевалке был шкафчик со сменной одеждой и диван, на котором можно покемарить до начала рабочего дня.
Выйдя из отделения и миновав полицейскую парковку, она прикинула нужное направление, сразу повернула во дворы, сокращая расстояние, быстрым шагом миновала детскую площадку, обогнула помойку, пересекла по дорожке сквер, вытянутый в сторону светящейся улицы. Угрозы полицейских по поводу возможного уголовного дела занимали все ее мысли, и потому Оля не обратила внимания на машину, что тронулась от отделения сразу после того, как она вышла из дверей, а теперь обгоняла одинокую путницу, двигаясь по проездам вдоль домов. Только услышав скрип тормозов, Ольга подняла голову и увидела, как из перегородившей проезд зеленой «Вольво» вышли четверо бритых парней.
Девушка попятилась в слабой надежде, что они пройдут мимо, но компания направлялась прямо к ней. Двое разошлись чуть в стороны, перекрывая пути к бегству, еще двое направились сразу к ней, один цепко схватил за ухо.
– Тебе, сучка, значит, нравится оскорблять приличных женщин? Думаешь, гавкнула – и все с рук сойдет? Ну-ка, догадайся, что мы сейчас с тобой за это сделаем?
Парень слева с усмешкой закурил, а тот, что справа, прихлебнул пива. Третий парень вскинул руку, плотоядно ухмыльнулся:
– Ага?
С легким щелчком у него из кулака выскочило лезвие ножа, и у Ольги от страха помутилось в глазах. Она судорожно сглотнула, моргнула, тряхнула головой… и увидела, что двое парней перед ней лежат в луже крови, а двое других хрипят на асфальте, то ли пытаясь встать, то ли дергаясь в судорогах. Девчонка сглотнула снова и бросилась бежать, не разбирая дороги.
Вскоре она запыхалась, в каком-то сквере упала на скамейку, тяжело дыша. Закрыла глаза, приходя в себя.
– Что со мной происходит? Что это, блин, такое? Что за черт? Черт? Черт!
С именем нечистого до Ольги стала наконец доходить вся последовательность странных совпадений. Сперва прилипчивый Танин кулон, подаренный оккультистом, потом тени за спиной, потом трупы перед ней… А что будет дальше?
– Господи…
Девушка поднялась и потрусила дальше.
Добираться пешком из незнакомого района, да еще в туфлях, оказалось долго. Через час она стерла щиколотки и ковыляла еле-еле, мечтая о такси. Увы, без денег нельзя было рассчитывать даже на маршрутку. Приходилось надеяться только на собственные ноги.
К зоопарку Ольга доковыляла только к десяти, сразу повернула в ветеринарную службу. Постанывая на каждом шагу, поднялась в лабораторию, толкнула дверь, со стоном ввалилась в помещение.
– Таня, блин! Где твой чертов оккультист?! Господи, найди его, он же твой парень!
Оля замерла, увидев, что в лаборатории находятся два шкафоподобных бугая в похоронных костюмах, старлетка лет двадцати пяти с разноцветными глазами, в коротком облегающем платье из чего-то с проблеском, меняющем цвет в зависимости от угла падения света, и в черных туфельках на низком широком каблуке. Таня же стояла у раковины и выглядела очень неуверенно.
– Это ты удачно зашла, – дернула подбородком старлетка, и дверь громко захлопнулась у девушки за спиной.
Для надежности один из бугаев встал перед пологом, сложив руки в низу живота. Девица же подошла ближе, сунула Ольге под нос планшет, на экране которого красовался смуглый парень, снимающий мотоциклетный шлем. – Этот оккультист?
– Я его никогда не видела, – понизила голос девчонка. – Даже не знакома. Только собиралась…
– Тогда откуда такой азарт, такая ярость?
– У меня… – Оля лихорадочно пыталась придумать, как выкрутиться, не выдавая незнакомой бабе своих секретов. – У меня парня нет. Таня познакомить обещала.
– С ним?
– Не знаю, еще не познакомила… Говорила, что оккультист. Вот хотела узнать – когда?
– Так спешила узнать, что сбила ноги в кровь? – захохотала девица. – Сдается мне, милочка, что ты врешь. Но ведь это легко проверить… – Она вскинула планшет, послышался щелчок фотоаппарата. – Ну вот, теперь все просто. Отсылаю твою фотку к нам на сервер, там стоит система распознавания лиц. Они пошарят по базам данных, начиная с ментовской, и скоро мы узнаем все. Число задержаний из полицейской базы, число любовников и любимые позы из «Контакта», любимые напитки и их дозы из «Ютуба»…
– Не надо, – тихо попросила девочка.
– Так и знала, что меня ждут интересные открытия, – ухмыльнулась старлетка. – Но тебе повезло. Мое любопытство можно направить в другую сторону. Давай колись! – рыкнула она. – Олежка меня интересует намного больше.
– Я ношу украшение, которое он сделал для Тани, – облизнув губы, сказала Ольга. – И со мной происходят странные вещи.
– Как интересно! – вскинула брови старлетка. – Сделали для нее, а носишь ты?
– Она мне подарила. Скажи, Таня, подарила!
– Да, – кивнула Зорина. – Ей понравилось. Это ведь всего лишь безделушка. Олег сказал, что сделал ее сам.
– Парень приносит тебе вещь, которую сделал собственными руками, а ты передариваешь ее подружке? – Изумление старлетки возрастало.
– Это просто увлеченный мальчик, – пожала плечами Таня. – До сих пор в колдовство играет, да девочку своего возраста найти не может.
– Хочешь сказать, Олежка носил тебе цветы и подарки, а ты решила его со всем барахлом спровадить подруге? Только потому, что для тебя он «наивный мальчик»? – Старлетка подошла к ней, похлопала ладонью по щеке. – Боже мой, ну ты и идиотка!
– Хорошо быть такой умной, когда рядом два охранника, – нахмурилась Зорина.
– Хорошо быть умной и богатой, – добавила старлетка, развернулась на каблуках, подошла к Ольге, протянула открытую ладонь.
Девочка прикусила губу, сунула палец под ворот, вытянула кулон и положила ей на руку. Девица вскинула украшение на уровень глаз, внимательно разглядывая, хмыкнула:
– Змея… Змея в славянских верованиях прозывалась рожаницей, считалась помощницей при родах и хранительницей души. Когда умирал хозяин, умирала и его змея. Выходит, Олежка сделал рожаницу, подарил ее дуре, в которую влюбился, и исчез. А та не придумала ничего лучше, чем пустить ее дальше по рукам.
– Неужели вы верите в этот бред?! – громко высказалась из своего угла Таня Зорина.
– Как бы я хотела оказаться на твоем месте, чувырла безмозглая, – вздохнула старлетка. – Ей такая удача приперла, а она решила хвостиком задратым помахать.
– Сама ты чувырла! – разозлилась Татьяна.
– Плачь, несчастная! – Старлетка сжала кулон в кулаке. – Фортуна не приходит дважды. Тем более к тем, кто ее прогоняет. Больше ты его не увидишь. Уж об этом я позабочусь, будь уверена.
– Много на себя берешь!
– Какие мы прыткие! – расхохоталась девица. – Разве ты его не отдала? Так что сиди теперь и не чирикай.
– Олег не барсук, чтобы его можно было отдать так просто!
– Сейчас узнаешь… – Старлетка наклонилась, заглядывая Ольге в глаза. – Я покупаю кулон. Как советует великий Остап Бендер, будем чтить уголовный кодекс. Никакого насилия. Не отнимаю, а покупаю. Тысяча рублей. Договорились?
– Сто, – втянув голову в плечи, выдохнула девочка.
– Чего? – переспросила старлетка.
– Сто тысяч…
– Деточка, ты не обнаглела? Это же обычная медяшка! Пятьдесят рублей на любом сувенирном лотке.
– Вот на лотке и купите, – посоветовала Оля.
– Пятьдесят тысяч, – сказала старлетка.
– А почему просто не отнять?
– Ладно, черт с тобой, – отступила разноглазая. – Но тогда расписку пиши. Что ты, такая-такая, проживающая там-то и там-то, получила… Сколько там сейчас рубль стоит? Получила две тысячи пятьсот евро за кулон в виде змейки с рубиновыми глазками от Роксаланы Делесиной. Дату, подпись. Костя, у тебя две с полтиной наберется?
Один из бугаев полез во внутренний карман пиджака.
– Только две, Роксалана Юрьевна.
– Стас? – оглянулась она на второго.
– Да.
– Отлично. Давай, деточка, рисуй расписку. Вон на столе бумаги целая пачка.
Ольга села за стол, исполнила требование старлетки, подняла заполненный листок.
– И последний штрих. Подержи деньги, кулон и расписку перед собой. – Роксалана чуть отступила, подняла планшет, запечатлела девочку встроенной камерой, поиграла с экраном. – Да, все в порядке. Кулон виден, текст читаем. Нет только счастливой улыбки. Но это мы как-нибудь переживем. Теперь мое отдавай мне, а фантики оставляй себе. Желаю хорошо оторваться на шопинге!
Старлетка повесила кулончик себе на шею и, кивнув бугаям, вышла из лаборатории. Охранники отправились следом. Одновременно с этим вернулась жуткая боль в ногах. Оля заскулила, плюхнулась на стул и спросила:
– Кто это был, Танечка?
– Не знаю. Пришли, показали видео, как Олег заходил в зоопарк. Сказали, что несколько человек видели, как он входил сюда, но никто не видел, чтобы он выходил. Сказали, что он пропал, меня подозревают в его убийстве. От тела тут избавиться несложно, крокодилам там скормить или львам… И потому я получаюсь самый вероятный убийца. В общем, хотели узнать, где он может быть. Иначе обещали сдать в полицию со всеми доказательствами.
– Блин, надо было послать сразу подальше, и все дела!
– Я пыталась. Хотела в охрану позвонить, но эти уроды отобрали телефон. К дверям тоже не пустили. Потом ты пришла… Что у тебя с ногами?
– Просто стерла. Пластырем заклею, до дома как-нибудь доковыляю.
– Дай посмотрю.
Таня промыла раны хлоргексидином, выдавила сверху медицинского клея, выдала вьетнамки и отправила работать:
– Извини, выписывать больничный не имею права. В смысле, по должности не положено. Но в шлепках тебе ничего натирать не будет, а это для потертостей главное лекарство.
К вечеру Олины ноги уже совершенно не болели. Посему после смены девушка густо обклеила потертости пластырем и смогла успешно влезть в туфли. Выпрямилась, притопнула каблуками, охнула, но решила:
– Я тихонечко. До дома как-нибудь дотерплю.
Однако идти получалось не спеша и осторожно. Только поэтому, добредя до проходной, она не выпорхнула на улицу, а медленно приблизилась к стеклянной двери – и увидела снаружи на парковке знакомую зеленую «Вольво». Девушка тут же шарахнулась назад, прижалась к стене. Сердце застучало, рука невольно дернулась к кулону. Он, разумеется, уже полдня был на месте. Тем не менее к новым приключениям Олю все равно не тянуло.
Она выглянула еще раз. Однако под прыгающими по стеклам солнечными бликами разобрать, сидит кто в салоне или нет, было невозможно. Девочка заколебалась… Но воспоминание о ночном кошмаре было слишком сильным, и она решила не рисковать. Вернулась в раздевалку, легла на диван – и с ходу отключилась на добрых три часа.
В начале девятого все машины посетителей давно должны были разъехаться, но зеленая «Вольво» оставалась на своем месте. Оля потопталась за вертушкой, пытаясь понять – это та же машина или другая? Сделать это издалека было довольно сложно, тем более что и в первый раз она к транспорту парней особо не приглядывалась. Темный салон совершенно не просматривался.
– Ладно, сидите, – прошептала она себе под нос. – Сидите тут хоть до второго пришествия!
Девушка вернулась в зоопарк и отправилась к вольеру с козлами, в котором недавно проводился ремонт. Обогнула его, забралась на кучу строительного мусора, перелезла через забор, спрыгнула в проулок перед хозблоками летнего ресторана. Прыжок с трехметровой высоты отозвался в ступнях острой болью. Оля немного постояла, согнувшись, приходя в себя, потом тихонько похромала к каналу – обходить зоопарк мимо главного входа было глупо. Не для того мучилась.
Здесь было тихо и безлюдно, и пахло не очень… Странно, что до ресторана эти ароматы не добирались. Из кустов вслед странной прохожей осуждающе смотрели грязные упитанные псы. Между собаками она как-то не заметила двух замызганных бомжей, деливших меж собой закуску из бутербродов. Полупустую бутылку они прислонили к картонному ящику, чтобы случайно не задеть.
– Глянь, чего нам с неба свалилось, – кивнул на девочку один.
– Раз свалилось, надо брать, – поднялся второй.
Заметив краем глаза вышедших в проулок мужиков, Ольга попыталась ускорить шаг, но с ее ногами это получалось плохо. Бомжи же перешли на бег, один схватил девочку сзади за локти, больно свел их за спиной, развернул ее.
– Утеньки, моя цыпа! – довольно расплылся второй, потянул к ней свои лапы.
«Нет, только не это!» – содрогнулась от омерзения девушка, и у нее даже помутилось в глазах…
Она зажмурилась, тряхнула головой, снова подняла веки. Оба неудачливых насильника корячились на земле.
– Так вам и надо, ублюдки!
Ольга примерилась отпинать их, но вовремя передумала и похромала дальше.
Больше на ее пути к остановке никто не попался. Она благополучно села в полупустой вечерний автобус и через полчаса оказалась дома.
В эту ночь девушка спала как убитая. Ей грезилось, что она гуляет по «Пассажу» и покупает все, на что только ни падает взгляд: шубы, бриллианты, диваны, зонтики, туфли, – и потому проснулась она в прекрасном настроении. А когда вспомнила, что теперь вполне способна повторить свой сон в натуре, ее самочувствие прыгнуло чуть не под потолок, на самый высокий уровень, выше которого находиться невозможно.
Бодро приведя себя в порядок, позавтракав и с благодарностью расцеловав мамочку, Ольга выскочила из квартиры, сбежала вниз по лестнице, вылетела на залитую солнцем улицу и… врезалась головой в живот плечистого бугая, застывшего поперек дороги. Девочка нахмурилась, вытаращилась на него, закрыла глаза, открыла… И ничего. Бугай оставался на месте, указывая рукой на открытую дверцу.
– Блин, – буркнула девочка, влезая в салон. – Чего еще?
– Костя, поехали. – На сей раз Роксалана была одета в замшевый брючный костюм, а туго стянутые волосы удерживала на затылке большая заколка с изумрудами. Старлетка слегка откинулась на дверцу, повернувшись к Оле: – Ты никогда не слышала, детка, сказку о том, как колдун своего отца обогатил?
– Нет.
Наедине с явной стервой, да еще оберегаемой двумя телохранителями, Ольга мгновенно потеряла свой задор и забыла советы, которые еще вчера сама же давала Тане Зориной.
– Побасенка эта очень простая. Превратился колдун в лошадь, велел себя на рынке продать. Ночью в человека оборотился и назад, домой вернулся. Потом опять превратился, его продали… И так три раза. Короче, статья сто пятьдесят девятая УК РФ, пункт два. «Мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору». Мошенничество с помощью колдовства в наше время, разумеется, доказать трудно, но зато в уголовном кодексе имеется статья за кражу. У меня есть твоя расписка о продаже кулона и обзорное фото, ты помнишь? Я пишу заявление о краже, показываю на тебя пальцем, тебя задерживают, зовут понятых, собирают в отделении женский персонал, начинают долгую унизительную процедуру. И находят краденую вещь. Возвращают мне, тебя отпускают под подписку, и тут же новая кража. И вот ты уже рецидивист, тебе выписывают четыре года…
– Блин! – выругалась Ольга, за ремешок вытаскивая украшение на свет. – Как ты догадалась?
– Вчера, деточка, ты так жалостливо плакалась, что страдаешь из-за амулета… Поневоле возникает вопрос: а почему тогда не снимаешь? Почему не выбросишь? Видимо, не получается. Хочешь, но не можешь.
– Зачем же ты тогда его купила?
– Купила потому, что захотела, – рассмеялась Роксалана. – Но вот зачем ты его продала? Разве не знала, что не сможешь отдать? Впрочем, теперь это уже твоя головная боль, как сделать так, чтобы амулет оказывался у меня в любой миг, когда мне этого захочется. Иначе – заявление, обыск, тюрьма. Четыре года.
– Я отдам деньги, – вздохнув, пообещала Ольга.
– Поздно. Деньги мне не нужны. Мне нужен амулет. – Старлетка забрала у нее кулон, внимательно глянула в глаза змеи. – Красавица… Интересно, красноглазая, зачем Олежка тебя сделал? Почему отдал? Неужели внутри прячется, как любовник у Василисы Премудрой в прялке? – Она постучала по амулету ногтем. – Все, приятель, попался. Я тебя нашла. Вылезай! – Она немного выждала, потом потерла амулет пальцем, вскинула ладони: – Выходи!!!
Ничего не случилось. Роксалана разочарованно вздохнула:
– Не работает… – Потянулась за планшетом в карман на дверце, включила, сунула его Ольге. – Запиши свой телефон. Когда мне понадобится кулон, позвоню. И ты тут же со всех ног побежишь, куда сказано, без отговорок. Иначе… Ну, ты поняла.
– Если я сяду в тюрьму, кулон сядет со мной, и ты его не достанешь.
– Спасибо за предупреждение, Капитан Очевидность. Именно поэтому я посажу тебя только в случае непослушания. Буду приезжать к тебе и кулону на свидания. Пиши свой номер, пиши. Мы уже подъезжаем. Нарисовала? Умница. Телефон постоянно держи рядом, не то могу рассердиться. Костя, тормози. Тут уже рядом, дойдет. Я хочу домой.
Она подняла кулон перед собой, следя за его покачиваниями.
– Ну же, Олежка? Где ты, мой мальчик? Я по тебе соскучилась.
Машина остановилась, выпустила пассажирку, поехала дальше. Роксалана продолжала держать амулет перед собой. Но в какой-то миг машина вильнула, девушка качнулась, моргнула… И ее рука оказалась пустой. Однако Роксалана ничуть не расстроилась. Она отлично знала, как получить игрушку обратно. Теперь осталось найти того, кто сможет открыть заколдованный кулон.

Поля счастливой охоты

Путь от Торжка был прост, ибо вдоль реки шла довольно широкая тропа. Превратиться в дорогу ей было не суждено, ибо для поездок и местные жители, и купцы предпочитали, естественно, широкую полноводную Тверцу. Однако, конечно, случалась у людей потребность и налегке пройтись от одной прибрежной деревни к другой либо верхом куда-то быстро обернуться – вот и натоптали.
Отдохнувшие скакуны мчались резво, еще до полудня ведун проскочил два селения, отделяющие многолюдный город от нужного места, а вскоре увидел впереди знакомый журавль, что стоял за забором у постоялого двора. И неожиданно для себя на рысях влетел в тишину.
Деревня стояла пустой: ни единого пса, ни одной курицы. Не мычала скотина, не плакали дети, не перекрикивались деловитые мужики. Дворы стояли целыми и невредимыми: добротные дома, недавно подправленные сараи, новые изгороди, забитые травой сеновалы. Но… Но здесь не было ни единой живой души.
– Ква… – Середин в недоумении спешился у одного из дворов, оставил лошадей у крыльца. Поднялся по ступеням, открыл не подпертую дверь.
Внутри тоже царил порядок: скамейки у стен, чистые столы, поднятые полати, побеленная печь. Не хватало только посуды: горшков, мисок, кадок, а также ухватов, хлебных лопат, полотенец – всего того, без чего немыслима ни одна кухня. Не было в светелках ни сундуков с бельем, ни светильников, ни табуретов, ни прочего скарба.
Самое главное – нигде не было следов крови. Значит, это не разорение, не последствия набега. Складывалось впечатление, что хозяева неторопливо, со всем тщанием собрали свое имущество, погрузились и уехали, оставив лишь самое тяжелое и малоценное. Причем отбыли все до единого, всеми семьями и всей деревней целиком.
Не веря глазам, Олег заглянул еще в две избы, но и в них все выглядело точно так же.
«Странно даже не то, что бросили. Странно, что не разорили. И путь торный рядом, и река оживленная. Но никто не заглядывает, не пытается поживиться… Нешто так вся округа напугана, что стороной обходят?»
Он вернулся к лошадям и стал снимать мешки.
Ведун добрался туда, куда хотел. И если сие место проклято – ему на роду написано сделать так, чтобы люди снова смогли здесь жить.
Все нужное для отдыха имелось в каждом дворе с избытком: дрова, печь, крыша, топчаны, трава для лошадей. Вот только за водой к реке ходить потребовалось – на колодезном журавле привычной бадьи, увы, не имелось.
Затопив печь в крайнем доме, Середин пристроил котелок на край очага – парить кашу он все равно не умел. Да и ждать, пока печь прогреется, было долго. Расстелил постель, накрыл себе стол. Сходил к лошадям. Благодаря запустению травы для них хватало даже на дворе, а потому Олег запер ворота. Обошел бани, сараи и овины – но крест не заметил в них никакой магической опасности.
Несколько успокоившись, ведун пересек продыхи и окна леской с колокольчиками, приготовил скамью, чтобы подпереть дверь, сделал пару факелов из древка сломанных вил, обрывков мешковины и протухшего жира, найденного в погребе, натаскал сена скакунам на ночь. Потом, не торопясь, поел, а перед сумерками запер лошадей в тщательно проверенном хлеву, надежно заклинив входную дверцу, да еще и привязав ее к косяку. Убедившись, что савраске и мерину точно ничто не угрожает, ушел в дом.
Два брошенных в очаг березовых полена особого жара в большой избе не добавили, но вот углей от них должно было хватить минимум на половину ночи. Еще раз обойдя дом, Олег приготовил меч, вытянулся на топчане, закрыл глаза…
Разбудили его тревожное ржание и фырканье, рычание, громкий стук, доносившийся снаружи. Ведун вскочил, схватил меч, сунул факел в угли, а пока тот разгорался, откинул подпиравшую дверь скамью. Выскочил из дома, светя перед собой, увидел через щели, что в хлеву бьются запертые скакуны, не в силах спастись от насевших на спины волков, бросился их спасать…
«Электрическая сила! Я же все проверял! Там же все было надежно заделано!»
Эта мысль и заставила его остановиться.
Он тщательно проверял хлев.
Он, не задумываясь, бросился спасать свою скотину.
Он поступил так, как всегда ведут себя все!
В деревне, которую эти «все» и бросили.
Ведун на миг замер, а потом круто развернулся и решительно рубанул мечом темноту позади.
Пустота дрогнула, шевельнулась, отпрянула серыми лапами, блеснула клыками, моргнула красными огоньками глаз – и снова стала пустым двором. Олег закрутил мечом «мельницу»: взмах с полным оборотом влево, тут же вправо, и влево, и вправо, закрывшись с обеих сторон серебряными смертоносными кругами, а руку с факелом отведя за спину.
«Мельница» – лучший способ отбиться, оказавшись в окружении толпы дикарей, не знающих меча и щита, или зверья. Беззащитную руку или морду клинок снесет только так, мяукнуть не успеешь. Ворон сказывал, что умелый воин подобным образом даже от стрел защититься способен, но тут он, конечно, сильно загибал.
Ведун поднялся на крыльцо, от двери бросил догорающий факел на двор. Тот сперва исчез, но потом возник снова, уже лежащий на земле, – и от него в стороны шарахнулись несколько серых теней. Олег хмыкнул и закрыл перед ними дверь, подпер ее скамьей. Бросил в очаг еще пару поленьев для света и углей, не поленился обойти избу, заглядывая в каждую щель.
Теперь, задним умом, ему все стало понятно. Нет для селянина большего кошмара, нежели остаться без скота. И потому ночью, услышав шум и рычание в хлеву, мужик, конечно, сразу бросится туда – спасать своих кормильцев. Тем самым обманутый мороком хозяин собственными руками и запускал стаю в сарай. И очень может быть, что его в этот момент съедали первым. Человека, уверенного в том, что за спиной никого нет, так удобно убивать…
Если здешние семьи двор за двором остались без скота – это уже достаточный повод, чтобы бежать куда глаза глядят. От нищеты, голода, от безнадежности. Если они остались еще и без мужиков, без хозяев и главных работников – и вовсе впору вешаться. Тут только в приживалках уцелеть получится, у далеких родственников на других землях. В деревне, осажденной волчьей стаей, даже в лес за грибами не сходишь. Огород тоже спокойно вскопать не получится – вскопанное потравят, на самих огородников охоту устроят. От такой жизни быстро вещи засобираешь.
Олег снова улегся на топчан и попытался заснуть. Ему предстоял долгий и трудный день.
С рассветом ведун срезал ивовый прут и отправился в обход по деревне, выискивая место, где скрывается ведьма. Крест на запястье должен был подсказать, где имеются следы чародейства, лоза – где находится тело. Однако поиски длиной в полдня не дали ничего – поселок был девственно чист и безопасен, никаких следов магии, никаких человеческих и не совсем людских захоронений здесь не имелось.
«Ква! – к полудню сдался Олег. – Ее останки не выбросили на ближайшей помойке. Похоже, куда-то унесли».
Это «куда-то» могло оказаться где угодно. Это мог быть лес, уголок поля, ее останки могли выбросить в реку, и их унесло течение. А могли снизойти к погибшей и кремировать – тогда поиски и вовсе бессмысленны. Или похоронить.
Увы, здешних похоронных обычаев Олег не знал – не пришло в голову спросить у хозяев, когда с боярином гостевали…
– Мир вам, люди добрые! Как живете, как здоровье, как с покойниками поступаете? – вслух попытался представить себе этот разговор ведун и рассмеялся. – Тут бы меня сразу с лестницы, сиречь с крыльца, и спустили.
Он пообедал, сводил коней на водопой, оставил пастись в соседнем дворе, сам снова взялся за лозу.
– А скажи мне, волшебная палочка, куда понесли из деревни останки забитой девочки?
Молодой человек вышел на центральную улицу деревни, повернул влево, сделал несколько шагов. Остановился, повернулся в обратную сторону. Лоза задрожала. Ведун приободрился, ускорил шаг, пересек всю деревню, вышел к лесу. Когда ива перестала дрожать, покрутился и, по подсказке лозы, повернул на тропку, уходящую в густой орешник. Миновав сосновый бор и просторный луг, он оказался в яблоневом саду, в центре которого ровным кругом стоял частокол. Тропа нырнула в распахнутые ворота, и лоза радостно дернулась толстым концом вверх: молодой человек нашел то, что искал.
– Электрическая сила…
Опустив лозу, ведун потер запястье, на котором пульсировал тревожным жаром православный крестик, пошел по пепелищу.
По месту, по форме частокола, по всем признакам это было святилище местной деревни. Однако в нем не уцелел ни единый идол. Остались только угли и пережженные кости. Одно огромное пожарище, в котором невозможно было определить даже, сколько богов избрали себе для поклонения селяне.
Середин присел возле одной костяшки, потом возле другой. Они были нечеловеческие, слишком крупные. Явно не от маленькой девочки остались. Видимо, юную ведьмочку удалось превратить в пепел. Причем не ее одну.
«Хотел бы я знать, что именно тут произошло? – Олег, выпрямившись, отряхнул руки. – Хотя в общих чертах все понятно. Доведенные до отчаяния селяне решили наказать богов, лишивших их покровительства, не защищающих от непостижимой напасти. А поскольку беда оказалась непереносимой, то и наказали богов радикально. Их идолы не просто выпороли или обругали, а сожгли вместе с собранными останками той, что стала главной причиной беды. Деревенские уничтожили святилище и ушли. – Он удивленно почесал в затылке. – Это до какого же накала ненависти дошли люди, чтобы так поступить с собственной святыней?»
Намоленная за многие века земля, политая ненавистью и посыпанная пеплом умелой колдуньи. Воистину здесь сложился самый адский магический букет, который только можно себе представить!
Раздумывая над увиденным, ведун вышел к воротам – и увидел снаружи полсотни волков, сидящих широким полукругом в ожидании обеда. В горле отчего-то запершило. Олег закашлялся, вытянул меч и сделал два шага назад. Стрельнул глазами по сторонам.
В принципе шанс удержать ворота у него был. Пусть зверей и больше, но до тех пор, пока никто из них не сможет подскочить к нему сзади, вцепиться в икры, прыгнуть на спину, это преимущество особого значения не имело. А зайти за спину волки могли, только прорвавшись через ворота.
– Ты опять пришел уничтожить мою стаю, колдун?
Ведун вздрогнул от вопроса за спиной, но оборачиваться не стал. Ведьма бесплотна, а волки реальны. Только зазевайся – и даже косточек не оставят.
– Я всегда прихожу к тем, кто убивает людей, Сирень. Это мой долг: защищать людей от опасности.
– Я убиваю их, они убивают меня. Бьют, топчут, насылают волхвов, духов, проклятия, закапывают, жгут. Пытаются уничтожить. Почему я должна поступать иначе?
– Тебя уже пытались извести огнем и проклятиями? – невольно обернулся к девочке Олег.
– Очень много раз, – кивнула девочка, которая так и оставалась все той же худенькой малышкой в кафтане не по размеру и болтающихся сапогах. – Но они зря старались. Я все равно остаюсь здесь. Здесь хорошая охота. Легкая и удачливая. Мне здесь нравится.
– Электрическая сила… – пробормотал ведун.
Он знал, что среди промысловиков бытует уверенность, будто после смерти они попадают на Поля счастливой охоты. Но никак не ожидал, что рай юной хищницы, хозяйки волков, будет находиться именно здесь.
– Ты сделал мне добро, колдун, – произнесла Сирень до боли знакомые слова. – Один раз. Я поступлю так же. Один раз. Я разрешаю тебе уйти живым. Но если ты появишься здесь снова, ты умрешь.
Молодой человек глянул за ворота. Волчья стая действительно расступилась, освобождая дорогу.
– Был рад тебя найти. – Олег убрал меч в ножны. – До встречи.
– Прощай, колдун, – кивнула она.
Встреча с Сиренью многое прояснила. Но еще больше запутала. Призрак, который повелевает зверями, ставит мороки, растет, подчиняя себе все новые земли, – это было что-то невиданное на его памяти. Нечто подобное умели вытворять лешие и болотники – но они были нежитью. Какие-никакие, но все-таки существа из плоти, носители силы и эмоций. От них можно отгородиться, их можно ранить и даже убить. Другое дело призраки: эфемерные, неуязвимые и неистребимые – но притом и сами ни на что не способные. Сирень, похоже, обладала неуязвимостью вторых и способностями первых.
«Ах да, я и забыл. Лешие были ее учителями, – спохватился ведун, сидя на крыльце брошенного дома. – Так что их искусство для Сирени не секрет. Или она все-таки нежить? Живет в земле, деревьях и травах… Или она ими повелевает? Однако в любом случае она бессмертна».
Признание девочки в том, что ее пытались истребить и волхвованием, и сжиганием, и прочими издевательствами, беспокоило Олега больше всего. Он не считал себя самым мудрым и умелым в этом мире. Коли другие чародеи обрушили на Сирень всю свою силу, но так ничего и не добились, скорее всего и у него тоже мало что получится. Что-то оберегало эту девочку. Что-то неведомое и непостижимое. Быть многократно убитой всеми способами и все равно остаться на земле, да еще и хозяйкой целой области, – это нужно уметь.
«Ладно! – Олег хлопнул себя по коленям и поднялся. – Есть еще один способ. Посмотрим, что получится с ним».
На рассвете он сел на коня и поскакал на места былых событий: до излучины Тверцы и от нее на юг, по старинному тракту, идущему отсюда аж до далекого стольного Мурома, твердыни южного порубежья.
Тракт изменился. Он стал куда у́же, с трудом втискиваясь между деревьями, на разделяющем колею валике поднялись молодые елочки и сосенки. Ветви черемух и берез местами и вовсе дотянулись друг до друга с разных сторон дороги, закрывая путь лиственными занавесями.
Дорога умирала. После того как она снискала славу проклятой, люди, естественно, стали искать обходные маршруты и, конечно, нашли. Теперь проклятие исчезло, но привычка к другим трактам осталась. И некому больше прокладывать колеи, затаптывать молодую поросль, обрубать мешающие ветки. Еще пара лет – и деревца на колее понадобится уже рубить, а не мимоходом наступать на них копытом. Еще лет пять – здесь останутся только две узкие тропинки через густой лес. Десять лет покоя – и исчезнут даже они.
Плохо было то, что после ухода ведуна по этому пути не прошло и не проехало, так получается, ни единого человека. И значит, оставленному Серединым чуру до сих пор так никто и не поклонился.
Олег спешился у знакомого поворота, набросил поводья лошадей на ветку черемухи, отпустил подпруги, достал нож. Возле одинокого идола быстро срезал побеги, расчищая подступы, притоптал траву, убрал с ближних деревьев нижние ветви, протер от пыли и мха глазницы, волосы, деревянные губы. Немного в стороне на проплешине колеи разложил костер, сделал кашу, потом заварил чай из прихваченных из будущего запасов. Поставил к ногам богини миску, кружку с ароматным напитком, добавил кусок купленного в Торжке белого хлеба. Сам сел напротив.
– Приветствую тебя, прекраснейшая из богинь. Надеюсь, ты не в обиде, что так получилось с твоим изваянием? Кто же знал, что смертные забросят эту дорогу? Я думал, ты станешь покровительницей пути, а оказалось, ты стала покровительницей глухой чащобы. Да и о том никто не ведает. Ты напрасно давала идолу свое благословение. Прими за то мое покаяние. Виноват.
Он поджал ноги, устраиваясь поудобнее, придвинул миску.
– Зато теперь нам здесь никто не помешает. Можем посидеть вместе за угощением, наедине, любимая моя…
– Как ты назвал эту деревяшку? – вкрадчиво поинтересовались над его головой.
– Именем великой Мары, прекраснейшей среди богинь и богини среди красавиц, – не сразу ответил ведун.
– Нет, хитрец, только что ты говорил совсем другое. – Женщина вышла вперед, в этот раз на ней был простенький выцветший сарафан. Из-под белого платка свисала длинная русая коса. – Как ты меня назвал?
– Я назвал тебя самым прекрасным из порождений вселенной, великая Мара. От твоего взгляда у мужчин замирает сердце, твой голос порождает безумные надежды и желания, твоя улыбка затмевает весь мир. Ты само совершенство. Твои брови красивы, словно полет стрижа, твои волосы текут сладострастием грез, твои уши изящны, словно поднявшийся к солнцу хлебный росток, твой подбородок словно высечен из…
– Нет, перестань! – вскинула руки Мара. Платок на ее голове провалился в волосы, белоснежной волной прокатился вниз, превращая богиню в блондинку, та же волна сделала сарафан алым платьем с разрезом сбоку, из которого выступала изящная, чуть смуглая нога в плотно облегающем мягком замшевом сапоге. – Твои слова вызывают у меня странные чувства. И я не уверена, что они полезны. Зачем ты вообще вернулся, смертный? Ведь я отпустила тебя домой.
– Для меня нет дома там, где нет тебя, прекраснейшая из богинь. Ты самая желанная из всех, кто рождался в этом мире. Жить там, где нет тебя, страшнее смерти.
– Ты лжешь, мой витязь, – покачала она головой, с неким удивлением рассматривая свои тонкие пальчики. – Но почему-то я не испытываю гнева. Продолжай.
– Я готов заплатить любую цену, лишь бы каждое утро видеть твое лицо, твои плечи, твои бедра, целовать твои губы и глаза, слышать твой голос, касаться твоих рук, гладить твои волосы.
– У этой мечты нет цены, мой бедный витязь, – вновь покачала головой богиня, и ее глаза из черных стали голубыми, а волосы золотистыми, словно колосящееся поле. Платье поджалось и обернулось полупрозрачным шелком. – Даже у себя в Золотом мире я не бываю так часто, и тамошние обитатели не всегда могут видеть меня хотя бы раз в несколько дней. Где уж случиться подобному чуду в иных местах? Однако я знаю, что ты вспомнил обо мне не от пустой скуки. Сказывай, чего желаешь от своей покровительницы?
– Я хочу знать, что нужно сделать, чтобы обнимать тебя и целовать и уцелеть при этом!
– Умри, – посоветовала богиня. – Только испившие мою чашу могут не опасаться моих объятий. Ибо нельзя умереть дважды. Твои надежды призрачны, мой витязь. Оставь надежды и скажи, зачем ты звал меня на самом деле?
– Ответь, почему не умирает девочка по имени Сирень, выращенная в этом лесу волками?
– Эта маленькая злобная тварь? – Волосы Мары почернели, а платье стало длинным и темно-зеленым, из тяжелого бархата. – Я не хочу брать ее к себе. Мой Золотой мир – это место веселья и радости. Она слишком ненавидит людей и испортит бытие моим подданным. При сем она слишком сильная и хитрая колдунья, чтобы сгинуть на Калиновом мосту. Боюсь, река Смородина не сможет ее остановить. Ну ее, зачем рисковать? Пусть мается здесь.
– Но здесь из-за нее мучаются совсем другие, ни в чем не повинные люди!
– Тем радостнее и желаннее станет для них моя чаша, – улыбнулась Мара, снова становясь рыжеволосой и кареглазой, платье же облегчилось, превратившись в тогу.
– Как можно с ней справиться?
– Ты так много говорил о своей страсти, мой витязь, – грустно покачала головой богиня. Платье ее снова стало меняться, а волосы – темнеть и укорачиваться. – А оказалось, что тебе всего лишь хочется спихнуть с пути очередную чародейку…
Женщина отступила назад и слилась в единое целое со своим изваянием.
– Нет, нет! – метнулся вперед Олег, упал перед ней на колени. – Не уходи! Мне нужна ты, только ты! Мара, великая! Ты в мечтах моих и желаниях, ты в моих надеждах и снах. А ведьма – это просто жизнь. Борьба с ней – мой долг, которым я живу. Неужели ты не понимаешь разницы?
У ног ведуна кто-то призывно пискнул. Он опустил взгляд и увидел коричневого, с полосками вдоль спины, бурундука. Бурундук подпрыгнул, раскинул крылья и полетел над зарастающей дорогой, набирая высоту. И с каждым взмахом становился все крупнее и крупнее, пока над вершинами не взмыл гигантский орел, удаляясь в сторону восхода.
Наверное, это что-то значило. Но что именно? То, что бурундук не способен обрести крылья? Что грызун орлу не пара? Что ответ нужно искать на восходе? Или богиня просто дала знать, что ушла и чтобы он больше не надрывался? Поди разберись во всех этих языческих приметах!
Кстати, по волхвовским приметам считается, если богиня приняла подношение – значит, откликнулась на просьбу и поможет ее исполнению. Миска и чашка у чура были пусты. Выходит, Мара согласна. Вот только на что?
«Пока понятно лишь то, что Сирень она к себе не возьмет, – сделал вывод Олег. – И что же мне делать с этой дикой бессмертной чародейкой?»
Он помотал головой и принялся убирать следы своего короткого волхвования, нарушающего все известные каноны.
По пути из леса ведун даже не завернул в мертвую деревню. Сразу поскакал в Торжок и через несколько часов уже устраивался на ночлег в чистенькой светелке со слюдяными окнами. Поутру расспросил хозяина о местных мастерах – кто опытен, а кто начинающий, у кого дела хорошо идут, а кто без заказов простаивает, кто жаднее, а кто ленивее? Распив со словоохотливым толстяком кувшин хмельного меда, он отправился вниз по реке на выселки и постучал в дверь крайней кузни:
– Ау, мастер! Серебра задаром не желаешь?
– Кто же от дармовщины откажется, мил человек? – отозвался из кузни подслеповатый дедок, седая борода, баки и волосы которого образовывали забавный полукруг на голове. В глаз бедолаги, похоже, недавно неудачно попала искра, и теперь одно веко запеклось вокруг черного пятна, совершенно не открываясь. – Сказывай, чего хочешь?
– Мне на полмесяца нужна твоя кузня, твой инструмент и твое железо, пуда два.
– С чего бы это я тебе свою мастерскую отдал? – возмутился дед.
– Знамо с чего, хозяин, – рассмеялся Олег. – За серебро!
– А может, ты мне ее спалишь али еще чего?
– Так я тебя не гоню. Посмотришь, последишь. Может, чего и присоветуешь. Ты, сказывают, мастер опытный.
– Это да, – с готовностью подтвердил кузнец. – Сызмальства у горна. Полвека, почитай, прошло. Ты молви, чего сделать желаешь. Я тебе сам хоть жар-птицу из скобы сотворю.
– Мне, хозяин, чем объяснять, проще самому сделать. Буратину себе хочу. Только с деревом работать не умею, да и не доверяю деревяшкам этим. Больно хрупкие. Мне из железа проще и привычнее. Сказывай, чего за кузню желаешь? Сегодня и начну.
– Ну, коли инструмент, да два пуда железа, да сам я с того без работы надолго останусь… Меньше чем полгривны не выходит.
– Полгривны, твой уголь и поможешь с мехами, – уточнил Олег.
– Да уж помогу. Все едино делать будет нечего.
– Тогда по рукам? – протянул ладонь ведун.
Мастер пожевал губами, словно колеблясь, а потом решительно хлопнул по его ладони своей.

Карга

Роксалана воспользовалась своей властью уже через пару дней. Позвонила по телефону, с ходу потребовала:
– Выходи через десять минут, мне нужен амулет.
Оля еле успела переодеться и добежать до проходной – туда уже подкатывался знакомый джип.
– Вот. – Она сняла кулон.
– Что «вот»? – Миллионерша открыла дверцу. – Чтобы он пропал по дороге? Садись, поехали.
Девочке пришлось подчиниться. Машина тронулась, через пятнадцать минут притормозила возле дома старой постройки, медленно закатилась во двор. Водитель заглушил мотор, вышел первым, угрюмо стрельнул глазами вверх и по сторонам, открыл дверцу.
– За мной! – распорядилась Роксалана.
Вместе они поднялись на третий этаж, вошли в квартиру, весь коридор которой был увешан дипломами в рамочках, странными плетеными каркасами в ленточках, деревянными гребешками с выжженной на них непонятной символикой.
В большой комнате гостей встретил молодой парень в строгом синем костюме, в галстуке с золотой заколкой, украшенной бриллиантами, пригласил к столу:
– Добрый день. Я так понимаю, у вас важное дело… Ой, что же это… – Он задержался возле Роксаланы, провел ладонью у нее над головой. – У вас совершенно разрушена аура! Пробиты энергетические поля на уровне второй чакры, куча алых пиков возле теменного глазничка. Подозреваю, возле вас присутствует сильный вампир. Вы как спите? Не испытываете перед рассветом непонятной слабости?
– Но ведь вы сможете мне помочь, Виктор Степанович?
– Безусловно, – потер одну ладонь о другую молодой человек. – Вы знаете мои расценки?
– Надеюсь, они не очень велики. – Миллионерша поманила Ольгу пальцем. – Я понимаю, что здоровье и энергетика дороже денег, но все же мы не очень богаты.
– Мой долг не зарабатывать на людях, а помогать им, – улыбнулся парень.
– Только для начала попрошу о маленькой консультации. – Роксалана положила на стол медную змейку с рубиновыми глазами. – Вот, цыганка одна подруге защитный амулет предложила. Недорого, всего две с половиной тысячи евро. Но все же хотелось бы получить совет специалиста, насколько на него можно положиться?
– На эту безделушку? – Парень взял кулон и тут же брезгливо отбросил. – Фу, какая низкая магия. Жалкие дикарские нашептывания. Как можно в наше время верить безграмотным дикаркам? От него никакой пользы! Вот я могу дать вам действительно надежный амулет, причем за те же самые деньги! – Он повернулся к шкафу возле стола.
– Как это никакой пользы?! – возмутилась за свой кулон Ольга. – Да если хотите знать…
– Пошли! – поднимаясь, перебила ее Роксалана. – Костя, дай ему в морду и поехали.
Девочка потрусила за стремительной миллионершей, у двери на лестницу спросила:
– А в морду зачем?
– За потраченное время! – отрезала та. – Или ты спрашиваешь, как я догадалась, что он шарлатан?
– Блин! – погладила свой оберег Ольга. – Да сразу понятно было, что дебил!
– Может, это я одичала, пока с Олежкой путешествовала? – задумчиво спросила себя Роксалана, сбегая по лестнице, и сама же утешила: – Нет, если бы одичала, велела бы голову отрубить или выпороть. А так, в принципе, все цивилизованно.
Джип выкатился со двора, повернул на улицу, проехал до конца, снова остановился.
– Не засиживайся, – скомандовала миллионерша. – Тут тоже колдун дипломированный имеется…
За пару часов они объездили еще троих. Но сценарий везде был одинаковый: и у патлатого деда в двух расшитых рубахах одна поверх другой, и у покрытого татуировками парня с накрашенными глазами, и у кривобокого шептуна, увешанного матерчатыми кисточками.
– Никому в наше время верить нельзя, – недовольно подвела итог Роксалана. – Ладно, завтра еще попробуем. К девяти утра будь готова, деточка. А на сегодня все, свободна.
– Я вообще-то работаю! – возмутилась Ольга.
– А мне вообще-то плевать, – пожала плечами миллионерша. – Ты продалась, детка, ты забыла? Так что исполняй и не чирикай. Свободна!
Девушка вышла, с силой хлопнув дверцей. Увидела на углу пивбар, вошла, села к стойке и зло потребовала:
– Две текилы и сангриту!
Наверное, она заявила о себе слишком громко, поскольку посетители за столиками стали на нее оглядываться. Бармен подумал и спросил:
– Простите, а у вас есть документы, подтверждающие ваш возраст?
– А что, по мне не видно, что уже можно?
Бармен вежливо улыбнулся и отрицательно покачал головой.
– По тебе видно, детка, что ты сегодня горяча, – подсел рядом за стойку какой-то клоун с претензией на пикапера: в штанах с мотней и ярком пиджаке на голое тело. Следом подтянулись еще несколько похожих ребят. – Ты горяча, и я горяч. Может, отойдем в уютный уголок и вместе спустим пар?
– Иди ты в жопу, пидор драный! – с огромным наслаждением сказала ему в глаза Оля, мстя за перенесенное унижение.
Клоун тут же оскалился, дернулся вперед, схватил за лицо.
– Чё такое, лярва?
Девочка испугалась, что кулон не сработал и сейчас ее изобьют, и от страха в глазах ее помутилось… А когда она проморгалась, горе-пикапер отбегал к дверям, громко завывая, а его приятели пятились, вскинув ладони. Ольга облегченно вздохнула, повернулась к стойке, кивнула бармену:
– Вы что-то спросили?
– Я сказал, что прошу подождать пять минут, пока я приготовлю напитки, – еще вежливее, чем раньше, улыбнулся тот.

Миллионерша мучила Ольгу два дня, но ни одного чернокнижника, способного распознать в простенькой медяшке могучий защитный оберег, так и не нашла. Оля уже думала, что ее вот-вот уволят за прогулы – но Роксалана вдруг надолго пропала, и девушке удалось восстановить в глазах начальства свою репутацию. Впрочем, при ее зарплате и «конкурсе вакансий» в зоопарке это было совсем нетрудно. Не сбежала уборщица – и то слава Богу.
У Ольги даже появилась слабая надежда, что нахрапистая девица нашла себе другое развлечение и забыла о купленном кулоне и его носительнице – однако спустя две недели ее трубка снова зазвонила, и знакомый голос категорически потребовал:
– В семь утра спустишься из дома. Машина будет ждать.
Отпрашиваться на работе девушка не стала. Предыдущие поездки ограничивались двумя-тремя часами, и она надеялась, что опоздает не очень сильно. Однако джип поехал не в центр, а за город, через час добравшись до окраины какого-то колхоза. Покачавшись на влажной от росы грунтовке, машина закатилась за ангар, принятый Олей за коровник, и оказалась на краю обширной вертолетной площадки. Выглядел аэродром не очень – древние бетонные плиты, из стыков между ними росла высокая трава, – однако летательных аппаратов разного размера и вида тут было больше двух десятков.
– Оля! – окликнула ее Роксалана от маленькой «стрекозы» с кабиной размером с клетку для волнистого попугайчика. – Сюда!
Девочка подошла:
– Ты улетаешь?
– Ты тоже!
– А это… Пилот поместится?
– Садись, узнаешь.
Ольга неуверенно забралась в кабину, втиснулась в узкое кресло. Тут было так мало места, что локтем она задевала дверцу, а затылком упиралась в заднюю стенку. Роксалана защелкала тумблерами, вдавила кнопку. Послышался натужный вой, и лопасти над головой стали медленно раскручиваться.
– Пристегнулась? Тогда поехали… – Девица взялась за штурвал, потянула на себя какую-то ручку, и вертолет, словно на пружинках, прыгнул вверх.
Оля от неожиданности взвыла, замахала руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но никаких ручек вокруг не было.
– Мы куда? – наконец выдохнула она.
– Да вот, пришлось провентилировать вопрос более обстоятельно, – сказала Роксалана, поворачивая машину. – Позвонила людям, что давали рекомендации дебилам, обложила матюгами, пообещала неприятности. Их вроде как проняло. В итоге всплыли еще три адреса. Но все они в глухомани, у черта на рогах. Если и с этими не выгорит, придется ковырять амулет отверткой, ничего больше я придумать не могу.
– Зачем ты это делаешь?
– Что?
– Ну… Амулет, колдуны…
– В смысле почему Олега ищу? – посмотрела на Ольгу Роксалана. – Странная ты. Зачем девушки парней ищут?
– А что, нормальных нет?
– Кому нужны нормальные? – рассмеялась миллионерша. – Это как вертолет. Раз попробовав летать, ни на какую машину уже не соблазнишься.
– Таня, вон, только отбрыкивалась. Говорит, маленький.
– Ты ее, главное, не разубеждай.
– Не буду, – пообещала Оля. – Но все-таки что тебе в нем так нравится?
– Все, – пожала плечами Роксалана. – Сам нравится. Нравится заниматься с ним сексом. Нравится быть рядом. С ним весело. Интересно, опасно и спокойно. Он всегда защитит. Даже когда ненавидит, все равно защищает. Вот так с ненавистью в глазах и спасает! – рассмеялась она. – Кто еще так поступать станет? Нравится, что под меня не подлаживается. Все знакомые ластятся, как коты блудливые, а этому пофиг. Хочешь спросить, люблю я его или нет? Не уверена. Но все равно приберу. Такого самца не отдам никому, пусть у меня в вольере бегает. А еще он мне пятьдесят миллионов евро должен. Точнее, двадцать пять. Потому что они у нас пополам.
– Так бы сразу и сказала!
– Ты про деньги? – вскинула брови миллионерша. – Глупости. Деньги – это фантики, фигня, они не приносят ни счастья, ни удовольствия. Главное в жизни не деньги. Главное – это ощущение победы! Только ради него и стоит жить.
– Если тебе не нужны деньги, отдай их мне! – предложила Оля.
– Победи, – сказала Роксалана.
«Вертушка» мчалась на восток почти пять часов, лишь один раз остановившись на какой-то площадке на дозаправку. Наконец навигатор запищал, предупреждая, что они достигли нужных координат. Миллионерша снизилась, выбрала возвышенный лужок и мягко, словно на руках, опустила на него вертолет, защелкала тумблерами, расстегнула ремень.
– Пошли. Деревня вон, рядом, крыши торчат. Шуму от нас было много, наверняка все уже повыскакивали посмотреть. Так что найдем без труда… – Она достала из-под сидушки свой планшет, пролистала экран. – Ираида Соломоновна. Господи, откуда тут имена-то такие?
Жители деревни и в самом деле вышли посмотреть, кто это прилетел к ним на таком чуде техники. Правда, жителей этих числилось всего одна-единственная старуха в пестрой цветастой юбке, мужской рубахе и зеленой трикотажной кофте. Была она седая, полная, чуть сгорбленная, с изборожденным глубокими морщинами лицом.
– Ираида Соломоновна? – сверившись с планшетом, удивленно почесала в затылке Роксалана. – А мы к вам. Люди подсказали, что у вас совета спросить можно, стоит нам амулет этот покупать или нет? Денег больших просят, а станет помогать или нет – непонятно. Оля, покажи.
Девушка подошла ближе, вытаскивая из-под ворота кулон, выставила вперед. Старушка прищурилась, пошамкала губами:
– Зачем же ты его надевала-то? Теперича все. Коли надела – носи. А кто денег предложит, тому скажи, что не дашь. Пущай он теперича блестючку эту обратно забрать попробует… – Бабулька довольно заклокотала, словно смеясь, и направилась к избе.
Девушки переглянулись и ринулись за ней.
– Постой, постой, бабушка! Почему носи, отчего не заберет?
– Э-эх, давненько я таких славных оберегов не видела. – Старушка, добредя до двери, села рядом с ней на скамейку. – Людей-то мудрых все гоняют, гоняют. Крестиане пришли – гоняют, большевики пришли – гоняют. Никому она не нужна, мудрость-то. Все хотят, чтобы попроще да поспокойнее. Чтобы поперек начальника никакой силы не водилось.
– Так что это за амулет, Ираида Соломоновна? – спросила Роксалана.
– Это колдуна какого-то защита, кудесника сильного, умелого, – вроде улыбнулась старушка и прищурилась на Олю. – Боится он чего-то, вот за тебя и зацепился. Душонку свою, стало быть, от беды в тебе спрятал, а сам убег. Да ты не опасайся, тебе от сего одни удобства. Пока ты в покое, так и его душа тоже в безопасности. Посему оберегать тебя сие украшение станет со всем тщанием. А как вернется колдун, так душу свою заберет, и не будет тебе более никакого беспокойства.
– А вы ее можете достать, Ираида Соломоновна? – вся замерла в охотничьей стойке Роксалана.
– Душу колдовскую, что ли?
– Лучше его самого, колдуна этого, из амулета.
– Как же его достанешь, милая? Сказываю: убег.
– А душу? Душу достать можно? Отдать ее мне!
– Ой, неладное вы что-то сказываете, девицы-красавицы, – покачала головой старушка. – На что вам души? Да и люди ли вы… Чур меня, чур, чур…
Она замахала руками, и в лица девушкам ударил плотный порыв ветра с листьями, щепой и колючим песком. Однако вскоре он стих, и старушка признала:
– Вижу, люди. Не пугайтесь.
– Это мой жених, Ираида Соломоновна. – Роксалана отряхнула комбинезон. – Обо всем вроде уже сговорились, да вдруг пропал. Вот я и беспокоюсь. Вот еще оказывается, что и душа его вовсе у посторонней девочки. Что я должна подумать?
– Юлишь ты, девица-красавица, – погрозила ей пальцем старушка. – Ой, лиса-а-а…
– Ну, не душу, – смирилась Роксалана. – Поговорить с ним хотя бы можно? Хоть парой слов перемолвиться, узнать, что к чему? Где он, как он?
– Коли жених сбежал, чего уж теперь сказывать? Он, чтобы скрыться, глянь, чуть не в черную уточку оборотился али в черного селезня, – а ты все не слезешь.
– Я заплачу, – сказала Роксалана.
– Нет, нет, милая, – покачала головой старушка. – Дело сие опасное, амулет сильный, за себя постоять способен. Такой и покалечит запросто, ты это помни. Не тронь.
– Я очень скучаю по нему, Ираида Соломоновна. Боюсь, беспокоюсь, ничего не понимаю. Хоть полслова, Ираида Соломоновна!
– Нет, нет, и не проси. – Старушка поднялась и ушла в избу.
– Все они одинаковы, – вздохнула Роксалана. – Олежка тоже никогда платы не берет. И эта вон… Дом, глянь, весь развалюха, а подзаработать отказывается. Ничего, сейчас я ее уломаю. Подожди здесь.
Девушка вошла в избу.
– Я же тебе сказала: нет! – резко повернулась к ней хозяйка. – Все, ступай отсель!
– Я ухожу, Ираида Соломоновна, – смиренно кивнула Роксалана. – Не стану вас беспокоить, утруждать. Опасности лишней подвергать. Ни к чему вам из-за меня мучиться. Просто подарок хотела оставить… – Она положила на стол ощутимую пачку тысячных купюр. – Я смотрю, крыша у вас уже старая, и крыльцо просело. Вы строителей здесь у себя позовите каких-нибудь, пусть подправят. Денег должно хватить. Простите, что побеспокоили, Ираида Соломоновна. До свидания.
Старушка пошамкала и махнула рукой:
– Ладно, чего с тобой поделаешь. Зови подругу. Посмотрим, что с оберегом сим сотворить можно, дабы разлуку вашу облегчить.
– Оля! – с готовностью метнулась к двери Роксалана. – Сюда иди!
Бабка же, недовольно покрякивая, вышла из сруба на крытый двор. Вскоре с крыши посыпалась пыль, над срубом послышались шаги. Спустя минуту Ираида Соломоновна вернулась, неся два пучка сушеных трав и картонные коробочки из-под чая. Включила электроплитку, поставила на спираль эмалированную миску, налила воды. Прошлась по комнате, что-то передвигая, что-то перекладывая, нашла пустую консервную банку, поставила на стол, споро набила в нее каких-то листьев, приговаривая:
– Плакун-трава, трава трав, в тебе сила главная, тобой чужое-наносное разгоню, от слов чародейских укроюсь, от духов заслонюсь, от Ярила ясноглазого спрячусь…
Зажгла спичку, сунула в самый низ банки, прижала сверху травой. Вернулась к плите, заколдовала над кипящей травой.
– Белены листок, дабы глаза открылись, мяты с бадьяном, дабы душа проснулась, морозника черного, дабы колдун услышал, вербены с барвинком, дабы голос громче зазвучал… Варитесь, травы лесные, отдавайте мне силу свою кудесную, из земли поднятую, из ночи впитанную.
Старуха сдернула миску, принюхалась к отвару, быстро накрыла одну из чашек платком, опоясала его круглой резинкой. Процедила кипяток сквозь ткань, схватила банку, раздула, а когда та задымила, закружилась с ней по комнате:
– Ты, плакун-трава, трава трав, в тебе сила главная… Укрой-заслони… От слова чародейского, от взгляда Ярилова… – Поставила дымящую банку в центр стола, сдернула тряпку, придвинула чашку к Роксалане: – Пей!
– А я? – не поняла Оля.
– А тебе не то что отвар колдовской пить, тебе и вовсе спать надобно. Да токмо баюкать ныне нечем. Посему мысли свои на сторону отведи. О глупостях каких подумай. О платьях новых, о черевичках вышитых.
Миллионерша вздохнула, поднесла отвар к губам, вся скривилась, но выпила его до дна мелкими опасливыми глоточками.
– Охохонюшки-хо-хо… – покачала головой Ираида Соломоновна. – И как же согласилась я на сие на старости лет? Бери амулет в руку, думай о миленке своем, душой к нему всей тянись. Ты же, дитя, об облаках на небе думай да о реке текучей и песке золотом.
Старуха зашла Роксалане за спину, положила ладони ей на голову.
– Встану раннею зарею, открою очи ясные. Умою их медовою росою, обсушу их зноем полуденным, на четыре стороны поклонюсь, берегиням-матушкам помолюсь. Ой вы, берегини-матушки, откройте очи мои ясные, откройте мои синие! Да не те, что поутру умываю, что в полдень осушаю, а те очи, коими во сне милого свого вижу, коими в грезах его касаюсь. Притяните к очам моим милого, дотяните до него мои руки, донесите до него мой голос. Пусть увидит меня, ровно рядом стою, и я его увижу! – внезапно сорвалась на крик ведьма и с силой толкнула Роксалану лицом вниз…

* * *

Ведун управился со своей работой даже раньше, чем ожидал. Уже через десять дней в кузне висел на стене грубо состряпанный скелет, очень отдаленно похожий на человеческий. Вместо ребер – грубо гнутая коробка, вместо таза – поперечина со штырями, на которые крепились ноги; никаких лучевых костей или сложного каркаса в кистях и ступнях. Голова – тоже коробка, хотя и более аккуратная, округлая, в челюстях вместо зубов – по два десятка коротких гвоздей.
Впрочем, к анатомической точности Середин и не стремился. Все, чего он добивался, – это надежности и работоспособности. Прочие изыски чародея интересовали мало.
– И на что же тебе такая страхолюдина-то, мил человек? – с сомнением почесал в затылке старый кузнец.
– Про кукольный театр когда-нибудь слыхал? – покосился на него Олег. – Если к рукам, ногам, голове веревки привязать да сверху дергать – будет прыгать как живой. Железо, конечно же, надо будет ватой обложить и тряпкой обшить. Тогда уже на человечка походить станет. Этакое творение, что сейчас, только в ночных кошмарах привидеться способно. Детишек пугать. Дай подумать, я ничего не забыл? Каркас весь закалил, залудил, салом замазал. Вроде все. Благодарствую за помощь, отец. Давай рассчитываться.
Молодой человек отдал мастеру обещанное серебро, сложил куклу в суставах, завернул в рогожу и отправился на постоялый двор. Задерживаться не стал, уехал тем же вечером. Пусть объяснение кузнецу он дал обыденное и понятное – но мало ли что? Поползут слухи недобрые, подумают люди чего странного, испугаются непонятного… Зачем искать ненужные неприятности?
Дорога была уже привычной, а потому даже в сумерках он без труда доскакал до брошенной деревни. Уверенно спешился у обустроенного под себя дома, напоил и спрятал скакунов в хлев, натаскав им побольше сена, а сам заперся в избе, продолжая доделывать куклу. Многие обряды, которые он намеревался над нею сотворить, можно было провести только ночью, для других она еще не была готова. А кроме того, все суставы требовалось обшить кожей и набить внутрь побольше жира с горчицей. В пищу жир не предназначался, а потому горчицы можно было не жалеть. Она, как известно, предохраняет продукты от порчи куда лучше соли, но при этом не вызывает коррозии. Еще требовалось стянуть стальные кости заговоренными на кровь веревками, сделать из перламутровых створок речной перловицы глаза, заменив зрачки дырочками.
Хлопоты заняли у него еще три дня. Потом Олег прикатил в хлев лошадям кадку из бани, натаскал в нее воды, завалил весь угол сеном, накрепко запер дверь, спрятал тяжелую куклу в заплечный мешок – и со всех ног помчался в святилище. Едва оказавшись там, затворил ворота, кинул на выпирающие рогатины прочную перекладину.
– Я запретила тебе появляться здесь, колдун! – в ярости вскинула кулаки Сирень, в стремительном сизом вихре вырастая в самом центре круга.
– Знаешь, чем ты отличаешься от волков? – Ведун, усевшись на землю, стал распаковывать мешок. – Они материальны, а ты нет. Поэтому ты способна перемещаться мгновенно и возникать в любом месте, а им, чтобы сюда домчаться, нужно изрядно времени. А еще волки, в отличие от тебя, не способны проходить сквозь стены. Так что ворота остановят их надежнее любого колдовства. Тебе, моя эфемерная чародейка, перекладины не снять.
– Ах так… – Девчонка оскалила зубы, прижала локти к бокам, повернула руки ладонями вверх, заметно напряглась.
Под частоколом зашевелились травы, потянулись в рост, наклонились в его сторону, в бессилии захлопали по земле.
– Всему живому на земле положен свой предел, Сирень, – засмеялся Олег. – Им до меня не дотянуться.
– Ты не сможешь сидеть здесь вечно.
– Так ведь я, милая, ненадолго.
Он разложил на земле куклу, ныне больше похожую на скелет с суставами, переплетенный сухожилиями.
– Что это? – Ведьма, подойдя ближе, встала за спиной.
– Тело. Крепкое, хорошее. Единственное, чего ему не хватает, так это плоти, пропитанной силой. Но я думаю, твоя подойдет в самый раз. – Ведун опустился на колени в том самом месте, из которого возник призрак девочки, стал собирать пепел и угли.
Ими, скромными остатками тела сожженной сироты, наполнил голову. Ее нынешней плотью, сырой землей, уплотнил ноги, ее дыханием и телом, травой и листвой, наполнил грудь. Все это тщательно зашил прочной телячьей кожей. К полудню дело было почти закончено. Оттягивая момент самого важного и трудного действа, Олег не поленился и из желтых прошлогодних стеблей травы сделал ей длинные волосы.
Перенеся куклу в центр святилища, ведун ножом нарисовал вокруг нее Соломонову звезду таким образом, чтобы игрушка лежала в месте пересечения миров жизни и смерти, нанес знаки земли и воздуха, дня и ночи, Сварога и Карачуна, поставил на «мертвых углах» черные свечи, на «живых» – белые, зажег. Набрал в правый кулак заговоренной соли, в левую руку взял флягу с «лунной» водой, сел у головы куклы, поднял глаза к небу и начал обычную для большинства заклинаний «раскачку»:
– На море-океане, на острове Буяне стоит бел-могуч Алатырь-камень. Ветра его овевают, дожди омывают, лучи летние его сушат. Знает Алатырь роды морские, роды звериные, роды людские. Услышь меня, Алатырь-камень, запомни имя новое. Пред ликом Ярила светлого, на земле Триглавовой, на ветрах Похвистовых, под небесами Свароговыми дневным словом, ночною водой нарекаю дщерь новую именем Сирени лесной. – Он плеснул водой на лежащую куклу.
Огоньки свечей дрогнули, подтверждая, что ведун смог привлечь внимание богов, вечности и сил природы.
– Вас призываю, радуницы святилища местного, тебя, Триглава справедливая, тебя, Сварог, прародитель великий. Исторгните душу Сирени живой из места чуждого! Дайте ей тело плотское, существам смертным начертанное! – Он широким жестом швырнул соль на землю святилища, дополнительно исторгая дух ведьмы из ее невольного узилища, и наложил руки на голову куклы. – Прими душу девичью! Именем радуницы, в кровь твою вписанной, повелеваю тебе, Сирень: дыши новым телом! Открой глаза новые! Вставай и иди!
Кукла дрогнула, у нее мелко затряслись руки и ноги, хлопнули тряпочные глаза. Она чуть подняла голову и громко лязгнула железными зубами.
– Привет, Олежка! Хорошо спрятался. Но все-таки я тебя нашла.
– Как ты меня назвала? – опешил ведун.
Кукла же тем временем подтянулась, села, посмотрела по сторонам.
– Где мы, Олежка? Неужели опять в средневековье? Ну ты даешь! Неужели так не хочешь делиться золотом, что готов хоть сквозь землю провалиться, лишь бы его места не показывать?
– Роксалана? – От столь невероятного открытия у ведуна отвисла челюсть.
И тут он услыхал хохот. Восторженный, искренний, заразительный. Маленькая ведьмочка, разве только не повизгивая от восторга, трусила вдоль частокола, держась за живот.
– Ой, он нарек! Ой, он поймал! Ой, он куклу для меня сделал и моим именем оживил! Ой, не могу!!!
– Уйди отсюда! – Вскочив, Середин пятерней накрыл лицо куклы и толкнул что есть силы. – Уйди, зараза!

* * *

– А-а-а!!! – Роксалана, взмахнув руками, отлетела от стола и, соскользнув с табурета, упала на пол. Тут же вскочила, задохнувшись от гнева. – Он меня прогнал! Он меня отпихнул! Ах, паршивец какой…
– Нашла любого? – ласково спросила старушка.
– Этот гад от меня прячется! Говорить не хочет! Назад запихнул! – Миллионерша схватила Ираиду Соломоновну за руки. – Бабушка, милая, достань мне его. Достань паршивца, все что хочешь проси. Достань паршивца этого! Достань мне его душу!
– Ну, коли страсти у вас такие, милая, то, так и быть, попробую… – Старуха снова взялась за банку, пошуровала в ней, отбежала к печи, бормоча под нос: – Нет, одолень-траву добавить надобно, дабы чары не подпустила, да разрыв-траву, чтобы узы порушить…
Что-то потерла, посыпала, раздула, пошла по избе, окуривая все ее уголки и наговаривая защитное заклинание. Вернулась к столу, поставила банку перед Ольгой, сжала амулет крепенькой рукой, поводила над дымом, резко дернула к себе. Девочка ойкнула от неожиданного укола в груди. Старушка обрадовалась:
– От и попался касатик! Ухватили! Травники зеленые, полевики ловкие, домовые крепкие, кикиморы запечные, рохли подпольные… Вас созываю, дармоеды мои домашние! Подсобите разрыв-траве, оборвите нить колдовскую! – Она зарычала, потянула амулет к себе.
Ольга закричала в голос от тянущего, вязкого холода в груди, в глазах ее помутилось… А когда она стряхнула пелену – бабка, не дыша, валялась на полу, из разбитого рта на щеку медленно выкатывалась тонкая струйка крови.
– Вот тебе и колдовство, – коснулась пальцем уголков своих губ Роксалана. – Травники, рохли, кикиморы… Самые простые способы – самые эффективные.
– Это ты ее? – спросила девочка.
– Я так полагаю, это амулет, – наклонилась над старушкой миллионерша. – Ладно, иди к вертолету, там подожди. Мне тут кое-что сделать надобно.
– Ага, нашла дурочку. Любой дурак знает, что ведьма перед смертью свой дар кому-то отдает. Я тоже хочу!
– В тюрьму ты хочешь!
– Хрен тебе, буржуйка. Ты меня не покупала. Вот, подавись своим амулетом! – Девочка сунула ей кулон. – Что хочу, то и делаю!
– Нарвешься ты у меня… – предупредила Роксалана.
– Сама нарвешься! – отважно возразила Оля.
Они немного подождали, потом миллионерша присела, положила руку бабульке на шею. Пощупала, опустилась на колени, прижала ухо к груди, покачала головой:
– Дышит. Хрипит, но дышит. Иди сюда, помоги на бок повернуть, а то кровью захлебнется.
– Да?
– Помоги же ты! – повысила голос Роксалана. – Давай, девка. Ведьмой каждая стать хочет. Только не убивать же из-за этого!
Повернутая на бок старушка застонала и стала дышать громче.
– И что теперь делать? – спросила Оля.
– Даже и не знаю, – потерла виски миллионерша. – Тут глухомань смертная, до ближайшей деревни с дорогой километров десять. А и в той по справочнику три старика в жильцах числятся. Дай подумать… Так! Грузоподъемность «вертушки» двести тридцать кило. Во мне примерно семьдесят, в тебе от силы полтинник. Итого сто двадцать. Бабулька упитанная, но до ста вряд ли дотягивает. Должны взлететь. Давай бери под плечи, будем тащить. В больницу повезем, чего делать?
– Сейчас! – Ольга сгребла со стола оставленные банкноты, осторожно просунула старушке под кофту на грудь, потом закинула ее руку себе на плечо, поднатужилась, поднимая с пола.
– Не надорвись! – кинулась ей помогать Роксалана.
Вдвоем они довели Ираиду Соломоновну до «вертушки», пристроили внутри. Миллионерша подсадила следом за ведьмой Олю, захлопнула дверцу, обежала машину, села за штурвал, запустила мотор. В этот раз винт раскручивался довольно долго. Однако в какой-то миг Роксалана решилась, толкнула рычаг, и «вертушка» тяжело поднялась в воздух.
Разумеется, искать с воздуха ближайшую больницу они не стали. Вернувшись прежним маршрутом, Роксалана опустилась не на аэродром, а на асфальтированную площадку возле какого-то богатого коттеджа с персональным бассейном и кучей небольших вспомогательных домиков. Вертолет ждали. Несколько мужчин извлекли Ираиду Соломоновну из кабины, уложили на носилки, увезли по мощенным плиткой дорожкам. Оля увидела это уже сверху – миллионерша, даже не заглушив мотора, поднялась обратно в воздух сразу, едва захлопнулась дверца кабины.
Скользя над самыми макушками деревьев, вертолет помчался к городу.
– Темнеет, – буркнула Роксалана. – Как бы жалобу никто не накатал.
– А что будет?
– Припрется очередная инспекция в клуб, будет выносить мозг, листать бумажки и канючить бабло. И ладно, что только бабло, так при них ведь еще и не полетаешь. Разрешений-то нет. Их нужно за три дня получать, а когда этим заниматься? Особенно если полет срочный. Вот никто никогда вылеты законно и не оформляет.
Как назло, на аэродроме еще и света не оказалось. Выйти на него в темноте помог навигатор, но места для посадки он подобрать не мог. К счастью, внизу кто-то догадался включить фары машины – и миллионерша наконец-то смогла пристроить свою вертушку на подсвеченную площадку.
– Фу-у, чего-то умоталась я сегодня, – облегченно выдохнула девица, щелкая выключателями панели. – Хочу бассейн, массаж и бокал холодного «Кьянти».
Мнением и состоянием Ольги она традиционно не поинтересовалась. Девочку высадили по дороге возле автобусной остановки – довезти «носительницу кулона» домой хозяйка даже не подумала.
Тем не менее утром Оля набралась наглости и сама позвонила миллионерше на мобильный.
– Доброе утро, Роксалана. Я беспокоюсь за здоро…
– Если ты боишься, что я ее оприходовала, то зря, – отрезала та. – Доктора сказали, серьезных проблем со здоровьем у бабки нет. Просто старенькая. Еще лет сто проживет запросто. А может через год сгореть, такой уж у нее возраст.
– Она не ругалась, что мы ее так грубо уволокли?
– Она не может. У нее перелом челюсти. В ближайшие два месяца разговаривать внятно и то не получится, черт бы ее побрал! Так что пока можешь быть свободна. Поищу другие варианты. Должен же хоть кто-то суметь достать Олежку из его схрона!
– А если не найдешь?
– Если его не найду, значит, сама к нему нырну. Если у бабки один раз уже получилось, значит, это возможно. Сможет повторить. Нужно только проявить настойчивость.

Кукла

Хохот ведьмы и собственное бессилие разозлили ведуна. Он быстро обошел пентаграмму, осмотрел знаки, проверил свечи. Все было правильно! Но почему тогда случился такой нелепый перекосяк? Что за шутки богов, откуда непостижимо странный результат? И ладно, если бы не вышло вовсе ничего! Это бывает. В чем-то ошибся, забыл, перепутал – и обряд не удался. Но откуда в кукле взялась Роксалана?! Что за безумный зигзаг?
Внезапно дыхание в его груди скрутило, потянуло наружу. Глаза резко защипало, и сквозь слезы Середин увидел страшную перекошенную рожу, услышал крики. Он попытался дотянуться, схватить – но не тут-то было. Олег барахтался в каком-то странном вязком киселе, тонул в неведомой жидкости – пытаясь дотянуться до врага, но так и не доставая. Дыхание давило все сильнее, до треска ребер, его выворачивало наизнанку, душило, раздирало внутренности. Казалось, еще немного – и вырвется само сердце.
Взяв себя в руки, молодой человек на миг расслабился, выпуская свою жизнь в руки врага, выигрывая крохотное мгновение для того, чтобы собрать в кулак последние силы. Противник по ту сторону слез от внезапной легкости чуть расслабил натяг – и тогда ведун ударил, вкладывая в свой кулак все, что только мог.
Мгновенно стало легче, видение исчезло вместе с болью. Олег наконец-то вдохнул полной грудью… И понял, что, распятый, лежит на земле, крепко-накрепко притиснутый к ней за руки и за ноги. Ведун скосил глаза. Ну да, это была трава. Пока он валялся без сознания, Сирень успела вытянуть ее из почвы, и теперь стебли накрепко оплели его конечности – не шелохнешься.
– А ведь я отпускала тебя, колдун! – Довольная собой ведьмочка уселась ему на грудь. – Не тронула, предупредила. Но ты упрямый. Ты все равно пришел. Теперь умрешь. Скоро моя стая подкопает ворота, пролезет сюда и тебя съест. Правда, здорово?
– Чего же в этом хорошего?
– Они будут сытыми, колдун. А когда стая сыта, это всегда хорошо.
Олег напрягся. Трава поначалу чуть-чуть поддалась, но тут же зашевелилась, поползла, схватила крепче.
Проклятие!
– Не мучайся зря, – посоветовала Сирень, чуть попрыгав у него на груди. Впрочем, веса в ней все равно не имелось. – Дорога твердая, но они скоро проберутся. Как я тебя ловко поймала! Скажи, что я молодец!
– А ведь это твое родовое святилище, – откинув голову, сказал ведун. – Когда-то после рождения тебя принесли в ближний к дому лес. Значит, все случилось в этом поселке. В этой деревне жила мать, тут был твой отец. Твои бабка и дед. И прабабки, и прапрадеды. Все они жили здесь. Твоя кровь, твои предки. Здесь они поклонялись своим радуницам, покровительницам рода. Твоего рода, Сирень. Ты себя не знаешь, а они знают. Твоя кровь вписана в их родовую память, так как они и есть твоя кровь. Они здесь, твои радуницы, их сила и их память впитаны в эту землю.
Олег закрыл глаза и зашептал:
– Радуницы святилищные, духи рода девицы несчастной сей. Взгляните в ее душу, узнайте свою кровь, поддержите свое дитя. Дайте ей родиться еще раз назло судьбе и проклятию! Триглава справедливая, Сварог, прародитель великий, вам молюсь о помощи! Исторгните живую душу Сирени из места чуждого, нечеловеческого. Дайте ей тело плотское, существам смертным начертанное! Пусть ногами по земле ходит, глазами на мир смотрит, руками дела свои творит. Именем земли и неба, именем света и тьмы, именем жизни и смерти, силами радуницы твоей, волею богов повелеваю тебе, Сирень: дыши новым телом! Войди в него, Сирень, открой его глаза, встань на его ноги!
Послышался жалобный вскрик, Олег ощутил, как ослабла хватка травы, задергался из стороны в сторону, сгибая и разгибая руки в локтях. Затрещали рвущиеся стебли – и он, вырвавшись из цепких зеленых объятий, наконец-то смог подняться.
Сирень, наоборот, барахталась среди углей, не в силах привыкнуть к новому состоянию.
Оставшись без хозяйки, волки перестали драть когтистыми лапами утоптанную до каменной твердости землю и только с любопытством подсовывали носы под створки ворот. Олег, пользуясь передышкой, отступил к частоколу, привалился к нему спиной, приходя в себя после событий последнего часа.
Кукла с железной головой и перламутровыми глазами, ощетинившаяся травяными волосами, наконец-то встала, сделала несколько шагов, тихо зарычала, вытянув руку, и волки, встрепенувшись, снова дружно заработали лапами.
– Останови их, Сирень, – сказал Олег.
– Ты умрешь!!! – рявкнула она.
Ведун поморщился и резко сжал кулак. Кукла тут же скрючилась, упала, скуля от боли, рыча от ненависти, воя от бессилия. Олег подошел, опустился рядом на колено.
– Послушай меня, девочка… Я клянусь тебе, что стану холить тебя и лелеять. Красиво одевать, вкусно кормить, укладывать на мягкие перины, накрывать теплыми одеялами. Я не хочу тебя убивать или мучить. Я просто увезу тебя отсюда далеко-далеко. Туда, где ты не сможешь причинять вред людям.
– Загрызу! Порву в клочья!
– Вот этого не советую, – покачал головой ведун. – Ты, верно, не поняла, но твое новое тело принадлежит не только тебе. В нем много жил, заговоренных на мою кровь и ставших частью меня самого. Посему все, чем я буду страдать, передастся и тебе. Я умру, а моя мука останется. В тебе. Причем навечно. Подумай об этом. Вечные муки станут для тебя плохим будущим.
– Ненавижу! – зашипела она.
– Знаю. Потому и позаботился, – кивнул Олег. – А еще мои жилы подчиняются мне. Ты только что ощутила, что это для тебя значит. Давай сделаем так, чтобы больше никогда, ни одного раза мне не приходилось так поступать. Хорошо?
– Чего ты хочешь от меня, колдун? – поднялась на четвереньки Сирень.
Волки перестали рыть подкоп, прислушиваясь.
– Ты убиваешь людей. Кормишь ими волков, словно обычным мясом. А людей убивать нельзя. Это плохо. И есть их тоже нельзя.
– Любое мясо раньше было оленем, зайцем, человеком, лошадью или коровой.
– Я знаю. Но людей убивать нельзя.
– Почему?
– Потому, что я этого не допущу!
– Но почему?
– Я ведун, – ответил Олег. – И я русский человек. У нас есть странный обычай защищать слабых, помогать другим людям, избегать насилия, жестокости, крови. Так мы понимаем справедливость. И я не допущу того, чтобы кто-то где-то относился к людям, как к мясу.
– Их нельзя есть, но можно оставлять в лесу на съедение? – уточнила Сирень.
– Твоя обида справедлива, – не стал спорить Олег. – Посему я просто увезу тебя на восход. Так далеко, что люди не смогут добраться туда даже через тысячу лет. Ты будешь жить там так, как пожелаешь. Повелевать лесами. Есть, кого пожелаешь, а кого захочешь – миловать. Ненавидеть людей от всей души, сколько пожелаешь. Вот только убивать там будет некого.
– Я не хочу!
– Жизни людей важнее твоего желания, – пожал плечами ведун. – Я повезу тебя силой.
– Мыслю я, ты не сможешь! – Она выпрямилась во весь рост, склонила голову набок.
И тут же зашевелилась трава, потянулись по земле корешки. Затряслись ворота от ударов волчьих туш. Одни волки рыли дорогу, иные в нетерпении пытались перескочить створки через верх.
– Не делай этого, Сирень, – попросил ведун.
– Попробуй меня остановить!
Олег резко сжал кулак, и она опять взвыла, скрючилась от судороги, упала на землю. Одновременно взвыли, разбегаясь, волки, пожухла вся трава в святилище.
– Людей убивать нельзя, – со вздохом повторил Олег. – Жизнь человека – это высшая ценность. Тебе придется пойти со мной. Я добьюсь этого любой ценой. Но, к сожалению, платить эту цену придется тебе. Прошу тебя, Сирень: смирись. Не заставляй меня. Ты достаточно намучилась в прошлой жизни. Не тяни прошлый ужас в новое перерождение. Мы уйдем в другое место. Так будет удобно и тебе, и смертным.
– Тебе нравится причинять боль, колдун?
– Можешь меня проклинать, Сирень. Но пойдем со мной.
– Будь ты проклят!
– Прошу тебя, пошли, – терпеливо повторил ведун. – Я не хочу везти тебя скрюченной от боли. Но поверь, я сделаю это. Эта земля больше никогда не будет Полями счастливой охоты. Я обязан сделать ее мирной, и я этого добьюсь.
– Будь ты проклят… – Ведьма снова поднялась на ноги. Однако волки на ворота теперь уже не бросились. Олег не видел ни их морд под створками, ни шагов в отдалении. – Я все равно тебя уничтожу!
– Тебе мало испытать мучение два раза? Если я умру, тебе очень захочется оживить меня. Но будет уже поздно.
– Мне некуда спешить. Я уничтожу тебя, когда придумаю, как сотворить это без страданий.
– Договорились, – облегченно вздохнул ведун. – Постой спокойно, я попытаюсь накинуть на тебя морок, чтобы сделать похожей на живую девочку. Иначе нас посадят на костер в первой же деревне.
– Не нужно, я сама, – сказала Сирень, и у куклы внезапно изменился облик. Она снова стала той самой малышкой, что встретила его в лесу в зверином логове. Дорогой кафтан не по размеру и большие неудобные сапоги. Ведьма выглядела столь натурально, что Олег не мог придраться ни к одной мелочи. Простой смертный и вовсе не заподозрит никакого подвоха.
Как ни крути, но чародейкой она выросла непревзойденной. Олегу оставалось только молча завидовать и делать вид, что он ничуть не удивлен.
– Тогда пошли, – кивнул Середин и скинул поперечину с ворот святилища.
Ведун ожидал, что снаружи их будет ждать огромная волчья стая, которая надолго станет ведьме преданной свитой, но звери исчезли, все до единого. То ли Сирень смирилась и отпустила верных слуг на свободу, то ли наоборот – берегла, зная, что больше не сможет защитить их в схватке с Олегом или другими людьми.
Через полчаса они дошли до деревни, сели верхом – и без единого приключения прискакали в Торжок.
– Рад видеть тебя, непоседливый кузнец! – рассмеялся хозяин постоялого двора, когда Олег со спутницей въехал на двор. – Одного не понимаю, отчего ты постоянно забираешь все вещи? Все едино, я никому не сдаю твою светелку. Знаю, что скоро ты опять вернешься и попросишь ее назад.
Здешний владелец приюта для путников был лыс, рыжебород и постоянно весел. А еще, имея рост на две головы ниже Середина, он весил примерно вдвое больше. Ожирение – неизменный бич всех поваров и кондитеров. Впрочем, в этом мире хороший живот считался признаком достатка, а не лености, и котировался так же высоко, как длинные ноги у красавиц далекого будущего.
– Рад твоему жизнелюбию, Тихомир, но в лесу все выглядит совсем иначе. – Ведун спешился и помог спуститься девочке. – Никогда не знаешь, удастся ли выйти оттуда живым. Вели в мою светелку перину принести. Вот, дочку нашел.
– Экая она у тебя серьезная! Отчего же в лесу-то искал? Нормальные люди в капусте детей собирают!
– Пробовал, но на грядках не нашел, – улыбнулся Олег. – Есть перина-то? Тюфяка с сеном не хочу!
– Будет и перина, коли желаешь, – кивнул толстяк. – Странно, однако, дочку ты одеваешь.
– Завтра за обновками пойдем. Сегодня уже поздно.
Для Олега всегда было загадкой, почему одно из самых богатых торжищ возникло не на волоке между Мстой и Тверцой, соединяющем Приильменье и южную Русь, Поволжье, Персию, а здесь, в двух днях пути от Вышнего Волочка. Однако что есть, то есть – именно тут, на обширном поле возле городских стен, раскинулись бесконечные ряды лотков, прилавков, сарайчиков и срубов с прилавками внизу, а также скотных загонов, птичьих клеток и кадок с живой и соленой рыбой.
Торг просыпался еще до рассвета – купцы спешили перекусить и оправиться прежде, чем среди рядов появятся первые покупатели, а сами покупатели норовили прибежать с самыми первыми лучами солнца. Ведь у большинства горожан было свое дело, свои мастерские, рушницы, маслобойни, кузни – и каждый норовил взяться за работу с утра пораньше, чтобы успеть как можно больше сделать за светлый день и не упустить ранних заказчиков…
Когда солнце поднималось уже достаточно высоко, на ярмарку являлись люди зажиточные, к клещам и молоткам не торопящиеся. Бояре, ключники, стряпухи выбирали кто украшения, оружие, запоры, а кто – поросят, капусту, лебедей и куриц, репу и лук, щук и карасей, гвоздику и перец. Следом за ними средь рядов появлялись гости торговые, купцы местные и заезжие. Эти покупали не головами и штуками, не корзинами и бадейками, они покупали шкуры – сороками, рыбу – лодками, хлеб – стругами. Именно по их воле варяжская соль из Русы отправлялась в Полоцк и Киев, а полоцкий лен – на Железное Поле, устюжские мечи – в Персию, а персидский хлеб – в Новгород и Корелу, наполняя жилы современного мира ладьями и ушкуями с драгоценным товаром, которого было в избытке на одних краях света и остро не хватало в других.
Олегу Середину в мастерскую торопиться было ни к чему, а потому он, прихватив ведьму, отправился на торг ближе к полудню. Благополучно миновав ряды кожевенные и скобяные, они далеко стороной обогнули пахучих торговцев рыбой и соленьями. Дальше по правую руку торговали птицей, а за птичниками – скотом, по левую – тканями. Ведун, зная, что готовую одежду купить практически невозможно, повел Сирень к лоткам с полотном, шелками, бархатом и атласом – и тут вдруг девчонка замерла, больно вцепившись ему в руку:
– Смотри, какая красивая!
Олег услышал позади шум и гам, оглянулся и увидел, как петухи и курицы бессмысленно мечутся по загонам, утки машут крыльями, гуси гогочут, подпрыгивая и щипая друг друга и прутья решеток. Чуть дальше заржала, замычала скотина.
– Да-да, ты получишь то, чего хочешь! – торопливо согласился Олег. – Показывай!
– Вот, вот самая прекрасная! – Она погладила ладонями синий атлас. – И эта тоже! – ткнула пальцем в зеленый.
– Самаркандский товар! – встрепенулся торговец. – Лучшие мастера Хорезма под солнечными лучами лепили эту волшебную ткань ниточка к ниточке!
– По отрезу на сарафан, того и того, – приказал ведун, снова оглядываясь через плечо.
Птичники носились по рядам, не понимая, отчего разом взбесились их питомцы. Несколько клеток уже развалилось, петухи сцепились в смертной схватке с гусаками, во все стороны летели кровь, пух и перья.
– На отрез никак не меньше десяти локтей надобно. Иначе юбка узкой получится, а на груди выточить нече…
– Да-да, – оборвал его Середин. – Отмеряй!
Шум позади нарастал, и ведуну очень не хотелось, чтобы купцы поняли, кто же является истинной причиной разразившейся суматохи.
– Это все мне? – Сирень обхватила руку Середина и прижалась к плечу. Громогласное мычание на дальнем углу ярмарки подтвердило, что ее эмоции зашкаливают.
– Тонкая работа, изумительные мастера, – поцеловал кончики пальцев продавец, словно рекламировал мандарины. – Меньше трех чешуек за аршин никак нельзя отдавать. Вам, ради красоты юной чаровницы, могу отдать по две…
– Да-да, отрезай! – Ведун полез в поясную сумку. – Десять аршин? На, получи!
Шум у торговцев живым товаром нарастал. Едва дождавшись, пока старательный продавец отмеряет и сложит ткань, Середин поспешно засунул ее под мышку и прихватил ведьму за локоть:
– Ну что, пошли примерим?
Девочка поддалась, и они благополучно ушли с ярмарки, так и не доведя ее правый край до полного разрушения.
На постоялом дворе, заполучив в руки отрезы, Сирень замоталась в них, как сосиска в тесто, довольно запрыгала. Олег, улыбаясь ее радости, достал из мешка второе из взятых с собой зеркал, позволил ей посмотреться, чем вызвал еще больший восторг.
– Я могу это носить? На самом деле? – Ведьма вскинула на него прозрачно-голубые глаза. – Не мороком, а как есть?!
– Мы сошьем тебе из этих тканей одежду. Вроде той, что местные красавицы носят, – пояснил Олег. – Так ведь носить неудобно. И падать будет, и руками не пошевелить.
– А это как?
– Спрошу у хозяина. Обычно тут, конечно, каждый для себя шьет. Но наверняка найдется мастерица. И это… Сапожки красивые тебе тоже понадобятся. В общем, любуйся. Схожу.
Тихомира он застал, разумеется, во дворе. Толстяк выскочил на крыльцо в том виде, в каком был застигнут внезапным шумом, и теперь непонимающе крутил головой: в хлеву мычали и скакали телята, у привязи метались кони, в крытой конюшне лошади лупили копытами в стены, угрожая выломать жердины, курицы, растопырив крылья, носились по двору, словно изображали воздушный бой. Петух устроил бой настоящий, найдя себе соперника на крыше амбара – кот, шипя, его наскоки успешно отбивал: лупил передними лапами и время от времени, в прыжке, еще и задними.
– Им всем чё, манки хмельной в сено насыпали? Так вроде бражку на сей седьмице не сливали… – увидев постояльца, указал на взбесившуюся скотину хозяин.
– День хороший. Весело им, – развел руками Олег. – Мне вот тоже хочется петь и веселиться.
– Посмотреть – посмотрю, – кивнул толстяк. – Однако кормить даром за скоморошничество не стану. С этим вот на торг пожалте.
– Не, на торг не пойду. Далеко, – отказался ведун. – Ты мне, Тихомир, вот что подскажи: нет ли у вас тут рукодельницы хорошей, дабы сарафан для моей доченьки сшить? Сама она как бы не мастерица. И хорошо бы сапожника умелого найти.
– Так тут аккурат в слободе нашей Трувор на пути к торгу сидит…
– Нет, Тихомир, ходить нам лениво, – покачал головой Олег. – Пусть лучше он к нам заглянет. Кожу для выбора прихватит, инструмент, дабы размеры снять. Я, знамо, за беспокойство доплачу.
– Ну, коли серебра не жалко… – пожал плечами толстяк. – Так дело хозяйское, мальчишку отправлю, позовет. Что до сарафана, то дочка моя шьет неплохо. Хочешь, прямо сейчас и пришлю.
Дело закрутилось. Хозяйская дочка – даром, что с виду ничуть Сирени не старше, – дорвавшись до атласа, тут же предложила отрезы на два разных платья разделить. Одно с синей грудью, зеленой юбкой и полотняной вышитой вставкой посередине, другое – с рукавами, зеленым верхом и синим низом. И еще с какими-то вошвами, смысла которых ведун не понял. Он следил лишь, чтобы Властимила ведьму особо не лапала. Ведь морок мороком, а недолго и истинный облик хозяйки волков понять.
Через пару часов пришел курчавый сапожник с большим горбатым носом. Откуда у него такие гены, оставалось только гадать, но работал он споро. Показал кусочки кожи, описал, из чего шить дешевле, что практичнее, а как красивее. Сирень, понятно, выбрала «красивее» – высокие сапожки из замши. Олег уточнил, что сбоку должен быть длинный разрез со шнуровкой, и мастер немедля ушел выполнять заказ, даже не покрутив пальцем у виска. Сапоги с разрезом – придумают же заезжие иноземцы!
В заключение дня ведун собрался порадовать пленницу медовыми пряниками, курагой, пастилой и левашами – однако ведьма, поковырявшись в неведомых для лесной дикарки лакомствах, неожиданно от них отказалась.
– Не лезет сие в меня, колдун, – поморщилась она. – И хочу, но никак. И вкуса не чувствую.
Хорошо хоть, ужинали они не внизу, в общей трапезной, а в светелке, наедине. Не то обращение «колдун» могло бы выйти Середину боком.
– Очень прошу тебя, Сирень, называй меня Олегом.
– Хорошо, колдун, – смиренно кивнула девочка. – Что-то устала я сегодня. Забыла совсем, как живой быть. Я лягу.
– Хоть перину-то ты чувствуешь?
– Да… Она мягкая…
Ведьма перебралась на застеленный сундук и съежилась, словно хрупкое и беззащитное существо.
Утром же Сирень не проснулась. Как была съежившись, так и лежала в той же позе, не открывая глаз, не шевелясь и даже не дыша. В первый миг Олег подумал, что она все же умерла, однако вовремя сообразил, что мертвая ведьма удержать вокруг себя морок не способна. Значит, какая-то жизнь в ней еще есть. Но немного.
Ведун положил ей руку на лоб, тут же отдернул, удивляясь своей глупости – откуда у чучела температура? – сел напротив, запустив пальцы в волосы и пытаясь разгадать очередную закавыку.
Смерть отпадает – Мара забирать Сирень к себе отказалась.
Душа сбежать не могла – морок на месте.
Болеть в ней нечему. Железо пополам с землей и сеном.
Вечером Сирень жаловалась, что устала. Видимо, это та самая вчерашняя слабость и есть. Откуда девочке взять силы, если она не ест и не пьет?
«Но ведь еще вчера они были! Значит, что-то изменилось. Что-то, отобравшее ее способность жить… – Середин почесал голову, даже постучал по ней кулаками. И все равно никакие внятные идеи в нее не приходили. – Ладно, коли так, попробуем пойти другим путем. Начнем сначала. Мы приехали сюда из леса».
Он открыл дверь, крикнул, чтобы оседлали коня. Собрался, вышел, неся закутанную в плащ ведьму на руках.
– Неладно что-то, кузнец? – забеспокоился хозяин.
– Занедужила, – не стал обманывать Олег. – Хочу к волхвам свозить. Может, отчитают.
– Молока можно горячего дать! С медом али с малиной! – запоздало выскочила на крыльцо Властимила. – Надо же, а вечор веселая была…
– Триглаве за нее помолитесь! – попросил ведун, усаживая куклу на холку коня перед седлом, поднялся в стремя, откинул ведьмочку себе на руку, выехал за ворота.
Торжок – город большой и богатый, с обширными слободами и выселками. Однако же по меркам двадцать первого века – все едино райцентр. Даже шагом, за полчаса отъехав лишь на две версты, Олег уже оказался в почти безлюдных местах. Хлебные поля, огороды, покосы тут были, а люди – нет. Разве это население, когда пара дворов видна в версте от реки у опушки?
Свернув в перелесок, ведун спешился, осторожно снял больную, положил в траве на спину.
– Начнем по порядку. Первое. Я привез тебя из леса…
Дальше можно было не считать. У него на глазах травы заколыхались, обняли холодное тело, заструились по нему стеблями, затрясли колосками. Деревья отозвались на их старания тяжелым треском, качнули стволами, потянули вниз ветки. К беспамятной ведьме слетались бабочки, на нее прыгали кузнечики, ползли гусеницы, к ней высовывались червяки. Шелест в траве подсказал, что появились и существа покрупнее, которые не захотели показываться человеку на глаза.
Сирень вдруг громко чихнула, вскинула руку, потерла нос.
Деревья тут же с облегчением выпрямились, их ветки обвисли. Трава заколыхалась на ветру, бабочки вспорхнули по своим делам.
Ведьма резко села, покрутила головой.
– Как я здесь оказалась, колдун?
– Мы с тобой гуляли, Сирень. Судьба, похоже, у тебя такая. Каждый день хоть немного обязана по лесу погулять. Иначе заболеешь.
– Сперва увез, теперь попрекаешь, колдун. – Она вскинула руку, и на нее тотчас опустилась крупная зеленоглазая стрекоза.
– Я не попрекаю. Просто тебе без этого нельзя. И я просил не называть меня колдуном.
– Платье! – спохватилась ведьма. – Властимила сарафан мне, поди, уже сшила!
– За один вечер не могла.
– А вдруг успела? – не поверила Сирень и вскочила на ноги. – Чего же мы сидим, Олег? Поскакали!
Разумеется, сарафаны были еще не готовы. Однако хозяйская дочка успела ткань и раскроить, и сметать, и принести на примерку. Ведьма захлопала в ладоши, сделала вид, что раздевается, и кое в чем промахнулась.
– Как же ты без исподнего ходишь, Сирень? – изумленно вскрикнула Властимила.
– Это я, бестолковый, забыл! – хлопнул себя по лбу Середин. – Рубаху же ей тоже надобно! Милая, ты не могла бы сшить и ее? Только ткань нужную сама купи, хорошо?
Он открыл сумку, дал девочке несколько монет.
– Конечно, сделаю, мил человек, о чем речь?
Сшить рубашку оказалось намного проще, чем сарафаны. Когда Олег и Сирень новым днем вернулись после прогулки, она уже была готова, причем сшита начисто: надевай и носи. После полудня пришел сапожник, принес изящную обувку: на прочной толстой подошве, из бычьей кожи, но с мягким, словно лайка, замшевым верхом и тисненым рисунком от носка вверх в виде языков пламени. Трувор рвался примерить их сам, но ведун, понятно, не дал – лично опустился перед довольной девочкой на колени и насадил нежное изделие на ее жесткую, узкую и длинную ступню.
Расплатившись с мастером, Середин сам взялся за работу, плотно набив свободное место между каркасом и кожей сеном из своего топчана, зашнуровал голенище, отступил.
– Попробуй встань. Держится?
– Наверное… – неуверенно ответила ведьма. – Те, старые… совсем соскальзывали.
– Походи пока так. Если будет неудобно, можно глиной влажной наполнить. Высохнет – будет держаться прочно, как единое целое. Правда, тогда снимать будет сложно. А если спать в постели, то совсем нехорошо получится.
– Мне нравится, Олег! – Сирень прошлась по светелке. – Можно, я их пока на ноге оставлю?
– Как пожелаешь. Они твои.
Сарафаны Властимила принесла вечером. На взгляд Середина, они были действительно красивыми. Ведьма же восприняла наряды так, словно ей подарили царскую корону. Сперва долго хвалила рукодельницу, совершенно вогнав хозяйскую дочку в краску, а когда та ушла – по несколько раз надевала то один, то другой, рассматривая себя в зеркале.
– Я не стану убивать тебя, колдун, – внезапно изрекла она. – Не стану убивать тебя два… Нет, даже три раза. Это будет справедливо. Да?
– Спасибо, Сирень, – кивнул Олег. – Я очень тронут.
– Ты странный. Когда я вспоминаю, что ты сделал со мной или со стаей, мне хочется растерзать тебя в клочья. Но когда я нахожусь в твоих руках, ты делаешься совсем другим. Превращаешься из человека в зверя, словно волк, росомаха или медведь. Тебе хочется доверять.
– Не ты первая сравниваешь меня с диким зверьем, – криво улыбнулся Олег.
– Ты еще кому-то дарил такие наряды? – обернулась к нему ведьма.
– Нет.
– Подари! И они сразу станут относиться к тебе иначе!
Разумеется, следующим утром ведьма нарядилась в яркий сине-зеленый сарафан с матерчатой вставкой под грудью, расшитой красными цветами, и с длинными белыми рукавами, тоже расшитыми, но уже ромбиками и квадратами. Сирень покрутилась у зеркала и, довольная с собой, выскочила во двор. Обняла Властимилу, что на крылечке ощипывала гуся, подбежала к оседланному для прогулки коню, поставила ногу в стремя и…
– Ай, ай! Олег, что это? – чуть не упала она, насилу удержавшись за луку седла.
– Электрическая сила! Я и не подумал! – подхватив ее, сплюнул ведун. – Юбка! Как тебе в ней в седле-то ездить?
– Сбоку нужно садиться, – посоветовала Властимила. – Ноги на одну сторону свешивать.
– Нет, – немного подумав, мотнул головой Середин. – Дороги у нас дальние, не всегда проезжие. Сбоку сидеть неудобно и неустойчиво… – Он вздохнул: – Выручай, мастерица, еще раз. Шаровары нам нужны для дочки на татарский манер, и к ним верх какой-нибудь… Что там у степняков принято? Сошьешь? У тебя руки золотые, на твое мнение положусь. Делай, как нужным считаешь, и ткань по своему усмотрению выбери. Вот, возьми серебро на расходы.
– За пару дней смастерю! – Довольная девочка зажала монеты в кулаке.
– Вот и хорошо. А ты, Сирень, иди переодеваться. Сегодня будем кататься по-старому.
Каждый день они отъезжали от Торжка по новой дороге, удалялись на три-четыре версты, сворачивали в луга или кустарники, где ведьма ныряла в траву или падала на упругие ветви деревьев, с готовностью ее принимавших и качавших. В этот раз, рухнув с седла на плотные заросли малинника, она чуть откатилась от дороги, раскинула руки и призналась:
– Пожалуй, я поеду с тобой, колдун Олег. Я согласна. Я начинаю тебе верить. Вдруг ты не лжешь и в новых лесах мне действительно будет хорошо? Вернуться можно всегда.
– Я знал, что ты умная девочка, – придержал за поводья ее скакуна ведун.
– Так что не бойся, Олег. Я не стану пытаться убежать…
Она вдруг провалилась в малинник, словно в яму, исчезнув с глаз. Прошелестела зелень, и Сирень вынырнула уже совсем в другом месте, словно выплеснулась из воды, вскинула руку. Ближняя осина опустила к ней толстый сук, подняла на высоту пары саженей – метра на четыре. Лошадь, вырвав поводья, метнулась вперед, развернулась, остановилась под девочкой, и ветка плавно опустила чародейку прямо в седло.
– Хочешь, я буду называть тебя папой?
– С чего вдруг? – насторожился ведун.
– Ну, ты всем говоришь: дочка, дочка… – Ведьма поскакала к нему через малинник. – Так хочешь или нет?
– Называй, – согласился Олег. – Будет меньше пустых домыслов.
– Тогда поехали домой, отец? – Сирень, пронеслась мимо, переходя на галоп. – Догоняй!
Через полчаса на взмыленных скакунах они влетели в ворота постоялого двора, спешились, бросив поводья дворовому мальчишке. Ведьмочка побежала наверх, в светелку, а Олега неожиданно остановил хозяин постоялого двора:
– Не спеши, мил человек! Дозволь пару слов молвить.
– Давай. Только тогда с медом. Я угощаю!
– Коли угощаешь, сейчас принесут…
Они прошли в дом, в пустой ныне обеденный зал, сели за стол.
– За угощение спасибо, добрый кузнец. Ты человек щедрый, с душой широкой. Об том и речь…
– Что-то не так, Тихомир? – насторожился ведун.
– Такое дело, Олег, – помялся толстяк. – Не знаю, как и сказать…
– Вперед, что ли, заплатить?
– Ну вот, опять! – Толстяк вскинул руки и с размаху громко хлопнул себя ладонями по животу. – Ну, ты на себя посмотри: в кузне чужой сам две седмицы работал, однако полгривны кинул; на торг пошел – даже не торговался. Сапоги заказать – идти два шага поленился, лишка заплатить предпочел. Рубашку дочери – сверху серебро отдаешь с легкостью. Шаровары захотел – опять то же самое.
– Разве плохо, коли люди подзаработают?
– Слухи уже поползли по городу, что появился гость разгульный: серебра у него несчитано, мошны его не поднять, а живет один со служанкой.
– Сирень мне не служанка!
– Да ведь речь-то не о том… Благодарствую, доченька… – Тихомир принял у Властимилы кувшин с хмельным медом и два ковша, поставил на стол, разлил.
– Так в чем загвоздка? – не понял ведун.
– Да слухи-то идут. А люди-то разные. Кто за тебя порадуется, кто заработать на тебе захочет, кто в друзья попросится, а кто и обокрасть замыслит. А то и хуже.
– У тебя здесь вроде спокойно, Тихомир.
– У меня да… А уедешь? А случится что? – Толстяк резко наклонился вперед. – Опять молва пойдет… Дескать, хозяин богатого постояльца душегубам продал. На что мне такая слава? Ты бы это, мил человек, поменьше серебра показывал. Сказывай всем, что кончилось. И тебе покойнее будет, и мне легче.
– Боюсь, не успею, друг мой, – приветственно поднял ковш Середин. – Закончились здесь мои хлопоты, надобно дальше отправляться. Посему совета хочу спросить. Ты ведь гостей разных принимаешь, кто откуда прибывает, ведаешь, про пути торные, верно, много слышал. Скажи мне, Тихомир, что слышал ты о Святых горах, стоящих недалече от Перми Великой?
– Кто же не ведает о Великой Перми, столице прекрасной Биармии, рекомой мудрыми эллинами Гипербореей? – развернув плечи, нараспев начал повествование толстяк.
– Ась? – сразу насторожился ведун.
– А чё? – Тихомир свернул плечи и прихлебнул меда. – Ну, слышал я слова сии от купца, из Царьграда приплывшего. Понравились зело. Сам послушай, как звучит красиво: «эл-л-лины»… «Гип-перборе-е-е-я»…
– Красиво, – согласился Олег. – Путь туда удобный подсказать сможешь?
– Путей туда много, кузнец ты непоседливый. – Тихомир мелко постучал себя ладонями по животу. – Самый торный, нахоженный – это коли тут на корабль торговый сесть да вниз по Тверце, а опосля по Волге до Булгара спуститься. Там, через земли бессерменские, по Каме вверх по течению, да на север в излучинах отворачивая, до самых истоков проплыть. Хорош путь сей тем, что обжиты все берега тамошние, везде и кров, и стол найти можно, припасами запастись али еще чем в дороге нужным. Вера, правда, у булгар ныне не русская, однако же когда войны с нами у них нет, то и обид не чинят. Начало реки сей булгарской аккурат из земель меж Великой Пермью и Святыми горами проистекает. Примерно оттуда, куда ты и стремишься. Плох же путь тем, что супротив течения половину дороги идти придется. А еще тем, что часа, когда новая война начнется, угадать невозможно. Так что при невезении недолго и в поруб угодить. Добро все ханы отнимут, самого же в рабство продадут.
– Неприятно, – признал ведун.
– Другой путь тоже отсель начинается, – отпив меда, продолжил толстяк. – По нему до Булгара плыть не нужно, а сразу за Шексной на берег сойти да до Вологды пешим путем где-то седмицу шагать. Вологда Волоком Славянским славна. От нее Сухона полноводная до Двины течет, а та и вовсе до самого моря Белого. Но тебе по Двине долго плыть не надобно. Тебе потребно сразу, как в нее попадешь, на первой же излучине к восходу поворачивать. То река Вычегда будет, на ней Пермь сама и стоит, не промахнешься. Хорош путь тем, что через земли богатые, населенные идет, и все время на нем вниз по воде катишься. Плох же тем, что от Перми до Святых гор еще идти и идти. Почти как отсель до Великого Новгорода, что на Волхове стоит. А то и далее.
– Понятно.
– Третий же путь, знамо, от Вышнего Волочка идет, – снова наполнил ковши Тимофей. – По Мсте, через Ильмень и Волхов, Ладогу, Свирь, озеро Онежское до Белого моря, по оному до Печоры и вверх по ней до самых отрогов. Хорош путь тем, что аккурат в Святые горы приводит, из самого их сердца Печора течет. Плох же тем, что через земли холодные и безлюдные лежит. Однако же иные именно сего и ищут: чтобы не видел их никто, не искал и не беспокоил. А хочешь – от Вологды до Белого моря доплыть можно, тоже дорога торная.
– Вот проклятие! – Олег, осушив ковш, хлопнул им по столу.
– Чего забеспокоился, мил человек? – вскинул голову толстяк.
– Да друг у меня из купцов новгородских будет. Давно не виделись. Обнять бы его, поговорить, выпить вместе.
– Так за чем дело стало? Иди Белым морем. Вот и друга навестишь!
– А то я не знаю, какие там места и какая там погода? – усмехнулся Середин. – Там за неделю все печенки отморозишь… Не, уж лучше я к Любоводу опосля, отдельно заверну.
– Тут уж дело твое, – развел руками Тихомир. – Еще кувшин?
– Давай! – не стал спорить ведун. – Я так мыслю, через Сухону самый удобный путь выйдет?
– Олег! Кузнец ты наш щедрый! – приложил ладонь к груди толстяк. – Не спрашивай. Коли отвечу, на меня враз вина ляжет, коли с дорогой что не так сложится. Сам выбирай, сам с богами советуйся, сам кости кидай. Я тебе меда лучше налью. Хочешь, подсоблю, чем надобно. Но отвечать не стану.
– Сухона! – Ведун решительно хлопнул ладонью по столу. – Помогай!
– Чем?
– Кормчего найди. Я ведь здесь никого не знаю. А ты, мыслю, с людьми честными знаком. Помоги, друг. Укажи корабельщика, который до Вологды подбросит!
– Хороший ты мужик, Олег! – Тихомир поднял полный хмельного меда ковш. – Отчего не помочь хорошему человеку? Знамо, найдем струг попутный, не боись!
Мед у Тихомира оказался славен. Легок и крепок, мгновенно кружил голову и быстро поднимал настроение. Так что день этот закончился хорошо, с песнями. Причем пел Олег о космических вахтах, а хозяин ему вполне даже бодро и вразумительно подпевал. И вроде даже просил взять с собой в сие благолепное место.
После такого праздника Середин ничуть бы не обиделся, кабы хозяин про их уговор забыл. Однако через день к ним с Сиренью в светелку постучала Властимила и сообщила, потупив взор:
– Батюшка тебя на двор зовет, путник Олег. Гость у него. Сказывает, для тебя нужный.
Ведун уговаривать себя долго не заставил. Опоясался, сбежал по лестнице вниз, вышел на крыльцо.
Возле конюшни Тихомир оживленно беседовал с каким-то низкорослым крепышом с короткой курчавой бородкой и, несмотря на жару, в каракулевой шапке-«пирожке». Впрочем, рубаха с короткими широкими рукавами и полотняные штаны, заправленные в яловые сапоги, были как раз по сезону, легкие и продуваемые. Крепыш с громким хрустом жевал яблоко, тыкая левой рукой в сторону реки.
– Вот, вот он! – увидев Олега, ринулся к постояльцу толстяк, крепко обнял и быстро шепнул на ухо: – От Костромы до Вологды идти, как от Шексны.
– Так это ты, стало быть, кузнец и воин? – с недоверием поинтересовался крепыш. – По виду не скажешь.
– Ты покушал? – спросил в ответ ведун.
– Да, а что?
– Подбрось огрызок. – Олег повернулся к нему спиной.
– А зачем?
– Подбрось, узнаешь.
– Ну, смотри, бросаю…
Середин услышал позади слабый сдавленный выдох, который издает человек, что-то резко сделавший, крутанулся через левое плечо, одновременно выхватывая меч, поймал зрачками падающее белое пятнышко и с ходу резанул его клинком.
Крепыш посмотрел на две половинки, упавшие на землю, и произнес:
– Мои условия: кормлю, пою, на причале Костромы даю пять чешуек. Коли доведется рубиться, тогда полгривны.
– Со мной дочка…
– Тихомир ужо сказывал, – кивнул крепыш. – Ее тоже на кошт приму. Ушкуй мой ныне грузят, но до темноты всяко не успеют… Припасы еще… К полудню приходи. Мыслю, тогда и отчалю.
– По рукам!
Они ударили, и кормчий повернулся к Тихомиру:
– Матушке пожелания наилучшие от меня передавай. Как этой ходкой обернусь, зайду обязательно! – Крепыш помахал рукой и пошел со двора.
– Свояк, – пояснил хозяин постоялого двора. – Племянник жены маминого брата. На купеческом ремесле разжиться пытается, но покамест получается не шибко. Обмолвился, что шалит кто-то на реке перед Угличем, а у него на борту всего пять мужиков, да и те… Кто опытен, тот стар, а кто не стар, так мал совсем. Платить-то полновесно ему пока нечем. От я и предложил воина храброго за малую цену, дабы вернуться без страха.
– Ты настоящий друг, Тихомир, – обнял его Олег. – Бог даст, сквитаемся.
В Торжке ведуна не держало больше ничего. Сирень была собрана, одета и обута полностью, причем последние дни сделали ее на удивление послушной. Как сохранить силы ведьмы, Середин теперь тоже знал, больше ничего странного за пленницей не замечалось. А значит, оставалась последняя утренняя прогулка в лес, и можно отправляться в дальний путь.
Для этого прощального выезда Олег выбрал дорогу, что шла к брошенной деревне, однако проехал по ней, конечно же, не очень далеко, до ближайшей рощи, в которой и распласталась на земле девочка.
– Скоро ты увидишь новые места, – осторожно сказал ведун, оставшись на коне. – Сегодня мы сядем на корабль и поплывем в сторону восходящего солнца.
– Что такое корабль?
– Ты узнаешь много нового и увидишь много неожиданного, – пообещал Олег. – Главное, не бойся. Я буду рядом и помогу, если что-то пойдет не так.
– Мне некого бояться… папа! – засмеялась она. – Кто и что способен мне сделать?
– Я хочу, чтобы ты помнила: люди – это не мясо, не животные. Их нельзя убивать ни для еды, ни со зла, ни для удовольствия. Жизнь человека – самая большая ценность, которая есть на свете. Не смей причинять им вред!
– Разве я съела хоть кого-нибудь за последние дни? – рассмеялась ведьма.
– Нет, Сирень. Ты была умницей. Но теперь мы будем жить среди людей, встречать их много и самых разных. Потому и предупреждаю. Сдерживай себя. Ты вспыльчива. Прошу, даже если что-то тебе не нравится, не давай волю гневу.
– Хорошо, папа. Я буду тихой и послушной.
Она поднялась с земли и легко запрыгнула в седло, умело подтянула поводья. В замшевых сапожках, мягких синих шароварах из тонкой шерсти, в рубашечке с пышными рукавами и легкой кожаной жилетке Сирень выглядела настоящей красавицей.
– Оп-па, а что это у тебя такое? – указал на ее грудь Олег. – Раньше там ничего не было.
– Властимила сказала, что здесь должно выпирать чем больше, тем лучше. Нравится?
Лесная чародейка подъехала ближе, остановилась напротив, привстала на стременах.
– Главное – не переборщи, – посоветовал ведун.
По дороге промчались два всадника, мельком глянули на Середина и девочку и запоздало натянули поводья, начав разворачивать скакунов чуть ли не в сотне шагов дальше по дороге. Троица, что скакала следом, успела затормозить раньше, поворачивая коней к разговаривающей парочке.
У Олега в животе появился неприятный холодок: из пяти всадников двое были в броне, в кольчугах. А с одной сабелькой против доспеха – это как с копьем на пулемет. Шанс, конечно, есть, но уж больно крохотный. Всадники были бородаты, неряшливы, все с мечами, а первые двое еще и со щитами. Широкие плечи, шрамы на лицах и руках доказывали, что оружием своим они пользуются часто и умело.
– Это ты, стало быть, в Торжке серебром соришь? – наехал прямо на него чернобородый воин в кольчуге, из-под которой выглядывал стеганый поддоспешник. – Замаялись мы уже, за тобой бегамши! Давай все сюда, коли мучиться зазря не желаешь.
Второй разбойник подъехал к Сирени, грубо схватил ее за подбородок, повернул лицом к себе:
– И девка тоже годная. За пару гривен на торгу уйдет.
Ведьма нахмурилась, и в тот же миг лошадь под чернобородым душегубом всхрапнула, взбрыкнула, вставая на передние ноги, а ударом задних копыт хлестко выбила грубияна из седла. Сам чернобородый от неожиданности качнулся вперед, обеими руками вцепился в гриву, толкнулся назад…
Ведун такого подарка судьбы, конечно же, не упустил, рванул меч из ножен, сразу направляя в цель, и широким жестом полоснул врага по горлу, резко вдавил пятки коню в бока. Его скакун рванулся вперед. Третий тать насилу успел выхватить свое оружие – под вскинутую-то руку Олег, проносясь мимо, его и рубанул, осаживая лошадь на краю поляны.
Последняя жертва криво дергалась в седле: и не падала, и не отъезжала, пыталась приподнять правую руку и тут же опускала. Ведун разрешил сомнения душегуба «ударом милосердия». После укола в спину тот все-таки упал на землю, а ведьма с интересом посмотрела на трупы и сказала:
– Убивать людей нельзя. Ни для еды, ни со зла, ни для удовольствия. Жизнь человека – самая большая ценность, которая есть на свете.
– Понимаешь, Сирень… – Олега больше беспокоили не мертвецы, а двое уцелевших татей, неуверенно гарцующих чуть в отдалении. Один из них тоже был в кольчуге, и ведуну это очень не нравилось. – Понимаешь… Люди – это не просто двуногие и двурукие существа. Это те, кто трудится на общее благо, помогает друзьям и знакомым, защищает других смертных от бед. Если же кто-то пытается силой, хитростью или обманом отнять у себе подобных пищу, кров и вещи, лишить кого-то жизни – то это уже как бы не люди. Это такие странные животные, звери. Их убивать можно и даже полезно. Чем меньше таких зверей, тем легче живется честным людям.
– А это животные? – указала девочка на уцелевших душегубов.
Жест разбойникам не понравился. Они перекинули щиты себе в руки, обнажили мечи и послали лошадей вперед.
– Да, – кивнул Олег, поднимая меч. – Это звери.
Лошадь правого всадника повернула голову, вцепилась кольчужному воину в плечо, выдернула его из седла и бросила себе под копыта, умело пройдясь по телу всеми четырьмя подковами. Лишившись седока, левый скакун вырвался вперед, взбрыкнул – удар задних ног выбил из седла второго татя. И похоже, переломал тому руку и несколько ребер: разбойник уронил щит, а изо рта хлынула кровь.
– Это была хорошая охота, – произнесла Сирень. – Быстрая и удачливая.
Олег закашлялся, кивнул:
– Да, сами нарвались. Пожалуй, я сниму с них кольчуги. Им больше ни к чему, а мне при здешней жизни пригодится.
Он спешился, расстегнул на чернобородом разбойнике пояс, стал стаскивать с него кольчугу. И вдруг замер, увидев горящие в роще огоньки. Зашелестели ветки, скользя по жесткой серой шерсти, и из тени вышли на свет несколько волков. Настороженно поглядывая на ведуна, они приступили к теплой трапезе. Раненый разбойник отчаянно завопил, булькая кровью, – его тоже начали жрать.
«Проклятие…» Тело ведуна покрылось мурашками.
Олегу страшно не нравилось то, что он видел. Но всего несколько мгновений назад он сам собственным языком объяснял ведьме, что это не люди! И как быть теперь? Крутить назад, обратно, объявлять убийц людьми? Как тогда объяснить, почему он сам же рубил их, резал, протыкал? Окровавленная поляна – не место для долгих философских бесед. Нужно сделать простой, четкий и ясный выбор: тати – это люди или звери? Убивать душегубов можно или нельзя?
Ведь если они звери – значит, это мясо.
– Вот электрическая сила… – Середин поднял с травы положенный рядом с телом чернобородого клинок. Снова встретился взглядом с матерым волком, подумал еще, молча вытер меч о штанину и спрятал в ножны.
Разбойник был грузным, и кольчуга поддавалась плохо. Но в конце концов все же сползла с тела, легла в ладони тяжелой сверкающей горкой.
Ведьма тронула пятками коня, подъехала ближе, глянула сверху вниз на полуобнаженного бандита, поморщилась, пожала плечами:
– Странно. Вы все совершенно одинаковы, колдун. Внешне или по запаху его от тебя особо не отличить. Как же мне понять, кого из вас можно есть, а кого нельзя?
Олег в ответ лишь прикусил губу. Он уже понял, что путешествие на восход ему предстоит не просто долгое, но еще и очень, очень непростое.

Александр Прозоров
Ведун. Ведьмина река

Пролог

Никаких ушкуев, богатырей и капищ из кабины вертолета девушки, разумеется, не увидели. Лупоглазый, как стрекоза, легкий двухместный аппарат мчался низко над густым зеленым ковром древесных крон, изредка разрываемых проблесками рек и озер, а иногда и золотистыми хлебными полями. Местами зелень смешивалась с отблесками в единое целое. Оля догадывалась, что это, скорее всего, заросшие осокой и мхом болота, но ее опыта полетов пока не хватало, чтобы с ходу отличить плавни от сухостоя или березняк от затененных облаками лугов, ненадолго утративших свое буйное дикое разноцветье.
Здесь все было диким: нетронутые чащобы, некошеные луга, не перетянутые сетями разливы. Поля, огороды окрест редких деревенек, пыльные грунтовые дороги встречались настолько редко, что казалось – они попали куда-то на необитаемую планету, а не в самый густонаселенный район страны.
Хотя, конечно, может быть и так, что Роксалана специально выбирала для полета местность поглуше, вдалеке от автострад и крупных райцентров. Как помнила Оля – получать разрешение на полет для малой авиации настолько муторно, что никто из пилотов этим вопросом просто не заморачивается. Им главное было в запретную зону не влететь, да особого внимания к себе не привлекать. Поскольку медведи да лоси, известное дело, жалобы пишут редко – над ними в основном и летают.
– Название-то какое: Лапти! – неожиданно усмехнулась Роксалана. – Как специально выпендрились!
Ольга глянула на экранчик навигатора и увидела рядом с красным флажком название населенного пункта. Судя по тому, что он выполз из-под рамки на монитор, они уже подлетали к цели.
– Ва-аленки-валенки, не подшиты, стареньки… А вот и Лапти!
Под вертушкой резко оборвался край леса, стремительно промелькнула одинокая кирпичная колокольня без церкви, несколько разделенных ровными полосами кустарника лугов, и впереди показался одинокий яркий домик: синяя крыша, желтые стены, белые наличники, красные дорожки, зеленый штакетник.
– Прямо елочная игрушка… – удивленно пробормотала девочка.
– Сказку про пряничную избушку не забывай, – заметила Роксалана, перекладывая штурвал.
Она описала вокруг хутора широкий разворот, выбрала утоптанную площадку подальше от стогов сена и плавно опустила вертушку на нее. Защелкала выключателями, отстегнулась, поправила волосы перед зеркальцем, огладила свой латексный облегающий комбинезон и выпрыгнула из кабины. Ольга, чуть задержавшись из-за заевшего замка ремня, выбралась на несколько секунд позднее и побежала следом: миллионерша даже не оглядывалась, мало заботясь проблемами своей невольной прислуги.
Однако, как девушка ни торопилась, хозяин все равно успел выйти к калитке навстречу гостям. Он был невысок, плечист, совершенно лыс, крупнонос и одет в вытертую полосатую рубаху, выпущенную поверх штанов. Ольга дала бы ему на вид лет сорок – если бы не глаза. Глаза мужчины были совершенно блеклыми, выцветшими. Зрачки напоминали два бельма с проделанными в них черными дырочками.
– Доброго вам дня! – бодро поздоровалась Роксалана, взявшись за ручку калитки, потянула, но калитка не поддалась.
– И вам только хорошего желаю, красавицы, – несколько кривовато ухмыльнулся хозяин.
– Мы ищем Ефрема Лапотникова, – миллионерша оглянулась на Олю. – Не подскажете, где его найти можно?
– Вы его нашли, – кивнул мужчина.
– Ага… – Роксалана поняла, что пускать ее на двор хозяин не собирается, но не смутилась, сдернула с шеи девочки кулон в виде медной змейки с рубиновыми глазами, показала мужчине: – Мне сказали, что вы можете дать совет…
– Нет, – отрезал Ефрем.
– Вы меня даже не дослушали!
– А чего тут слушать, коли гости на вертолете примчались и амулет защитный кажут? – Мужик положил локти на запертую калитку. – Понятно, что чародею умелому напакостить задумали. Так я, девочки, никому вредить не стану. Ни колдуну, ни нежити, ни человеку смертному. Я ноне токмо откупаюсь, нави у меня и без того в избытке. Свою чашу давно до краев наполнил, за вечность не иссушить.
– Так я никому вреда не хочу, – обрадовалась миллионерша. – Я только хорошего всем желаю. Жених мой любимый невесть куда провалился. Соединиться с ним хочу, вослед отправиться.
– Коли жених твой, отчего амулет не тебе, а иной девице оставил? – указал на Олю Ефрем.
– У деточки имеется дурная привычка примерять чужие игрушки. – Роксалана повесила амулет себе на шею.
– Бывает, – усмехнулся хозяин цветастого домика. – Всякое бывает. Но ты не беспокойся. На амулет глядючи, точно тебе скажу, что надолго желанный твой уходить не собирался. Вскорости вернется. Тогда и соединитесь.
– Я соскучилась, добрый человек, – призналась миллионерша. – Вся душенька извелась, мочи нет. Помоги!
– Такого амулета дураку не сотворить, – покачал головой Ефрем. – Коли не взял, ничего хорошего тебя там не ждет. Смирись и наберись терпения.
– Я заплачу!
– Чем? – заинтересовался хозяин. – Молодость отдашь али красоту?
– Зачем сразу так? – моментально снизила тон Роксалана. – Могу и просто деньгами. Я девочка не бедная.
– На что мне твои деньги, милая? – Мужчина пригладил ладонью лысину. – Чтобы у меня их не половина комнаты лежало, а под потолок? Есть их никак, пить тоже не выходит. Жизни они не добавляют, здоровья от них больше не становится, радости тоже никакой. Даже в печи и то толком не горят. Токмо место зазря занимают. Коли платить собралась, так хоть цену такую предложи, чтобы интересная была.
– Хочешь, я тебе новенький дом вместо этого построю? В десять раз больше старого!
– Я в этом доме каждую дощечку своими руками прибивал, красавица, каждую стропилину сам клал, каждую половицу помню. Он мне нравится. На что мне другой?
– Так ведь можно не сносить, можно новый рядом поставить!
– Спаленка у меня в этом есть, горница тоже имеется. Молельня есть, кухня есть. Чего еще от дома нужно? На что мне еще второй? Семьи у меня нет, детей не жду… Или ты мне женой любящей станешь и ребеночка родишь?
– Могу организовать! – моментально сориентировалась Роксалана.
– Что организовать? Жену любящую и дитятку желанного? Откуда?
– Ну, у нас есть закон… э-э… о суррогатном материнстве… – попыталась объяснить миллионерша.
– Да оно ведь все суррогатное, коли за серебро покупается. Кто силу за деньги купить надеется, кто здоровье, кто любовь, кто года лишние. Да токмо разве хоть кому сие удавалось? Настоящая сила приходит, коли сам дрова колешь, сосны валишь, косой на лугу машешь. Настоящее здоровье в лесу вдыхаешь, в тумане утреннем, на берегу озера рассветного. Любовь настоящую в страдании души растишь, года настоящие деяниями, а не днями считаешь. А у вас что? Токмо суррогаты и остались…
Ефрем отступил и по выложенной кирпичом дорожке отправился к дому. Роксалана дернула калитку, заглянула внутрь, не увидела засова и попыталась перелезть, но потеряла равновесие и свалилась наружу.
– Ты хоть знаешь, что такое «суррогаты», мужик? – поинтересовалась тем временем Ольга.
Хозяин остановился, оглянулся:
– Я выгляжу таким диким или старым?
– Для колдуна? Да нет, очень даже ничего, – пожала девочка плечами. – Но разве колдуны такими словами пользуются?
– Мир меняется, дитя. – Ефрем подошел обратно к калитке. – И те, кто смог уцелеть, меняются вместе с ним.
– Тут есть вай-фай?
– Нет. Но тут бывают люди, что приезжают за здоровьем, силой, годами и любовью. – Хозяин потер свой большущий, картофелиной, нос согнутым пальцем и снова оперся локтями на калитку. – Когда они пытаются купить что-то похожее в городах за деньги, то вместо всего этого им дают таблетки. Поэтому про суррогаты я слышу довольно часто.
– А ты можешь дать настоящее?
– Нет, настоящее человек может получить только сам. Но мои суррогаты приезжим нравятся намного больше городских. Они все же от живой земли рождаются, а не от мертвечины железной. Подойди ближе, – поманил девочку хозяин.
Ольга послушалась, подступила к калитке, взялась руками за гладкие от масляной краски кончики штакетин. Ефрем придержал ее пальцами за подбородок, наклонился ближе, заглядывая в глаза:
– Да тебя, вижу, сюда не по своей воле занесло, а по случайности? Коли так, то три желания, по обычаю, исполнить тебе должен. Сказывай, чего хочешь?
– Не знаю, – пожала плечами Оля. – Чтобы все у всех всегда было хорошо.
– За всех пусть боги беспокоятся, дитя, – рассмеялся лысый мужик. – Давно уже они с этим маются, да все без толку. Для себя проси.
– Для себя? – Девочка опасливо глянула на Роксалану. – Денег, здоровья, любви!
– Суррогаты… – шепотом сказал Ефрем. – Не забывай, от меня ты можешь получить только суррогаты. Таблетки вместо здоровья, койку в больнице вместо жизни, приживалку вместо поклонника. Не ошибись. Захочешь слишком многого, получишь только боль. Поскольку подарок сделать хочу, на первый раз пожалею, желаний не услышу. Придумай те, о которых не пожалеешь.
– Разве деньги могут быть суррогатными? – засмеялась миллионерша.
Мужик сунул руку в карман, пошарил и достал пятирублевую монету. Показал миллионерше:
– Это тоже деньги. Могу отдать, и тогда первое из желаний окажется исполненным.
– Миллиард евро! – выпалила Роксалана. Ефрем ехидно ухмыльнулся, и миллионерша испуганно вскинула руки: – Нет, не нужно! Прости, колдун, долго соображаю. Пусть папа живет. По наследству богатеть не хочу.
Ольга сжала кулак. Девочка поняла, что накладки с желаниями могут случиться неожиданные и даже весьма неприятные. И потому лучше не рисковать.
– Мне нужно подумать, – сказала она.
– Смотри сюда, – поймал ее прядь хозяин цветастого домика, вытянул, завязал узелком, вторым, третьим. – Задумаешь желание, развяжи узелок. Оно исполнится.
Чародей вскинул прядь вверх. Она дернулась, упала – и оказалась чистой и гладкой.
– Они распустились! – возмутилась девочка.
– А ты что, волосы никогда не расчесываешь? – усмехнулся Ефрем. – Зачем тебе на них колтуны? Не боись. Когда захочешь развязать, узлы вернутся.
– Теперь я, – отодвинула Олю Роксалана. – Хочу оказаться рядом со своим Олегом!
– Желания полагаются случайным путникам, а ты приехала специально, – подмигнул ей мужчина. – С тебя и спрос другой. Но то, что ты чародея своим назвала, мне понравилось. Значит, врешь всего лишь наполовину.
– Я вообще не вру!
– Он твой жених?
– Ну ладно, – поморщилась миллионерша. – Наполовину. Так ты можешь отправить меня к нему или вытянуть его сюда?
– Конечно, могу! – размашисто кивнул лысый. – Но не буду. Не хочу навредить.
– Черт! А поговорить с ним хотя бы можно?
– О-о, как раз это проще простого, – ответил Ефрем и ткнул пальцем в змейку: – Это ведь оберег, он защищает своего владельца. Но не абы как, а силой создавшего его колдуна. Когда возникает опасность, кудесник дотягивается сюда, чтобы спасти хозяйку оберега. В этот момент с ним можно говорить так же запросто, как если бы он стоял рядом. Только делай это быстро-быстро. Как только чародей управится, он исчезнет снова.
– Ну, хоть что-то… – Роксалана, прикусив губу, уже о чем-то думала.
– Половина правды – половина желания, – пожал плечами лысый.
– И на том спасибо, добрый человек.
– И вам спасибо, что не забываете. – Ефрем отступил и двумя пальцами указал на калитку: – Без приглашения войти в нее невозможно.
– Не очень-то и хотелось.
– Я знаю, – рассмеялся хозяин. – Но вы все равно не рискуйте. В одной из моих чаш еще осталось место.
– Пойдем, – показала на вертолет Роксалана и, как всегда, первой рванула вперед.
– Про какие чаши он говорит? – семеня следом, спросила Оля.
– Добро и зло. Он натворил слишком много гадостей и теперь боится, что сотворенное в жизни испортит будущую судьбу… – рассеянно ответила миллионерша, снова думая о чем-то своем. – Давай, подруга, подобьем баланс. На сегодня у нас есть два мага-клоуна, которые умеют только щеки надувать, два реальных колдуна, которые боятся с Олежкой связываться, и одна ведьма со сломанной челюстью. Судя по статистике, нам проще всего подождать, пока бабка снова сможет разговаривать, чем тратить время и бабло на поиски очередного чернокнижника и опять обламываться. Шарлатанов развелось, как собак нерезаных. Ладно, потерпим. Сентябрь не за горами. Полетели домой.

Ушкуй

Больше всего Олег опасался, что под Сиренью проломятся сходни. Ведь с виду лесная ведьма казалась хрупкой девочкой лет четырнадцати, с длинными соломенными волосами и только-только начавшей развиваться грудью. Потому корабельщики и бросили для нее на причал тощий старый трап из трех скрученных вместе трухлявых слег всего лишь в руку толщиной. Однако под наведенным на ожившую куклу мороком скрывался железный скелет, который ведун отковал собственными руками, да еще изрядное количество намоленной земли из деревенского святилища – так что на самом деле «дитя» весило никак не меньше его самого, а то и поболее.
Но нет, слеги хрустнули, однако выдержали, и Сирень благополучно перебежала с причала на носовую надстройку, прошла по поскрипывающим доскам на самый нос и крепко вцепилась пальцами в высокий борт. Так крепко, что на древесине наверняка останутся вмятины – то, что казалось смертным тонкими пальчиками, на самом деле являлось крюками из прочной каленой стали. Ковать заведомо хлипкие кости Середин счел ниже своего достоинства. Все, что он делал, делал всегда на совесть.
– Располагайтесь! – небрежно бросил наголо бритый парень лет двенадцати, одетый в серую домотканую рубаху и такие же простенькие полотняные порты.
Он споро вытянул сходни, пристроил их у борта, привязал сыромятными ремнями, чтобы не болтались в пути, отвернулся, не удостаивая пассажиров своим вниманием, спрыгнул вниз, на настил над гребными банками. Похоже, юноша невероятно гордился статусом корабельщика и всячески старался продемонстрировать свое превосходство «сухопутным крысам».
Надо сказать, остальная команда ушкуя была парню под стать. Из полутора десятков корабельщиков больше половины оказались безусыми мальчишками, вряд ли дотягивающими до шестнадцати лет, а еще пятеро выглядели старцами под семьдесят, седовласыми и длиннобородыми. Правда, в отличие от мальчишек, старики имели, как говорится, «косую сажень в плечах» и бугрящиеся мышцами руки, ничем не уступающие рукам самого ведуна. Да оно и понятно: жизнь на веслах зело способствует активному физическому развитию.
Слабосильная команда управлялась с очень даже приличным по размерам судном. Речной ушкуй, ныне стоящий со снятой мачтой, имел в длину шагов двадцать, не менее, и примерно две маховые сажени в ширину. У него было шесть гребных банок – на шесть пар весел – и две обшитые тесом надстройки, на носу и на корме… Впрочем, для ушкуев понятие носа и кормы весьма относительное. Эти суда умеют уверенно двигаться в любую сторону, хоть вперед, хоть назад. Крупному речному кораблю иначе никак: не на всяком русле можно развернуться, коли к далеким селениям вверх по протоке заберешься.
Грубо сделанные надстройки предназначались явно не для людей – больно низкие, не выпрямиться, – а для груза, дорогих товаров, боящихся сырости и жары. Однако значительная часть добра лежала там, где обычно и хранилась на стругах, шняках, кочах и прочих карбасах: под лавками и посередине палубы, между сидящими вдоль бортов гребцами. В итоге получалось, что своими размерами ушкуй даже превышал грузовую фуру из двадцать первого века, но товара перевозить мог в лучшем случае половину, если и вовсе не треть грузовика.
Впрочем, если попытаться перевезти то же самое на повозках – их понадобится штук сорок. А к ним – столько же лошадей и столько же возчиков. И хорошая дорога. Кораблям же дороги испокон веков самими богами проложены: гладкие и самодвижущиеся, без выбоин и колей. Только успевай на поворотах к стремнине подгребать.
Чего не имелось на ушкуях – так это места для людей. Для товара, весел, мачты, парусов, даже сходен пространство предусмотрено было. А вот как будет выкручиваться команда – судостроителей, похоже, не интересовало. Но, насколько знал Середин, никто из корабельщиков никогда не роптал. Даже за аскетизм свою жизнь не считали. Нет удобств – и не надо.
– Ладно. Будем считать, что наша каюта здесь, – решил Олег, скинув на палубу надстройки тяжелый заплечный мешок. – Интересно, на ночь останавливаться будем или на досках спать придется?
Спросить было некого. Купец – низкорослый крепыш с короткой курчавой бородкой – приплясывал на причале из расколотых вдоль сосновых бревен, о чем-то оживленно беседуя с солидного вида толстяком, несмотря на жару, одетым в медвежью шубу. Не иначе – с боярином. Кто еще ради демонстрации достоинства в такую жару в шубе париться станет?
Наконец мужчины о чем-то договорились, ударили по рукам. Крепыш коротко, с важностью поклонился, прижав ладонь к груди, развернулся, ловко спрыгнул с причала в самую середину глубоко осевшего в воду ушкуя, пробежал по скамьям гребцов к носовой надстройке, на которой стояли ведун и маленькая ведьма, крутанулся:
– Отваливаем!
Корабельщики зашевелились. Большинство расселись по гребным банкам, подняли вверх лопасти уложенных вдоль бортов весел. Два паренька сдернули веревочные петли с причальных быков, затягивая их на борт, руками отпихнули толстый и прочный настил причала. Ушкуй медленно, словно лениво, стал отползать на стремнину. Когда расстояние увеличилось до нескольких шагов, гребцы опустили весла, отпихиваясь уже ими. Ведун повернулся лицом вперед, глядя, как толстый деревянный киль взрезает весело зажурчавшую воду… И оказалось, что ошибся.
Крепыш, засуетившись рядом, вдел в веревочную петлю короткое весло с широкой лопастью, опустил вниз, развернулся, наваливаясь на верхнюю поперечину, корабль вздрогнул от слитного общего гребка, и из-за сильного рывка Олег едва удержался на ногах. Ушкуй начал разгоняться совершенно в другую сторону – ведун со своей юной спутницей оказались на корме.
– Н-нда… – Середин развернулся, оперся на борт спиной, словно так и было задумано, помахал ладонью высоким деревянным стенам, темнеющим на земляном валу: – Счастливо оставаться, славный город Торжок! Кто знает, свидимся еще когда-нибудь или нет?
– А мне бы хорошо еще две ходки до жатвы сделать, – пробормотал себе под нос крепыш, подтягивая кормовое весло и выравнивая судно посередине реки. – Иначе с долгами не расквитаться…
Этим было сказано все. Сразу стало понятно и то, отчего на корабле такая странная разношерстная команда, и почему хозяин сам стоит у руля, и отчего отправляется в опасный путь в одиночку, всего с одним-единственным бойцом. Похоже, дела у купца шли совсем неважно. Потому в рейс он набрал не тех, кто имеет опыт, кто крепок и здоров, способен за себя постоять, а тех, кому можно заплатить треть или четверть жалованья обычного гребца. Да и ведун тут оказался лишь потому, что согласился практически лишь за еду службу нести. Попроси Олег нормальной оплаты – ушкуй наверняка ушел бы вовсе без охраны. А так… Середину нужно в Кострому, торговому человеку на корабле требуется охрана. Вот обоим и повезло.
Команда сделала всего несколько сильных гребков, придавая кораблю начальное ускорение, после чего из шести пар весел четыре были подняты, а затем и убраны. Для того, чтобы обеспечить ушкую управляемость, хватало и двух гребцов. А скорость дарило течение. Не очень большую – как у пешехода или повозки. Зато – совершенно бесплатную.
По сторонам величаво покатились за спину широкие поля спелых хлебов, сенокосы, частые рыбацкие амбары, умиротворяюще зажурчала вода, от которой потянуло слабой приятной прохладой. Олег провел большими пальцами под ремнем, расправляя ткань рубахи, повернул голову к крепышу:
– А ведь мы с тобой так и не познакомились, хозяин. Меня Олегом родители нарекли. А тебя как звать-величать?
– Тумдум, из Рябиновых купцов буду. – Крепыш стянул с головы каракулевую шапку, небрежно бросил под ноги, пригладил ладонью бритую голову. – Слава Стрибогу милостивому, наконец-то отправились.
Ведун отвернулся к правому берегу, пряча улыбку. Странное имя его ничуть не удивило. В этом мире очень многие люди свои имена прятали, дабы по ним не могли навести порчу, и пользовались прозвищами, зачастую прилипшими еще в детстве. Посему тут и там постоянно встречались Первуши, Вторуши, Нежданы, Снежаны и прочие клички, явно выдающие, кто, когда и при каких обстоятельствах рождался. Встречались и Труворы, и Стукачи, и Крикуны, явно досаждавшие в детстве своим родителям пуще прочих отпрысков. Даже Дураки встречались в русских селениях. Ибо чего с Дурака возьмешь? Никаких наговоров на такого послать не получится. Так что Тумдум – это еще нормально. Хотя все равно смешно.
– Так чего там на реке, хозяин? Что творится, что сказывают, когда опасности ждать?
– Да, поди, третий год уж, как ладьи между Белой крепостью и Кашинкой пропадать стали, – взяв прави`ло рулевого весла под мышку, размеренно ответил крепыш. – О прошлом лете князь даже дружину посылал с сотником татей заловить, да токмо не нашли они никого, напрасно ноги стоптали.
– Как же вы тогда по Волге ходите? – удивился ведун. – Коли про гнездо разбойничье на ней знаете?
– Сговариваются купцы да большим караваном и идут. Ладей по десять-пятнадцать. Скопом брать, так корабельщиков до полутысячи набирается. Супротив такой силищи не всякая дружина выступить рискнет, не то что душегубы лесные. Караваны не трогают. А вот одному – да, одному не по себе катиться. Однако же, коли к берегу не приставать и ночью не останавливаться, то проскочить можно. Пока заметят, пока соберутся, пока лодки спустят… На веслах да под парусом от любой погони уйдем. Им же долго путников преследовать нельзя. А ну, караван встречный появится, али на дозор княжеский наскочат? Уж тут татей точно не отпустят. Гнать будут хоть до самого ледостава, однако же обязательно достанут и кишки выпустят. Не любят честные путники душегубов, никаких сил не пожалеют, дабы навеки от них избавиться.
Тумдум говорил жарко, от души. Видать – накипело. Да и страшно, наверное, было очень. Он ведь как раз один в путь отправлялся. Да еще с такой слабосильной командой. А страх – это завсегда зеркало ненависти. Чем сильнее боишься – сильнее и ненавидишь.
Почему купец решил не дожидаться, пока соберется очередной караван, ведун спрашивать не стал. И без того понятно: не идут дела у Тумдума, не складываются. Потому за любой заказ с готовностью хватается. Если давешнему боярину с причала понадобилось груз какой к нужному сроку доставить – тут за небольшую доплату и на риск пойдешь, никуда не денешься. Каравана ждать – работу быстро перехватят, желающих найдется с избытком.
– До Белой крепости дня три пути будет? – прикинул на глазок Середин.
– Где-то так, – согласился крепыш.
– Ну, тогда я броню пока надевать не стану. По такой жаре упаришься ее таскать. На Волге полностью снаряжусь.
– Это верно, сегодня парит, – с готовностью согласился купец. Тумдум явно обрадовался, что единственный воин ушкуя имеет доспехи. Это ведь, считай, его одного против десятерых выставлять можно. – А на Тверце отродясь ничего никогда не случалось. Речушка узкая, деревни чуть не на каждой версте стоят. Откуда тут татям взяться? Сказывают, правда, селение одно на полпути к Волге недавно вымерло. Кудесница там злая завелась, людоедка сущая. Никого не пощадила, ни старых, ни малых… Но коли в сем проклятом месте не причаливать, то корабельщикам вроде как ничего не грозит. Вестимо, нет у чародейки силы на реке. Текучая вода любое колдовство губит. До нас ведьме не дотянуться!
Знал бы Тумдум, насколько сильно он ошибался, произнося эти слова!
Ведун покосился на спутницу, стоявшую у борта по другую сторону от кормового весла, но Сирень даже бровью не повела, словно речь шла не о ней, а о ком-то другом.
«Проклятую» деревню ушкуй миновал, когда уже начинало смеркаться. Останавливаться здесь, понятно, корабельщики не стали – спустились на несколько верст, за три излучины, рискуя врезаться в темноте в плохо различимые берега. Или, точнее, корабль плыл по течению до тех пор, пока не наскочил сослепу на уже совершенно невидимый в ночи берег.
Впрочем, за аварию это происшествие никто не воспринял. Гребцы втянули весла, несколько корабельщиков выскочили с веревкой в кустарник, привязали ушкуй. Следом не торопясь, с припасами, стала выбираться остальная команда. Поднявшись на пологий склон, путники расстелили войлочные кошмы на траве, вместо подушек положили кто свернутый плащ, кто шапку, а кто и сапоги. Один из стариков, почти неразличимый в темноте, прошел по кругу, раздавая свежие пирожки. Так же, по кругу, проплыли и три крынки с пивом. Подкрепившись, путники стали укладываться, даже не потрудившись выставить стражу. Видимо, эти места и вправду считались совершенно безопасными.
Олег, раз уж его угораздило стать охранником, собрался было покараулить стоянку сам, но после ужина его неожиданно сморило, и проснулся он только перед рассветом, когда корабельщик, толкнув его в плечо, сунул в руку очередной пирожок. Сумерки были зябкими, пасмурными, явно намекающими на близость дождя. Видимо, поэтому, прежде чем отчалить, путники затянули часть палубы парусиной, оставив открытыми только две задние гребные банки. Гребцы, раздевшись до пояса, отвязали судно от кустарника, сели на весла, отгребли на стремнину – и ушкуй величаво поплыл дальше по реке.
– Здрав будь, воин, – подошел к Середину старик, раздававший на берегу снедь, и кивнул на юную ведьму: – Это как, мил человек, дочка твоя, что ли? На невольницу не похожа, строга больно.
– Пусть будет дочка, – согласился ведун. – Нечто грубит? На нее не похоже.
– Не, не грубит. Слова по одному отмеряет, ровно с жемчугом расстается. Однако же от еды и питья отказывается.
– Вот оно что… – Олег прикусил губу. Он не ожидал, что странность в поведении лесной ведьмы заметят так быстро. – Это она похудеть задумала. За толстую себя считает.
– Как это? – вскинул брови старик. Разумеется, как и все в этом мире, он считал, что девка чем упитаннее, тем и краше.
Однако другого объяснения ведун придумать не смог.
– Молодая еще, – пожал он плечами. – Рази ты не ведаешь, что у девиц в возрасте таком вместо ума-разума творится? Каприз на капризе, ничего не поймешь. Ты вот что… Ты ее долю лучше мне давай. Я как-нибудь попробую уломать.
– Могу и тебе, – согласился старик. – Уговор у Тумдума, знамо, с тобой.
– Тебя как звать-то, отец? – Олег положил ему руку на плечо. – Ты, вижу, корабельщик опытный.
– Дык уж полвека каженный сезон на веслах… Как отец в десять лет с собой взял, так на берег токмо со снегом и схожу. Ершом он меня кликал. Знатный был кормчий, да токмо научить ничему не успел. Рыбачил как-то в плавнях Нижней Булгарии, когда припасы в дорогу запасали, да водяной его в омут и затянул, проклятущий… – Старик вздохнул.
– Да, печально, сочувствую, – сказал ведун. – Хорошие люди, они и нам, и нежити завсегда нужны. Это токмо мерзость всякая нигде не тонет. Однако же подскажи, опытный корабельщик, где именно тати могут гнездо свое свить? Когда мне в броне бдеть днем и ночью, а до какого дня можно впрок высыпаться?
– Завтра село Кимры минуем, – почесал в затылке старик. – Так выше его корабли вроде как не пропадали, не припомню такого. Ниже Калязина тоже… Почитай, меж этими селениями кто-то и балует. Берега там, кстати, топкие, а потому малолюдные. Самое милое дело от глаз прятаться. Вниз по течению всего два дня пути выйдет. Коли проскочим, можно более не бояться.
– Коли все так ясно, отчего их по сей день не отловили? – удивился Олег.
– Ну, кабы душегубы на берегу сидели, так, может, уже по осинам бы и развесили, – пригладил тощую седую бороду старый Ерш. – А коли в топях прячутся али на протоках лесных, так поди найди… Их все и за сто лет не прошерстишь.
– Ну да, ну да, – согласно покивал ведун. – Тогда я, пожалуй, пока покемарю на солнышке…
Уверенный, что своими разговорами он отвлек старика от мыслей о Сирени, Олег присел на палубу у борта и откинулся на него спиной, прикрыв глаза. Хотел вздремнуть – да разве заснешь, если вместо солнышка на лицо сыплется противная холодная морось?
Олег прищурился, глянул на юную ведьму. Та неподвижно стояла у борта, глядя на ползущие мимо берега. Яркое платье стремительно намокало, но сама Сирень явно не ощущала никакого неудобства. Что, впрочем, не удивительно. Железному каркасу, обтянутому дерюгой, на погоду плевать, а подселенная в большую куклу душа уже давно забыла, что такое боль. Все, что в ней осталось, – это ненависть к человеческому роду. И страх. Страх перед силой ведуна, способной скрутить куклу в узел и на вечные времена оставить уродливой кучей в какой-нибудь темной глубокой яме вместе с попавшейся в ловушку чародейской душой…
Все же странно, что злобная ведьма, истребившая целую деревню, так легко смягчилась всего лишь после нескольких подарков. И даже согласилась больше никого не убивать.
Середин опять закрыл глаза и вправду задремал, а когда проснулся – ушкуй уже мчался вниз по широкой Волге, подгоняемый слабым попутным ветерком. Совсем рядом, под ухом, журчала вода, с берега пахло влажной травой и едкими еловыми смолами. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым темными тучами от края и до края. Олег встал, размялся, прошелся до кормы, спросил у Тумдума:
– Кимры скоро?
– Мыслю, до заката пройдем, – хмуро ответил купец. – С погодой повезло. Однако же на ночь придется вставать. Как бы во мраке куда не влететь…
«Вставать», как оказалось, означало просто отдать якорь. Тумдум не хуже старого Ерша понимал, где места спокойные, а где опасные, и выходить на берег не рискнул. На воде до путника добраться куда как труднее – что человеку, что нежити, что зверю лесному, каковых здесь тоже хватало.
Ерш открыл бочонок с солониной, порезал хлеб, опять обошел команду, выдавая каждому его скромную вечернюю пайку. Перед Олегом присел, протянул ему два бутерброда, тихо сказал:
– И все же зело странна твоя деточка. За весь день ни разу по нужде не ходила.
– Так ведь не ест же ничего, – пожал плечами Середин.
– Однако же целый день? – не поверил ему корабельщик.
Олег промолчал. Старик чуть подождал ответа, хмыкнул, пошел обратно к бочонкам с припасами.
Ведун тихо ругнулся. Ушкуй маленький, все друг у друга на виду, ничего не скроешь. И если девочка не испытывает никаких человеческих потребностей – скрыть этого, понятно, не получится, как ни старайся. А путь впереди длинный. Нужно что-то придумывать, как-то все это объяснять. Вот только как объяснишь простому смертному подобные чудеса!
– Ладно… Будет день, будет видно… – Середин развязал свой мешок, достал трофейную кольчугу, влез в нее, застегнул крючки во`рота, опоясался саблей, шлем пока привесил к поясной сумке. Подошел к девочке: – Ну, и как тебе наше путешествие?
– Я знала, что мир огромен, – тихо ответила ведьма. – Но не ожидала, что настолько…
– У-у, тогда тебя ждет большой сюрприз.
– Какой? – Сирень повернула к нему влажное лицо.
– Мир такой большой, что ты, можно считать, все еще дома. Мир большой и разный, ты только-только переступила порог. Ты еще увидишь озера и горы, пропасти и пустыни, города и непролазные чащобы…
– Хорошо, – кивнула девочка. – Тогда я не буду пока от тебя убегать.
– Спасибо, – улыбнулся Олег. – Ты уже обещала меня не убивать, теперь обещаешь не убегать. Скоро мы станем настоящими друзьями. Дождь, кстати, кончился.
– Хорошо. – Лицо Сирени на миг дрогнуло, стало сухим, и она снова повернулась к берегу.
Ушкуй стремительно погружался во мрак. Густые облака не пропускали к земле ни единого звездного лучика, намертво отрезали луну. Пока Олег доел солонину с хлебом, запил бражкой – река полностью растворилась в черноте. Ведун поколебался, но заговора на кошачий глаз шептать не стал. В такую погоду ни один тать на разбой не отправится, как бы ни хотелось. Как грабежом заниматься, если на расстоянии вытянутой руки ничего не разглядеть? Ну, а о колдунах или какой нежити освященный крестик завсегда предупредит, благо не выносит христианская святыня близости любой магии али сил языческих.
Команда быстро утихомирилась, а Олег еще долго стоял на корме, настороженно прислушиваясь к темноте. Где-то там, в неизвестности, шелестела листва, поскрипывали стволы, изредка слабо поблескивала вода. Последний шум заставил ведуна насторожиться… Однако минута тянулась за минутой, шум ничуть не приближался. Похоже было, либо рыба на мелководье жирует, либо сор какой-то в течении болтается.
Немного успокоившись, Олег насадил на макушку шелом, сел к борту и позволил себе погрузиться в слабую полудрему, из которой легко очнуться при первом же признаке тревоги, но при всем том хоть слегка, но высыпаешься.
Ночь прошла без приключений – однако утро хорошо показало всю озабоченность корабельщиков ближайшими верстами пути. Тумдум принес к рулевому веслу и положил у борта копье на длинном ратовище и широкий плотницкий топор. Трое пожилых путников с топорами и щитами обосновались на носу, внимательно глядя по сторонам, остальные обошлись висящими на поясах ножами. Середин, заразившись общим беспокойством, шлема снимать не стал, проверил, насколько удобно выходит из ножен косарь и не запутался ли тросик кистеня.
Ветер опять был попутным, и потому молодые корабельщики споро подняли парус, быстро разогнавший ушкуй до скорости бегущего человека. Увы, удовольствие длилось недолго. Резво прокатив путников мимо высокой Белой крепости, через полтора десятка верст Волга резко отвернула влево, к северу. Парус заполоскал, и его пришлось торопливо сворачивать. Пока Тумдум, навалившись на прави`ло, огибал выдающийся далеко в излучину мыс и выворачивал корабль на новый курс, двое парней заняли места на задней банке, опустили на воду весла.
Олег широко зевнул, борясь с неожиданно подступившей сонливостью, тряхнул головой, зевнул снова.
– Странно. Не так вроде за ночь устал, чтобы носом клевать… – пробормотал он себе под нос.
Надо сказать, сморило не только ведуна. Увязав парус, молодые корабельщики растянулись бок о бок на палубе и вовсю захрапели – равно как шумно посапывали и старики на носу. Гребцы зевали с риском вывихнуть себе челюсть, Тумдум фыркал и тряс головой, пуча глаза.
– Что за нечистая сила? – снова зевнул ведун и явственно ощутил, как в ответ на его слова стал плавно нагреваться примотанный к запястью крестик.
Парни на веслах сделали еще гребок, откинулись на спину и расслабились, распахнув рты и закрыв глаза. Тумдум повис на прави`ле, понуря голову и совершенно не различая, куда рулит. В глазах Олега тоже вовсю гуляли овечки, он привалился к борту, уже не понимая, где находится, и только отчаянно пульсирующая боль на запястье призвала его инстинкты на помощь угасающему разуму, заставив рвануть клапан поясной сумки. Ведун выхватил туесок с разрыв-травой, разрушающей бытовое колдовство даже без помощи наговоров, тряхнул на ладонь, резко дунул:
– Порви, разрыв-трава, слово колдуна черного, навет нежити холодной, морок духов чужих…
Вид привалившегося бортом к ушкую длинного узкого струга мгновенно стряхнул с него остатки сонливости. Там, внизу, шестеро гребцов в стеганых куртках уже побросали весла, засовывая за пояса боевые топорики – маленькие, но на длинных рукоятях. Загоревший до черноты мужик в кольчуге, с мечом на ремне, неуклюже карабкался на корабль по веревке с узлами, другой, в пластинчатом куяке, уже забросил на корму железную «кошку» и подтягивал ближе свой край. Но больше всего внимание ведуна привлек одетый в добротный кафтан черноволосый и длиннобородый мужчина в расшитой серебряными нитями тюбетейке, который, потупя взор, перебирал в руках костяные четки и что-то при этом бормотал.
– Проклятие! – Олег метнулся к Тумдуму, схватил у него из-под ног топор и копье, повернул обратно и что есть силы метнул пику в разбойничьего чародея.
С расстояния в три сажени промахнуться было трудно: тяжелое оружие прошило кудесника насквозь и вонзилось глубоко в доски лодки. Мужчина, похоже, умер еще до того, как успел что-то понять. Просто руки его упали на колени, выпустив четки, а голова повисла чуть ниже, чем ранее.
– А-а-а!!! – Разбойник в куяке отпустил веревку, схватился за меч…
Но у Середина оружие было уже в руках – он с короткого размаха вогнал топор врагу в основание шеи, дернул обратно и с высоты надстройки прыгнул вниз и вперед – за спину второму мечнику, что уже собрался переваливаться в ушкуй, засадил топор ему в ребра по самый обух и крутанулся, выдергивая саблю. Грабители ринулись на Олега, вопя и размахивая топориками:
– Бей гаденыша!!!
Ведун хотел было выхватить в пару к длинному клинку косарь, но тут случилось то, чего не ожидал ни он, ни, похоже, разбойники, – под массой навалившихся на одну сторону людей струг качнулся, жадно черпнул бортом воду и в таком положении, боком, стремительно стал тонуть.
– Йо-о… – охнул Олег, тут же хватанул, сколько смог, воздуха и с головой ушел под воду.
Заклинания, позволяющие дышать на глубине, он знал, знакомство с сыном русалки даром не прошло. Вот только читать наговоры под водой – дело не такое простое, как можно подумать, растянувшись на прибрежной травке…
Глубина в месте схватки оказалась не такая уж и большая – примерно две сажени, два человеческих роста. Коснувшись ногами дна, Середин несколько раз ткнул саблей вверх, в барахтающиеся ноги, поджал колени, толкнувшись что есть силы, на удивление легко всплыл к поверхности – в стеганом поддоспешнике еще оставалось в достатке воздуха, чтобы хоть немного уравновесить тяжесть доспеха. Вырвавшись на воздух, он торопливо вдохнул, выдохнул, снова вдохнул на весь объем легких.
– Веревку держи! – закричали с ушкуя, но увидеть спасительный конец Середин не успел: быстро намокающая стеганка и кольчуга со шлемом увлекли его обратно на глубину.
Понимая всю безнадежность положения, тратить силы и время на барахтанье ведун не стал – дождался, пока подошвы сапог опять коснутся дна, наклонился вперед и спешно зашагал к берегу. Все же река – не море. Десяток саженей – и он будет на суше.
Боги оказались милостивы к своему преданному слуге. Еще до того, как Олег начал задыхаться, он заметил над собой чьи-то ноги – схватился за них, рванул к себе, подминая плывущего татя, забираясь на него сверху, опять высунул голову на воздух, жадно задышал. Грабитель снизу задергался, тоже попытался выбраться к поверхности, цепляясь за его одежду, но Середин, продышавшись, снова позволил себе утонуть, удерживая врага вместе с собой. А когда тот затих, опять зашагал к берегу.
Волга сопротивлялась, как могла, стараясь удержать свою добычу, качала его волнами, сбивала в сторону течением, мягкой подушкой упиралась в грудь, однако, прежде чем от нарастающего удушья в глазах появились розовые искорки, Олег смог сделать два десятка шагов и, уже не в силах сдержать выдох, толкнулся, подпрыгнул, помогая себе руками, загребая так быстро, как только мог.
Изо рта вырвались пузыри, и вместе с ними Середин оказался над водой, хватанул воздух – словно укусил, едва не лязгнув зубами, – опять провалился под воду, старательно загребая в нужном направлении, снова ощутил ногами дно, толкнулся от него кончиками ног, всплыл к поверхности, еще раз вдохнул. Несколько последних, самых важных шагов – и Олег наконец-то смог перевести дух, оказавшись в Волге всего лишь по шею.
Постепенно приходя в себя, он выбрался на сушу, упал почти без сил и перевернулся на спину, глядя на реку. Там медленно скатывался по течению ушкуй, и корабельщики увлеченно добивали веслами последних выживших разбойников. Олег ощупал пояс. Рукоять сабли оказалась на месте – торчала из ножен. Вот что значит рефлексы: сам не заметил, как оружие убрал. Хоть и тонул, но не упустил.
Ведун откинул голову, немного полежал, набираясь сил, потом привстал и начал раздеваться, избавляясь от мокрой одежды. Краем глаза он заметил, что корабельщики уже закончили с праведными хлопотами и гребут к нему по чуть розоватой от крови воде.
Вскоре ушкуй ткнулся носом в берег, и его окружили веселые мужики:
– Ну, ты молодец! Ловко их сковырнул! Как они подобраться-то незаметно ухитрились? Ну, ты удалец! Всех выручил!
– Не зря я тебя взял, – подвел итог похвалам донельзя довольный Тумдум. – Впредь знать будут, каково на мой корабль зуб точить. Так чего, ратник? Вина выпьешь для согрева? Да и дальше поплывем, чего зря время терять? На борту тряпье свое высушишь.
– Нельзя так просто уплывать, купец, – покачал головой Олег. – Гнездо разбойничье надобно найти и до конца выжечь, дабы больше путников не тревожили. Раз они здесь на нас напали, значит, и логово их неподалеку. Поискать внимательно, наверняка тропу или протоку расчищенную найдем.
– Да на что нам эта морока? – поморщился Тумдум. – Тати народ злобный, не ровен час, на рогатины напоремся. Пусть другие корабельщики сами за животы свои бьются. Наше дело маленькое: товар до Костромы к сроку оговоренному доставить. А душегубов пусть дружинники княжеские ловят.
Купец оглянулся на своих работников, и те молчаливо стали пожимать плечами, вроде соглашаясь, хотя и без особого одобрения.
– Ты кое о чем забываешь, Тумдум, – сказал Олег. – Лесные разбойники большими дружинами не ходят. Коли десяток али два в ватагу наберут, так и то за силу считается. Этой силой и балуют. В лагере разве стряпуху да пару сторожей оставят. Утопили мы аккурат девятерых. Сколько там у них воинов ныне осталось? Один, двое? Да хоть бы и пятеро! Нас все едино больше.
– Пятеро так просто не сдадутся, хоть кого-то с собой да прихватят, – резонно заметил многоопытный Ерш. – Чего ради животы-то класть?
– Склеротики вы все, – рассмеялся Середин. – Забыли, что банда эта на Волге уже не первый год шалит? Представляете, сколько у нее добычи, добра самого разного накопилось? И всю ее сейчас охраняет всего один-два человечка. Самое большее – пятеро. Нечто вы по робости своей такой шанс упустите? Ну, мужики, решайтесь! Половина добычи мне, половина вам.
– А почему тебе половина? – возмутился один из молодых корабельщиков.
– Можно и наоборот, – пожал плечами Олег. – Половина тебе, нам остальное. Токмо тогда на рогатины ты первым полезешь, а мы спину тебе прикроем, дабы неожиданности какой не случилось.
– А чего, я могу! – захорохорился паренек, но пожилые товарищи быстро осадили его пыл, посоветовав не лезть на рожон, и задали более разумный вопрос:
– Так чего делать-то надо, воин?
– Мне тряпицу какую-нибудь дайте – клинки вытереть, дабы высохли быстрее, – потребовал Олег, – а сами вдоль берега походите и смотрите внимательно, нет ли сломов свежих на ветках, тропок замаскированных, что в чащу уходят, али ручьев, вычищенных от валежника, и камней, в которые струг завести можно.
– Далеко искать?
– Дальше, чем на версту, смысла нет, – решил Середин и принялся выжимать свои порты.
Корабельщики послушно разошлись в разные стороны, оставив своего единственного ратника приводить в порядок оружие и одежду. Однако засиживаться долго ведуну не пришлось. Где-то через час на берегу вдалеке неожиданно запрыгал молодой гребец, размахивая руками и вопя во все горло:
– Сюда! Сюда-а-а!!!
– Вот идиот! – вскинулся Олег. – Он же весь лес на уши поднимет! Теперь сторожа точно знать будут, что на них охоту открыли.
О том же самом подумали и другие корабельщики и быстро заткнули рот бестолковому мальцу. Однако тревога наверняка уже поднялась.
– Да чтоб вам всем… – Ведун быстро облачился в еще влажную одежду, натянул кольчугу, опоясался, энергично пошагал к крикуну.
Возле устья небольшого ручья собралась уже почти вся команда, заглядывая под склонившиеся навстречу друг другу стволики молодых ив. Когда Середин подошел, старый Ерш молча показал вверх, и ведун увидел бечевку, что стягивала между собой макушками два деревца. Издалека, с реки, ее, конечно же, было не разглядеть, но теперь, замеченная, она уже не скрывала, а выдавала разбойничий тайник.
– Видать, когда струг вытягивают, то петлю скидывают, деревья разводят, дабы ветки не поломать. А опосля обратно связывают, – не удержавшись, объяснил очевидное довольный собой паренек. – С нескольких шагов прохода вовсе не разглядеть.
– Ладно, пошли смотреть. – Ведун обнажил саблю и вошел в русло. Ему, мокрому, было уже все равно.
– Тарань, Кузя, Мох, за ушкуем присмотрите, – приказал купец.
Мальчишки заворчали – Тумдум выбрал в сторожа самых молодых, однако старый Ерш сурово добавил:
– Неча корабль без призора бросать. Мало ли кто бесчестный без нас проплывет? Хотите без корабля нас оставить? А ну, брысь, куда приказано!
Караульные, понурясь, побрели к ушкую, а Середин тем временем, пригнувшись, нырнул под кроны.
Ручей был неглубоким, всего по колено. Однако пустой струг, без команды, прошел бы здесь без особого труда. Зеленый тоннель тянулся шагов пятнадцать, после чего расступился. Место ив по берегам заняли высокие березы, ручей же заметно расширился и углубился, вода поднялась до середины бедер. Просвет впереди подсказывал, что очень скоро он рискует раствориться и вовсе в бездонной топи. К счастью, справа на берегу обнаружилась широкая утоптанная площадка, куда и повернул ведун, выбираясь на сушу. Следом стали подтягиваться корабельщики.
– Кострища нет, – сразу заметил опытный Ерш. – Стало быть, тут не жили и не ели. В засаде токмо таились. А огонь в засаде лишь помеха.
– Тропинку нужно искать…
– Здесь! – перебил его Тумдум, указывая на брошенные в торфяную низину слеги.
– Я первым пойду, – предупредил Середин.
Никто и не подумал возражать.
За низиной стала явственно различима узкая тропа, петляющая от пригорка к пригорку. Влажные места были заботливо укрыты слегами, а местами и переброшенными в особенно глубоких местах бревнышками. Видно было, что обосновались душегубы основательно, на совесть. Много лет намеревались на торном пути промышлять. Да токмо не повезло…
Корабельщики, держа наготове топоры и ножи, тонкой цепочкой втянулись в лес.
Тем временем оставшиеся на берегу молодые гребцы медленно шли к ушкую, лениво пиная выброшенный рекой мусор.
– Разорви меня барсук, сами-то сейчас погуляют, повеселятся, – обиженно высказался Тарань, поворошил волосы. – Брюхо набьют, вина напьются. Добра всякого наберут… А нам в лодке сидеть!
– Глянь, чего это там? – остановившись, указал на отмель Кузя, над губой которого, в отличие от товарищей, уже начали проступать юношеские усики.
– Зверя дохлого прибило… – предположил Мох.
– Без головы? Ну-ка, глянь поближе…
Тарань, приволакивая ноги, свернул с песка в реку, пнул пару раз набегающие волны и вдруг взбодрился:
– Бурдюк! Небось со струга утопшего смыло! – Разбрызгивая воду, он быстро дошел до мохнатой емкости, поймал за горлышко и поднял перед собой: – Козий! Не иначе, с вином.
Паренек выдернул пробку, понюхал, хлебнул:
– Ага! Оно и есть! Вишней пахнет… – Тарань прихлебнул еще.
– Э-э, ты чего делаешь?! – возмутился Кузя. – Остальным оставь!
– А чего им оставлять? У них там, вестимо, своего в избытке найдется. И нам его дядьки, знамо, не понесут… – Паренек снова припал к горлышку бурдюка.
– Нам-то тоже дай! – повернул к нему Мох.
Тарань, сделав несколько глотков, передал бурдюк товарищу. Тот, отпив, протянул емкость Кузе. Старший из оставшихся корабельщиков отказываться не стал, тоже выпил.
Так, делая по очереди по два-три глотка, ребята и шагали вразвалочку к далекому ушкую. Бурдюк, сшитый из цельной шкуры крупной козы, казался бездонным – к тому моменту, когда уже изрядно хмельная троица добралась до сходен, он опустел едва наполовину.
На борт корабельщики подниматься не стали, развалились на траве, продолжая прихлебывать из бурдюка дармовое угощение. От закуски бы они, верно, тоже не отказались, но ничего такого к берегу не прибило, а запускать лапы в корабельные припасы они не рискнули бы даже под угрозой голодной смерти.
– Глянь, а девка ратника нашего так на носу и стоит, ровно приклеили. Прямо и не шевелится. Умом, что ли, больная, али такая гордая? – кивнул на ушкуй Тарань, крикнул: – Эй, красотка, айда к нам! Посиди на берегу, вином угостись. Успеешь еще на палубе настояться.
Сирень не шелохнулась.
– Э, какие мы гордые! – хмыкнув, сказал Тарань.
– А может, она глухая? – Мох поднялся, взошел по сходням, и в этот момент девочка кратко произнесла:
– Я не глухая.
– М-м… – остановился паренек. – Ну, так пошли, выпьем? Тебе хорошо будет, нам веселее. Посидим, поболтаем. Побалуемся…
Сирень не ответила. Мох вернулся к товарищам, тихо сказал:
– Гляньте… Маленькая, а грудастенькая.
– А давайте ее пощупаем? – шепотом предложил Тарань. – И нам забава, и ей урок хороший. Брезгует она нами, понимаешь. Нос воротит.
– Ты совсем умом тронулся? – округлил глаза Кузя. – Ратный вернется, знаешь, что с тобой за дочку сделает?
– Да она не скажет, – прихлебнув вина, пообещал Тарань. – Кто же из девок в позоре своем признается? Тем паче гордячка этакая. Опять же, урона никакого не причиним. Токмо потискаем. Ты одну руку держишь, ты другую, а я щупаю. Опосля поменяемся. Давай? – Он протянул бурдюк Кузе.
– А вдруг расскажет? – Тот выпил и передал вино дальше.
– Так ведь вреда-то и правда никакого. – Мох приподнял ладонь, чуть согнул пальцы, словно предвкушая мягкость девичьего тела. – Мелкое баловство. Ну, даст он нам по морде при худшем раскладе. Но я так мыслю, не станет она признаваться. Побоится. За позор от папаши еще и больше, чем мы, огребет.
Хмельные парни все разом посмотрели на одинокую девочку.
– Может, ей еще и понравится? – вслух подумал Тарань. – Тогда веселье и вовсе сладким выйдет.
– Подумаешь, по морде даст… – Мох решительно заткнул горловину бурдюка, бросил мех на песок. – Кто со мной? Давай, Тарань? Подходим тихонько, ты правую руку хватаешь, а я левую. Разворачиваем и проверяем, чего у нее там наросло.
Прибрежные ивы и березы заколыхались, словно от порыва ветра, над ними, поднявшись, закружили птицы. Со стороны болота послышалось карканье, появились вороны, почуявшие близость поживы. И только трое хмельных корабельщиков не обратили никакого внимания на эти приметы, равно как не заметили появившихся чуть в стороне нескольких крупных волков. Парни, переглядываясь, поднялись по сходням на ушкуй, тихонько прокрались девочке за спину, рывком кинулись вперед: Тарань сцапал одну руку, Мох другую, рванули к себе и так, на растянутых руках, развернули пленницу лицом к себе.
– А чего это ты тут прячешь? – не оттягивая самого главного, Кузя задрал жертве атласную юбку, запустил обе руки под нее… и вдруг вскрикнул от боли в затылке: одна из ворон спикировала ему на макушку, долбанув крепким клювом. На миг паренек отвернулся, а когда снова сунулся к девочке, то обнаружил на ее месте железное чудище: коробка вместо головы, пасть с гвоздями вместо зубов, засаленные стальные руки кончались тремя изогнутыми крюками, из-под платья проглядывала грубая мешковина, заменяющая телу девочки кожу.
– А-а-а-а-а!!! – отпрянув назад, гребец ударился спиной о борт, шарахнулся в одну сторону, в другую, кинулся к сходням, пересек полоску берега, вломился в кустарник.
Мох, увидев подобное преображение, только застонал, разжал пальцы, с сипением прополз мимо и кинулся наутек. Тарань же, выпучивший глаза, оказался не в силах даже разжать пальцы.
Притрусившие волки поднялись по сходням, легко перебежали на корму. Остановившись возле паренька, оскалились и зарычали. Это привело горе-насильника в чувство – он отпустил ведьму и сиганул за борт. Серые хищники повернули головы к Сирени. Лесная ведьма оделась обратно в морок, вернув себе облик щуплой девочки с заметной грудью, молча кивнула.
Звери сорвались с места, промчались по кораблю, спрыгнули на песок и бесшумно вонзились в прибрежные заросли, идя по следу беглецов.

* * *

Ведун всего этого не знал. К этому моменту он только-только подбирался к разбойничьему логову. Тропинка оказалась длинной. Пришлось отмахать версты три, не меньше, прежде чем до путников донеслись запахи дыма и жареного мяса. Олег вскинул руку, тихо предупредил:
– Не шуметь! От меня саженях в ста позади держитесь. Коли опасность увидите, тогда кричите. А так – тихо!
Он скинул сапоги, чтобы не чавкали, на полуцыпочках пошел вперед, стараясь двигаться так, чтобы со стороны сизого дымка его закрывали деревья, и вскоре смог разглядеть логово разбойников во всей его красе: длинный бревенчатый дом на ошкуренных чурбаках, небольшой амбар, два легких навеса, крытых ветками и камышами, – шалаши, да и только. Между шалашами горел костер, возле которого кто-то хлопотал. Мужик, баба – из-за ветвей было не разглядеть. Судя по стуку, еще кто-то невидимый занимался колкой дров, да пара бородачей в полотняных рубахах что-то обсуждала, бок о бок сидя на сбитой из жердей лавке. Возле них стояли щиты, чуть поодаль были прислонены к ели рогатины, на поясах висели ножи и мечи. Похоже, именно эта парочка за стражу здесь и осталась.
Олег оглянулся, прижал палец к губам и пошел влево, обходя воровскую слободку. Лес здесь был хорошо утоптан, весь валежник старательно выбран, а потому хрустеть под ногами оказалось нечему. К тому же оставшиеся при хозяйстве тати слишком увлеклись своими делами, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг.
Известная беда всех сторожей, на памяти которых никогда не случалось никаких неприятностей. О необходимости следить за подступами, слушать, нюхать, смотреть, не терять бдительность они обычно узнают только перед смертью.
Зайдя беспечным караульным за спину, ведун уже почти не таясь пошел вперед и из-за излишней самоуверенности тоже едва не профукал с таким трудом добытую внезапность. Потный толстяк, что колол дрова, ненадолго остановился, опустил колун, отер рукой лоб, обвел лес взглядом – и закричал, вскинув руку в сторону Олега.
– Чего вопишь, Кроля? – засмеялись караульные. – Нечто волка увидел?
– А то! – Середину оставалось сделать всего несколько шагов.
Сторожа оглянулись, но увидеть успели только блеск стали: снизу вверх поперек лица одному, обратным движением по горлу другому, быстрый укол в сердце первому – и ведун перепрыгнул опустевшую скамью.
– Цветик, беги-и!!! – Толстяк ринулся на Олега, и тот замедлил шаг, покосился на костер. Возле очага дородная тетка с огромным половником замерла в растерянности. Из-под сбившегося на затылок платка топорщились рыжие волосы.
Не добежав трех шагов, разбойник неожиданно метнул топор. Середин пригнулся, уклоняясь от удара, и тут же, почти наугад, рубанул толстяка поперек живота. Но легкое прикосновение острого, как бритва, лезвия врага не остановило – он налетел на Середина всей массой, сбил Олега с ног. Заскрежетало железо.
– Великий Перун! – Толстяк вскинул нож, ударил Середина в глаз.
Ведун насилу успел перехватить левой рукой его запястье, остановив острие в нескольких пядях от лица. Разбойник зарычал, навалился всем весом – Олег, отпустив саблю, перехватил запястье двумя руками. Сила против силы, дровосек против кузнеца, вес против упертого в землю локтя. Они пыхтели минуты три, и толстяк наконец начал дышать все чаще, нажим его заметно ослаб, а еще через минуту глаза подернулись белесой пленкой…
– Тебе помочь, воин?!
– Сам! – громко отозвался Середин, поднатужился, отпихнул толстяка, приподнялся: – Вот бугай здоровый. И ведь еще дышит! Кровью всего залил…
Взмах сабли распорол душегубу живот чуть не до самого позвоночника, но даже после столь страшной раны тот ухитрился не просто долго драться, но и почти убил своего врага! Силен, однако…
Олег вытер оружие, спрятал в ножны, осмотрел одежду, ругнулся, стал раздеваться – уж лучше голым ходить, чем липким от крови.
Корабельщики тем временем разбежались по стоянке. Кто нырнул в дом, кто полез в амбар, иные разбирались, что за бочки и тюки лежат под навесами. Олег полез было следом, надеясь хотя бы просто завернуться в какую-нибудь ткань, но вовремя заметил в отдалении сохнущую на веревке стираную одежду, повернул туда, выбрал себе нарядные суконные порты с вышивкой и зеленую атласную рубаху. Оделся. В полусотне шагов между соснами что-то блеснуло. Ведун прошел дальше и обнаружил цепь, украшенную тремя десятками железных колец. Все это добро валялась свободно, петлями. Олег поддел цепь ногой, отбросил чуть в сторону, пожал плечами:
– Интересно, зачем это здесь? Железо в этом мире дорого… С какой стати его тут так просто бросили?
Середин присел, потер цепь пальцами, принюхался. Провел ладонью по одному из колец, тут же ощутил сальную скользкость.
– Вот тебе и ква!
Все сразу стало ясно: цепь предназначалась для рабов. Пленников заковывали, держали до оказии, потом отправляли куда-то на продажу.
– Однако солидно они тут обосновались. Бизнес продуманный, не баловство. Странно, что ватага такая маленькая оказалась, – вслух подумал Олег. – Как бы гости нежданные не нагрянули…
Он поднялся, торопливо зашагал к домам:
– Эй, Тумдум! Давайте-ка тут не задерживаться. Добро взятое собирайте, и на ушкуй.
– Воин! Ратный! Дружище! – кинулся ему навстречу радостный купец. – Да тут столько… Столько…
Тумдум в порыве радости обнял ведуна и даже попытался оторвать от земли, но силенок не хватило. От купца явственно несло вином. Когда только он выпить-то успел? Схватка вроде едва закончилась.
– Любо воину нашему! – закричал кто-то от навеса. – Любо оборонителю! Здравицу ратному человеку!
К Середину подбежал молодой гребец, удерживая на вытянутых руках деревянный ковш, до краев полный чем-то желтовато-красным.
– Долгие лета храброму воину!
Ведун принюхался – похоже, корабельщики нашли бочонок с сидром. Отнекиваться он не стал, выпил чуть кислый хмельной напиток до дна, но тут же сурово отрезал:
– Хватит гулять, мужики! Время дорого. Добро взятое собирайте и к ушкую несите. Ночевать среди трупов мне неохота.
– Да она сама на меня кинулась! – обиделся паренек. – Я не хотел, но таким половником башку враз разбить можно!
– Половником? – Олег отошел чуть в сторону, посмотрел на костер. Возле него в луже крови валялась разбойничья стряпуха. Совсем молодая баба, и тридцатника наверняка еще нет. И теперь уже не будет. Однако никакой жалости Середин почему-то не испытал. Наверное, после того, как увидел цепь, на которой тати держали рабов. Ведь стряпуха, живя с душегубами, невольников тоже ничуть не жалела.
– Вон он какой! Заместо молота кузнечного пользовать можно! – снова попытался оправдаться корабельщик.
– Да и фиг с ней. Правильно сделал, никто тебя не упрекает, – отвернулся Середин. – Рано еще гулять, говорю. Веселиться будете, когда товар на борт погрузим.
– Да-да, верно ратник сказывает, – заторопился Тумдум. – Давайте, допивайте быстро, и за работу!
Награбленных товаров в доме и амбаре оказалось изрядно, за одну ходку унести все корабельщики не смогли, пришлось обернуться аж три раза. Но несмотря на то, что путь до Волги был изрядный, победители выгребли со стоянки все, не оставив ни единого бочонка с бражкой или солониной, ни поварских котлов у очага, ни даже тяжелого половника, столь испугавшего молодого гребца. Естественно, работа растянулась до глубокой ночи – уставшие корабельщики смогли упасть на отдых возле родного ушкуя только перед рассветом, проспав на следующий день почти до полудня.
Впрочем, довольные нежданно свалившимся богатством путники особо задержкой не обеспокоились. Счастливый Тумдум, лазая по наваленным выше бортов тюкам и бочонкам, наверняка уже мнил себя избранником Макоши и даже разрешил отдохнуть своим людям до вечера, дабы от души отпраздновать свою победу над разбойниками – благо вина теперь было в достатке, а припасы можно было есть без счета.
– Любо нашему воину! Любо славному ратнику! – даже во хмелю корабельщики не забывали, кому обязаны жизнью и добычей. – Всегда с нами плавай, Олег! Любо!
Ведун, поддавшись общему веселью, тоже осушил один за другим три ковша вина. В голове шумело, на душе было благостно и спокойно, и он ничуть не обижался на пьяненького Ерша, который уже в третий раз заводил один и тот же разговор:
– Странная, однако, у тебя дочка, друже. Когда ты намедни чуть не утоп, она даже бровью не повела. Иная к батюшке кинулась бы, обняла. Слезами радости грудь бы оросила. Твоя же и с места не сдвинулась, ровно истукан деревянный. А когда ты логово разбойничье отправился искать? Рази испугалась, обеспокоилась? Нет, не шелохнулась! Когда вернулся, тоже ни обнять, ни слова радости сказать не кинулась.
– Я учил ее спокойствию, Ерш, умению скрывать чувства. Недостойно воспитанной женщине, ровно девчонке малой, по каждому поводу слезу пускать, – объяснил Середин. – Да и что со мной случиться может? Мне сражаться, что дышать. Столько раз рубился, счету нет. Вот она за меня и не боится.
– Не ест, не пьет, по нужде не ходит, за отца не боится, не прощается, не здоровается… Что же у тебя за дочь такая растет? – Старый корабельщик поднялся, сходил к бочонку, зачерпнул еще вина, прихватил горсть сладкой солнечной кураги, опять вернулся к ведуну: – Странная у тебя дочка. Зело странная… Ты не поверишь, но когда ты чуть не утоп…
Вестимо, у Ерша с памятью и на трезвую голову не совсем в порядке было. А во хмелю все услышанное испарялось из его головы быстрее, нежели он успевал осушить очередной ковш сидра.
– Да поссорились мы намедни, вот и дуется, – решил поменять показания Олег. – Ты же знаешь, что за капризули девки в ее возрасте…
Из леска за прибрежными кустами внезапно раздался истошный вопль, послышался треск, на берег вывалился бледный как полотно молодой гребец, рукой указывая куда-то себе за спину:
– Там… там…
– Что там?! – поднялся Тумдум.
– Там… – Паренек полез обратно в кусты, несколько корабельщиков, поднявшись, пошли следом.
Ведун тоже не справился с любопытством, вместе с общей толпой пробрался в березняк и судорожно сглотнул, увидев обглоданное до костей человеческое тело. Причем обглоданное совсем недавно и еще пахнущее свежей кровью.
– Да смилуется над нами Похвист, – вскинул руку к лицу купец. – Кто это? Наш или чужак?
– Откуда тут чужаку взяться? – мотнул головой старый Ерш. – Недавно загрызли. Мы бы незнакомца заметили.
– Тогда кто? Кого не хватает? – повернулся Тумдум к своим людям. – Кто? Кого не вижу? Тягуль?
– Здесь я! – поднял руку один из пожилых корабельщиков.
– Семар?
– Живой я, Тумдум, здеся…
– Тарань? Тарань, отзовись!
В этот раз ответом была гнетущая тишина.
– Тарань!!!
– Может, на берегу? – зябко повел плечами Ерш.
Корабельщики вернулись к Волге, заголосили, но молодой гребец так и не отозвался.
– Кто видел его последним? – попытался взять расследование в свои руки Олег. – Сегодня на глаза кому-нибудь попадался?.. А вчера?
– Он на ушкуе остался, – вспомнил купец, торопливо поднялся на борт: – Девочка, ты не видела, куда паренек вчера ушел? Курчавенький такой, с голубыми глазами и острым носом, как у рыбы.
– Они вчера следом за вами пошли, – негромко ответила Сирень.
– Как за нами? – не поверил купец.
– Сказали, тоже хотят, – и пошли.
– Все трое?! – Тумдум развернулся к берегу: – Кузя, Мох! Отзовитесь!
Корабельщики молчали.
– Вот проклятие! Что, все трое сгинули?! И никто не видел, не слышал?!
– Девчонка видела! – отозвался кто-то из мужчин.
– Ты же не хочешь сказать, что одна маленькая девочка загрызла троих крепких парней? – громко пресек намеки Середин, положив руку на рукоять сабли. – Она что, волчица? Да кабы и так, никакому зверю с тремя оружными людьми не справиться. А у них и топорики были, и ножи.
– Тумдум, друже, подь сюда… – позвал купца старый Ерш. – Иди, иди, на ушко чего шепну…
Такая таинственность Олегу не понравилась, но и помешать он не мог. Корабельщики, отойдя, засовещались, недобро поглядывая в его сторону. Ведун вздохнул, перешел ближе к берегу. Он так прикинул, если что – на песчаном мелководье драться будет сподручнее всего. На малой глубине вода двигаться зело мешает. Стало быть, одному против десятка отбиваться выйдет легче.
– Семар, Тягуль, сюда пойдите! – поманил самых старших мужчин команды купец.
Они еще немного поговорили, и оба ушкуйника поднялись на корабль, стали возиться с вещами. Вскоре снова сошли на берег, неся несколько мешков. В том числе и заплечный Середина. Переглянулись, подошли к ведуну.
– Ты это, ратник… – выступив вперед, за всех высказался Ерш. – Мы по совести и по справедливости. И по уговору. Половину обещали, половину кладем. Себе товар оставили, тебе – все злато и серебро, что с татей взяли, и казна купеческая, и припасы на дорогу.
– Вы чего, решили меня здесь бросить? – Олег наконец понял, к чему клонит корабельщик.
– Ты, ратник, зла на нас не держи, – чуть попятился Ерш. – Мы ссоры не ищем. Однако же и ты нас пойми. Дочка твоя ничего не пьет, не ест. А опосля люди пропадают. Нехорошо сие. Все нехорошо. Не повезем мы вас дальше. Что хочешь делай, а не повезем. Давай лучше по-доброму, воин. Ты свое получил, у нас перед тобой долгов нет. Забери девочку с ушкуя. Лучше миром все порешим. Мы дальше сами, и вы сами… Тихо разойтись для всех хорошо выйдет. Что скажешь, ратник?
– Я могу поклясться любыми богами, что никто из вас не получит ни царапины!
– Не надо, воин. Не хотим, – мотнул головой старый Ерш. – Мы в клятвах не сильны. А страх такой нам на корабле не надобен. Уходите. Не доводи до греха, ратник, забери от нас девчонку. Мы с нею далее не поплывем.
– Ты обещал доставить меня в Кострому, Тумдум! – нашел взглядом купца Олег.
– Общество так решило, воин, – вскинул голову мужичок и тут же закашлялся, потер шею. – Знамо, побить ты нас можешь, да токмо кто тебя тогда повезет? А с дочкой твоей люди плыть не хотят, боятся. Мы ведь все по совести, мы тебе и долю оговоренную оставляем, и сверху за обиду добавили, и припасы всякие… Давай по-доброму разойдемся, ратник. Всем от того легче будет…
В одном Тумдум был прав: даже если Середин победит в очередной схватке, пользы это ему не принесет. Да и ратное счастье переменчиво – в драке один против десяти можно и проиграть. И как ни крути, ни живыми, ни мертвыми юную ведьму корабельщики дальше не повезут. Слишком боятся. И, в общем-то, есть за что…
– Сирень! – вздохнув, позвал спутницу ведун. – Иди ко мне, девочка. Да пребудет с ними милость Сварога. Пусть плывут.
Ведьмочка спорить не стала, спрыгнула на берег. Корабельщики, с видимым облегчением, поспешно забрались на ушкуй, отчалили и покатились вниз по течению в уже совсем близкие сумерки. Даже бочонки с недопитым вином забирать не стали.
– Сирень, что на самом деле случилось с этими тремя пареньками? – спросил Олег.
– Они сперва смеялись, потом стали меня хватать, потом полезли руками под сарафан, – мерно перечислила ведьма. – Мне это очень не понравилось. Я скинула их на берег и позвала волков.
– Нечто подобное я услышать и ожидал. – Середин отошел к бочонкам, зачерпнул вина, выпил.
– Почему ты меня не ругаешь? – удивилась ведьма. – Я убила еще троих людей.
– Люди – это те, кто помогает ближнему своему, – пожал плечами Олег. – А те, кто ворует, убивает, насилует, это уже не совсем люди. Ругать за их смерть не принято. Скорее, наоборот, хвалят. Просто друзья и родственники подобных… мертвецов… Они все равно жалеют убитых и стараются за них отомстить.
– И что тогда?
– Тогда убитых становится намного больше. – Ведун допил вино и стал развязывать оставленные ушкуйниками мешки. – Давай устраиваться на ночлег. Утро вечера мудренее.

Плохая примета

Телефон зазвонил, когда Ольга закончила уборку в клетке Клинтона – так прозвали в зоопарке излишне активного орангутанга. Годы прошли, обезьяна постарела, про американского президента все забыли, а кличка осталась, вызывая недоумение посетителей. Девушка глянула на имя абонента, поморщилась, но ответила.
– Вылазь на парковку, – потребовала Роксалана. – Хочу еще один фокус со своим амулетом попробовать.
– Я на работе!
– Мне по фиг, – уже в который раз сообщила миллионерша. – Или в тюрьму захотела?
– Хорошо. Сейчас переоденусь, – бесшумно, одними губами, ругнувшись, ответила Оля.
Немного поколебавшись, у директора она решила не отпрашиваться. Все едино работа почти сделана, так что ее отсутствия, скорее всего, вовсе не заметят. В клетках чисто, вода свежая, обезьяны сытые – значит, и техник где-то здесь, в зоопарке. Мало ли куда отлучиться понадобилось?
Переодевшись, девочка вышла через ворота для посетителей, сбежала по ступеням, направившись к знакомому джипу с тонированными стеклами. На миг увидела свое отражение: хрупкая девчушка с заколотыми за ушами кудряшками, в джинсах и мужской рубахе с засученными рукавами. Открыла дверцу.
– Привет! – Роксалана тут же завела мотор, включила передачу.
Миллионерша выглядела куда как ярче: грудастая, мясистая, со стянутыми на затылке в узел волосами и холодным взглядом убийцы. Пожалуй, возрастом дочь нефтемагната была лишь ненамного старше Оли, но вид у нее был уже совершенно взрослый, матерый. А вот в Олино совершеннолетие никто никогда не верил. Даже в клубах без паспорта пива не давали. И ведь это Ольга работала в обезьяннике, таскала тяжелые ведра с опилками и водой, орудовала лопатой и граблями – в общем, вкалывала как лошадь! Однако все равно оставалась щуплой. А холеная миллионерша смотрелась натуральной лошадью. Вот и верь после этого в пользу физических нагрузок!
– Короче… Ведьма моя, которая с переломом челюсти лежит, вроде как сипеть что-то начала, – пояснила Роксалана, выезжая на улицу. – Так что попытаемся повторить прежний опыт, но тебя слегка зафиксируем. Может быть, все же получится Олежку с тебя на меня переключить. Ну, а дальше мы с ним как-нибудь сами разберемся.
– Хорошо бы, – вздохнула девушка, которой уже давно надоело быть собачкой на поводке.
Джип, вылетев на проспект Славы, на хорошей скорости мчался из города. Оля, откинувшись по подголовник, прикрыла глаза, гадая над тем, влетит ей за сегодняшний невольный прогул или нет, когда вдруг резкое торможение заставило ее прийти в себя.
– Светофор… – словно извиняясь, пояснила Роксалана.
И тут вдруг двери джипа распахнулись, на голову девочке надернули мешок, перехватив его у горла тугой резинкой, рванули наружу. Оля услышала испуганный крик Роксаланы, но ей самой тут же зажали рот, поволокли, куда-то бросили. Пол под спиной дернулся, закачался. Значит, она оказалась в другой машине. Пленницу быстро перевернули на живот, связали чем-то руки за спиной.
– Вы ошиблись! Это не я! – Девочка услышала совсем рядом знакомый голос. – Меня зовут Ольгой, я работаю в зоопарке! Это она Роксалана!
– Что?! – дернулась Оля. – Неправда! Ольга – это я!
– А нам без разницы! – сказал мужской голос. – Кто из вас шлюха гламурная, а кто уборщица, пусть Делесин в морге разбирается. Он нас на пятнадцать лямов кинул, а мы его дочурку с моста бросим. Как он с нами, так и мы с ним.
– Нет! Это не я! – взвизгнула в ужасе Оля. – Это она Роксалана! Это она дочь Делесина!
– Я Ольга! А она миллионерша! – вторила ей Роксалана. – Отпустите меня! Я никому не скажу.
– Хорош брыкаться! – Девочка ощутила, как ей туго связывают ноги. – Говорю же, нам все равно. Что один шлепок на асфальте, что два. Пусть папа потом разбирается, кто из вас дочка, а кто бонусом идет.
Машина резко, с визгом тормозов остановилась, щелкнул замок, шумно откатилась в сторону дверца, девочку вытащили, перевалили через какие-то перила, придержали. Оля ощутила, как ее привязывают к кому-то грудастому. Похитители сорвали мешок, и Ольга увидела прямо перед собой лицо Роксаланы. Краем глаза заметила фургон слева, железнодорожные пути внизу.
– Пока, девочки, – сказал парень в темных очках и толкнул их с перил.
От страха у Оли помутилось в глазах… и очнулась она, уже дергаясь вверх-вниз в нескольких метрах над придорожной канавой.
– … все равно достану! – резко выдохнула в лицо Роксалана.
– Чего? Кого? – не поняла девочка, крутя головой. – Где мы, что случилось?
– Ничего! – зло ответила миллионерша. – Мы попали в программу «Розыгрыш». Сейчас нас за резинку наверх вытащат и цветы вручат. Ты хоть слышала, чего я тебе говорила?
– В машине?
– Нет, про золото.
– Какое золото?
– Ладно, проехали… Пошли со мной. – Роксалана подошла к такси, стоявшему сразу за фургончиком, открыла дверцу: – Отвезите мою подругу туда, куда скажет. А я тут пока с шутниками разберусь.
Миллионерша сунула водителю зеленую банкноту и посторонилась:
– Садись, подруга. Извини, что так получилось. Отложим опыты с ведьмой на другой раз.

* * *

Пить речную воду ведун не рискнул, промочил горло сидром, благо его и кураги корабельщики оставили с избытком, и стал разбирать оставленные ему мешки. В одном из них был вощеный пакет с сушеным мясом – мелко нарезанной и обжаренной крупкой, которую можно есть, едва запарив кипятком. В холщовых мешочках обнаружились гречка и манка. Так что с припасами Тумдум и Ерш не обманули – голод Середину не грозил. В другом мешке оказалась овчина – не его, чужая. В третьем – его собственные припасы, в четвертом – несколько серебряных и золотых гривен, кубки и тарелки с самоцветами, браслеты, кольца, височные кольца и прочая красота из драгоценных металлов. Причем довольно много – килограмма на четыре, не менее. Разбойники успели неплохо разжиться на торговых людях. Не иначе – караван-другой «пощипать» сумели. Если среди татей имелся чародей, способный напускать сон, – ничего сложного. Убаюкать всех корабельщиков каравана, да из череды ладей самую богатую к себе в сторону отвести. Когда остальные проснутся – течение их уже на много верст вниз по Волге унесет. Товарищам помочь не смогут.
– Золото… – взвесил в руке добычу Олег. – И чего мне теперь с тобой делать?
Нельзя сказать, чтобы Середин не любил деньги. Душу бы за злато, конечно, не продал, но и умопомрачением тоже не страдал. С деньгами и жить, и путешествовать завсегда удобнее. Но одно дело – на лодке с сокровищами плыть или в чересседельной сумке казну везти, и совсем другое – на собственном горбу лишних четыре кило переть. Золотом ведь на привале не укроешься, в котелке его не заваришь. Пользы от него никакой. А чтобы светелку на постоялом дворе снять, лошадь купить, место заполучить на ушкуе попутном – пяти гривен серебром за глаза и за уши хватит. Целый год жировать можно. Причем этими самыми гривнами Олег еще в Пскове разжился.
– Не было у бабки печали, купила себе бабка порося… – пробормотал он, затягивая узел мешка с сокровищами.
– О чем ты, колдун? – проявила любопытство Сирень.
– Выбросить жалко, тащить тяжело.
– Закопай где-нибудь, потом заберешь, – посоветовала девочка.
– Сам знаю, – кивнул Олег. – Вот только где? Берега вон какие, одни болота кругом.
– До того, как вас сном сморило, ушкуй холм проплывал. Я помню. Перед излучиной. Сходи туда. Я подожду.
– Вместе пойдем, – после короткого раздумья решил Середин. – До Белой крепости отсель всего верст десять будет, до вечера доберемся. Отдохнем, лодку нанять попытаемся. А вниз по течению этих болотин еще невесть сколько, я там ничего не знаю. Может, еще неделю до ближайшей деревни топать придется.
Выпив пару глотков вина, он сложил вещи из четырех мешков в три, взвесил в руках. Самым тяжелым, естественно, оказался его – помимо обычных пожитков, там лежало полтора пуда брони: кольчуга, шлем, войлочный поддоспешник. Стеганку, которую толстяк залил кровью, пришлось выбросить – чему сейчас Середин только радовался.
Во втором были собраны припасы походные: подстилка, котелок, овчина, топорик, для которого не нашлось места за поясом. Плюс – четыре кило сокровищ. В третьем – съестные припасы и наполненный вином бурдюк. Без вина тоже не обойтись – пить воду, не разбавив ее чем-нибудь хмельным хотя бы на треть, летом категорически не рекомендуется. Разве только ключевую, в которой ни холеры, ни амебы не водится. И то – риск. Можно, конечно, кипятить, но на это нужно время, а на переходе костром заниматься некогда. Итого как минимум полпуда.
– Вот, электрическая сила… А когда верхом скакал, лишним припасам только радовался. – Олег вскинул один мешок на спину, другой повесил на грудь, указал ведьме на третий: – Возьмешь?
К счастью, Сирень капризничать не стала, забросила котомку за плечи и легко зашагала вперед.
Уже через полторы версты Середин взмолился об отдыхе – переть на себе добрых шестьдесят кило по кочкам, ямкам и песчаным отмелям оказалось не так-то просто. Не столько тяжело, сколько опасно для ног – несколько раз Олег едва не вывихнул ступни. И когда впереди показался продолговатый холмик, поросший толстыми вековыми соснами, ведун без колебаний скинул мешки. Косарем разрыхлил песок между корнями одного из деревьев, вырыл яму примерно по пояс, опустил в нее прямо в мешке котелок с золотом, прикрыл сверху куском коры, засыпал песком, кинул тяжелую корягу в качестве приметы и с облегчением перевел дух:
– Одной головной болью меньше!
Теперь поклажа стала ощутимо легче, однако все равно оставалась изрядной, даже обычным шагом идти удавалось с трудом, особенно через взгорки, и еще задолго до вечера Середин выдохся:
– Все, Сирень! Привал! У нас гонки нет. Придем в крепость на день позже, ничего от этого не случится.
Отступив от берега и найдя сухую возвышенность, он скинул вещи, немного отдохнул, потом собрал валежник, развел костер, заварил себе мяса с манкой, хлебнул для бодрости чуток хмельного. На душе стало немного легче. Подумаешь, мешки тяжелые – еще пять верст как-нибудь вытерпит. А там… Можно ведь попутных ладей не ждать, просто купить лодку-однодревку да самому дальше поплыть. Вниз по течению – ничего трудного. Подправляй только веслом, чтобы на берег не выкинуло, а течение само до Костромы донесет.
Сирень не спеша бродила по окрестному лесочку, гладила березки и осины, позволяла птицам садиться себе на ладони и на голову, о чем-то болтала с белками и бурундуками. Олег подозревал, что где-то здесь, недалеко, скрываются и верные спутницы молодой ведьмы – серые матерые волки. Но девочка их не звала – и они не показывались.
Однако все это ведуна ничуть не беспокоило. В последние дни между ним и плененной хозяйкой леса установились достаточно доверительные отношения. Олег смог пробудить ее любопытство к новым впечатлениям, она отказалась от совсем уж явной вражды. Понукать девочку лишний раз, доказывая власть, обижать ее недоверием Середин не хотел. Пусть гуляет. Захотела бы убежать – давно бы попыталась.
Каша поспела – ведун снял ее с огня, достал из чехольчика ложку, еще раз перемешал, приступил к трапезе. Неожиданно кто-то тихонько постучал его по плечу. Олег резко обернулся, едва не опрокинув котелок, но никого не увидел. Он снова взялся за ложку – плечо снова тронули. И опять никого позади не оказалось. Стоило зачерпнуть кашу – опять чьи-то пальцы явственно пощекотали шею.
– Сирень, ты?
Послышался тихий смех, густые заросли ивняка легли, пропуская через себя девочку, поднялись снова. Лесная ведьма протянула руки к огню и сказала:
– Там на берегу какие-то корабельщики остановились. Ласточки нашептали, что сверху пришли. Коли тебе тяжело мешки таскать, можешь к ним в попутчики попроситься.
– Верно говоришь? – встрепенулся Середин. – Или шутишь?
– Сходи да посмотри, – пожала плечами девочка. – Они там, за ручьем…
Береза за спиной юной ведьмы встряхнулась и вытянула свои тонкие ветви, указывая ими куда-то за темно-зеленую лещину.
Волочить на себе половину центнера еще пять верст Олегу не хотелось, и потому он, быстро доев ужин, облизал ложку и отправился в указанном направлении.
Сирень не обманула. На берегу и вправду горел костер, в отблесках которого качалась на воде огромная крутобокая ладья. На таких обычно вмещается до полусотни судовых ратников и четыре десятка человек команды, но возле очага на берегу собралось всего шестеро.
Хотя, с другой стороны – коли воевать они не собирались, от одного русского города к другому плыли, то зачем судовую рать зазря катать? Вниз по течению можно и малым числом товар довезти.
– Мир вам, добры люди, – подойдя ближе, поздоровался Середин. – Да будут милостивы к вам Похвист и Стрибог, а ночная богиня Стреча одарит вас хорошим отдыхом.
– И тебе хорошего вечера, внук Сварогов, – приветливо отозвались путники. – Присаживайся к огню, отдохни, согрейся, испей с нами сыта сладкого. Более угостить, прости, нечем. Только что поужинали.
– Спасибо вам, я сыт, – кивнул ведун, но ближе к свету подошел. – Вижу, торопитесь куда-то, в Белую крепость заворачивать не стали. Куда спешите, коли не секрет?
– Ныне до Углича, – ответил крупный собой купец с коротко стриженной бородой и пышными усами, в расшитом на груди желтыми спиралями кафтане. – Там далее видно будет. Как товар пойдет… А ты откуда здесь на пустынном берегу оказался, мил человек?
– В Кострому плыву с дочерью… Да вот с лодкой немного не заладилось. У вас на ладье места еще для двух путников не найдется? Я заплачу.
– До Костромы мы еще не скоро доберемся, – посмотрел на своих товарищей купец, словно советуясь. – В Угличе на несколько дней точно застрянем.
– Так дальше и не надо! – торопливо заверил Олег. – Я там на другую какую лодку пересяду. В тех местах, знаю, их много плавает.
– Ты вот что, мил человек, – подбросив полешко в костер, тихо сказал другой путник: плечистый, бритый наголо, кутавшийся в замшевый плащ с беличьей оторочкой. – Ты утром, после рассвета, приходи. А то ведь иной раз зело странные существа в сумерках вечерних к огню выходят. На вид вроде как и люди… Но коснешься ненароком, опосля месяц кошмары заснуть не дадут. Коли в тумане болотном на рассвете не развеешься, то так и быть, приходи. Тогда и о плате сторгуемся.
– Договорились! – И Середин отошел от костра.
Путники были правы: вода, сумерки и близкое болото – самое любимое сочетание для любой нежити. Странно, что до сих пор еще никто возле него самого не появился.
Хотя Сирень любую иную нежить с головой перекроет. Чуют небось ведьму, вот и не суются…

* * *

На рассвете Олег, повесив на грудь и спину тяжелые заплечные мешки, одолел последний переход – к счастью, недалекий – и скинул свое добро на песок возле кострища:
– Вот и я, други. Как видите, туман болотный меня не съел. А это дочка моя. – Он помог девочке снять третий мешок. – Сиренью ее зову.
– Ну и славно, – приветливо сказал чернобородый купец. – Сыто допьем и отчалим.
Он зачерпнул ковшом из котла желтоватый напиток, осушил почти полностью и перевернул, стряхивая последние капли в угли:
– Раздели трапезу нашу, могучий Стрибог, награди нас попутным ветром и хорошей погодой.
Купец передал ковш товарищу слева. Тот тоже зачерпнул медового напитка, выпил, стряхнул капли в костер с тем же наговором, передал ковш бритому крепышу. Тот выпил, зачерпнул, протянул ковш Олегу, стоящему от него слева. Ведун повторил ритуал, осушив ковш чуть сладкого, с незнакомой пряностью, сыта, стряхнул последние капли, запросив у бога – повелителя бурь хорошей погоды, передал корец дальше.
Сняв опустевший котел, путники разобрали треногу, на которой тот висел, разворошили от греха угли, остановились перед Серединым.
– Ну, ты как? – поинтересовался купец.
– Я? Ты о чем?
– Хорошо себя чувствуешь?
– Хорошо… – ответил ведун и тут же понял, что это не так. В голове его зашумело, словно пил он не подслащенную медом воду, а крепкую водку, в ногах появилась слабость, мир вокруг потерял резкость. – Вы меня что, зельем опоили?
Олег схватился за саблю, но вытянуть ее не смог, сделал пару шагов вперед, споткнулся, но того, как упал, уже не запомнил.

* * *

Струя холодной воды, пролившаяся на лицо, заставила Олега фыркнуть и проснуться. Он вскочил было, но ощутил резкий рывок в ступне, упал обратно, непонимающе глядя по сторонам.
Похоже, ведун был именно там, где и хотел, – на ладье. Но только голый, на гребной банке и прикованный за щиколотку на толстую ржавую цепь.
– Сам Стрибог послал тебя на нашу ладью, придурок тверской! – расхохотался лысый крепыш, стоя над ним, широко расставив ноги. – У нас вчера как раз сдох один гребец. Тут ты и явился… – Он взмахнул плетью, и плечи Середина обожгло хлестким ударом. – Весло на воду! Будешь лениться – запорю! Такого добра, как ты, в здешних краях завсегда свежего наловить можно. Ну, пошевеливайся! – Плеть рванула кожу еще раз, и Олег поспешно схватил лежавшую поперек ладьи толстую лопасть, просунул ее в окошечко справа от себя, взялся за темные выемки на конце.
– Слушай меня! – Лысый крепыш пошел по настилу, набитому над сиденьями от кормы до носа. – А ну, приготовились! И-и-и… раз! Еще – раз! Еще – раз! Гребем, гребем, дармоеды!
Работая в общем ритме, ведун тихо костерил себя за излишнюю доверчивость. Это же надо – торговым людям позволил себя без свидетелей на борт заманить! Можно подумать, он не знал, что именно купцы испокон веков и были везде и всюду главными разбойниками. Там, где местные в силе, – торгуют. А где слабость почуяли – грабят без малейшего колебания. Подумаешь – в самом сердце Руси ладья плывет! Нрав-то купеческий от сего не меняется. Безнаказанность почуяли – тут же и хапнули, что в руки пришло.
Теперь у него не было ни одежды, ни оружия, и даже освященный крестик исчез с руки. О колдовстве предупреждать нечему. Хотя, с другой стороны – какая разница? Даже учуяв опасность – куда он с цепи денется? Закреплена она была на совесть: зубчатый клин, крепко вбитый в поперечный брус, сварная петля. Как кузнец, Олег знал, что выдернуть такой клин можно только вместе с окружающей щепой. Проще говоря – разломав брус. На ноге, правда, вместо заклепки стоял клин с выемкой. Кувалдой его можно выбить быстро и без особого труда. Однако кувалды гребцам, понятное дело, не полагалось.
Невольников вместе с ним набралось двадцать человек. Десять у одного борта и десять у другого. Хотя, может быть, где-то на судне были еще какие-то рабы. Хозяев, похоже, – шестеро. Плюс – Сирень с независимым видом стояла, опершись на борт и глядя вперед. Никакого беспокойства, ни криков, ни слез. Кабы Середин не знал, кто это такая, – решил бы, что она из компании рабовладельцев. Наверное, купцы не позволили себе никаких грубостей в ее отношении – и лесная ведьма тоже не стала вмешиваться в человеческие дела.
За бортом медленно проползали уже знакомые ведуну места. Именно здесь ушкуйники дрались с разбойниками, а потом разыскивали их лагерь. Вот устье ручья, в котором прятался струг, вот прибившиеся к берегу тряпки и треснутый черпак, рваная шапка кого-то из погибших. Но на ладье о недавних событиях никто, конечно же, не догадывался. Купцы миновали излучину, другую, проплыли пару верст по прямой.
– Улав, Медведица! – крикнул с кормы один из купцов.
Лысый крепыш, встрепенувшись, пробежал по настилу, взмахнул плетью:
– Ну-ка, навались! Резче гребем, резче! И-и, раз! И-и, раз! Навались!
Гребцы заработали веслами чаще, а кормчий налег на рулевое весло, пуская ладью в широкий поворот. Разогнавшись, она свернула в устье какого-то притока, от силы на треть уступающего шириной Волге, стала пробиваться против течения по самой стремнине.
– Не ленись, не то запорю! Резче гребем, резче! – продолжал подгонять рабов лысый Улав. – Р-раз! Р-раз! Р-раз!
Выкладываясь изо всех сил, гребцы загнали корабль вверх по течению версты на три, и кормчий повернул влево еще раз, в протоку поуже. Здесь ладья помещалась уже с трудом, однако еще на версту они все-таки протиснулись, то и дело цепляя веслами прибрежные камыши и рогоз. Наконец ладья остановилась – кто-то из купцов кинул сходни, спустился на берег, закрепил канат.
– Суши весла! – Лысый крепыш прошелся по настилу. – Можете дрыхнуть, дармоеды. Жратву получите перед закатом.
Уставшие гребцы с облегчением повалились на банки, опершись спинами на борт. Олег испытывал буквально наслаждение от того, что больше ничего не нужно делать, – и скорее всего, остальные невольники чувствовали то же самое.
Как все-таки мало нужно человеку для счастья…
Когда стало смеркаться, двое купцов раздали гребцам по копченому лещу, кинули на каждую сторону по бурдюку воды, который медленно прошел от кормы к носу. Этого добра за бортом было в избытке, и потому каждый пил, сколько хотел. Но вот после единственной небольшой рыбины Олег остался таким же голодным, как и перед ужином. Хорошо хоть после трудного дня сон сморил его мгновенно – словно молотком по голове ударили.
На рассвете за невольников взялся мужичок по имени Черем – с морщинистым лицом, нечесаный, с клочковатой бородой цвета прелой листвы и пахнущей точно так же. Подставив под ножное кольцо небольшой железный брусок, он выбивал клин, вместе с лысым крепышом выводил гребца на берег и за правое запястье приковывал на другое кольцо, которое держалось на пеньковой веревке, привязанной к носу. Как понял ведун – это была упряжь бурлаков.
Когда к веревке пристегнули Олега, половина рабов уже была здесь.
– К кому я попал, мужики? – спросил Середин, едва Черем с Улавом ушли на ладью.
– Кривичи, – негромко ответил ближний невольник: жилистый, с вытянутым лицом, впалыми щеками и голубыми глазами. Хотя тощими и жилистыми здесь были все. – Разбойничают. На Ловати, Волге, Двине. А схрон главный у них возле Полоцка. Как раз оттуда…
Появились хозяева с очередным невольником, и гребец резко замолк, потупив взор.
– Тебя хоть как зовут-то? – спросил Середин, когда Улав и Черем ушли.
– Велимошом, – вздохнул раб. – В купцы отец с матушкой пророчили. А оно вон как вышло.
– А меня Олегом кличут, новгородцем считаюсь.
– Угличский я, – сказал Велимош. – Еще Кошатик, Рига и несчастный Ясень. Вместе попались. Не понимаю даже, как это случилось? Закемарил, а проснулся уже на цепи.
– Понятно… – Хозяева привели к упряжи очередного раба, и Середин предпочел замолчать.
– Давай, потянули! – Улав хлестнул задних невольников по ногам.
Мужчины, не дожидаясь новых ударов, напряглись, натягивая веревки. Ладья качнулась, отвернула носом к середине речушки, поползла по ней.
На то, чтобы одолеть еще пять верст по узкому лазу – иначе узкий ручеек не назовешь, – ушел почти целый день. К вечеру впереди обнаружился неожиданный затончик размером примерно на две ладьи. Судя по тому, что дальняя его часть заросла рогозом, за которым открывался редкий чахлый березнячок – на самом деле это был край болота, расчищенный и слегка углубленный.
Трое из кривичских купцов ушли вперед. Старший, в расшитом кафтане, остался на ладье, что-то разбирая в трюме. Улав и Черем, отцепив веревку от носовой фигуры, прямо так, упряжью, погнали рабов в лес.
– Свенег, Свенег! – донеслись из чащобы крики. – Иди сюда!!! Всех побили!
Ведун криво усмехнулся. Он уже догадался, куда направлялись купцы-разбойники и что они увидели. Олег лелеял надежду, что и на Ловати он разорил именно их логово. Иначе ведь придется возвращаться и искать уцелевших татей.
– Иду!!! – Старший из купцов сбежал по сходням, обогнал невольников, ушел вперед.
Лысый же кривич с кузнецом довели гребцов до уже знакомой Середину цепи, быстро перековали: держать людей на веревке им казалось недостаточно надежно. Закончив работу, оба убежали в разбойничью слободку – да так и не вернулись. Даже покормить и напоить рабов не удосужились. Хорошо хоть работать не требовалось и рта никто не затыкал.
Двое из гребцов на разных концах цепи запели что-то заунывное, еще несколько о чем-то переговаривались, один паренек просто заплакал.
– Чего это он? – кивнул соседу на плаксу Олег. – Судьбинушку свою жалеет? Недавно в рабах?
– А ты, новгородец, неволе, никак, радуешься?
– Я тут ненадолго, – пожал плечами ведун. – Не первый раз попадаюсь. Но хозяева мои после сего обычно долго не живут. Примета такая.
– Сбежать надеешься?
– Зачем? – усмехнулся Середин. – От зла бегать нельзя. От него землю русскую очищать надобно.
– Все мы поначалу храбрились. – Велимош вздохнул. – Однако же кривичи – хозяева опытные, глаз никогда не спускают, без цепи ни на миг не оставляют.
– Посмотрим, – не стал спорить Олег.
– Смотри… – согласился угличанин.
Некоторое время они лежали молча. Однако вскоре Велимош заскучал и заговорил:
– Ясень это хнычет. Любаву свою все оплакивает.
– А что с ней случилось?
– Не с ней, с ним случилось, дубина! – покрутил пальцем у виска Велимош. – В рабство он попал! Отправился по шерсть, да сам оказался стриженым. А какая у них любовь была! Вся улица завидовала. Мы ведь, новичок, все с одной улицы… Ну, которые угличские.
– Когда мы с ней маленькими были, я ей случайно палкой в лицо попал, когда в лапту играли, – услышав, что говорят о нем, неожиданно встрял паренек. – До крови кожу порвал. У нее шрам после этого остался длинный и глубокий. Вот здесь, под правым глазом, от щеки до носа. Она плакала много и говорила, что некрасивой останется. А я тогда поклялся, что женюсь на ней, когда вырасту. Нам, когда сие случилось, всего по девять годков и было-то.
– Тили-тили-тесто, жених и невеста, – припомнил Велимош. – Дразнили мы их еще. Но они все едино за ручку ходили.
– Я знал, что мы поженимся, и она знала. К тому шли, к тому готовились, друг без друга себя не мыслили, – продолжил Ясень. – Но пока малыми были, все токмо смеялись, а как Любава «рубаху сняла», так отец ее тут же запретил встречаться нам начисто. Сказывал, неровня. Он литейщик знатный, по всей Руси его подвесы, браслеты и подсвечники вычурные ценятся, среди торговцев костромских, вологодских и ярославских дружбу водит. Хотел иного жениха, зажиточного, найти.
– Ну да, все как всегда, – ничуть не удивился Середин. – Всегда есть безумные юные влюбленные, и всегда есть злой богатый папа, который почему-то не желает оставлять дочку в нищете.
– Мы уговорились, что за два года я скоплю тридцать гривен, – продолжил свой рассказ паренек. – Ясень у нас там стоит на берегу приметный. Высокий, раскидистый, красивый. Мы под ним часто сидели. Там пообещались встретиться. Через два года. Срок же сей через две недели заканчивается. Я, видишь, плыву. Да токмо не с гривнами, а с цепью…
Он опять хлюпнул носом.
– С отцом договорился али с Любавой своей? – уточнил ведун.
– Отец условие сие поставил, коли замуж взять ее хочу, – сказал паренек. – А с Любавой сговорились встретиться под ясенем нашим, когда возвернусь. Уговорился вот с сотоварищами, да за купеческой удачей и погнались… Однако ужо на второй день, чуть ли не под стенами родными, разбойники в полон повязали. Дрема нежданно сморила, ан проснулись уже здесь, на цепи. Опосля тати всех нас кривичам в гребцы на ладью продали.
– Не продали, – поправил Велимош. – Так отдали. Все они здесь заодно.
– Если вы по Волге плаваете, чего на помощь в городах русских не позвали? Почему не крикнули, что разбойники вас в рабстве держат? – удивился Середин.
– Да кто поверит невольникам-то? – отозвался рыжебородый мужик, прервав пение. – Все они всегда одно и то же кричат, одинаково на свободу просятся. Да токмо самым крикливым быстро кляп в рот забивают и порют опосля до полусмерти. К тому же на Руси Свенег дальние причалы выбирает. Скорее по голове молотком получишь, чем помощи дозовешься. Это он токмо в Полоцке своем волжскими рабами хвалится. Там это вроде за доблесть считают.
– Смирись, Ясень, – посоветовал кто-то другой. – Не судьба. Выйдет она через две недели под ваше дерево, всплакнет ненадолго, да и пойдет своим путем. Папа у нее хваткий, найдет хорошего супруга. Не пропадет твоя Любава, в девках не засохнет. Не боись.
Парень хлюпнул, развернулся, ткнулся носом в землю.
– Дубина ты тупая, Липичок! – в сердцах выдохнул Велимош.
– А чего я? – вскинулся рябой всем телом, белобрысый мужик. – Коли любит, так радоваться за девку должен, что судьба у нее добрая сложится, а не горевать, что в нищету затащить не удалось.
– Рано убиваешься, Ясень. Две недели впереди. Может, еще и управишься, – попытался утешить влюбленного Олег, но мальчишка почему-то разрыдался еще сильнее.
– Оставь его, – толкнул Середина Велимош. – Чего в ране больной ковыряешься? – Помолчал и добавил: – Но самое обидное, конечно, что аккурат в назначенный срок мимо проплывать будем. Однако же ни весточку передать не выйдет, ни взглядом перекинуться, ни слова прощального сказать.
Ясень заскулил громче.
– Ладно, молчу, – отмахнулся невольник, откинулся на спину и закрыл глаза.

* * *

Задерживаться на разоренной стоянке купцы-разбойники, понятно, не стали. С рассветом погнали рабов на ладью, сразу приковали одного за другим на весла. В этот раз ведун оказался на левом борту и увидел, как Черем, закончив работу, бросил кузнечный инструмент в сундук, подпирающий стенку носовой надстройки. Один из самых важных вопросов отпал сам собой.
Из заводи корабельщики вытолкали ладью шестами и, встав по бортам, удерживали корабль от столкновения с берегом. Течение волокло путников не торопясь, со скоростью унылого пешехода. После полудня, под слабо моросящим дождичком, ладья выкатилась из протоки на более широкую речушку и к вечеру выплыла на полноводную Медведицу.
Здесь недовольный чем-то Свенег приказал бросить якорь и вставать на ночь. На берег корабельщики сходить не стали – видно, не хотели под дождем с сырым валежником возиться. Лысый Улав побросал гребцам по куску солонины, добавил для сытости по горсти квашеной капусты.
– А вода? – спросил Липичок.
– Язык высуни, – огрызнулся крепыш, указав пальцем на пасмурное небо, и ушел на нос, где кривичи натянули для себя навес из парусины. На голых гребцах намокать было нечему – так что о них хозяева беспокоиться не стали. Не сахарные, не растают.
– Хорошо, – перекусив, откинулся спиной на борт Середин и открыл рот, ловя в него частые прохладные капли.
Велимош, Ясень и словоохотливые гребцы оказались ныне у другого борта, а потому спросить, чему так радуется новичок, было некому.
Ночь быстро вступала в свои права. Низко ползущие над землей тяжелые тучи, что превращали день в сумерки, а сумерки – в мрак, быстро угомонили и гребцов, и их хозяев, да и птиц с кузнечиками и лягушками тоже было не слыхать. Тем не менее ведун никуда не торопился. Чтобы не заснуть, он мысленно напевал, покачиваясь из стороны в сторону, и прикидывал, как лучше поступить со своими жертвами.
«Пожалуй, убивать не стану, – наконец сказал он себе. – Пусть мужики решают, кто из них чего больше достоин. А я…»
– …Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, – разминая плечи, начал читать заговор ведун, – выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят… – Середин поднялся, нащупывая ближайшее весло. – Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…
В лесу этот заговор действовал лучше всех прочих – и мрак почти сразу рассеялся, превратившись перед кошачьим взором в серые однотонные сумерки. Опустив рукоять весла вниз, к самому клину, ведун намотал на него три витка цепи, опер краем рукояти на свою гребную банку, дотянулся руками до лопасти и резко, всем весом, на ней повис.
Больше всего он боялся, что сломается рукоять, но прочная ясеневая древесина нагрузку выдержала. А вот клин, на который пришлась нагрузка, пятнадцатикратно увеличенная благодаря длинному рычагу, вылетел из бруса с легким хрустким щелчком, стукнулся о сиденье и шлепнулся назад на днище.
– Кто там шумит? – сонно приподнялся под навесом Улав. – А ну, цыц! По плети соскучились?
Середин, послушавшись, аккуратно положил весло на место, прихватил клин в руку, чтобы не звякал, выбрался на настил, прокрался к ящику с инструментом, открыл. Нашел опорную пластину под заклепку, среднюю кувалду с округлым бойком, примостился рядом и стал выбивать клин из своего кандального кольца.
Тихо не получилось. От раздавшегося над ухом грохота лысый Улав вскочил на ноги, заревел:
– Что там творится?!
Олег на миг отвлекся от работы и саданул ему молотом по своду стопы. Крепыш заорал еще громче и свалился на бок. Однако его место занял кузнец, метнувшийся к сундуку. Его ведун осадил ударом в лоб и вернулся к работе.
– Кто здесь?! А ну, выходи! – Третий купец выскочил с мечом. Клинком кривич тыкал в темноту над головой ведуна, а босые ноги его топтались возле серединского колена. Олег перед соблазном не устоял – и горе-вояка рухнул на Улава.
Четвертый кривич оказался умнее: попытался врага заколоть, сделав стремительный выпад на звук ударов. Увы, лезвие прошло на расстоянии в локоть от цели, и наградой за ловкость стал удар милосердия в близкий висок.
Свенег с последним своим товарищем завозились в самом носу, чиркая кресалом, и Олег наконец-то смог закончить начатую работу. Он сбросил кандалы с ноги как раз в тот момент, когда купец наконец зажег свечу и выступил вперед:
– Это ты, бродяга?
– А ты думал, тут нечисть болотная буянит? – Олег намотал цепь на левую руку, нагнулся и отобрал меч у стенающего разбойника с раздробленной ногой. – Извини, Свенег, тебе не повезло. Я буду куда опаснее.
– Слава Перуну!!! – Из-за спины хозяина бросился вперед разъяренный бородатый кривич.
Ведун встретил клинок витками железной цепи, рубанул в ответ. Но не кривича и не купца – он срубил свечу. А когда под пологом снова наступил мрак, быстро и деловито покончил с обоими противниками.
В наступившей тишине стало слышно, как настороженно перешептываются гребцы. Торопиться к ним Середин не стал. Уж очень ему не нравилось ходить голышом. А голым он себя ощущал в первую очередь без креста на запястье. В конце концов, ведун был не единственным магическим существом в этом мире.
К счастью, Свенег оказался жаден – прятать серебряный амулет далеко не стал, повесил себе на шею. Ведун забрал свое добро, а заодно и расшитый кафтан, который действительно был красив, пошарил по тюкам в поисках собственного оружия. Пока нашел – оделся уже полностью, пусть и не в свое. Впрочем, за последние дни из своего тряпья у него и так ничего не осталось.
Приведя себя в порядок, Олег подобрал свечу, зажег, прошел по помосту, присел на корточки возле Ясеня:
– Слышь, парень! Не знаешь, отсюда до Углича далеко?
– Полста верст … – пробормотал тот.
– Полста верст? Вниз по течению? С парусом и на веслах? Соли-идно… Как мыслишь, за две недели поспеем? – Ведун подмигнул замершему с отвисшей челюстью жениху и рассмеялся.

Божий суд

Углич открылся издалека: золотые кресты на куполах церквей и колоколен скребли низкие темные тучи, могучая десятибашенная крепость вознеслась на рукотворных земляных валах над россыпью приземистых избушек и колыхалась там в сизоватом мареве. Марево поднималось от ремесленных слободок, раскинувшихся от твердыни почти на версту во все стороны и даже перебравшихся на левый берег Волги. Под ударами весел ладья подошла под самые стены, к одному из центральных причалов, решительно подвалила на свободное место, одновременно сбросила сходни и канаты. Корабельщики накинули петли на причальные быки, натянули концы, а по сходням спустился на тесовый настил веселый и румяный Ясень – в суконных штанах и атласной косоворотке, в горлатной шапке и зеленом кафтане, расшитом алым и желтым катурлином. На ногах его красовались красные сафьяновые сапоги, на поясе – широкий кушак из золотистого атласа. Отмытый от пота и грязи, побритый наголо и опрысканный полынным маслом, паренек выглядел натуральным княжичем – только меча на поясе не хватало.
– Эй, мил человек, кто стоянке хозяин? – окликнул Ясень мальчишку, сидящего на краю причала с удочкой. – Скажи, гость торговый место нанимает!
Тот отложил снасть и побежал по тропинке к городу.
Среди товаров, что везли кривичи, нашлось достаточно добра, чтобы празднично нарядить всех гребцов, и теперь никто и в мыслях не смог бы допустить, что всего несколько дней назад это были несчастные, забитые рабы без надежд на будущее. Теперь это были солидные гости, богатые и желанные.
– Ну что, дружище, дерево свое заветное покажешь? – спросил ведун. – Может статься, Любава уже там, очи свои проглядывает, за Волгою следя?
– Конечно, покажу, Олег, – счастливо улыбнулся Ясень. – Токмо хозяина причала дождусь. Расплачусь за стоянку. О деле забывать нельзя. Все же я ныне за все в ответе.
Освободившиеся невольники выбрали его за старшего единогласно. Не за какие-то особые заслуги, разумеется, а чтобы перед невестой молодой купец выглядел богаче и солиднее. Историю паренька гребцы знали наизусть и потому всею душой болели за него и его счастье.
– Ну, давай подо…
Внезапно у ведуна словно рвануло нутро железными клещами, он ощутил на миг невесомость, стремительное падение в пропасть, на рельсы железной дороги. Руки оказались связанными за спиной, прямо перед глазами – лицо девушки.
– Как к тебе попасть?! – выкрикнула она. – Где мое золото?
– Роксалана? – изумился Середин.
– Где ты, где золото?! Говори! Ну же, быстрее!
– Как ты меня нашла? Что происходит? – все еще не мог понять Олег, и внезапно его что-то дернуло за ступни, упруго затормозило над самой землей, швырнуло обратно вверх.
– Говори же, Олег! Ну! Говори! Я ведь тебя все равно достану!
Тело вскинулось, стало падать обратно, почти сразу тормозясь.
«Ничего страшного, тарзанка…» – мелькнуло у него в голове, сознание снова «поплыло» – и Середин пришел в себя, дергаясь на траве в мелких судорогах.
– Что с тобой, новичок? – вокруг него сгрудилось несколько гребцов. – Ты чего кричишь? Что случилось?
– А я еще и орал? – уточнил с земли Середин.
– Еще как! Словно смерть саму увидел…
– Лучше бы смерть… – сглотнул, поднимаясь, ведун. – С нею хоть договориться можно.
– Ты как? – заботливо поддержали Олега несколько рук.
– Все хорошо… Токмо, пожалуй, я ныне с вами не пойду. На постоялый двор какой-нибудь устроюсь, немного отлежусь.
– Так давай проводим…
– Не нужно, други. Не такой уж я и больной. Не пропаду. Ступайте. Там, может статься, Любава вся извелась.
– Точно все хорошо? – переспросил Ясень, однако нетерпение паренька тут же прорвалось наружу: – Тогда мы пойдем, да?
– Идите, идите, – еще раз кивнул Середин. – Дальше я сам.
Гребцы потоптались рядом еще чуток, а потом вслед за товарищем устремились по идущей вдоль крепостного вала широкой тропе. Увидеть красотку, из-за которой случилось столько событий, хотелось всем. Или почти всем: на борту ладьи остались Липичок и Станислав. Они были не местные, из Олонца, так что в город особо не рвались, а за кораблем в любом случае кому-то следовало присматривать.
Проводив корабельщиков взглядом, Сирень спросила:
– Что это было, колдун?
– Ты про мой приступ?
– Разве это был приступ? – удивилась юная ведьма. – Ты боишься признать, что у тебя есть враги сильнее тебя? Или ты думаешь, я не отличу чародейства от обычной хвори?
– Да никакой это не враг, Сирень. Самое обидное, что она даже не гадалка, – вздохнул Олег. – Просто упертая самовлюбленная девица. Так просто она от меня теперь точно не отвяжется. Раз слабину нащупала, будет бить в нее раз за разом, пока своего не получит. Спасибо, на этот раз хоть в спокойный момент прихватила. Не в сече, не на лестнице, не на порогах речных. Но хорошего все равно мало.
– Чего она хочет?
– Золота, Сирень. Почти всегда люди хотят только золота.
– Что будешь делать?
– Сейчас? Постоялый двор какой-нибудь для нас найду, на перине отосплюсь, в баньке попарюсь. Отдохну дня три, а опосля кораблик какой до Костромы найму.
– А смертные, которых ты освободил? Ты не хочешь забрать их с собой?
– Зачем? Они дома, пути торговые отсюда почти все на Волгу завязаны. Нам же с тобой нужно в Пермь, – ответил ведун и вспомнил про одну странность: – Кстати, а почему тебя купцы-разбойники не тронули? Даже не связали!
– Не знаю, – пожала плечами ведьмочка. – Когда ты упал… Там, на берегу… Они спросили, спала ли я когда-нибудь с мужчиной? Я сказала, что нет. А они сказали, что за невинную девушку цена в Персии выше будет, и велели идти на лодку. Я пошла. Они сказали, чтобы я вела себя тихо и не пыталась убежать, и тогда меня никто не обидит. Я сказала: «Хорошо». А почему ты не потребовал с корабельщиков плату за освобождение?
– Не по обычаю выйдет. Я русский. Русские воины освобождают рабов по совести, а не ради прибыли. Хотя довольно часто эта привычка выходит нам боком. Подожди, я сейчас…
Середин сходил на ладью, забрал свой тяжеленный заплечный мешок с оружием, броней и припасами, второй – с походным снаряжением, вернулся на причал и нос к носу столкнулся с худощавым высоколобым иноземцем в бордовом плаще – на Руси любители брить лицо встречались редко. Чужак вперился в него таким внимательным взором, что Олег остановился:
– День добрый. Мы знакомы?
– Еще нет… – прошептал чужак. – Кто ты?
– Путник, – кратко ответил ведун, которому не понравился тон незнакомца. – Дорогу дай.
Иноземец посторонился. Середин шагнул мимо и кивнул девочке:
– Пойдем, дочка. Велимош сказывал, хороший двор за мостом через Селиванов ручей стоит. Скажем хозяину, что родич вернулся, – глядишь, скидку сделает. Мелочь, а приятно.
Постоялый двор за мостом от крепости и вправду оказался добротным – просторным, с двумя жилыми домами, обширными амбарами и конюшнями. Комнаты тут были просторные и недорогие, готовили прекрасно. Оставив в светелке вещи и юную ведьму, Олег как раз успел откушать заячьи почки на вертеле, вчерашние щи и щуку в лотке, когда в почти пустой обеденный зал вломились пятеро ратников во всем вооружении: в броне, в шлемах, со щитами и обнаженными мечами, и решительно направились к ведуну:
– Ты, что ли, на ворованной ладье приплыл? А ну, подь с нами! Князь на суд кличет…
– Чего, у них еще и ладья краденая? – ничуть не удивился наглости кривичей Середин. – Вот архаровцы!
– Давай, вставай! – грозно рыкнул ратник со свекольным носом: красным, большим и рыхлым. – Князь ждет!
– И что за князь у вас ныне посажен? Наместник али родич Русскому?
– Князь Родовлад ныне у нас, племянник супруги его… – пояснил другой воин, помоложе.
– Тебе что за дело? – перебил свеклоносый. – Вставай, сказано, пока не повязали!
Ведун все еще колебался – уж очень грубо звали, не к добру. Однако решил, что драка с княжескими дружинниками ему ни к чему – вместо отдыха придется ноги уносить, да еще и за врага в уделе здешнем считать будут, – и поднялся:
– Ну, коли племянник, тогда уважу. – Он подтер куском хлеба оставшийся в лотке соус, сунул в рот и поднялся: – Веди.
Детинец Углича был под стать богатому городу: пахнущий медом и свежим сеном, с двойными дубовыми стенами пяти сажен в высоту, с пятью башнями, три из которых были одновременно частью большой городской стены, с роскошным дворцом внутри – с высоким широким крыльцом, покрашенным в цвета индиго, с резными ставнями и наличниками, слюдяными окнами. Земля от края до края застелена тесом, привязь чурами охраняется, для князя вниз вынесен специальный высокий трон.
Стражники уже успели собрать сюда разъяренных гребцов с ладьи, всего несколько дней назад получивших свободу и теперь опять оказавшихся в веревках. Их охраняли полтора десятка копейщиков, прижавших пленников к стене. И тем не менее корабельщики вовсю осыпали проклятиями иноземца, невозмутимо стоявшего возле трона среди еще нескольких хорошо одетых мужчин. Иные даже были в шубах – стало быть, знатные бояре.
Сам князь, рыжеусый, с узкой заостренной бородкой в ладонь длиной, выглядел лет на тридцать, носил простую рубаху, однако епанча на его плечах лежала парчовая, с бобровой оторочкой, а ворот плаща застегивала золотая с изумрудами фибула. Как понимал Олег, в Угличе он сидел на правах наместника, пусть даже и при княжеском звании. Доверили важный пост благодаря родству с великим князем. И раз не задвинули куда подальше – с обязанностями своими более-менее управитель справлялся.
– Здрав будь, князь Родовлад, – остановившись в пяти шагах, ведун приложил руку к груди и слегка поклонился. – Почто звал?
– Хочу знать, путник, кто ты таков, как и зачем в мои земли приехал, чем заниматься здесь намерен?
– Имя мое Олег, у князя Владимира в Киеве уважения боярского удостоился, в Русе придворным колдуном назван. По поручению князя Русского прибыл к Тверце земли тамошние от ведьмы опасной освободить и во исполнение воли повелителя нашего ныне путь к Перми Великой держу. В Угличе я, стало быть, проездом. Ищу судно попутное, что до Костромы меня доставит. От нее, сказывают, до Вологды тракт удобный пробит, – отчеканил Середин. Раз уж его расспрашивали столь по-канцелярски, то и отвечать он предпочел в том же стиле.
– Вот как? – Князь посмотрел на иноземца.
Тот забеспокоился:
– Я видел лишь, как боярин сходил с ладьи. Один. Он и поселился один, с дочерью.
– Скажи мне, боярин, – поправил на плечах плащ князь Родовлад и указал на бывших невольников: – Знаешь ли ты этих людей?
– Да, – уверенно подтвердил Олег. – Пять дней тому я перебил разбойников на Волге, что несколько лет между Кимрами и Калязиным баловали, а неволь…
– Ты лжешь, пес шелудивый! – вскинулся иноземец.
– Это ты лжешь! Пес полоцкий! Тварь мерзкая! Гадина подколодная! – вразнобой заголосили корабельщики.
– Тихо!!! – хлопнул ладонями по подлокотникам князь и даже привстал во гневе. – Здесь суд идет, а не торг базарный!
Олег стиснул зубы и потер нос кулаком. Кривич тоже плотно сжал губы и поклонился:
– Прошу прощения, княже.
– Вижу, неведомо тебе, боярин, – опустившись обратно в кресло, размеренным тоном сообщил угличский наместник, – что гость торговый Рагвальд из Полоцка обвиняет смердов сих в разбое. В том, что ладью свою они у брата его Свенега отобрали и присвоили. В доказательство слов своих указал он на ладье приметные знаки, каковые токмо изнутри увидеть можно. Стало быть, знал о них Рагвальд уже давно, напраслины не возводит. Сказывает иноземец, сии смерды на Волге разбойничали, да ныне на судне захваченном, стало быть, и попались. Посему еще раз спрашиваю тебя: уверен ли ты, что корабль сей по чести и справедливости корабельщиками получен?
– Ты, княже, вижу, прослушал, что кривич заезжий во лжи меня обвинил и оскорбил словами непотребными, – так же размеренно ответил Олег. – За оскорбление сие я требую с него виру в десять гривен, и прощение за слова свои пусть на коленях просит.
– Ты лжец! – вскинулся бритый иноземец. – Мой брат не был разбойником. Эти мерзкие рабы недостойны даже произносить его имя!
– Эти люди – честные купцы, а твой брат – мразь и урод, – сказал ему в лицо Олег.
– Хватит! – опять повысил голос князь. – Замолчите оба! – Наместник сложил руки ладонь к ладони, подумал, резко вскинул подбородок: – Вижу я, что от душегубов ныне Волга чиста, и сие известие есть к добру. Досаждали они немало. Теперь надлежит нам узнать, кого за подвиг сей благодарить. Ты, купец Рагвальд, сказываешь, что татями сии смерды являются, коих по бдительности твоей повязать удалось. Ты же, боярин Олег, утверждаешь, что смерды суть страдальцы, тобою от разбойников спасенные. Ладья же душегубам принадлежала, а потому полонянам по справедливости отдана.
Бывшие невольники опять было заголосили, подтверждая слова Середина, но под суровым взглядом правителя быстро умолкли.
– Верно ли я тебя понял, купец Рагвальд? – повернул голову к кривичу наместник.
– Так, княже, – кивнул иноземец.
– Верно ли я тебя понял, боярин Олег?
– Так, княже…
– Стало быть, слово против слова, – сделал вывод угличский князь. – Проверить же правоту вашу лишь одним способом возможно… Завтра на месте сем и в сей час судебный поединок назначаю! Сражаться будете до первой крови. Коли тебя, боярин, боги правым выберут, за оскорбление незаслуженное с кривича десять гривен виры получишь. Резак, к амбару купеческому стражу ныне же приставь, дабы выплату сию обеспечить.
– Слушаю, княже! – Свекольноносый ратник махнул своим ратникам, и они вышли из детинца.
– Коли справедливость на стороне гостя нашего окажется, всех татей головой ему отдать велю и судно брата его во владение. В поруб всех заприте! – Князь Родовлад поднялся. – Всё, свободны все! Завтра приходите!
– Постой, княже, – забеспокоился купец. – Разве ты боярина под стражу не возьмешь?
– Зачем? – удивился наместник. – Коли он на суд не явится, тогда ты правым считаться будешь! Иди лучше, к бою готовься.
Рагвальд, прикусив губу, кинул на ведуна темный ненавидящий взгляд. Похоже, его интересовала не столько ладья, сколько месть. Олег в ответ лишь широко улыбнулся. Он ничуть не сомневался, что подрежет этого сутягу без особого труда в первую же минуту схватки.
Новый день одарил людей жарким летним солнцем. Тучи наконец-то разошлись, оставив на небе лишь редкие белые облака, на луга и реки обрушился зной, стремительно иссушивший многочисленные лужи и грязь, а к полудню улицы и вовсе окаменели, при этом, однако, начав неимоверно пылить.
Олег пообедал заблаговременно, чтобы выйти на поединок с легким животом, но и не голодным, надел полотняную рубаху, которую будет не очень жалко, если порвется, простые шаровары, опоясался саблей. Сирень с собой брать не стал – чего ей драками любоваться? Оставил на постоялом дворе, в детинец отправился один.
Здесь было многолюдно. Желающих полюбоваться зрелищем в Угличе нашлось преизрядно – и стены поверху битком заполнены, и внизу толпа собралась. Большинство, конечно же, было воинами, боярами, купцами – обычному люду днем не до баловства, работать надо. Однако же мужчин в простых одеждах тоже нашлось немало. Не каждый день, понятно, судебный поединок увидеть можно.
Кресло со двора было убрано – князь стоял наверху, на площадке крыльца; коновязь тоже пустовала. Махать мечом можно было без опаски – никого не заденешь, ничего не испортишь. Правда, по доскам бродило несколько куриц. Однако их, похоже, оставили для смеха – полюбоваться, как будут драпать от поединщиков.
Олег поискал глазами кривича и увидел под ступенями крыльца. Причем не одного, а рядом со здоровенным бугаем.
– Вот проклятие… – У ведуна тут же засосало под ложечкой. Он вспомнил, что по закону Русской правды любая сторона могла выставить вместо себя на судебный поединок наемника. Ведь все решают небеса, и кто именно будет искать истину, для результата значения не имело.
– Ты отчего без щита пришел, боярин? – спросил сверху князь.
– Я мирный путник, – ответил ему Середин. – Щит таскать с собой не привык.
– Кто-нибудь, дайте ему щит! – приказал наместник. – Волхв, начинай!
Какой-то благообразный старик вышел в центр двора, разложил полынь, забормотал наговор на изгнание духов и разрывание колдовских чар. Чтобы спор решался по справедливости, чтобы на результат не повлияла никакая нежить, никакие сглазы и проклятия.
– Вот, держи… – Местный ратник, отойдя от коновязи, передал Олегу щит. Естественно, тот, который не жалко: умбон заменен деревяшкой, только-только для кулака место оставалось; ремни, сшивающие доски, успели растянуться, и потому все они слегка болтались на толстых поперечинах. Одно было достоинство – толщина. Три пальца, не менее. Но при том, естественно, и весу в диске было не меньше полупуда.
– Призываю великих богов Волоса и Макошь выказать свою волю, призываю Сварога, отца нашего, в свидетели честности нашей, призываю могучего Перуна покарать того, кто прибегнет к обману или хитрости в судебном поединке! – Голос князя показал, что волхв закончил свою работу и пришел час правосудия. – Схватка идет до первой крови. Да свершится воля богов! Начинайте.
Олег резко выдохнул, повел плечами, покачал головой, разминая суставы, и вышел на центр двора. Навстречу ему от крыльца решительно зашагал верзила на две головы выше и чуть не вдвое шире в плечах, мохнатый, как мамонт: черные кудряшки густо росли на голове, на шее, торчали из-под ворота расстегнутой косоворотки. Меч у противника был явно заказной, полуторный – обычные дружинники предпочитают оружие полегче, – в длину чуток превышал саблю Середина, а весил больше раз в пять. Что, конечно, подобного бугая сильно не беспокоило.
– Уа-а!!! – «Мамонт» дважды призывно стукнул мечом о щит, словно предупреждая о намерениях, и тут же из-за головы рубанул Олега сверху вниз. Ведун прикрылся – щит болезненно хрустнул от тяжелого удара, заныла рука. Середин чуть опустил край, увидел снова падающий клинок, поддернул деревянный диск обратно и невольно попятился от толчка в щит.
Бугай бил снова и снова, так часто и старательно, словно рубил на зиму капусту. Доски на щите прыгали все сильнее и сильнее, а потом внезапно все разом посыпались вниз – видать, верзиле удалось перерубить ремни.
Толпа вокруг громко охнула, загомонила. Середин почуял, что цена ставок в заключаемых пари резко переменилась, причем явно не в его пользу.
– Ха-ха! – осклабился «мамонт», чуть помедлил и ударил его снова, теперь уже без прежнего замаха.
– Чтоб тебе! – Олег метнул ему в лицо бесполезную теперь рукоять щита, качнулся, поднырнул вниз, попытался рубануть саблей по ногам.
Однако противник оказался на удивление шустрым для своего размера, подпрыгнул, поджав колени, пнул сверху щитом – правда, никуда не попав, – отскочил.
Ведун снова ринулся вперед, пытаясь уколоть справа, слева, благо легкий и изогнутый клинок позволял попадать острием за щит. Верзила пятился, отмахиваясь и закрываясь, дошел так почти до самого крыльца, чудом не стоптав нескольких зрителей, но там во что-то уперся ногой и с ревом ринулся вперед, рубя поперек: туда-сюда, туда-сюда.
Натурально мамонт в атаке!
Спасаясь от первого удара, Олег упал – и дальше ему оставалось только катиться, пока не удалось вырвать таким образом пару локтей свободного пространства. Ведун изловчился, вскочил, побежал влево, норовя зайти врагу за спину. Эта наивная тактика успеха не принесла – однако верзила хотя бы перестал рубить воздух, поворачиваясь следом.
Толпа зрителей опять загомонила – кажется, ставки на ведуна начали потихоньку расти. Олег увидел на настиле доску от разбитого щита, подобрал, взял в руку, держа наподобие ножа. Найденное оружие вызвало смех не только среди зрителей, но и у верзилы.
– Ну, защищайся, – предложил он и рубанул сверху.
Середин, как ему и посоветовал противник, выбросил деревяшку навстречу. Клинок засел в ней наполовину – ведун отпустил доску и метнулся вперед-влево, стремясь кольнуть саблей в лицо.
– Чтоб тебя волки съели! – шарахнулся назад «мамонт».
Рожу он спас, темп потерял. Олег напирал, быстро коля вниз, слева, снова вниз, в лицо. Поединщик пятился, отскакивал, уворачивался, громко ругаясь и отмахиваясь. Тяжелый и неуклюжий крест из меча и деревяхи в его руке теперь больше мешал верзиле, чем помогал. Если бы не щит – Середин успел бы его заколоть раз пять, не менее. Но после полуминутной беготни бугай наконец-то смог сбить доску о край щита и остановился:
– Ну, ты и блоха! Мелок, да кусач. Пора тебя давить!
– А пупок не развяжется? – Середин немного отступил, подобрал с настила другую доску. – Повторим?
– А если так… – Бугай стал подступать медленно, словно крадучись, а потом вдруг резко метнулся, не рубя мечом, а выбрасывая его в длинном уколе, нацеленном ведуну в грудь.
Олег насилу успел откачнуться, вскинув саблю и парируя выпад, отводя его на спасительные пяди перед собой. Левая рука тем временем уронила доску, перехватила вражеское запястье, дернула вперед.
Верзила, не ожидавший рывка, качнулся еще дальше, теряя равновесие, Олег же шагнул навстречу, нанося прямой удар в челюсть.
Однако шустрый бугай и тут успел отвернуться, кулак лишь мазнул его по лицу, задев нос и глаз, а когда Середин развернулся, стремясь догнать противника саблей по затылку, «мамонт» уже нырнул вниз, спасаясь от верной смерти, кувыркнулся через собственный щит, тут же вскочил, подняв оружие и прикрывшись деревянным диском.
– Остановитесь! – вдруг громко объявил князь. – Я вижу кровь! Опустите оружие, поединок закончен.
Олег, ощутив на спине неприятный холодок, быстро себя осмотрел, потом поднял взгляд на врага. Бугай, недовольно скаля зубы, отирал запястьем нос, из которого струилась тонкая красная струйка.
– Это нечестно! – закричал Рагвальд, выскакивая на середину двора. – Разве это кровь? Это царапина! Он может сражаться дальше!
– В судебном поединке мы не ищем смертей и увечий, иноземец, – с достоинством ответил князь. – Мы лишь определяем волю богов. Кровь пролилась, и это кровь твоего поединщика. Ты лгал: угличские корабельщики с ладьи твоего брата невиновны в разбое. И ты напрасно оскорбил русского боярина, уничтожившего речных разбойников. Посему немедленно встань на колени и проси у него прощения!
Зрители, обступив кривича, ждали в мрачном молчании.
Поглядев на них, иноземец не стал дожидаться насилия, опустился на колени сам и кратко выдохнул:
– Прости меня, боярин, за обидные слова…
– Ты должен сегодня же заплатить десять гривен виры, или твои товары будут выставлены на торг за эту цену, а плата отдана боярину Олегу, – добавил наместник. – Кто тут есть из караула? Отпустите корабельщиков из темницы. Суд закончен! Да будет славен Перун мудростью и справедливостью!
Князь развернулся и ушел во дворец, Олега же еще долго обнимали и поздравляли зрители, довольные красивым поединком, хвалили за храбрость. Последним к ведуну подступил бугай. Вытирая нос, «мамонт» сказал и вовсе неожиданные слова:
– Чего смотришь? Веди в кабак. Коли ты выиграл, ты и угощаешь.
– Ты так думаешь? – несколько растерялся от такого требования Середин.
– Так исстари заведено, – ответил верзила. – Мы же поединщики, а не враги. Чтобы вражда не зародилась, пируем после боя вместе. Победитель платит. А у вас разве не так?
По опыту Олега, после стычек проигравших врагов обычно закапывали, а не угощали. Однако в этот раз он спорить не стал, благо выпить действительно хотелось.
– Ты хоть скажи, как тебя зовут, враг мой?
– Зябликом в детстве прозвали. Так по сей день и рекусь.
– Пошли тогда ко мне на постоялый двор. Мед там хмельной, густой и крепкий, тебе понравится… Зяблик!
Как ни странно, но платить за ужин Олегу не пришлось. На постоялом дворе нашлось немало людей, которые тоже подходили, хлопали по плечу, хвалили за удаль и ловкость, предлагали угостить… И хозяин о плате за угощение ничего не говорил. Видать, посиделки с поединщиками в Угличе давно были в обычае, а потому в кабаке «за ручьем» ныне народа было куда более обычного, и плату брали не с бойцов, а с люда, пришедшего посидеть «в компании». Ну и, знамо, выигравшие по ставкам тоже не жмотились угостить победителя под хорошее настроение.
А ставки против Середина наверняка были высоки – он и за столом-то супротив Зяблика сам птенчиком выглядел. Коли так, то и выигрыш у всех, поверивших в ведуна, был высок.
– И каково тебе драться за чужие интересы, Зяблик? – полюбопытствовал Олег после третьей кружки. – Голову свою под меч за сутяжников незнакомых подставлять?
– А чего? – даже фыркнул бугай. – Платят хорошо, люди уважают. Чего и не подраться?
– Но ведь и зарубить могут на поединке запросто!
– Не, поединщики гибнут редко, – помотал головой верзила, придвигая четвертую кружку. – Это когда сутяжники сами за себя дерутся – тогда да, не жалеют. Так и норовят зарезать, благо никто винить за смертоубийство не станет. К поединщикам же зла обычно не держат. Кровь пролилась, и ладно. Хотя за тебя, каюсь, мне иноземец втрое приплатить обещался, коли зарублю.
– Так пусть бы сам и шел, коли такой злой! Зачем других за себя нанимать? Не понимаю…
– То ты по себе судишь, боярин. Ты, вижу, рубака умелый, в сече бранной тебя лучше стороной подальше обходить. А в суде иной раз вдова с соседями чего-то не поделят, старик с молодцем, девица с удальцом. Прикажешь и им тоже на ристалище супротив вояк опытных выходить?
Олег неуверенно хмыкнул и прихлебнул меда.
– Вот то-то и оно! За таких мы на поединках и выступаем. Бывает так, что и вовсе без задатка, токмо за победу небогатый проситель делится. Ну, а где старик с девицей, там и обычному трусишке не откажешь. Навроде кривича твого, что сам драться побоялся.
– Ты молодец, уважаю! – поднял кружку Середин. Собеседник, даром что маленькая головушка на широких плечах, с каждым словом казался ему все более разумным и толковым собеседником с философским складом ума. – И воин славный. В дружину княжескую пойти не хочешь?
– А чего я там забыл? – рассмеялся Зяблик. – Платят меньше, служба каждый день, ворога себе не выбираешь, князь волей своей посылает, да в походе любой дурак из-за куста в спину ударить может… Не-е, зачем? Мне и так хорошо.
– О, наконец-то… – Олег увидел, как в дверях появились Велимош, Кошатик и Рига. – Чего вы так долго? Вас что, только выпустили? Сюда идите, сказывайте.
– Ясень опять весь в горести, – подсели к столу корабельщики. – Любаву-то его, оказывается, отец на смотрины увез. Замуж выдает.
– Как замуж? – не понял Середин. – Ведь срок не вышел, уговор в силе?
– Мы это, поблагодарить тебя хотим, новичок, – произнес Кошатик, паренек такой же молодой, как и Ясень, но любовных страданий не наживший. – Ты нас от нового рабства спас, добро наше защитил. Так теперь выходит, не зря мы в неволе страдали, ладью смогли заработать на общую артель…
– А, перестань, – отмахнулся ведун. – Дело житейское. Скажи лучше, в чем там у Ясеня с уговором не срослось?
– Так там и уговор был такой: поболтали у порога, согласились и разошлись, – ответил Велимош. – По рукам не били, условий не обговаривали. Сказал отец, что отдаст, коли за два года тридцать гривен Ясень заработать сумеет, – парень и обрадовался. О прочем токмо с зазнобой своей речи вел. Когда уплыли мы, то весть сюда дошла, что татям в лапы мы угодили. Корабельщиков убитых с нашего ушкуя люди на берегу нашли, часть товара порченого. До Торжка мы за два месяца так и не дошли, хотя торговцы заказов своих ждали, с нами отправленных. В общем, многие здесь за погибших нас сочли. Согласись, так оно почти что и было. В общем, целых два года ни одного известия о Ясене в Углич не пришло. Ни Любаве, ни родителям, ни вообще никому. Она, стало быть, горевала, горевала, плакала, молилась… Но разве погибшего слезами воротишь? Ну, и отец, знамо, свое гнул. Он, дескать, и не против был за желанного выдать. Но коли сгинул – какая его вина? А род ремесленный продолжать надобно, детей рожать, сыновей и внуков. Не в девах же старых Любаве оставаться, коли любимый середь вод речных сгинул? Любовь любовью, ан долг свой перед предками исполнять надобно. Род отчий продлевать, землю внуками Свароговыми заполнять. Вот и уболтал отец дочку свою, увез к новому жениху.
– Откель ты так подробно знаешь-то? – удивился Олег.
– Дык, пока Ясень убивался, мы с матушкой ее говорили. Она сказывала, поначалу всей семьей ждали, опосля всей семьей горевали, потом все вместе смирились. Батюшка Любавин, может статься, особо Ясеня не жаловал, однако дочь свою любил и поломать под волю свою не стремился. Но раз судьба так сложилась, то убедил ради детей пожить. Они ведь у бабы завсегда любимые, хоть по своей воле нагуляет, хоть по отцовскому повелению.
– Куда ее увезли? – деловито поинтересовался Олег.
– Про то матушка не ведает. Слышала, товарищество с купцом Яровитом с Шексны муж ее затеял и породниться ради того очень желает. Дабы дети наследниками общего предприятия стали. Но Шексна большая, а Яровит ради дела успешного как раз этим летом переселиться куда-то собрался. Людмиле что? Она подробнее и не спрашивала. Что муж сказывал, краем уха услышала, а прочим не интересовалась. Бабье дело – хозяйством заниматься. А откуда муженек серебро в гнездо таскает, то не ее забота.
– Людмила – это мать Любавы? – уточнил Олег.
– Да, она самая, – кивнул Рига. – Я пива закажу, не против?
– Заказывай, – согласился Зяблик, отодвигая опустевшую кружку. – Шексна большая, Яровитов на ней не одна сотня обитает. Опять же, Белое озеро тоже к ней зачастую относят и Волгу в притоках. Да и там своих проток хватает… Не, по таким приметам не найдете.
– Поздно искать, – поднялся Рига. – Свадьба уже назначена. Ну, я за пивом?
– Как назначена? Неведомо где, неведомо с кем?
– Любава молвила, коли Ясень сгинул, ей все равно за кого выходить, на любого согласна. Отец, пользуясь тем, зараз и сговорился, – объяснил Велимош. – Смотрины, знамо, будут. Невесть с кем семьи не роднятся. Но Любава девица красивая, от нее не откажутся. Да тем паче при таком общем интересе. Сюда уже мужней женой вернется. А может, и вовсе в новом доме останется.
– Вот проклятие! – едва не сплюнул ведун. – Так все чудесно складывалось, словно в сказке… Что Ясень?
– Руки на себя наложить пытался, но ту дурь мы вовремя остановили. Ныне под присмотром лежит. Мыслю, выплачется хорошенько, да отойдет. Со слезами все горести быстро забываются. Вытекают по капельке. День, другой, и нет их больше.
– Что у вас там за плакса такой? – не выдержал Зяблик.
– Любовь зла, – ответил Олег. – Он у нас один за всех. И влюбленный, и плакучий. Вот и беспокоимся.
– Я так понял, любовь-то ваша тю-тю, – сказал верзила. – Чего теперь делать будете?
– Мы так артелью подумали: к Полоцку надобно плыть, – ответил Велимош. – Где главный схрон у разбойников кривичских, мы знаем, дважды туда ходили. Ладьи своей они не убоятся. Нагрянем внезапно, да всех и порешим. Их там немного обитает. Семьи токмо да воины престарелые. Двумя десятками управимся легко. Тебя вот пришли звать. Поплыли с нами, новичок? Добыча будет богатая, не пожалеешь.
– За предложение спасибо, но у меня другое дело есть, вельми важное. Бросить его не могу, – развел руками Середин. – На восток буду пробираться, к Перми.
– Жалко. С тобой, Олег, спокойнее.
– Коли повезет, еще свидимся, – пожал плечами Середин. – Земля, она ведь совсем маленькая. Не может быть, чтобы не пересеклись. Вы, главное, за Ясенем присматривайте, опасаюсь я за него. Надо же такому случиться, чтобы все условия соблюсти, из рабства в последний миг вырваться – и вдруг такое! Чтобы все понапрасну… Обидно.
– Ничего, не пропадет. Первые недели присмотрим, а там успокоится. Время лечит. Жизнь, она такая… Перемелется, мука будет.
Тут очень к месту вернулся из кухни Рига, неся под мышкой объемистый бочонок, а в руках – букет из пустых ковшей:
– Ну что, други, за удачу?
– За удачу! – Забрав у него бочонок, Зяблик ловко выбил кулаком донышко, выдернул наружу и поставил на стол. Все зачерпнули пенистого пахучего пива:
– Да пребудет с нами милость богов!

* * *

Служба у князя угличского была налажена на «отлично». Ввечеру Олег получил не только виру от кривичского купца, но и узнал о том, что на рассвете в Кострому отправится струг с важным известием. Что за весть – колдуну знать было не положено, однако раз уж он поручение Русского князя исполняет, то посыльные могли забрать его с собой. Середин отказываться от оказии не стал. Прогулял вечером Сирень за город, дабы она силами лесными напиталась, утром быстро собрался и с первыми лучами уже явился с ведьмочкой на пристань. Корабельщики были предупреждены и вопросов лишних не задавали. Указали пассажирам их место, отвалили от берега, подняли парус и помчались по широкой полноводной реке, лихо обгоняя медлительные ладьи и достаточно шустро – поджарые двухмачтовые ушкуи. На такой скорости уже через день ведун сошел на берег под стенами Костромы. Задерживаться здесь он не стал – сторговал прямо у пристани трех лошадей, спросил, где начинается тракт на Вологду, – и поехал дальше, час за часом приближаясь к заветной цели.
Древний русский город оказался даже величественнее, нежели Олег ожидал. Это выражалось не только в том, что еще далеко на подступах к Вологде путников встречали небольшие крепости, и не только в высоте земляных валов и поставленных на них дубовых стен – больше всего ведуна поразили воздвигнутые в городе закрытые святилища, вскинувшие высоко в небо чешуйчатые позолоченные купола! Даже в Русе, столице Руси, не имелось такой красоты и такого величия. В этом Вологда сумела переплюнуть всех.
Разумеется, поехать дальше, не заглянув в такие храмы, Олег не мог. Сняв комнату на постоялом дворе, он заказал баню, поел, попарился и, чистый душой и телом, на следующий же день, прихватив с собой Сирень, отправился в святилище.
Лесная ведьма не возражала. Для нее все вокруг было в диковинку, она постоянно крутила головой и донимала ведуна вопросами, многие из которых поражали своей наивностью:
– Скажи, зачем так много людей собралось в одном месте? Ведь вокруг так много совершенно пустых лесов, лугов и рек?
– В этом месте, Сирень, сошлись все пути земли. Если пойти на восток, по Сухоне, то можно доплыть почти до любого места от Белого моря до Уральских гор или отправиться в Европу. Если поплыть на юг, попадешь в Персию, Индию или иные невиданные страны, в Царьград, в Египет. Путь на запад приведет тебя на Ильмень или в Балтийское море. Каждый день сюда приплывает несчетное число кораблей с купцами, гребцами, ратями. Всем этим людям хочется отдохнуть, поесть, помолиться, пополнить припасы, отремонтировать корабли. Здесь очень много работы для всех и каждого и потому очень много жителей.
– А почему дома стоят так тесно и такие высокие? Без палисадов, без цветников…
– Жить за стенами безопасно, поэтому каждый старается поселиться в самом городе, а не снаружи. Места на одного человека выходит слишком мало, вот и строятся вверх, а не вширь.
– А почему здешние святилища с крышами, а не такие, как у нас?
– Зимой без крыши холодно и снег постоянно засыпает. А такое святилище, как здесь, можно протопить и не нужно откапывать.
– Но ведь смертные всегда зажигают в честь богов костры! Как можно развести огонь под крышей?
– А вот пойдем и посмотрим… – Олег, ведя девочку за руку, шагнул в распахнутую дверь храма.
Внутри он немедленно получил ответ, по крайней мере, на последний вопрос: в храме оказалось светло, как снаружи, от множества огней. Перед каждым из изваяний на специальном поддоне горели свечи, являясь одновременно и подношением, и молитвой, напоминанием богу об одном из преданных ему смертных людей, нуждающихся в помощи или просто внимании.
«Ну да, все правильно, – думал ведун, медленно прогуливаясь между рядами истуканов в поисках своей покровительницы. – Перед каждым из богов горит огонь, каждый получает свое подношение, и над каждым срублена своя отдельная луковка, символизируя устремленный к небесам сноп пламени. Когда на Руси воцарится один бог, церкви будут ставить с одним куполом. Ныне богов десятки, потому и куполов так много на каждом храме».
Ему здесь определенно нравилось. Здесь приятно пахло, здесь было уютно и красиво, а самое главное – изваяние богини Мары занимало подобающее ей место во втором ряду. Ведь от воли богини смерти в немалой степени зависели судьбы мира. Пусть она не была создательницей мира и прародительницей людей, как Сварог, пусть не царствовала среди богов, как Велес и Макошь, но уж второе место ей принадлежало по праву. Между тем во многих святилищах Мару задвигали к задней стене, пихали в самый темный угол, а то и вовсе не ставили ей истуканов. А ведь отсутствие подношений всегда ослабляет богов и равносильно прямому оскорблению.
В Вологде богиня смерти стояла позади Макоши, сверкала яркими сапфировыми глазами, красовалась толстой русой косой, была одета в парчу и кожу, носила на шее золотую цепь, а на висках – янтарные подвески. Перед ней горели свечи, курились благовония. То есть она пребывала в подобающем ореоле уважения.
– Здравствуй, прекраснейшая из богинь, – склонил перед изваянием голову ведун. – Я помню о тебе и иду к тебе. Ты всегда живешь в моем сердце.
– Мне кажется, я ее где-то видела… – задумчиво произнесла Сирень. – Правда, она выглядела немного иначе.
– Конечно, видела, – усмехнулся Олег. – Она не пустила тебя через Калинов мост. Не каждый смертный удостаивается такого особого внимания.
– Я должна быть за это благодарна или обижена?
– Никогда не знаешь, какое событие в судьбе принесет радость, а какое беду, Сирень, – невесело улыбнулся ведун.
– Тогда скажи, что принесла встреча с нею тебе, колдун?
– Подожди здесь, – вместо ответа попросил Олег. – Я скоро вернусь.
Он вышел из храма, купил на улице полтора десятка свечей, вернулся и не спеша стал зажигать одну за другой, выставляя на медное блюдо перед изваянием.
– Кажется, я догадалась, что случилось во время вашей встречи… – внезапно сказала маленькая колдунья.
– Как ты можешь знать? – не оглядываясь, спросил Олег. – В своем лесу ты вообще никогда людей не видела… Живых…
– Зато я видела, на что готов зверь ради взаимности приглянувшейся волчицы.
– Тогда лучше молчи. – Середин зажег очередную свечу. – Такие советы мне явно не пригодятся.
К Маре тем временем подошла юная девушка в сером неприметном платье и простеньком платке, зажгла свечу, поставила ее на краешек диска:
– Прошу тебя, ледяная богиня, будь милостива к слуге своему Ясеню. Пусть мир Золотой станет для него счастливее мира земного.
Олег вздрогнул от неожиданности, резко повернул голову и успел заметить на лице уходившей незнакомки шрам под правым глазом. От щеки до носа.
– Убей меня кошка задом… – Он сглотнул. – Сирень, пошли за ней.
– За кошкой?
– Не прикидывайся. Ты все поняла…
Еще не зная, что делать, Середин по узкой улице проследил за девушкой до богатого постоялого двора с расписными воротами и резными столбами крыльца, чуть задержался. Он не был уверен, что боги свели его именно с Любавой – ведь он много слышал о суженой Ясеня, но никогда ее не видел. И как заговорить, что сказать? Назвать ее по имени, сообщить, что парень жив? Поверит ли девушка незнакомому прохожему, не заподозрит ли в обмане? Да и захочет ли вообще знать о блудном плаксе? Мало ли чего мог навоображать паренек за годы рабства…
На постоялом дворе девушка ни в какую светелку не пошла, свернула в кабак, подсела к одному из столов с мужской компанией. Не самый правильный поступок со стороны благовоспитанной девицы… Если только мужчины не были ее родственниками. В конце концов, женщинам тоже нужно где-то питаться, если они на время покинули родной дом.
И тут ведуна осенило:
– Эй, хозяин! – громко выкрикнул он и покачался, изображая пьяного. – Всем выпивку за мой счет! За друга моего Ясеня давайте выпьем, и за невесту его, к которой он вернулся после двух лет разлуки. Сейчас, мыслю, как раз милуются у себя в Угличе. Ныне день у них условный для встречи. За счастье их выпейте и жизнь долгую! Слышь, хозяин, ты где? Пиво неси!
Кабатчик не заставил себя упрашивать долго, выкатил бочонок хмельного пойла, поставил на стол. Дальше все черпали, кто сколько хотел, и пили за здоровье молодых. Олег, дабы не выглядеть странным, тоже опрокинул два ковша, расплатился и спокойно ушел.
– И что будет дальше? – поинтересовалась Сирень, взяв его за руку холодными стальными когтями.
– Подождем, – ответил ведун. – Если я обознался или Ясень ей безразличен, то ничего не случится. Если же это Любава и она его любит – она нас найдет.
– Как?
– Если любит, найдет, – уверенно сказал Середин. – Настоящая любовь – это такое чувство, ради которого смертный способен свернуть горы, взлететь к небесам, пройти сквозь время. А уж найти наш постоялый двор ей и вовсе труда не составит. Просто не будем торопиться.
Несколько минут они шли по мощенной плашками улице молча, потом лесная ведьмочка неожиданно спросила:
– Зачем ты это делаешь? Ты, остальные гребцы… Зачем?
– Что?
– Зачем вы помогаете этому жалкому мальчишке получить его волчицу? – повернула к нему сосредоточенное лицо девочка. – Пусть сам напрягается, если ему так хочется!
– Однако, ты умеешь выбирать трудные вопросы… – почесал в затылке Олег. – Наверное, потому, что в этом мире и так слишком много ненависти. Мы убиваем друг друга, грабим, обращаем в рабство. Не самые лучшие поступки, не самая желанная судьба для любого человека. Любовь же – это противоположность ненависти. Влюбленный отдает себя другому, жертвует, помогает, делает все возможное, чтобы лучше было не ему самому, а кому-то другому. Счастливый влюбленный добрее к окружающим, чище мыслями, честнее в своих поступках. Вот и выходит, что каждая любовь делает чуточку лучше весь мир. Тот мир, в котором живем все мы. Поэтому люди всегда и везде стараются помогать влюбленным. Чем больше в мире любви, тем лучше нам всем.
– Ты бросаешь свое дело, ты тратишь серебро и время, ты хитришь и выдумываешь, чтобы изменить мир? Ясень встретится с Любавой – и весь мир станет лучше? – Сирень огляделась, скребнула когтем по стене ближнего дома. – Ты и вправду думаешь, что кто-то сможет заметить это изменение?
– Мир изменится всего лишь на чуть-чуть, и этого никто не заметит, – согласился ведун. – Но если это «чуть-чуть» совершит каждый из смертных, мир станет другим. Совершенно другим. Поэтому никогда нельзя упускать возможность совершить хороший поступок.
– Что хорошо для одних, то всегда плохо для других.
– Но только не для любви, Сирень. Любовь всегда приносит добро.
– И щенят, – добавила ведьма.
– Сто-ой! Постой, купец, сделай милость! – Девушка из храма мчалась по улице со всех ног, удерживая за уголок развевающийся платок. Олег послушно замер. – Купец, ты про какого Ясеня сказывал? Где ты его встречал?
– Я говорил про парня, который в детстве ранил лаптой девочку по имени Любава.
– Так он жив?! – громко выдохнула она.
– Бодр, богат и весел, – ответил ведун. – И любит тебя больше жизни. Все уши про это прожужжал.
– Так он вернулся? Он в Угличе?
– Да!
– Нет! – сказала Сирень.
– Как это? – не поняла девушка.
– Колдун лжет, – хмуро сообщила девочка. – Твой суженый приплыл в Углич, не нашел тебя на условленном месте, узнал, что ты выходишь замуж, погоревал, а потом они с друзьями уплыли в Полоцк.
– Откуда ты знаешь? – удивился Олег.
– Вы орали в кабаке так громко, что об этом теперь ведает весь Углич.
– Так Ясень там или нет? – не поняла Любава.
– Думаю, еще там, – уже не так уверенно сказал Олег.
– Если сегодня и там, завтра отплывет точно, – взрослым тоном сообщила лесная ведьма. – Тебе его не догнать. Возвращайся к отцу, выходи замуж и живи спокойно. Кинешься в погоню – позора не оберешься. Из-под венца ведь бежишь. Одного жениха потеряешь, другого не найдешь.
– Сирень!!!
– Я совершаю хороший поступок, – пожала плечами ведьма. – Говорю Любаве правду. Если она поплывет в город, в котором ее больше никто не ждет, разве это сделает ее счастливее, колдун?
– Останови его, колдун! – схватила Олега за руку девушка. – Все, что хочешь, проси, только останови!
– Как же я его остановлю? – удивился Середин.
– Но ведь ты колдун?! Значит, должен суметь!
– Ты губишь свою судьбу, свое будущее, – сказала ведьма. – Потеряешь все, а что обретешь – неведомо.
– Ну и пускай! Только верните его мне, остановите! – повернулась к ней девушка и взмолилась: – Все, что хотите, отдам, только верните! Я люблю его, люблю!
– Сирень права, – после короткого колебания признал ведун. – Ты не застанешь его в Угличе. Но если уедешь из-под венца, вернуться к отцу больше не сможешь…
– Пускай! – перебила Олега девушка. – Я буду ждать его под нашим деревом! Буду ждать вечно!
– Ты уверена?
– Да! – И с надеждой спросила: – Но ведь ты сможешь вернуть его в Углич? Ты ведь колдун, да?
– Попробовать можно… – засомневался Олег.
– Счастье какое! – кинулась ему на шею девушка и горячо расцеловала в обе щеки. – Ну, так возвращай, возвращай скорее!
– Это должна сделать ты, а не я, – покачал головой ведун. – Мне это не по силам, а вот ты – сможешь.
– Как?
– Я научу тебя, как проникнуть в его сны. Ты войдешь в сон Ясеня, уговоришь его вернуться и встретиться под вашим кленом… Или липой? Не помню, что там у вас за дерево…
– Ясень. А как проникать в сон?
– Прежде всего, это нужно делать ночью, когда жертва спит.
– Вы хотите, чтобы я пришла к вам ночью? – Любава вдруг вспомнила о платке и торопливо повязала на голову.
– Я тебя не неволю, – пожал плечами Олег. – Еще не поздно вернуться к отцу.
– Нет, не вернусь, – мотнула головой девушка. – Я согласна.
– Если ты не сможешь уговорить его вернуться, ты будешь опозорена. И твоя жизнь пойдет прахом.
– Я согласна.
– Если он не сможет уговорить остальных артельщиков вернуться, твоя жизнь пойдет прахом.
– Я согласна.
– Если ты…
– Я согласна! – перебила его Любава.
– Ну, если так, тогда пошли… – Ведун стрельнул взглядом по улице. Народу в здешнем «мегаполисе» было изрядно, все спешили по своим делам. Мужчина, мирно беседующий с двумя девушками, внимания ничьего не привлек. Посему никаких мороков Олег решил не ставить и следы не заметать. В больших городах люди и без того друг друга почти не замечают. Так какой смысл лишний раз силы тратить?
Ворота постоялого двора были открыты настежь – здесь распрягали лошадей обоза в полтора десятка телег, в возникшей толкучке кто-то уводил лошадей, кто-то снимал рогожу с повозок, кто-то перекидывал мешки. На постояльца и его спутниц никто и не посмотрел. Не просит ничего человек – и хорошо. Без того хлопот хватает…
В светелке ведун посадил гостью на постель, сам отошел к стене напротив, снял пояс, опустился на сундук:
– Слушай меня внимательно, девочка, и запоминай… Ну, самое главное, так это то, что дверь открыта, и ты в любой миг можешь встать и выйти. Жизнь твоя, судьба твоя, посему токмо по воле твоей мы делать все будем, и никак иначе…
– Учи колдовству, кудесник, – упрямо мотнула головой Любава. – Мне без Ясеня свет не мил. Боюсь токмо, не получится. У нас в роду ведьм отродясь не бывало.
– Ну, это не страшно, – Олег расстегнул ворот рубахи. – Чародейство с попаданием из своего сна в сон любого человека по своему желанию – на самом деле совсем не сложное, любому по силам. Иные люди знающие чуть не каждую ночь им пользуются, дабы со знакомыми беседовать. Проще телефона.
– Проще чего? – переспросила девушка.
– Проще голубиной почты, – с ходу поправился ведун. – Так вот… Тебе нужно вспомнить твоего любимого. Его облик, голос, запах. Волосы, улыбку, глаза. Как можно подробнее. Когда заснешь ты, прилетит к тебе птица Сирин, увидит, о ком ты мечтаешь, и захочет сама на него посмотреть. Подхватит тебя и к желанному перенесет. Коли неверно для нее облик любимого создашь, перепутать она может и к другому перенесет.
– Я его два года не видела, колдун! – заметно притихнув, прошептала Любава.
– Дверь открыта, – напомнил ведун. – Решай сама.
– Я попробую… – еще тише сказала она.
– Закрой глаза и вспоминай. До ночи время еще есть. Если хочешь с ним встретиться, то должна увидеть, с кем.
Любава послушно закрыла глаза, опустив руки ладонями на колени:
– И что потом?
– Когда птица Сирин отнесет тебя к Ясеню, вы будете рядом, но в разных снах, – продолжил урок Олег. – Чтобы соединить их, нужно одолеть границу, сделать разные сны единым. Проще всего при этом избавиться от своего. Представляешь себе вокруг Ясеня густой, густой туман, в котором ничего нет. Только белая рыхлая пелена. Но не везде, а только округ него. Иначе заблудишься. Затем входишь в этот туман и идешь к своему суженому. Поскольку в пустом тумане никаких твоих образов нет, то твой сон наполнится видениями Ясеня. А вместе с ними в его видениях окажешься и ты сама. Туман потихоньку рассеется, образы совпадут, сон станет общим. Ты окажешься рядом, сможешь с ним говорить. Тебе нужно убедить его вернуться в Углич. Вот и все чародейство. Справишься?
– Если это так просто, почему все люди не пользуются снами для разговоров? – приоткрыла глаза гостья.
– Не знаю, – пожал плечами ведун. – Обычно смертные жалуются, что, заснув, они забывают обо всех планах, составленных наяву. И просто спят, не в силах совершить осмысленных поступков.
– А я… Я тоже не могу… – Любава вскинула ладонь к губам.
– А ты пробовала? – неожиданно спросила лесная ведьма.
– Нет, – призналась девушка.
– Пока не попробуешь, не узнаешь. – Сирень пересекла светелку и встала у окна. – Закрой глаза и попытайся вызвать перед собой его образ. Когда наступит ночь, ты должна быть готова.
– Хорошо. – Любава подняла голову, опустила веки, собрала губы в розовый бутончик и замерла.
Чтобы ей не мешать, Середин тихонько поднялся, вышел из светелки и спустился вниз, в кабак. Заказал себе заливное из белорыбицы и кувшин кваса. До наступления темноты оставалось еще часа три. Столько времени в тишине и покое ему было не просидеть. Это только Сирень способна сутки напролет стоять молча, в одном месте, не меняя позы и глядя в одну и ту же точку. И ладно, если это происходит на палубе ушкуя – мимо проплывают берега, от волн летят брызги, – который сам поворачивает то вправо, то влево. Но когда ведьма вела себя так в светелке на отдыхе, Олегу становилось не по себе.
Когда на Вологду опустилась долгожданная ночь, окрасив окна в черный цвет и погасив шумы большого города, Середин поднялся наверх, в комнату, кивнул:
– Думаю, пора. В такое время все корабли давно стоят на якорях, а команда спит, как сурки. Чего еще ей ночью делать? Любава, ты готова?
– Мне кажется, я его вспомнила, – неуверенно ответила девушка.
– Думай о Ясене. Думай прямо сейчас, – приказала Сирень, отворачиваясь от слюдяного окна, и медленно подошла к девушке: – Думай, каков он из себя, как ведет себя, как пахнет, думай о сонном облаке, в которое он сейчас погружен. Думай о том, как идешь к нему…
Сирень провела рукой над головой девушки, и та обмякла, откинулась на спину, ровно и глубоко дыша.
– Ого! – шепотом изумился Олег. – Как ты это сделала?
– Меня учили жизни не токмо волки и лешие, но и берегини лесные, – ответила ведьма. – Если я никогда не помогаю людям, это вовсе не значит, что я этого не умею.
– Здорово, – улыбнулся Середин. – Ты молодец. Ну, так что, как полагаешь, правильно мы влюбленным помогаем?
– Мне кажется, она просто безумна. Отказаться от уже сложившейся сытой спокойной жизни ради несбыточной надежды на встречу с недостойным мальцом…
– Как говорят в народе: «Любовь зла, полюбишь и козла», – не стал спорить ведун.
– Вижу… И все-таки, колдун, на какой-то миг я ей позавидовала. Пусть она безумна, но она знает, чего хочет, о чем мечтает, к чему стремится. И это не ненависть, не месть. Это просто человек. Найдет своего сморчка и тем будет счастлива. А для чего живем мы?
– Чтобы стать счастливыми. Чтобы сделать землю чище, а мир – лучше.
– Уверен ли ты, что делаешь мир лучше, а не хуже, колдун?
– Нет, Сирень, не уверен, – усмехнулся Олег. – Но своему мнению я обычно доверяю больше, нежели чужому. И поступаю так, как считаю правильным.
– У тебя есть возможность это доказать, колдун, – резко повернула голову девочка. – Похоже, выследить тебя удалось не только девице, но и ее семье. Слышишь, они пришли?
Ведун напряг слух, но не смог разобрать ничего, кроме отдаленного стука и голосов.
– Это у тебя уши волчьи, а мне ничего не понять, – признался он. – Что там происходит?
– Мужчины требуют открыть ворота. Обещают сломать. Кричат, что здесь их дочь и что ее похитили. Как мыслишь, хозяин будет отбиваться али впустит?
– На шум прибежит стража, повяжут и их, и нас, – дал свой прогноз Середин. – Разбираться станут утром. Коли повезет, Любаву отцу вернут, нас из города выгонят. Не повезет… Если не повезет, то еще и виру заплатим. Гривен пять, больше даже за убийство не назначают.
– Пошли открывать… – волчьим слухом определила Сирень. – Сейчас разбудят.
Она посмотрела на девушку, бесшумно шевелящую губами, дрогнула, «поплыла»: щеки наполнились объемом и зарумянились, нос вздернулся и закруглился, волосы порусели, сплетаясь в косу, поднялся и покрылся загаром лоб, ведьма раздалась в плечах, увеличилась ростом.
– Что ты делаешь? – пробормотал ведун, глядя, как меняется одевающий ведьмочку морок, превращая тощую малолетку в двойника яркой созревшей девицы со шрамом под правым глазом.
– Пойду скажу отцу, что в кабаке по Ясеню горевала. Что он, о моей свадьбе узнав, из Углича в чужие края подался. Меня купец уведет, вас искать не станет.
– Зачем тебе это? – не понял Олег.
– Пытаюсь сделать мир чуточку лучше, – ответила Сирень. – Любаву в Углич вези, за меня не беспокойся. Я тебя догоню.
Она накинула на голову платок и вышла из светелки. Олег, затаив дыхание, прислушался.
– Порублю тут всех! – яростно кричал внизу какой-то мужик. – В лес волкам на корм выброшу.
Буйного гостя поддерживали одобрительным гудением еще несколько человек.
– Любава? Ты? Что с тобой? – внезапно и резко оборвался крик буйного гостя.
– Батюшка, он уплыл! – Девушка сбежала со ступеней крыльца и кинулась в объятия пузатого мужика в кафтане со стоячим воротником, ткнулась лбом в густую и объемную бороду. Задрожала, захлюпала: – Он меня бросил, батюшка. Забыл. Как услышал, что меня за другого сосватали, так и оставил, дальше поплыл с хлопотами торговыми… Он меня не любит! – Она зарыдала в голос. – Он меня бросил!
– Ну что ты, доча, – растерявшись, мужик стих, обнял ее за плечи. – Не убивайся же ты так! Стало быть, и не было ее, любви-то, коли отказался так просто. Так, баловство детское. Уплыл, ну и ладно. Пойдем, доча, домой. Сбитня выпьешь, Ладе хозяйской яйцо крашеное подаришь, свечку зажжешь. Оно и отпустит. Пойдем…
Трое парней, готовых поддержать старшего родича оглоблями и кулаками, тоже опустили свое оружие, хотя и продолжали обводить окна двора недобрым взглядом.
– Милостивы боги, нашлась, – с облегчением вздохнул хозяин, вытянул из-за ворота резной деревянный оберег с тряпочными ножками, поцеловал, спрятал обратно, кивнул дворне: – Ворота запирайте, пока стража не прибежала. И тихо, дабы на нас не подумали. Пусть лучше с буянами разбирается, кои за девками своими уследить сами не в силах, Карачун им в ребра. Откуда она только взялась, не пойму. Вроде как с утра не было…
Однако вспоминать он не стал, махнул рукой и ушел в дом.
Вскоре шум возле постоялого двора стих. Середин походил по светелке, постоял у окна, вернулся к постели, сел рядом на сундук и вскоре задремал.
Проснулся он от того, что Любава зашевелилась, тут же вскочил, пересел на постель, взял ее за руку:
– Ну что, получилось?
– Сказывал, возле Кашина они ныне стоят, – блаженно улыбнулась девушка. – Говорит, что любит, тоскует, извелся весь, жизнь за меня готов отдать. Что вернется за мной обязательно.
– Куда?
– К ясеню нашему, куда же еще? – прямо-таки изумилась девушка.
– В Углич, что ли, собралась?
– Да! – Любава села и схватила его за руку: – Ты мне поможешь, колдун? Все, что хочешь, проси, только довези!
– Твое счастье, лошадей еще не продал, – ведун поднялся. – Велю оседлать. А ты, вон, переоденься пока в сарафанчик легкий, если влезешь, волосы спрячь и в плащ завернись. Уж очень ты на Сирень мою не похожа… Как бы неладное никто не заподозрил.
– А где она, колдун?
– Тебе об этом лучше не знать…
Лесная ведьма в это самое время пребывала в положении весьма сложном. Сломленный слезами дочери, угличский литейщик отвел ее в какой-то дом и передал на руки незнакомым теткам и бабкам, даже не пожурив.
– Ох, дитятко, как же ты всех напугала! Как можно было убежать-то так, не спросясь? Знамо, перед свадебкой у всех на душе волнение. Да токмо при сем пустырничка выпить хорошо али валерианы, не в ночи пропадать, сердешная.
Настороженно поглядывая по сторонам, Сирень послушно поднялась по лестнице, вошла в просторную горницу со стоящей отдельно, под балдахином, кроватью, тут же объявила:
– Ох, притомилась я, ноги не держат! – и направилась к перине.
– Ты почивай, дитенько, почивай. Мы посторожим, – пообещали спутницы. – Давай, раздеться-то поможем.
Лесная ведьма провела ладонями по атласному сарафану, невидимому спутницам из-за наведенного морока, подумала, потом вскинула руку и махнула в сторону нянек.
– Ой, дремота, просто невмочь… Давно спатиньки пора… – раззевались женщины, прикрывая рты. – За полночь давно…
– Я уже лежу давно, сплю, – вкрадчиво произнесла Сирень. – И вам пора.
– Пора… – согласились женщины и разбрелись кто на сундук, кто на лавку. Оставлять подопечную одну они не собирались даже под наваждением.
Девочка разочарованно вздохнула и отошла к темному окну. Ее духу постель для отдыха вовсе не требовалась.
С рассветом началась суета. Бабки с тетками полезли по сундукам, доставая нарядную рубаху, юбки и ленты, протерли украшенный жемчугами венец, который сегодня Любаве надлежало надеть в последний раз. В остальном доме тоже слышался топот шагов, пахло солениями и жарким, что-то шипело, трещало и гудело.
Внимательно осмотрев новый наряд, ведьма опять убаюкала женщин, спрятала всю эту красоту в сундуки, напустила на себя морок, словно уже оделась, села перед серебряным полированным зеркалом и стала не спеша расчесываться – на случай, если кто заглянет в светелку. Чтобы поведению невесты не удивились.
Впрочем, довольно долго про нее вовсе не вспоминали. Только отец ненадолго заглянул, обнял за плечи, прижался щекой к щеке:
– Ты как, дочка? Больше не горюешь?
– Пусть жених горюет, – честно предупредила девочка.
– Вот и правильно, умница! – литейщик чмокнул ее в макушку и убежал, в хлопотах не обратив внимания, что из приставленных к дочери четырех нянек все четыре спят беспробудным сном.
Наконец настал и час Любавы. Громкий стук в дверь заставил поднять головы всех женщин, вскочить, заметаться в панике. Сирень тоже поднялась, и бабки-тетки, увидев ее наряженной и накрашенной, успокоились. Одна, взяв ведьму за руку, громко крикнула:
– Кто там в гости к нам идет?!
– То не гость идет, доченька, то отец твой стучится! – распахнул двери литейщик. Ныне он был одет в темно-синие сапоги, шаровары атласные, рубаху вышитую, шапку соболью, кафтан с оторочкой горностаевой. Следом вошли еще несколько нарядно одетых гостей. – На торг тебя зову, дочь моя Любава! Товары на том торгу красные, купцы знатные, весовщик же самим Сварогом посаженный. Коли руки разобьет, вовеки покупке красной домой не вернуться!
– Как же от такого торга отказаться? – сказала за невесту одна из теток. – Вези, батюшка, купцов посмотреть, себя показать…
– А товар сей знатный от взгляда лишнего беречь надобно! – Отец подошел ближе, накрыл голову Сирени полупрозрачным сатиновым платком.
– Она, она, – тихо подтвердил один из гостей, подтолкнул товарищей из светелки.
Видать, в шумной Вологде даже в таком деле, как свадьба, случались подлоги. Глаз да глаз за отцом с невестою.
Литейщик вывел «дочку» во двор, посадил в легкий возок с плетеным верхом. Остальные гости поднялись в седла нарядных скакунов с заплетенными в гривы и хвосты ленточками, с проклепанными серебром уздечками, с расшитыми кисточками потниками. Часть всадников понеслась вперед, часть пристроилась за возком. Кавалькада быстро пересекла жаркий пыльный город, выехала за ворота в березовую рощу, что начиналась чуть ли не от самых стен. Да и не удивительно: с севера к Вологде подступали обширные наволоки – заливные луга, через которые, окруженная белыми тонкими деревцами, петляла речушка в десять шагов шириной.
Дорога закончилась широкой площадью, застеленной тесом. Видать, здесь было так сыро, что по земле не пройдешь. По краю площади тянулись коновязи, стояли повозки и телеги, фыркали лошади, прогуливались нарядные горожане. К возку литейщика подошли несколько человек – мужчины, женщины в кокошниках, девушки в венцах. Отец Любавы вышел, заговорил с гостями. Одна из девушек положила руку Сирени на колено:
– Поздравляю, Любава! Счастья тебе.
По тропинке из леса вышла молодая пара. Гости стали забрасывать ее зерном и лепестками цветов, кричать:
– Любо! Любо!
Сирень хотела посмотреть, что будет дальше, но тут в возок заглянул литейщик:
– Пора и нам, доченька.
Он поправил платок на голове ведьмы, оглянулся, подал руку, помог спуститься на доски, повел за собой по мощенной дубовыми плашками тропке, уходящей в реку. Тропа петляла вдоль реки, и на каждом повороте стояло по несколько гостей. Литейщик остановился возле первых:
– Не вы ли красный товар искали?
– Нет, не мы! – рассмеялись те. – Дальше ваши купцы.
Литейщик миновал еще изгиб, остановился перед молодыми ребятами:
– Не вы ли красный товар искали?
– Не, мы ковры да плошки покупаем! Дальше ищи, – посоветовали те.
Еще излучина, новая толпа:
– Не вы ли красный товар искали?
– Не, мы железо да медь покупаем. Красный товар не для нас!
Следующими оказались торговцы серебром и златом, потом – жемчугом и самоцветами. Тропа уходила все дальше в рощу, пока не уткнулась в перекинутый через ручей мосток, за которым на острове рос раскидистый куст вербы, украшенный множеством ленточек, нитей, платков и атласных полосок. На берегу по эту сторону ручья собралось изрядное число людей, по ту – не было никого, ни единого человека. А перед мостком стоял парень лет двадцати с небольшим в одной рубахе, опоясанной кушаком, в черных штанах и коротких остроносых сапожках.
– Не ты ли, купец, товар красный ищешь? – спросил у него литейщик.
– Я ищу, батюшка. Токмо товар мне не простой надобен, а таковой, лучше и краше которого в свете нет!
– Есть у меня такой товар, молодой купец, – кивнул литейщик. – Чем платить за него станешь?
– Сердцем заплачу, батюшка, любовью и верностью!
– За такую плату и красный товар отдать не жалко. Смотри, какова радость в руки твои плывет, – отец Любавы скинул с головы Сирени платок. – Отвечай ныне, берешь красный товар али недостоин?
– Беру… – протянув руки, молодой человек взял ладони ведьмы в свои.
– Уверен ли ты в том, Родомир? – низким густым басом спросил седобородый старик, гулко стукнув посохом о землю.
Как он подкрался – не заметила даже Сирень. В отличие от прочих горожан, его длинная полотняная рубаха опускалась до самой земли и была сплошь расшита узорами, похожими на руны заклинаний. Ведьма ощутила идущую от них волну огня – болезненную, но с трех шагов вполне терпимую.
– Да, волхв, – уверенно ответил парень. – Желаю я стать с сей девицей единым целым отныне и навеки.
– Слово не воробей – вылетит, не поймаешь, – покачал головой старик. – Ступайте оба прочь друг от друга вокруг куста ракитового. Пусть очистит он вас от сглаза темного, от приворота знахарского, от порчи злонамеренной. Пусть очистит ум и душу вашу, дабы клятвы свои давали вы со всею ясностью. Идите!
Удерживая ведьму за руку, Родомир перешел с ней мост, отпустил и повернул направо. Сирень, поняв правила ритуала, свернула в другую сторону. Двигаясь навстречу друг другу, жених и ведьма обошли куст и снова встали перед волхвом.
– Вот вы и пошли путем одиночества, дети, – сказал старик. – Разве врозь вам не легче?
– Нет, волхв, – Родомир опять взял за руку невесту. – Нет нам более жизни друг без друга. Свяжи меня с Любавой божьим словом. Вместе хотим жизнь свою прожить.
– А сможете ли вы быть одним целым? – задумчиво спросил волхв. – Возьмитесь за руки и ступайте вокруг куста. Пусть решат берегини любящие, Триглава мудрая, духи небес и деревьев, способны ли вы оставаться вместе, годны ли друг для друга. Пусть дадут нам знак, можно ли сочетать вас, али не будет добра от сего таинства!
Молодые опять перешли мост, осторожно описали вокруг куста медленный круг и в третий раз очутились перед волхвом.
– Не было нам знаков дурных от богов и духов. Не будет ничего дурного и в судьбе вашей общей! Руки свои покажите… – Волхв выдернул откуда-то прямо из пояса длинную красную нить и споро обмотал ею руку, которой держал девочку молодой человек, прямо поверх пальцев, связывая жениха и невесту воедино, с этого мига и навсегда.
– Еще круг, и ты моя жена, – зачем-то сказал Родомир, и у ведьмы дрогнула рука.
Увы, нитка была неподвластна мороку – какой-то из стальных когтей коснулся ее острием, и она порвалась, распавшись на несколько прядей.
Несколько гостей тихо охнули – порвавшаяся нить значилась очень плохой приметой. Раз при обряде не удается связать молодых – какая тут может получиться семья?
– Она длинная, – торопливо прошептал, спасая положение, волхв, выдернул новую нить, подступил ближе, заслоняя молодых собой от взглядов гостей. – Сейчас.
Он начал связывать ладони снова, но теперь, почти в упор, жар защитных заклинаний на одежде старика стал для Сирени совершенно нестерпимым. Она выдержала лишь пару мгновений, потом взвыла от боли и, одним прыжком перемахнув ручей, скорчилась под священным ракитовым кустом.
– Что с тобой, дочка? – испуганно вскрикнул литейщик.
– Ты куда, Любава? – удивился парень.
– Видишь, и эта порвалась… – Сирень подняла руку, в которой остались обе красные нити, сжала кулак и зарычала.
Морок пополз с нее лохмотьями, обнажая серую волчью шкуру, высокие острые уши, круглые горящие глаза, длинные белые клыки. Это тоже был морок, скрывающий истинное тело, – но ведь из смертных о том никто не догадывался. Громко рявкнув, огромный волк взметнулся в прыжке. Гости, крича от ужаса, шарахнулись в стороны, открывая ведьме путь в заросли, она метнулась вперед, взлетела в кроны. Деревья качнулись, замерли…
– Где она, где? – Мужчины, успевшие взять себя в руки, схватились за палки и ножи, закрутили головами, но волкодлак бесследно исчез.
Выглядывая огромного зверя, смертные не заметили полупрозрачной стремительной тени, под которой шаг за шагом пригибалась трава. Только лошади заржали, тревожно вскидывая морды. У большинства поводья оказались привязаны крепко, но у нескольких распустились. Один из таких освободившихся скакунов вдруг слегка присел, словно под неожиданной тяжестью, а потом сорвался вскачь. Промчавшись под стенами города, он выбежал к реке Вологде, перешел ее вброд, выскочил на идущий к Угличу тракт и двинулся по нему широким походным шагом, словно управляемый уверенным в себе седоком.
Видя бесхозного коня, некоторые из путников пытались его поймать, но скакун либо срывался в галоп, либо отчаянно брыкался, норовя засадить копытом в лоб, и его каждый раз оставляли в покое.
А потом наступила ночь, столь неудобная для людей и столь любимая ведьмами…

* * *

С Олегом и Любавой подобных приключений не случилось. Странное изменение внешности у приехавшей с постояльцем девочки не вызвало ни у кого ни малейшего интереса. Хозяин постоялого двора ограничился лишь получением платы, городская стража и вовсе не обратила внимания на выезжающую парочку. Однако лишь на костромском тракте Олег с облегчением вздохнул и пустил скакунов в рысь, надеясь одолеть путь до Волги всего за один день.
Увы, ехать верхом у Любавы не получилось – сидя в своих юбках боком в седле, на рысях она быстро сползала, а одеваться на татарский манер в шаровары была не приучена. Пришлось ехать шагом – полных два дня. Да еще в Костроме целый день ушел на продажу лошадей и поиски быстрого струга.
Одно хорошо: на третий день, аккурат перед отъездом, у причала появилась Сирень, чистенькая, опрятная, ничуть не запыхавшаяся и невозмутимая.
– Рад тебя видеть, милая, – кивнул ей Олег. – Как ты нас нашла?
– По запаху, – пожала плечами ведьма. – Ну что, поплыли? Хочу посмотреть, чем все это кончится…
Волжские струги, сшитые из положенных внахлест досок, строились длиной от шести до десяти шагов, шириной в один-два и только с одной мачтой. Товаров в эти лодки почти не помещалось, из удобств имелись только скамьи, но зато они носились над водой, словно чайки, и даже против течения двигались со скоростью доброго рысака. Управляли ими по большей части кормчие, молодые и бесшабашные, готовые в хороший ветер идти под всеми парусами даже ночью, рискуя налететь на всей скорости на какую-нибудь отмель или топляк. Именно за скорость их и нанимали спешащие путники, гонцы или бояре, отправленные с поручениями на малый срок и потому едущие без особых дорожных припасов. Самые быстрые из таких корабельщиков получали втрое больше своих менее умелых товарищей, а лучшие из лучших могли задрать плату и вдесятеро. Однако такие были известны на Волге наперечет и высокое звание добывали в гонках, что стихийно возникали почти каждый месяц, когда двум-трем стругам нужно было доставить пассажиров из некоего города в одно и то же место.
С чемпионами ведун связываться не стал, нанял просто хорошего кормчего, и за тройную плату тот всего лишь за два дня доставил Олега со спутницами в Углич – даже чуток быстрее, нежели когда они с княжеским ключником плыли вниз по течению.
Едва лодка ткнулась в причал, Любава сорвалась с места, кинулась к заветному ясеню…
Но когда ведун и юная ведьма ее нагнали, девушка стояла там одна, глядя со взгорка на величавую Волгу, несущую свои воды в сотне саженей внизу.
– Его нет, он не пришел. Не пришел… Оставил, бросил… И куда мне теперь? – оглянулась Любава на Середина. – В омут головой?
– Только не здесь, – посоветовала опытная Сирень. – В реках воды общие, русалки злые, меж собой старшинство завсегда делят. Дерутся порой, аж жуть. Лучше в озерце каком лесном топиться или в пруду тихом. Ты там одна будешь. Самое большее – двое. Ссориться не с кем, почет и уважение.
– Это она так шутит! – торопливо вмешался Олег. – Не слушай! Не забывай, ты говорила с Ясенем во сне. А кто в наше время верит в вещие сны? Никто! Вот и он не приш-ш-ш…
Ведун вдруг ощутил тянущую боль, перед глазами продернулась пелена и… Он увидел направленный в лицо ствол, ощутил связанные за спиной руки, зажмурился от яркого света, бьющего в глаза:
– Где ты? Как к тебе попасть? Отвечай!
– Роксалана? Опять ты?!
– Быстро отвечай! Как тебя найти? Где золото? Не дури, Олежка, девочку пожалей. Как мне тебя найти?!
– Так ты пытаешься со мной разговаривать? – Олег понял, что никакой опасности нет, что он попал в середину инсценировки, расслабился – и вместе с общим облегчением у него закружилась голова, ведуна опять потянуло в водоворот сознания, и он очнулся, лежа спиной на траве, с широко раскинутыми руками.
– Кто-то по тебе скучает, колдун, – присела рядом веселая ведьмочка. – Наверное, это любовь.
– Роксалана девушка настойчивая, – вздохнул Олег, тряхнул головой и поднялся на локоть. – Так просто не отстанет. Нужно что-то придумывать.
– А мне чего делать?! – в отчаянии выкрикнула Любава.
– Ничего, – буркнул Середин, поднимаясь на ноги. – Ночью еще раз попытаешься к нему в сон проникнуть. И следующей ночью тоже. Три-четыре ночи с одним и тем же сном проймут кого угодно.
– А если не проймут?
– Если не поможет – значит, не судьба. К мамочке на поклон пойдешь, каяться. Может, простит.
– Он меня не любит! – девушка закрыла лицо ладонями.
– Любит, любит. И потому уверен, что снишься ты ему от большой незабываемой любви. А ты не жалей. Все зависит от тебя. Встряхни ему разум! – посоветовал Олег. – Заставь содрогнуться, заставь испытать страх потери! Пусть он вернется. Пусть переломит свои сомнения, пусть опрокинет упрямство команды – и вернется! Иначе он тебя просто недостоин, и ты его с чистой совестью можешь забыть.
– Неправда, он вернется! – вскинула голову девушка. – Ради меня он сделает все!
Влюбленной было простительно забыть, что всего лишь мгновение назад она говорила совсем другое…

* * *

Ближайшие дни Олег посвятил сперва поиску плоского гранитного валуна примерно в пуд весом – чтобы непросто было с места утащить, а потом выдалбливанию на нем широкого креста. К Любаве он не подходил – у лесной ведьмы умиротворять девушку получалось куда проще. Каждый день с утра до вечера они проводили под заветным ясенем. Сирень валялась в траве, ведун стучал камнем по принесенному сюда валуну, а Любава до слез всматривалась в верховья Волги.
– Обманул. Он меня обманул… – С третьего дня эти слова она произносила все чаще.
Поначалу Олег ее утешал, потом перестал, проклиная себя за тот день и час, когда взялся сделать доброе дело тем, кто в его стараниях ничуть не нуждался. На все воля богов. Если они решили, что с другим жизнь девушки будет лучше, – значит, так было правильно. Но своим слабым человеческим умишком Середин решил все переменить. И что теперь? Никого не осчастливил, три судьбы переломал. И девочке, и ее жениху, и отцу, потерявшему любимую кровинушку.
Волга мерно несла свои воды, на небо то наползали легкие облака, то расходились в стороны. Сирень с наслаждением раскачивалась на ветках ив и берез. Из-под ударника летела мелкая каменная крошка, на плоской стороне валуна постепенно вырисовывался широкий мальтийский крест с «ласточкиными хвостами» на кончиках перекладин.
– Вот и все, – наконец выпрямился Олег, выровняв вторую линию. – Готово.
– Вот и все, – эхом отозвалась Любава. – Сегодня был последний срок. Последний день моего зарока…
Она расставила руки и пошла вниз, задевая ладонями ветви кустов, бутоны высоких колокольчиков, зонтики дудочника.
– Как, по-твоему, что она задумала? – поинтересовалась Сирень. – Там и тропинки нет.
– Вот проклятие… – вскочил ведун. – Любава, нет. Стой! Любава, стой! Любава!!!
Девушка, не оглядываясь, перешла на бег, несясь вниз по склону к реке.
– Стой! – расстегнув пояс, Олег побежал следом. – Любава! Любава!!!
– Любава! Любава! Любава! – эхом донеслось со всех сторон.
– Любава!!!
Пробив своим телом тонкую стену прибрежного ивняка и раскидав бутоны кувшинок, она с плеском рухнула в реку, сразу с головой уйдя под воду. Вверх поднялся высокий фонтан, опал, поднялся снова, разлетелись в стороны брызги, забурлил водоворот, и вынырнули две головы.
– Любава, Любавушка моя! – Ясень держал ее лицо в ладонях и жадно целовал. – Люба, Любушка, желанная, единственная моя!
– Ясень…
– Сукин сын! – замедлил шаг Середин. – Откуда он взялся?
– Букет, похоже, внизу собирал, – остановилась рядом лесная ведьма. – Смотри, сколько цветов по воде уплывает… Не меньше часа, поди, старался.
– Идиот, – в сердцах сплюнул Олег.
– А мне понравилось, – взяла ведуна под руку девочка. – Смотри, какие они мокрые и счастливые. Мне даже самой как-то радостнее стало. Давай еще кого-нибудь из влюбленных сведем?
– Давай, – согласился Середин, у которого тоже предательски защипало в носу. – У тебя есть кто на примете?
– Нет.
– И у меня нет, – вздохнул ведун. – Тогда пошли выгонять из воды этих, пока не простудились…
Вскоре выяснилось, что артельщики до Углича не дошли – ладья стояла совсем неподалеку, за прибрежными зарослями. Ясень так спешил к заветному дереву, что не хотел тратить время на круг через город. Олегу это оказалось на руку – ближе камень тащить. Желание ведуна прокатиться немного с бывшими невольниками вызвало у корабельщиков общий восторг, а четверо гребцов сами вызвались ему помочь. Середин воспользовался их азартом для того, чтобы сходить в город за вещами, и заодно нагрузил сотоварищей парой бочонков крепкого ставленного меда. К вечеру с хлопотами было покончено, а на рассвете корабль выбрал причальный канат, вспенил веслами воду и вдоль самого берега, где течение послабее, двинулся вверх по реке.
Теперь, когда все закончилось поцелуями влюбленных на носу корабля, гребцы весело смеялись, вспоминая, как Ясень уговаривал их повернуть назад: умолял, приказывал, просил, пока в конце концов не выпрыгнул за борт и не пошел вдоль берега пешком. Кто же мог помыслить, что сон правду сказывает, а не мечты вспоминает?
Олег слушал их и качал головой, представляя, сколько потребовалось пареньку упрямства, страсти, твердости, силы убеждения, чтобы заставить двадцать взрослых мужиков, прошедших на веслах против течения не один десяток верст, пожертвовать потраченными силами и повернуть назад. И из-за чего? Всего лишь ради сна! Сна, в котором полузабытая девушка позвала его еще раз постоять у заветного ясеня.
Пожалуй, он все-таки заслужил и свою любовь, и свою девушку.
– Когда пить за молодых будем, новичок? – то и дело спрашивали артельщики, поглядывая на пузатые бочонки, на которых сидел Олег со своей спутницей.
– Не спешите, мужики, – грозил в ответ пальцем ведун. – Рано еще. Гулять будем в приметном месте. И только если заслужите.
До устья Медведицы ладья добиралась три дня. Через две излучины за ним ведун наконец-то поднялся и махнул рукой:
– Все, други, хватит грести! К берегу поворачивай, гулять будем!
– Ура-а-а! – встрепенулись артельщики, уже успевшие заскучать от однообразной работы. – Новичок угощает!
– Угощаю, угощаю, – согласился ведун. – Однако же поперва я зарок должен исполнить, каковой Перуну дал перед началом поединка судебного.
– Это что за зарок такой? – оглянувшись на команду, спросил за всех Велимош.
– Дуб посадить. Перуново дерево. Там, где он отродясь не появлялся.
– Это где?
– Знамо где. На песке дубы не растут. А место сие там, где я на вашу ладью впервые ступил. Так что к берегу приставайте. Отсюда ведь все и началось. Привязывайтесь, выгружайтесь. А я пока тот самый взгорок найду…
Пока корабельщики готовили пирушку, доставая снедь и расстилая на берегу кошмы, Середин поднялся чуть выше по берегу, быстро нашел схрон, где закопал свой клад. С помощью Велимоша и Риги отнес туда камень.
– Вот здесь, – откинув корягу, водрузил его ведун над котелком с золотом. – Тут дуб посадить нужно.
– Так тут песок везде один! Не вырастет, – уверенно возразил Велимош.
– Сам не сможет, а если руки приложить, то легко. Ямку тут надо вырыть с полсажени размером и перегноя в нее с болотины натаскать. В эту яму я дерево и посажу.
– Так бы сразу и сказал, – попенял ему Рига, – что в перегное будешь дерево священное растить. Сейчас остальных позову. Дело святое, божье. От Перунова заступничества никто не откажется. В сорок рук мигом управимся. Ты же пока саженец поищи.
Гребец был прав. Двадцать крепких мужиков устроили посадочную яму всего за полчаса. Искать саженец тоже долго не пришлось – Сирень, вскинув голову, принюхалась, ушла в заросли и почти сразу вернулась, неся в ладонях росток дубка с двумя ажурными коричневыми листьями. Лесная ведьма сама опустила деревце в землю, закрепила, оправила листья, провела пальцем по стволику:
– Тебе тут будет хорошо, ровно смертному в перине. Корням сытно, листьям светло, жукам и гусеницам, что дубам вредят, сюда не добраться. Ты вырастешь большим и крепким и простоишь здесь десять сотен лет. Я вижу это. Десять веков и еще три года. И пусть все эти годы для тебя будут спокойными и теплыми.
– А мы чтобы все это время друзьями крепкими оставались! – тут же добавил Рига, крепко сжав кулак. – Во славу Перуна!
– И чтобы страсть Ясеня и Любавы только горячее становилась! – воскликнул Велимош. – Во славу Перуна!
– И чтобы новичок наш Олег ни единого поединка за это время не проиграл! – не переставая обнимать Любаву, сказал Ясень. – Во славу Перуна!
– Пусть ветра попутными будут, а реки глубокими, – вступил Липичок. – И пусть грозовые молнии никогда не коснутся ни нас, ни нашей ладьи. Во славу Перуна!
– Во славу Перуна не мешало бы и выпить, – напомнил ведун. – Поделившись с ним глотком из каждого ковша. Боги любят веселье. Так загуляем, други!
Вскоре между саженцем и рекой разгорелся веселый дружеский пир. Корабельщики пили друг за друга и за молодых, за свою удачу и крепость мечей, за любовь и новичка, столь вовремя попавшего к ним на корабль. И разумеется – за бога-громовержца, бога-воина, бога – покровителя судов и защитника справедливости.
Путники веселились до сумерек, а после заката устало сомлели, распластавшись на берегу в живописных позах.
– Как-то они больно дружно заснули, колдун, – прошлась по тихой стоянке Сирень. – Ровно кто-то дрему заговором навел.
– Пусть отдохнут, – сказал Олег. – Под моим присмотром корабельщики в безопасности.
– Ты заботлив, колдун, – покачала головой девочка. – Но ты не стал бы плыть в такую даль только для того, чтобы дать гребцам выспаться. И о зароке раньше отчего-то не вспоминал, из Углича сразу к Костроме отправился. Что ты задумал на самом деле, кудесник?
– Я хочу обеспечить одной милой, но излишне настойчивой девушке такую изрядную мороку, чтобы ей стало не до меня, – улыбнувшись, признался Олег. – Надеюсь, после этого у нее пропадет желание охотиться за мной через века с помощью моего же собственного оберега. И ты мне в этом поможешь.
– Как?
– Помнишь, ты убила здесь трех насильников? Двух из них ушкуйники не нашли. Раз они остались брошенными, то и души их бродят где-то здесь неупокоенными. Отдай их мне. Ты повелеваешь лесами и зверьми, ты знаешь, где они лежат. Подскажи.
Сирень помолчала, потом подняла руку. Тут же затрещали деревья, закаркали вороны. Кто-то заухал, заскулил, со стороны болота завыли волки.
– Иди на вой, – сказала юная ведьма. – Они там.

Мой рыжий телефончик

Все случилось настолько быстро, что Оля даже понять ничего не успела. Только что шла с работы на остановку – как вдруг рядом остановился автобус, несколько человек в черных комбезах и вязаных масках, с автоматами наперевес высыпали из открытых дверей, толкнули ее и еще нескольких ближайших прохожих в стеклянную дверь магазина, ворвались следом. В потолок ударила длинная автоматная очередь:
– Всем на пол! Не двигаться!
На запястьях девушки щелкнули наручники, ее толкнули в спину, и Ольга растянулась на полу из шершавой серой плитки рядом с какой-то девицей в красной кофте и цветастой юбке. Откуда-то издалека послышался нарастающий вой сирен, очень скоро через стекло двери заморгали синие проблесковые маячки.
– Я сказал: лежать! – Девушку оглушила новая очередь, рвущая барабанные перепонки.
– Вы окружены! Выходите с поднятыми руками! – рявкнул громкоговоритель снаружи.
– Заткнись! – заорал автоматчик. – У нас заложники! Убери машины, или буду убивать по одному в минуту!
– Все бессмысленно! – загрохотал динамик. – Вам не уйти.
– Я тебе сейчас покажу, кто здесь главный! – Автоматчик в маске рванул за шкирку болезненно вскрикнувшую девицу в кофте, толкнул к двери: – Смотри сюда!
Автоматчик достал из-за пазухи пистолет, поднял его, направив девице в голову. Опять грохнул выстрел, из затылка жертвы вылетели кровавые ошметки, несчастная рухнула на пол.
– Ну, теперь ты все понял?! – крикнул за дверь убийца. – Дай мне дорогу из города, или я перебью тут всех!
– Не усугубляй свое положение! – ответил динамик. – Ты все равно будешь арестован!
– Ах так… – Автоматчик рванул с пола Олю, толкнул к двери и поднял пистолет.
Девочка ощутила предсмертный ужас, ее сознание закружилось, проваливаясь в бездны, и мельком заметила, как один из захватчиков подступает к ней, сдергивая маску…
В себя она пришла сидя на полу, прислонившись спиной к двери и тяжело дыша. Сердце все еще бешено колотилось из-за пережитого ужаса, по спине струился холодный пот. Ольга снова и снова переживала миг неминуемой смерти, а глаза ее видели миллионершу, что неторопливо расстегивала у стены напротив липучки черного комбеза.
– Роксалана? – удивилась девочка. – Ты здесь откуда?
– В розыгрыше участвовала, – непринужденно ответила та. – Подарок одному человечку устроили. Тебе как, понравилось?
– Мне? – С девочки уже сняли наручники, она рассеянно потрогала лоб: то самое место, куда должна была войти пуля. Посмотрела на пол. Но там было пусто. Девица в красной кофте уже поднялась, живая и здоровая, стаскивала с себя парик, осторожно расправляя окровавленные пряди. – Это для меня?
– Нет, ты просто рядом оказалась.
– И на мосту на «тарзанке» рядом, и здесь? – не поверила Ольга. – А о чем ты меня спрашивала?
– Это часть игры, – улыбнувшись, похлопала ее по плечу миллионерша. – Ступай домой, мы тут сами приберем.
– Ты разыгрываешь мою смерть, чтобы сработал амулет! – уже вполне уверенно сказала девочка. – Ты так вызываешь своего Олега, чтобы с ним поговорить!
– Иди домой, детка, – кивнула ей Роксалана. – Силой в эту историю тебя никто не тащил. Сама захотела.
И миллионерша демонстративно повернулась к ней спиной, кинула снятый комбез какому-то карлику, пересекла зал, поздоровалась за руку с майором полиции. Олю же никто словно не замечал: ходили мимо, смотрели в сторону, не заговаривали, ничего не поясняли, не хвалили за храбрость, не пытались успокоить после пережитого ужаса.
– Уроды… – сделала громкий вывод девушка, но и этого объявления никто не услышал.
Ольга пригладила волосы, демонстративно сплюнула, вышла из магазина и отправилась дальше к автобусной остановке.
После этого происшествия Роксалана исчезла из ее жизни больше, чем на две недели, и девочка постепенно успокоилась, забыв о странных совпадениях. Работала в своем обезьяннике, ездила на дачу с родителями, иногда навещала ночные клубы, потихоньку просаживая столь глупо заработанные деньги.
Однако ее призрачная свобода не длилась вечно. Настал день, когда телефон снова зазвонил и миллионерша ласково предложила:
– Оля, у тебя ведь сейчас обед? Давай вместе перекусим, заодно парой слов перекинемся. Я сейчас как раз к воротам зоопарка подъезжаю. Собирайся, выходи. Нас ждут кальмары в кляре и утка по-пекински. Я угощаю. – И, не дожидаясь ответа, отключилась.
Добром угощения Роксаланы никогда не заканчивались, но делать нечего – в тюрьму Оле тоже не хотелось, особо не забунтуешь. Поэтому спустя десять минут девочка села в затонированный джип, который спустя несколько минут въехал на охраняемую стоянку ресторана «Шанхай».
– Пошли, – подмигнула миллионерша. – Я зарезервировала нам отдельный кабинет.
Китайский ресторан был роскошным: резные сверкающие львы, множество шелковых кисточек, обитые красной тканью стены и золотая отделка во всех местах, оставшихся без обивки. Точно таким же – красным с золотом – был и кабинет, с тяжелыми портьерами у дверей и окон. Стол уже ломился от яств: несколько блюд с желтыми соломинками, пиалки с каким-то густым соусом, менажницы с салатами, пушистыми из-за торчащей ежиком капусты, с ярко-рыжей морковью и желтовато-зелеными, влажными, порубленными стручками фасоли. Девушек ждали два бокала, бутылка янтарного вина с плавающими в нем фруктами и двое уже знакомых Оле телохранителей.
– Разве тебе можно пить? – Не дожидаясь приглашения, Оля села на стул перед дверью. – Ты же за рулем!
– Все для тебя, моя милая, – улыбнулась Роксалана.
Девочка ощутила прикосновение сильных рук – охранники, прижав ее к спинке кресла, быстро притянули руки к подлокотникам, а ноги – к ножкам стула.
– Что ты делаешь?! – дернулась Ольга, но в ее положении это оказалось совсем не просто.
– Слушаю твои советы, моя маленькая подруга, – щелкнула пальцами миллионерша, отпуская послушных мордоворотов. – Придумывать и устраивать представления, которые должны напугать тебя до полусмерти, долго и дорого. Даже не знаю, почему я раньше недопетрила до той простой мысли, которую ты высказала после последней стычки? Ведь все, что нужно сделать, так это поставить тебя на край смерти. Когда ты будешь умирать, заклятие попытается тебя спасти.
– Что ты задумала, тварь? – скрипнула зубами Оля, бессильно дергаясь в туго затянутых хомутах.
– Есть некоторый риск, что если ты хорошенько не испугаешься, то и амулет не сработает, – задумчиво произнесла Роксалана. – Но ведь пока не попробуешь, не узнаешь, правда?
Она зашла пленнице за спину и надела ей на голову полиэтиленовый пакет.
– Ничего не бойся, – наклонившись к самому уху Оли, шепнула она. – Просто я не дам тебе дышать до тех пор, пока твое тело не навестит Олежка. И не ответит на пару вопросов.
Роксалана зажала пленку вокруг шеи жертвы. Девочка сделала вдох, но вместо воздуха к ее носу и рту прилипла тонкая пленка. Она напряглась, сколько было сил, но все было бесполезно. Грудь наполнилась болью и пустотой, резко и остро застучало в висках. Оля дернулась еще раз, повернула голову, одним только взглядом умоляя о пощаде.
– Олежка? – с интересом наклонилась вперед миллионерша. – Нет? Или ты?
Перед глазами девочки запрыгали радужные искры, она дернулась еще раз, еще – и ощутила, как проваливается в темную бездонную пропасть.
Роксалана же увидела, что взгляд жертвы вдруг стал твердым и внимательным, губы сжались, руки напряглись, проверяя прочность пут, потом расслабились, зрачки стрельнули по сторонам, оценивая обстановку.
– Привет, Олежка, – обрадовалась девушка. – Давай поговорим. Я хочу знать, как мне попасть к тебе. Говори!
Она отпустила края пакета, позволив жертве сделать глубокий вдох.
– Это невозможно, – покачала головой тощая малолетка.
– Ты же смог! У меня есть хорошая ведьма, она поможет…
Миллионерша вдруг заметила, что тратит слова впустую. Девочка перестала задыхаться, угроза ее жизни исчезла, а вместе с тем и сила заклинания – Оля вернулась сознанием в свое тело и растерянно закрутила головой. Роксалана пожала плечами, снова стянула пакет вокруг тоненькой шеи. Жертва задергалась, судорожно попыталась вдохнуть, несколько раз мотнула головой, качнулась… напряглась. Роксалана снова спросила:
– Олежка, как мне тебя найти?
Она опять отпустила полиэтилен, давая Олегу возможность сделать вдох.
– Никак. Но я дам тебе золото.
– Где оно? – Девушка стремилась говорить кратко, экономя время, но его все равно не хватило: ведун исчез, уступив место Оле. Пришлось опять зажимать пакет, возвращая Олега обратно. – Где золото?
– Ниже по течению, в десятке километров от Белого городка, у излучины, должен расти приметный одинокий дуб. В трех шагах от него в сторону реки… – Речь оборвалась, девочка тяжело задышала.
– Ну, хоть что-то, – вздохнула Роксалана, стаскивая пакет с ее головы. – И все равно разговаривать так неудобно. Нужно придумать что-то другое.
– Ну, ты тварь! Сволочь! Потаскуха! – продышавшись, смогла выплеснуть свою ненависть Ольга.
– Да ладно тебе, я ведь не со зла, чисто по необходимости. – Миллионерша обошла стул, сунула девочке в нагрудный карман пачку банкнот: – Вот, тысяча евро. Как видишь, я не хочу тебя обижать и ссориться. Тяжелое испытание – хорошая оплата. Вот только ребята мои отвязывать тебя пока не станут. А то наделаешь глупостей сгоряча: порвешь деньги, побьешь посуду, поцарапаешь мне лицо. Зачем? Посиди чуток, успокойся. Через час эмоции спадут, и ты сама поймешь, что получить годовую зарплату за пять минут работы – это очень выгодная сделка. Кстати, утка и кальмары в твоем распоряжении. Все как обещала. Так что отдыхай, мой рыжий телефончик! – Роксалана потрепала ее кудряшки. – Мы еще увидимся.
Как это ни было обидно, миллионерша оказалась права. Где-то через четверть часа скуки бешенство выдохлось, и Оля стала подумывать о том, что, если деньги порвать, это все равно ничего не вернет и не изменит. А так у нее будет хоть какая-то компенсация. Ненависть к Роксалане у девушки, правда, все равно осталась, но она и раньше особой теплоты к этой самодовольной нахалке не испытывала. Еще через полчаса Ольга уже прикидывала, на что сможет потратить столь нежданно свалившиеся на нее деньги. Успокоившись, она поняла также и то, что изрядно проголодалась. Глупо бить посуду и оставаться голодной, если можно спокойно и практически задаром поесть…
Когда через час один из бугаев, зайдя в кабинет, перерезал пластиковые хомуты, Ольга ограничилась лишь коротким: «Козел!» – да и то без всяких эмоций. Понятно ведь, что телохранители просто приказ выполняли. Уроды, само собой! Должны понимать, что неправильно поступают. Однако… такая уж у них работа.
– Вам больше ничего не нужно? – вежливо поинтересовался мордоворот.
– Иди в жопу! – не удержалась она.
– Как скажете, – невозмутимо поклонился телохранитель и вышел из кабинета.
Оля придвинула к себе блюдо с салатами и взялась за вилку, проигнорировав заботливо упакованные в пергамент кипарисовые палочки.
Увы, глаза девочки оказались куда более голодными, нежели желудок, и своих сил она не рассчитала. Отпробовав все салатики, съев несколько палочек кальмаров, закусив свиными ушками, она поняла, что употребить утку уже не в силах. Не помогло даже вино – бутылка кончилась с удивительной стремительностью, почти не затуманив мозг после пережитых волнений, а заказывать новую Оля не хотела. И дорого, и противно. Вот все равно не лежала у нее душа засиживаться за оплаченным Роксаланой столом.
– Как она там сказала? «Мы еще увидимся»? Вот тварь! Чтоб тебя гориллы за хорька приняли… – Девушка промокнула губы матерчатой салфеткой. – Опять небось цирк с убийцами или грабителями задумала! Интересно, где и когда?
Решительно покинув китайский ресторан, Оля прогулочной походкой отправилась по улице в сторону зоопарка. Она была не очень уверена, что желает возвращаться к чистке вольеров. По крайней мере, сегодня. И когда на глаза попалось кафе «Париж», ноги ее как-то сами собой свернули к двери и пронесли к стойке бара.
На вид заведение было не из дешевых: мореный дуб, медные светильники, толстые ароматические свечи в подвешенных перед окнами фонарях. Однако тысяча евро в кармане придавали Оле решимости.
– Эй, человек! – подозвала она официанта. – Крымской мадеры бокал мне налей. И бутылку далеко не прячь.
Развязное поведение и громкий голос привлекли внимание посетителей: немолодой пары за одним столиком, коротко стриженного мужчины, голова которого походила на румяный вантуз, – за другим, и плечистого парня в похоронном костюме – за третьим. Кафе было небольшим и особой популярностью, похоже, не пользовалось.
Бармен в ответ на такое обращение поморщился, но требование исполнил. И даже паспорта не спросил.
Оля, потихоньку расслабляясь, глотала пряное вино редкими, но большими глотками.
– А ну, на пол все! – В дверь, едва не разбившуюся от резкого удара, влетели трое мужчин в масках и черных комбезах, с пистолетами и автоматом. – Лежать! Лицом вниз!
– Роксалана совсем умом тронулась, – устало покачала головой девочка, глядя, как посетители валятся со стульев. – Хоть бы пару дней выждала, что ли? Дура крашеная…
– А ты поднимайся! – Двое схватили «вантуза» за шиворот. – С нами пойдешь! Рустик поговорить с тобой хочет.
– Чего таращишься?! На пол, сказано! – Третий навел пистолет на Ольгу: – Упала быстро, шмара!
– Бабкой своей командуй, кретин! – презрительно сплюнула девочка.
– Пулю захотела?! – Мужчина придвинулся, вытянул руку, едва не касаясь кончиком ствола ее лба. – На пол упала!
– А ноги раздвинуть? – Оля запустила руку за прилавок, поймала за горлышко какую-то бутылку и с разворота опустила на голову актера. Послышался громкий хлопок, бутылка рассыпалась, а мужчина, подняв ствол к потолку, свалился на пол, шипя бесчисленными пузырьками. – Шампанское, – сделала вывод Ольга, бросила на тело уцелевшее горлышко и прихлебнула мадеру из своего бокала: – Как же вы меня достали…
Двое других налетчиков замерли и отпустили ворот жертвы – «вантуз» шустро забрался под стол. Автоматчик передернул затвор, поднял ствол.
– Что-то не ясно? – спросила Оля. – Пошли вон отсюда, пока тоже не схлопотали! Я сегодня не в настроении в шутки играть.
Мужчины неуверенно переглянулись. Девушка сделала еще глоток.
– Ты кто? – спросил автоматчик.
– Роксалане привет передайте. Она все популярно объяснит.
– Кому?
– Ей самой!
Заминка длилась недолго. В кармане автоматчика что-то пискнуло, он ругнулся:
– Время! Мусора рядом.
– А этот? – уже отступая, навел ствол на лежащего товарища второй.
– Плюнь. Все едино он нас не знает… – Они опустили оружие и выскочили за дверь. Через миг там громко взвизгнули шины.
– Клоуны… – поморщилась девочка и повернулась обратно к стойке.
– Учись, дебил, – стриженый мужчина вылез из-под стола и неожиданно пнул ногой молодого, в «похоронке». – За что я тебе деньги плачу?
– Ну, я… У них… это… – неуверенно забормотал тот.
Снаружи взвизгнули тормоза, в кафе вбежали пятеро полицейских, опять с пистолетами.
– Всем оставаться на своих местах! – во всю глотку заорали сразу двое. – Где грабители?
– Один здесь… – Официант указал за стойку пальцем и заботливо подлил Оле еще вина. – Остальные сбежали.
– Граждане, приготовьте документы! Попрошу никого не уходить до составления протокола.
«Круто… – решила девочка. – Теперь у меня точно есть отмаза на работу не идти. Никто не придерется».
Оформление бумажек затянулось на пару часов. Но еще в конце первого бармен, вернувшись из зала, принес ей бутылку вина с французской этикеткой:
– Виктор Аркадьевич хотел бы вас угостить. Это от него.
Оля оглянулась на столик со стриженым бедолагой, попытавшимся ей улыбнуться, и покачала головой:
– Передай, что я старперами не интересуюсь. Пусть клеит кого-нибудь другого. На мою мадеру у меня как-нибудь у самой хватит.
Парень пожал плечами, отступил, пряча бутылку, но уже через несколько минут рядом с Олей присел на тумбу сам Виктор Аркадьевич:
– Простите, девушка, но вы, видимо, не так меня поняли. Вы только что спасли мне бизнес. А может быть, и жизнь. Я просто хотел выразить вам свою благодарность. Без всякой задней мысли. Если вам не нравится вино… Хотите, могу выплатить вам денежную премию. Какая сумма устроит вас в качестве компенсации?
– Какая? – Оля мотнула головой, которая уже не очень надежно удерживала ее мысли. Все же внутри у нее были полторы бутылки мадеры. И это не считая китайской «сливянки». – А во сколько ты ценишь свою жизнь?
– Что? – не понял ее «вантуз».
– Мужик, ты хочешь заплатить за спасение своей жизни, правильно? Ну, так и скажи, во сколько ты ее ценишь! В десятку, в сотню, пятьсот? Рублями меряешь, евро или долларами?
Виктор Аркадьевич набычился, думая над ответом. Оля хмыкнула и хлопнула его по плечу:
– Ладно, мужик, не парься. Жизни я спасаю бесплатно. Хобби такое. Кормят же меня макаки и гамадрилы. Не то чтобы сытно, но на мадеру и брокколи хватает.
– Извините. Кажется, я повел себя глупо. – Мужчина поднялся с банкетки. – Издержки профессии, привык все измерять деньгами. Еще раз простите. Я вам очень благодарен. Надеюсь, мне удастся выразить свою благодарность не столь пошлым образом.
– Лучше не надо, – попросила Оля. – На этот год сюрпризов мне уже хватило. Хочу покоя и тишины.
– Хорошо, я запомню, – поклонился Виктор Аркадьевич. – Последний вопрос… Скажите, а кого вы называете макаками и гамадрилами?
– Ты не поверишь, мужик, – рассмеялась Оля. – Макак и гамадрилов.

* * *

Возле Белой крепости тоже была своя священная роща, свой ракитов куст на берегу ручья, свой волхв. Правда, здешний обычай заметно отличался от принятого в Вологде. Здесь никто не предлагал «красный товар» случайным встречным, жених с невестой пришли вместе, а не по одному, а седобородый волхв довольно долго отговаривал молодых от опрометчивого шага, раз за разом отправляя вокруг куста, а согласие на женитьбу спросил не только у Ясеня, но и у Любавы. И только после этого накрепко связал их мизинцы красной нитью, громогласно объявив мужем и женой, призвав в свидетели Ладу, Полеля, Макошь и Велеса.
Свадьбу гуляли на постоялом дворе – чтобы влюбленные провели первую брачную ночь на перине под крышей, а не на жесткой палубе под парусиной. Да и угощения опытные стряпухи на кухне готовят куда как вкуснее – не то что артельный солонины от больших шматков поотрезает да в котле кашу запарит по-быстрому.
Посидев немного для порядка за общим столом, молодые ушли, а бывшие невольники продолжили гулянку, благо погреба у хозяина были полными и гости ни в чем не знали отказа.
– Давай с нами, новичок! – уговаривал Олега хмельной Велимош. – Ты даже не представляешь, сколько добра эти душегубы накопили! У них там, на Двине, цельный поселок в стороне от реки спрятан. Прямо как тут был, на островке среди болот. Кто не ведает, тот и не полезет. А мы путь знаем, горбом не раз прощупали. Там все бабы токмо в шелках и атласе ходят, в серебре и самоцветах. А сколько в закромах запрятано – и помыслить невозможно! Ты воин опытный, тебе на роду написано ратное счастье в такой схватке попытать. Охраны там немного, они более на тайну уповают, нежели на мечи свои. С твоею помощью легко управимся…
– Рад за вас, мужики, – улыбаясь, раз за разом кивал ведун. – Разбогатеете, дома построите, женитесь, заведете детишек. Мне же на роду написано бездомным быть. Так что мне с вами не по пути.
– Тройную долю дадим, новичок! – вмешался Липичок. – А хочешь, пять долей? У нас супротив того спорить никто не станет. Мы дело твое доброе помним. Без тебя посейчас бы голыми на цепи сидели.
– Простите, други, не судьба, – покачал головой ведун. – Долг на мне, обязан зарок до конца исполнить. Найду попутное судно да к Костроме поплыву. А от нее торной дорогой к Вологде.
– Лучше не надо, – тихо посоветовала Сирень.
– Почему? – повернулся к ней ведун.
– Да вот так получилось, колдун, что наутро после бегства своего Любава замуж должна была выйти, – сложила пальцы на груди лесная ведьма. – Я, знамо, в облике ее очутившись, обряд сей до конца исполнила… Дабы время протянуть, вам для побега потребное.
– Ну, понятно, – кивнул Середин. – И что дальше?
– Да неудачно все с нитью вышло. Пришлось морок бабий скинуть и волком оборотиться. Смертные заорали все, в стороны шарахнулись. Я же по месту свободному бежать и кинулась. Только меня и видели…
– Да-а, такую шутку они наверняка заметили, – почесал в затылке ведун. – И наверняка не оценили. Откуда ты взялась, вычисляется на раз-два. Понятно, что Любава-оборотень пришла с постоялого двора, где ее отец с родичами искали. Хозяин нас сдаст сразу, ему смысла нет правду скрывать. И выйдет так, что мы Любаву в волкодлака обратили… Ну, и сами, знамо, такие же. Коли на глаза попадемся, будут бить. Живыми не выпустят.
– Люди это любят, – подтвердила Сирень, однажды уже убитая в похожей ситуации.
– Так ты колдун? – удивился Велимош. – А я сразу догадался! Вона, как ты в ночи супротив кривичей дрался!
– Я не колдун! – недовольно поправил Середин. – Колдун – это тот, кто чародейством на жизнь зарабатывает. Я же просто тайны некоторые сего искусства ведаю. В делах же полагаюсь больше на саблю свою да на веления совести. Скажи лучше, как нам до Перми Великой мимо Вологды добраться?
– А чего тут сложного? – фыркнул корабельщик. – Хочешь, через Булгар вверх по Каме плыви хоть до самого Урала, а хочешь – на Сухону мимо Вологды через Ветлугу добирайся. Волок там не такой удобный, но ведь ты же не на ладье? Пересядешь просто в верховье, пешком от одной реки до другой дойдешь, вот и вся морока. Или по Унже плыви. Но там волок еще хуже, там ходят мало.
– Подожди, – вскинул палец ведун. – Из верховьев Камы ведь переволок на Печору есть?
– Вроде как да. Токмо я так далеко никогда не забирался, точно не скажу.
– А нам аккурат на Печору попасть и требуется, – обрадовался ведун. – Тем паче что на Сухоне нас могут искать. Я в Вологде у хозяина постоялого двора о путях по ней расспрашивал. Так что, коли отец Любавы погоню затеял, то именно по ней и пойдет.
– Тогда ищи корабль до Булгара, – посоветовал Велимош. – Отсюда в верховья Камы вряд ли кто направится. Уж очень далеко. Да и селений там немного. Однако местные лодки должны ходить, там кого-нибудь найдешь обязательно.
Пирушка длилась долго. Прямо за столами почти все корабельщики и уснули. А утром молодые опять спустились к ним. Только девица Любава теперь уже исчезла – и вместо нее появилась мужняя жена с двумя косами вместо одной, с кокошником вместо венца и с поясом, завязанным под грудью, а не на поясе.
Гости, встряхнувшись, гульнули еще немного, крича молодым здравицы, но уставали куда быстрее, нежели накануне. Третий день был уже не столько праздничным, сколько похмельным: корабельщики приходили в себя, отпивались и собирались в путь. Велимош с Липичком даже ухитрились сходить на торг, закупиться припасами и оружием в дорогу – но их, понятно, отправили сразу на ладью.
Видимо, по этой причине и прощание с корабельщиками вышло быстрым и будничным. Олег по очереди обнял каждого из мужчин, позволил сияющей Любаве поцеловать себя в щеку.
– Похвист шутник, – напоследок произнес Велимош. – Его ветра прокладывают наши пути. Милостью Похвиста, может, и свидимся.
С ним Олег обнялся последним – корабельщик перешагнул на борт ладьи, и она отвалила от причала, величаво откатилась на открытую воду, выпростала весла и, развернувшись против течения, медленно поползла на запад.
Ведун еще несколько минут смотрел ей вслед, а потом обратился к купцу, хозяину причалов, который как раз увязывал в кошель плату за стоянку:
– Хороших тебе заказчиков, мил человек. Не подскажешь, корабли в Булгар у тебя часто останавливаются?
– Дык, чего искать? Вон, под лестницей от маслобойной мельницы ладья стоит, – вытянул руку вдоль берега купец. – Аккурат туда и направляется.
– Спасибо, друг! – обрадовался ведун и, схватив Сирень за руку, быстрым шагом отправился к нужному кораблю. Вскоре замедлил шаг, отдернул руку, поднес палец к губам: – Чего это ты режешься?
– Какой сделал, такую и терпи, – невозмутимо ответила ведьма.
– Других не колешь!
– Кому как повезет…
Указанная купцом ладья по сравнению со всеми прочими оказалась настоящим гигантом и помещалась у причала всего лишь наполовину – хотя обычным кораблям места всегда хватало в избытке. Длины в судне было никак не меньше ста шагов, ширины – шагов тридцать. При всем том оно не имело ни мачты, ни весел, ни банок для гребцов – ничего, что могло бы приводить ее в движение. Все место от борта и до борта и от кормы до носа занимала одна большая палуба с пятью просторными люками – тоже от борта до борта. Один из люков был открыт, и плечистые мужики в грубых холщовых рубахах грузили в него бочки. Присматривал за ними долговязый тип татарской наружности: русоволосый, голубоглазый, остроносый, с тонкими ухоженными усиками и такой же узенькой бородкой, едва помещающейся на кончике подбородка. Татарин был одет в длинный зеленый халат из тонкого мягкого сукна, но крытый поверху драгоценным шелком. Именно к нему Олег и направился. Остановился в трех шагах и вежливо поклонился:
– Доброго тебе дня, хозяин, и хорошей погоды!
– И тебе удачи желаю, добрый человек, – кивнул корабельщик.
– Открой мне великую тайну, хозяин, как удается плавать твоей ладье без весел и паруса? Что за магию ты используешь для сего дела?
– Моя магия называется течением, добрый человек, – улыбнулся в ответ на шутку хозяин. – Ну, и иногда под берегом шестами помогаем.
– Но ведь течением можно пользоваться только один раз! А если тебе понадобится повернуть, пересечь разлив, пойти против течения?
– Не понадобится, – возразил татарин. – Моей барже один путь: вниз по Волге до Улемы. Там по протоке сей она ходить и будет. Вверх по реке на лошадиной тяге, вниз с рудой болотной в нутре опять же по течению. И так, пока срок свой не выслужит.
– А охранник умелый тебе в столь дальнем пути не надобен?
– Нет, добрый человек, ни к чему, – замотал головой хозяин. – Мои ладьи тати не тревожат. Чтобы грабить, корабль с пути торного убирать быстро надобно, дабы лишние глаза беды чужой не увидели, на помощь не пришли, дружинников опосля не навели. А с этой красавицей, окромя меня и моих людей, никому не управиться. Душегубам проще другой корабль подкараулить. Посему и попутчикам моим на борту завсегда безопаснее. Медленно, но покойно. Да и места для всех в избытке. Спи, где хочешь, никто в бок толкать не станет. Пять денег с носа – и плыви хоть до Булгара.
Ведун понял, что в этот раз задаром прокатиться не получится.
– Меня двое, хозяин.
– На рассвете приходи, – предложил татарин. – Тогда и задаток принесешь.
– По рукам… – согласился Середин. – Однако же просвети, хозяин, если тебе эта баржа в Булгаре на Улеме нужна, отчего ты ее отсюда гонишь, а не там срубил?
– Здесь лес дешевле, путник, и куда лучше булгарского, – похвастался своей сметкой купец. – Шушенские мастера, опять же, большой платы не просят, а корабли шьют на совесть. Вот и выходит, что здешний товар супротив нашего чуть не вдвое дешевле выходит. Опять же, я по пути домой здесь масла льняного закуплю, каковое кузнецы наши чуть не по бочке в день изводят, пеньки для набивки, бердо и нитченки для станков ткацких. Опять же, на Шоше меха для Углича беру, в Угличе их на иглы и серебро выменяю, серебро в Костроме на масло меняю. Плюс еще с попутчиков прибыток небольшой имеется. Пока до места доберусь, глядишь, ан еще полцены отбилось. Так отчего и не съездить в земли русские при таких раскладах?
– Понятно. Выходит, опять мне в Углич возвращаться? Прямо заколдованный город. Куда ни отправлюсь, всегда в нем в конце оказываюсь.
– Извини, на ладье оставить не смогу. Сам видишь, не просто так к причалам встаю, люди работают. Раз боги определили тебе для жизни сию твердыню – смирись и исполни их волю.
– Я лучше попробую договориться…
Не успел ведун закончить фразу, как его внезапно вырвал из мира уже знакомый водоворот заклятия, и он оказался привязанным к креслу, да еще и с полиэтиленовым пакетом на голове. От удушья в глазах уже кружили радужные искорки, в висках с грохотом барабана стучал пульс. Олег ничуть не удивился, увидев перед собой настойчивую, как камнепад, Роксалану, протянувшую руки к его горлу.
– Привет, Олежка, – кивнула девушка. – Давай поговорим. Я хочу знать, как мне попасть к тебе. Говори!
Под пакет проникла струя свежего воздуха, ведун с наслаждением сделал пару глубоких вдохов, качнул головой:
– Это невозможно!
– Ты же смог! У меня есть хорошая ведьма, она поможет…
Еще пара глубоких вдохов почти выпустили Середина из чужого тела, но тут же возник новый приступ удушья, и Олег опять увидел перед собой целеустремленную миллионершу:
– Олежка, как мне тебя найти?
Она разжала пальцы на его горле, давая возможность ответить.
– Никак. Но я дам тебе золото… – Ведун торопливо рассказал о том, как найти зарытый им на берегу Волги клад, и вскоре пришел в себя на горячих толстых досках причала.
– Ну как, договорился? – насмешливо поинтересовался татарин.
– Надеюсь, что да, – присев и опершись на руку, ответил ведун. – Ты не поверишь, но я от них откупился.
– От богов? Они всесильны! Что им твои подачки?
– Подачка с сюрпризом, – подмигнул ему Олег. – Надеюсь, хотя бы до зимы им станет не до меня. Так что утром жди, такого шанса упускать нельзя.
На рассвете на булгарскую ладью набралось не менее полусотни попутчиков, в большинстве – женщин с детьми. Видимо, татарин говорил правду: неуправляемые баржи считались на Волге безопаснее прочих кораблей. Посему и садились на них в основном те, кто сам себя защитить не мог. Олег и Сирень нашли себе свободное место между крышками трюмов, разложили мешки, отмечая место, и ведун стал с интересом ждать часа отплытия, желая понять, как булгары намерены управляться с этакой махиной.
Однако все оказалось куда проще, нежели он ожидал. Сперва четверо корабельщиков шестами отпихнулись от берега, затем быстро заняли места на носу и корме судна, просунув в веревочные петли длинные гребные весла. А дальше все пошло по вполне понятному принципу: если ладье требовалось повернуть, например, на излучине – кормовые загребали в одну сторону, носовые в другую. Если надо было сместиться ближе к берегу или, наоборот, на стремнину – они гребли в одном направлении. Гигантская баржа подчинялась медленно, лениво, неуклюже, но ведь на ней никто никуда и не торопился. Скорость небольшая, река широкая. Всегда можно успеть обойти препятствие или сделать величавый пологий разворот вместе с текущей водой.
Ближе к сумеркам корабельщики перед одной из отмелей вытянули весла, схватились за шесты, быстро затормозились, выбросили за борт якорь и предложили всем устраиваться на ночлег. На рассвете выбрали якорь и покатились вниз по течению дальше, чтобы новым вечером остановиться у причалов многолюдного города Углича.
– На два дня придется здесь задержаться! – объявил пассажирам татарин. – Через два дня утром приходите, и до Костромы задержек более ужо не будет.
– Коли так, Сирень, айда на постоялый двор, к Селивановскому ручью, – позвал ведьму Олег. – Нам там в прошлый раз вроде как понравилось. К тому же по баньке я давно соскучился.
В город они не пошли, чтобы не платить пошлину, обогнули крепость по берегу, стали подниматься на взгорок за Угличем – как вдруг, возле одного из причалов, Сирень закрутила головой, резко повернула в пахнущий рыбой проулок. За ним юркнула на улицу, по сторонам которой слышался легкий перезвон работающих серебреников, остановилась у огороженного тыном незнакомого постоялого двора. Немного постояла, двинулась дальше. Снова остановилась.
– Ты чего? – спросил Олег.
– Знакомого встретила… – развернулась девочка.
– Так нет никого на улице!
– Запах его… Подожди…
Она пошла назад, прямо на ходу растворяясь в легком зыбком мареве. Ученики у двуногой волчицы, как ни крути, были самыми что ни на есть наилучшими. Мороки она умела ставить такие, что сами боги обзавидуются. Середину для этого требовалось заговоры нашептывать, травки рассыпать. Да и то получалось, по большей части, видят – не видят. А эта воспитанница леших и берегинь облик меняла походя, без единого звука, да еще и прописывала каждую черточку так, словно по финифти рисовала. А уж если исчезала, то ни одна собака не чуяла.
Открылась и закрылась калитка постоялого двора – ведуну осталось только смириться со своевольством пленницы и отойти к забору соседнего дома, делая вид, что он тут совершенно ни при чем.
Прошло около четверти часа, прежде чем на улицу вылетел чубатый паренек лет семнадцати, в рубахе и портах, но босой и неопоясанный, заметался из стороны в сторону:
– Любава!!! Любава, ты где?! Любава-а-а!!!
– Родомир, что с тобой?! – выбежал следом упитанный розовощекий седовласый старикан с растрепанной бородой. – Ты куда?
– Любава ко мне приходила, дед! Я прилег было – и тут вдруг она появилась. Присела рядом, сказала, чтобы не ждал, что не судьба нам вместе быть. Прощения попросила. По голове погладила и ушла. Тут наваждение и спало.
– Так сие и было оно, наваждение! – всплеснул руками дед. – Задремал, с кем не бывает?
– А это, это откуда взялось?! – раскрыл ладонь парень. – Видишь, нитки красные?! Те самые, что порвались у нас у ракитова куста. Вот, это она их мне оставила. На прощание.
– Великая праматерь! Спаси и смилуйся! – заметно струхнувший старик выдернул из-под ворота амулет со змееногой богиней, поцеловал, зажал в кулаке и закрутился, отмахиваясь им на все стороны. – Спаси и сохрани! Избавь и защити! Ты, Родомир, не за ней бы бегал, а богов благодарил, что от гибели избавили! Что тихо ушла, в клочья не порвала!
Ведун с дедком был абсолютно согласен. Та Сирень, которую он встретил в лесу, относилась к людям исключительно как к мясу. Парень, оставшийся живым после встречи с лесной чародейкой, стал для Середина настоящим потрясением.
– Эй, прохожий, ты девицы красной здесь не видел? – метнулся к Олегу Родомир. – Высокая такая, статная, красивая. В атласном сарафане. Шрамик у нее еще небольшой под глазом…
– Даже калитки перед тобой не открывалось, добрый молодец. Никто со двора не выходил.
– Защити меня от слова колдовского, от взгляда черного, от навета… – замахал на ведуна амулетом старик, заставив крестик болезненно ущипнуть запястье.
– Хватит, хватит, – отступил Олег. – Человек я, не зверь и не баба.
– А дотронуться до тебя можно? – с надеждой спросил Родомир.
– Ладно, трогай, – пожалел паренька Середин.
Тот взял его за руку, слегка подергал рукав кафтана. Вздохнул:
– Я бы ее любой принял. Есть в ней что-то завораживающее. А что волкодлак – так ведь и с русалками люди живут. Коли любит, так ведь не тронет, правда?
– Не стоит рисковать, друг мой, – посоветовал ведун. – Русалка – она ведь женщина, хоть и речная. А волкодлак в порыве страсти и порвать может. Не со злобы, а именно из любви.
– Откуда ты знаешь, добрый человек? – тут же проявил подозрительность парень.
– Потому что я их убиваю, – просто и без затей признался Олег.
– Ты пришел за ней? – Родомир напрягся, сжал кулаки.
– Нет, – покачал головой Середин. – Мне кажется, эта волчица людям не опасна.
– Пойдем, пойдем отсюда! – Дед торопливо потянул внука за собой. Похоже, мир с волкодлаками и охотниками на них ему совсем не нравился. Старик торопился вернуться к себе, за прочные бревенчатые стены постоялого двора, к защитным чурам и уютным горницам. Родомир, разочарованный и обмякший, позволил себя увести.
– И зачем ты это сделала, Сирень? – тихо спросил Олег, уверенный, что лесная ведьма находится где-то рядом.
– Не могу забыть, как Любава по Ясеню своему страдала, – ответила из-за спины девочка. – Захотела проверить, как к жениху своему вологодскому отношусь. Вдруг и я так же сильно желать и чувствовать умею? Я ведь про него все время помнила. И лицо, и запах.
– Ну и как?
– Никак, – вздохнула ведьма. – Смертный как смертный. Что рядом с ним я стою, что за тридевять земель уплываю – никакой разницы.
– Но ведь ты с ним заговорила!
– Потому и заговорила. Предупредила, чтобы не ждал. Советовала забыть.
– Можешь быть уверена: уж теперь-то он тебя точно до конца жизни не забудет!
– Почему?
– Потому что люди – это не роботы. Они никогда не действуют по правилам или командам. Всегда норовят поступить поперек.
– Кто такие роботы, колдун?
– Это механизмы, сделанные для исполнения команд. Ладно, пойдем и мы ночлег искать. Вона, уже смеркается.
Однако так просто Середину обустроиться не удалось. Он успел лишь заморить с дороги червячка и только собрался в баню – в кабак заглянул уже знакомый ему свекольноносый ратник.
– Это, стало быть, опять ты, кудесник? – осклабился он, увидев ведуна. – Ну, тоды пошли. Князь кличет.
– Так ведь ночь на дворе!
– Слух прошел, охотник на волкодлаков в городе объявился. Такого зверя аккурат по ночам и ловят. Князю же суета лишняя в Угличе не нужна.
– Так передай ему…
– Сам скажешь! – повысил голос ратник и недвусмысленно положил руку на рукоять меча. – Пошли!
В этот раз наместник Углича принял чародея в тереме – здесь, в светелке над воротами, стояло несколько деревянных скульптур, перед которыми горели свечи. Похоже, вологодский обычай делать для идолов крытые святилища успел добраться и сюда, где князь богатого города сделал для себя маленькое личное святилище. Четыре бога по углам, пятый в центре: с любовью выточенный черненый бык, между рогов которого сидела нарядная серая уточка. Великий бог Велес и не менее великая мать всего сущего Макошь. От множества свечей в маленьком помещении было ярко, словно днем, однако князь Родовлад – простоволосый, в вышитой рубахе и опоясанный простым кушаком – как раз зажигал еще одну, перед мордой рогатого красавца.
– Мое почтение, княже, – склонил голову Олег. – Прими мои заверения в преданности.
– Так это тебя охотником на волкодлаков прозвали, княжеский чародей? – встал к нему полубоком наместник.
– Меня, княже. С нежитью, что людей беспокоит, я воюю постоянно. И с волкодлаками тоже. Но в городе я, знамо, с иной целью появился.
– Вижу, – поставив свечу, полностью повернулся к нему наместник. – Так ты, стало быть, поручения князя Русского исполняешь? Еще полмесяца назад я тебя к Костроме отправил, ан ты опять тут околачиваешься?
– В моем деле прямых путей не бывает, князь Родовлад, – с достоинством ответил ведун. – Раз вернулся, стало быть, нужда такая пришла. Священный дуб, Перуну посвященный, я на излучине песчаной ниже Белой крепости посадил. Покровительство путникам проезжим он оказывать станет и от людей разбойных Волгу защищать. В том именем Перуна пред его ликом клянусь.
Ведун подошел к высеченному из дуба низкорослому толстячку на медных ножках и протянул к нему правую руку.
– Коли молнии не боишься, Перуна в поручители призываешь, стало быть, правду молвишь, – признал князь. – Да токмо не вырастет дуб на песке речном.
– Этот вырастет. Лет через десять, мыслю, его крону уже видно будет между стволов сосновых.
– Коли вырастет, велю волхвам к нему отправиться и надлежащие требы Перуну сотворить, – пообещал наместник. – За тобой же, чародей, надзор установлю. Дабы здесь, в Угличе, излишних странностей не сотворил. Мне здесь на улицах охота ни к чему. Понял меня, чародей? Хоть за нежитью, хоть за чертом. Мне здесь покой надобен, дабы люд ремесленный трудился спокойно, невзгод не ведая, и подати исправно платил. Коли чудить начнешь, вразумлю, не сумневайся. Помни о том, что все мы князю Русскому служим и должны во первую голову об исполнении его повелений печься. У тебя поручение есть. Вот его и исполняй.
– Я уже заплатил за место на ладье, княже. Через два дня отплыву.
– О том мне ратники доложат, кои за тобой следить станут. Ступай.
Олег поклонился, спустился из терема во двор, а когда повернул к воротам, за ним увязались двое стражников: в броне, с копьями и щитами.
– Вы бы еще в горн играли: смотрите все, кто тут идет! – буркнул он себе под нос, но избавляться от «топтунов» не стал. Зачем понапрасну злить наместника богатого города? Это ведь только на два дня. Все едино он собирался это время кверху брюхом на перине проваляться. Разве на торг сходить понадобится, соли и камень точильный прикупить.
Стараниями князя Родовлада пребывание в Угличе ведуна и его спутницы прошло без событий. Видя на улицах человека, за которым вышагивают двое ратников, обычные люди предпочитали шарахаться подальше в сторону, и только купцы, опасаясь бросить товар, оставались на своих местах. Такие прогулки Олегу тоже никакого удовольствия, естественно, не доставляли, а потому он отлучился из постоялого двора только дважды: за солью и к заветному ясеню молодых влюбленных. К дереву попросилась Сирень и довольно долго стояла, обнимая ствол. Зачем – при стражниках ведун спрашивать не рискнул, а потом просто забыл.
Так, под караулом, Середин и лесная ведьма утром третьего дня перебрались на борт булгарской баржи, причем воины долго смотрели путникам вслед. Не иначе, боялись, что надоедливый чародей спрыгнет в воду и опять вернется в город.
Людей на борту заметно прибавилось – однако при размерах ладьи особой тесноты не возникло. Олег с Сиренью благополучно заняли прежнее место между крышками трюмов, разложили походные мешки и теперь наблюдали, как мимо медленно проплывают лесистые волжские берега, изредка прерываемые желтыми проплешинами колосящихся хлебов, что окружали небольшие деревеньки или даже отдельные хутора.
До Мологи баржа доплыла только на третий день, медленно и величаво миновала крутую излучину возле впадения Шексны, потеряв на сложных маневрах целый день, и двинулась на юг. К этому времени пассажиры давно отлежали все бока и стали прогуливаться по судну вперед-назад, переступая чужие вещи и отдыхающих людей. Олег тоже сделал несколько кругов вдоль борта, вернулся назад.
– На нос пойду, – сообщила ведьма, когда он вернулся и снова прилег. – Тут надоело.
Вскоре она застыла изваянием в сажени от переднего рулевого, вглядываясь в берега. Ведун попытался заснуть. Разумеется, безуспешно. Невозможно же спать четверо суток подряд! Помаявшись пару часов, он снова поднялся и, разминая ноги, отправился по кругу вдоль борта в очередной раз. Перешагнул ноги девицы, размеренно вяжущей крючком носки из серой некрашеной шерсти, затем ее сундук, обогнул тетку, баюкающую младенца. По узкой свободной полоске добрел до кормы…
– Никому не двигаться!!!
От громкого выкрика ведун резко развернулся, рванул из ножен саблю, вскидывая поперек, чтобы сразу закрыться от возможного нападения.
– Не шевелись, рабы смертные, зарублю!!!
Нападавших было семеро. Четверо стояли с обнаженными мечами на палубе, направив клинки на пассажиров, угрожая заколоть каждого, кто попытается оказать сопротивление. Да и кому там было сопротивляться? Бабам да нескольким мужикам ремесленного вида? У них даже оружия, кроме ножей, не имелось! Еще один разбойник удерживал в повиновении рулевых на носу, а двое на корме подступали к Середину. Но командовал нападением тощий иноземец с бритым лицом, скинувший суконный плащ и распрямившийся во весь рост. Кривичский купец наконец дождался удобного момента для мести.
– Тебе все неймется, Рагвальд? – зловеще произнес ведун. – Как хочешь. Брата твоего я порешил и тебя сейчас следом отправлю.
Олег рубанул саблей воздух, шагнул было к ближним врагам, но кривич рванул к себе Сирень, прижал нож к горлу девочки:
– Брось меч, раб! Бросай, не то дочку твою зарежу! – Рагвальд довольно ухмыльнулся. – Больно просто отделаться хочешь. Не-е-ет, разговор у нас с тобой будет долгий и обстоятельный. И за брата полной мерой расплатишься, и за виру, и за ладью его… Бросай меч! Быстро! Не то… – Он прижал нож к горлу девочки с такой силой, что ведьме пришлось даже вскинуть голову.
– Тихо-тихо! Не нервничай! – ведун поднял руки, а потом стал медленно наклоняться, словно намереваясь положить саблю на палубу.
Однако в самый последний миг он просто подхватил чью-то котомку и, резко выпрямляясь, метнул ее в лицо правому кривичу. Тот отмахнулся клинком – Олегу этого мига вполне хватило, чтобы быстрым взмахом резануть его по внутренней стороне бедра, сделать шаг вперед, поворачиваясь ко второму врагу. Тот попытался уколоть. Ведун, сближаясь, отмахнул меч влево, тут же обратным движением полоснул поперек груди. Бедолага попытался пригнуться – и удар пришелся по голове. Разбойник упал вниз, но Олег на всякий случай уколол его в спину.
– Ну так получай!!! – во всю глотку проорал Рагвальд, резанув Сирень по горлу.
Железо заскребло по железу, кривич отбросил свою жертву. Девочка отступила на пару шагов, повернулась к нему. В глазах разбойника мелькнуло удивление. Его жертва метнулась вперед, вцепилась зубами ему в горло, вырвав большой шмат мяса, сплюнула его на палубу, а самого разбойника швырнула в Волгу.
– Тварь! – Воин, пугавший носовых корабельщиков, рубанул девочку по голове.
Громко звякнуло железо, высекая искры из соломенных волос. Сирень взмахнула рукой: пощечина целиком вырвала у разбойника челюсть, отбросив до середины корабля. Кривич захрипел, выпучив глаза, вскинув руки к лицу. Девочка толкнула его в грудь, опрокинув за борт, повернулась к замершим на палубе людям и нежно улыбнулась. Двое кривичей бросили мечи и сами сиганули в воду, торопливо поплыли к берегу. Двое других ошалели до такой степени, что не смогли оказать Олегу никакого сопротивления, не в силах отвести взгляда от ребенка на носу. Ведун их даже не убивал: просто оглушил ударом рукояти по голове.
– Ведьма-а-а!!! – внезапно прорезался истошный бабий визг. – Ведьма-а! За борт ее! За борт!
– Русалка! Навка! Ведьма! – подхватили истеричный визг другие пассажирки. – Выбросить ее! Убить! Выбросить! Утопить!
– Вы чего, умом тронулись?! – возмутился ведун. – Она же ваши жизни спасла, дуры! Кривичи вас бы всех в рабство хазарам продали и глазом не моргнули!
– За борт чудовище! Это зверь перекинутый!
Истерили далеко не все бабы. Но взбеленившихся было большинство.
– Бей ее!
Толпа двинулась вперед. Сирень склонила голову набок и громко хмыкнула. Бабы тотчас шарахнулись назад, выстроились полукругом шагах в пяти, продолжая угрожать:
– Нежить болотная! Ведьма! Утопить ее! Убейте!
– И этот с нею… – вспомнила одна из теток про Олега.
Тот тяжко вздохнул, нарисовал саблей «мельницу», огородившись двумя сверкающими кругами. Скандалистки, одумавшись, отскочили. Хотя от него они отступили всего шага на три, не больше.
– Отродье лихоманское! – продолжали бурчать путники. – Колдуны! Нежить мерзкая…
Хозяин ладьи, протолкавшись через толпу, положил на палубу перед Серединым три серебряных дирхема:
– Забери свои деньги, колдун. Мы вас дальше не повезем.
– Мы с дочерью спасли вас от рабства, купец. Сохранили тебе ладью и товары. Почему ты так поступаешь?
– Сегодня вы татей порвали. Завтра нас загрызете, – ответил корабельщик. – Не хотим с нежитью дела иметь. У вас свои пути и свары, у нас свои. Уходите!
Баржа, повернув к берегу, на всем ходу врезалась в отмель. Толпа, угрожающе гудя, освободила Середину путь на нос, рулевые вытянули весла, примериваясь ударить, если ведун попытается сопротивляться.
– Пусть боги наградят вас по мере поступков ваших, смертные, – пожелал путникам Олег.
Спрятал саблю, быстро дошел до вещей, подхватил их, ступил на борт и спрыгнул вперед, на песчаное мелководье. К ведьме склонилась береза, нежно подхватила ее ветвями, перенесла на траву.
Течение тем временем медленно разворачивало баржу, занося корму вперед. Бортом она навалилась на камышовые заросли, качнулась. Зашелестел песок, и нос ладьи сполз с отмели, уходя обратно на глубину.
– Почему люди так не любят, когда их спасают, колдун? – громко поинтересовалась Сирень. – Второй раз ты отбиваешь корабельщиков от смерти, и каждый раз тебя за это высаживают на берег и бросают на произвол судьбы.
– Смертные – странные существа, – пожал плечами Олег. – Если они встречают что-то, непостижимое их разуму, они или поклоняются этому, или ненавидят. Никогда не знаешь, какое чувство они изберут на этот раз.
– Зачем же ты помогаешь им, колдун? Рискуешь, трудишься, спасаешь?
– Если никто не будет творить добро, мы утонем в хаосе, мраке и ненависти, Сирень. Добро нужно творить даже тогда, когда некому за него похвалить. Просто для себя, для души.
– А если тебя за содеянное добро еще и проклинают?
– Тогда я вколочу это добро силой! – мрачно пообещал ведун.
Баржа медленно удалялась в сторону Булгара, сверкая свежей белой древесиной под лучами высоко стоящего в небе солнца. Гуляющие по реке волны стреляли во все стороны ослепительными зайчиками, в вышине носились друг за другом стрижи и ласточки. Прибрежные березки шелестели мелкими зелеными листочками, безуспешно стараясь заглушить треск скачущих по лужайке кузнечиков. Запахи воды, цветов и деревьев смешивались в прозрачный медовый аромат, присущий знойному русскому лету. Запах, о котором мечтаешь долгими зимами или склизкой осенью и который проклинаешь летом, отмахиваясь от комаров, слепней и оводов.
– Хорошо-то здесь как… – Середин громко прихлопнул ладонью какую-то тварь, что пыталась забраться под ворот рубахи, вскинул один вещмешок на спину, другой повесил на грудь. – Пошли, девочка моя. Чего-то не хочется мне больше попутки ловить. Добром еще ни разу не кончилось. Дойдем до ближайшего города – авось другую какую оказию найдем.

Три желания

– Девушка, девушка! Это вас зовут Ольгой?
– В смысле? – Оля замедлила шаг, оглянулась на дверь служебного входа зоопарка. Именно от него девушку нагонял молодой человек в похоронном костюме.
– Добрый день, Ольга! Вот, меня просили передать вам приглашение на открытие выставки в ЦКЗ. Там будет прием, фуршет и все такое… Ну, как положено на светском приеме.
– Светском приеме? Уже разбежалась… – Оля взяла у него из рук небольшой проспект, скомкала и засунула в нагрудный карман его костюма. – Еще раз появишься – съесть заставлю, понял? Теперь иди отсюда. Хватит с меня розыгрышей.
Девушка развернулась и с веселым посвистыванием направилась мимо летнего ресторана в блинную. Сегодня вечером она собиралась навестить ночной клуб, но для начала ей нужно было перекусить и провести где-то лишних два часа.
Блинчики с сыром и ветчиной, морс и пирожок с повидлом помогли ей скоротать часок, а потом девочке все же пришлось выйти на улицу. Впрочем, если не пользоваться автобусом, то один час был примерно равен медленной прогулке отсюда и до клуба. Оля неспешно двинулась по улице Горького – вот тут рядом с нею и притормозила темно-синяя «Акура» с черными рейками под багажник на крыше и широкими воронеными порогами.
– Добрый вечер, Ольга! – из приоткрытой дверцы выглянул коротко стриженный упитанный мужчина средних лет. – Я могу попросить у вас три минуты для разговора?
– Хоть пять, – остановилась девушка, сунув руки в карманы джинсов. – Как раз сейчас со временем у меня никаких проблем не наблюдается. Но только сразу предупреждаю, что никуда не сяду, никуда не поеду, и вообще… «Папаши» не в моем вкусе. Я не продаюсь.
– Приятно слышать, – кивнул мужчина. – Однако, я полагаю, Юра опять что-то напутал, и вы его неправильно поняли. Это я хотел бы пригласить вас на светский раут послезавтра в шесть. Мне прислали два приглашения…
– Папаша, разве я не ясно выразилась? – поморщилась Оля. – Ты не в моем вкусе. Отвали.
– Вы знаете, юная леди… – Мужчина вылез из машины, одернул рубашку. – Вы спасли мой бизнес, а может быть, и жизнь. Поэтому я готов лично от вас стерпеть некоторую грубость. Но всему есть предел. Назовете меня старпером еще раз, предложите отвалить – и я сочту, что моя совесть чиста и больше я вам ничего не должен.
– Постойте! – наконец сообразила Ольга. – Я вспомнила! Вы тот самый… Из кафе! Вы мне еще бутылку вина в обмен на свою жизнь предлагали.
– Виктор Аркадьевич, – поклонился мужчина. – Да, тогда я повел себя несколько вульгарно, прошу прощения. Я задумался над своим поведением и решил, что не должен платить за то, что не имеет ценности. Будет правильнее, если я посвящу вам несколько дней той жизни, которую вы сберегли.
– Вы, Виктор Аркадьевич, не в театре, случайно, работаете? Уж больно вычурно выражаетесь!
– Просто я стараюсь быть вежливым. Я уже очень давно не общался со столь юными особами… К тому же я позволил себе проявить несколько повышенный интерес к вашей жизни, дабы понять, как наилучшим образом поступить в данной ситуации. Вы не обидитесь, если я предложу вам посетить бал для Золушки?
– В смысле? – насторожилась Оля.
– Бал как бал, вы как принцесса. Что до принца, то тут я ручаться не могу – но кто знает? Любопытство у тамошних гостей вы вызовете несомненно, журналисты и сплетницы туману напустят, побасенок насочиняют, фотографии ваши у себя в фейсбуках и журналах вывесят, комментариев насочиняют… При таком интересе принц вполне может появиться. Ну, а я сыграю роль старого короля. Раз уж я все равно не в вашем вкусе. Окунетесь ненадолго в светскую жизнь. Ну, а понравится она вам или нет – это уже вопрос второй.
– А вам нравится?
– У меня работа, – пожал плечами мужчина. – Мне нужно гидравлику нашего завода продавать. Прессовка, распрессовка, поддомкрачивание, мобильные столы, калиброванный инструмент. А чтобы продавать, нужно знакомиться с главами администраций, транспортных компаний, РЖД и так далее. Которые на такие рауты с примерно теми же целями и ходят. Это у нас вместо визитки. Гарантия, что говоришь с человеком, которого знают, который имеет связи, средства, положение. Не в Интернете же нам знакомиться!
– А принц будет тоже из гидравликов-администраторов?
– Гламурных принцев обычно называют «альфонсами», – улыбнулся Виктор Аркадьевич. – Очень советую не промахнуться.
– Не думаю, что гламурный принц клюнет на принцессу в джинсах и футболке.
– Не беспокойтесь, Ольга. Как раз с этим все будет проще простого. Послезавтра утром за вами заедет вот эта самая машина и отвезет вас… Ну, сцены женского счастья в виде шопинга, макияжа и массажа вы в кино наверняка видели? Боюсь, вам тоже придется все это претерпеть. После этого вы сами себя не узнаете… – Виктор Аркадьевич достал из кармана цветастый бумажный шарик, старательно развернул, протянул Оле: – Надеюсь, вас не смутит, милая леди, что ваше приглашение несколько помялось?
– Раз уж вы меня ангажируете, сударь, – девочка сделала вид, что раздвигает края юбки, и чуть присела в неумелом книксене, – то пусть оно останется у вас.
– Я могу опоздать.
– Тем более.
– Как скажете, Ольга. Тогда до послезавтра. – Виктор Аркадьевич поклонился, вернулся в машину, и та отъехала от тротуара.
– Гы… Светский раут… – усмехнулась Оля. – Интересно, а пиво там дают?
Она сделала пару неуверенных шагов и поняла, что тусоваться сегодня в клубе ей больше не хочется. В голове крутились сцены сказочных фильмов про Золушку, балы и зачарованных принцев. Вроде бы давно уже забылись детские сказки… Однако, оказывается, нет.
Сказок хочется всем…

В пятницу утром темная «Акура» и вправду ждала Олю у подъезда. Девочка выскочила к ней сама, не дожидаясь, пока позовут. Парень в похоронном костюме и с похоронным унылым лицом, увидев пассажирку, вышел из машины, открыл перед клиенткой дверцу. Оля замедлила шаг, поморщилась:
– Тебя Юрой зовут, да? Слушай, дружище… Ты меня извини, что я на тебя так, ни за что наехала. Меня тут последние месяцы всякие дебилы сильно достают. Ну, вот я и погорячилась. Ага?
– Ничего страшного, – поклонился парень.
– Точно без обид? – не поверила девушка. – Между нами мир – или мне просто отвязаться?
– Думаю, мир, – усмехнулся парень. – Ты на меня так наехала, что я просто ничего не понял. Так что можешь не извиняться. Я не обиделся.
– Тогда поехали гульнем? – подмигнула Оля.
– Кто погуляет, а кто и всплакнет. – Парень пропустил ее в салон и захлопнул дверцу. Обежал капот, запрыгнул за руль.
– Это ты о чем? Насчет «всплакнет»? – успела насторожиться девочка.
– Алевтина после косметического салона обычно в слезах выходит и каждого сквозняка пугается. Они же там на лице все вычищают, выдавливают, выщипывают и полируют. Жуть, говорит, как больно.
– Это еще кто такая?
– Дочка Виктора Аркадьевича. – Парень выехал со двора. – Примерно твоего возраста, кстати. Ей уже четырнадцать. Но за кожей следит. Мама научила. Ты, кстати, про нее их не спрашивай, так лучше будет.
– Кого про кого?
– Виктора Аркадьевича про жену. У нее с онкологией что-то было. Больше года назад похоронили. Он с тех пор больше ни с кем даже не знакомится. Переживает очень. Ну, а Алевтина – сама понимаешь… Мама все-таки.
– Вот оно что… – Оля перестала улыбаться. – Спасибо, что предупредил. А ты, кстати, кто? Шофер или телохранитель?
– Нанимался в водители, – усмехнулся Юра. – Потом на шефа наезжать стали, он меня на курсы отправил. Разрешение на травматик оформил. Но, если честно, хреново у меня получается. В рыло, в принципе, дать могу. Но когда все быстро происходит, теряюсь маненько. Ну, как тогда, в кафешке. Пока соображал, уже мордой в пол положили. Про ствол вспомнил, только когда все уже закончилось. А ты там лихо… Бутылкой по кумполу осадила…
– Я же говорила. Достают меня сильно последнее время. Вот нервы и шалят. Так куда мы едем?
– Виктор Аркадьевич заказал тебе стилиста. Он будет делать из тебя гламурную кису. Мое дело привезти и увезти. И чемоданы с покупками забрать. Время, кстати, еще есть. Можем куда-нибудь завернуть, хряпнуть по паре рюмашек. Для храбрости перед косметологами.
– Да ладно, вези так. Буду получать удовольствие на трезвую голову…

* * *

В жизни «праздник с золотой картой» оказался совсем не таким веселым и счастливым, как его показывают в кино. Прежде всего Юра не обманул, и после процедуры «очистки кожи» лицо у Оли горело так, словно его ошпарили кипятком. Питательная маска с мятой и шалфеем эту боль несколько притушила, но от каждого дуновения ветерка девочка и вправду вздрагивала, как от оплеухи. Потом ее поджаривали в солярии, убирая тени и неравномерности «рабочего» загара, потом маникюрили с чисткой кожи и макияжили с выщипыванием «лишних» волосков.
Следом тетка по имени Лариана с соответствующей имени дурацкой внешностью: в красном пиджаке длиною в шинель, зеленом бадлоне и огромных очках в роговой оправе – повела клиентку подбирать одежду. После пятнадцатой примерки Ольга взвыла и запросила пощады – она больше не хотела на светский раут. Она хотела домой, в милый, тихий обезьянник. Но ее отпаивали кофе и шампанским, а затем тащили из отдела нижнего белья в обувной, а из обувного – обратно в отдел верхней одежды.
К шести вечера Лариана наконец-то удовлетворилась экспериментами и подвела свою жертву к зеркалу. Из-за стекла на Ольгу взглянула незнакомая девушка с высоко поднятыми над головой, непривычно яркими волосами, среди которых сверкала на двух заколках россыпь изумрудов. Платье было тоже зеленым, но состоящим из двух частей: похожий на шарф ворот-хомут мягкими складками огибал плечи и скользил через грудь, пряча худобу и того, и другого, ниже ткань плотно облегала стройную талию и рассыпалась в плиссировку, скрывая под собой костлявые бедра. Впервые в жизни Оля поняла, что она не тощая. Она – стройная!
– Эту жалкую дешевку мы выбросим в помойку, – модельерша сняла с ее шеи амулет, – а декольте украсим изумрудным колье из белого золота. – На шее девушки в зеркале переливчато засверкали драгоценности. – Теперь браслет на плечо, сейчас это безумно модно, и сумочку со стеклярусом. Бижутерия, конечно, но в цвет подходит.
Тетка отступила, похмыкала и наконец кивнула:
– Теперь все! Ну что, милочка? Будем носить или сразу за дверьми половину повыбрасываем?
Ольга подняла ладонь, пошевелила пальцами, убеждаясь, что отражается именно она, и уверенно кивнула:
– Будем носить! Зря, что ли, мучилась?
Как выяснилось, наведение красоты – труд куда более долгий и кропотливый, нежели банальное руководство предприятием. Ольга опоздала к назначенному времени почти на полтора часа. Когда девушка вышла из дверей салона, «Акура» стояла уже у порога, а Юра торопливо грузил в багажник объемистые картонные коробки. Виктор Аркадьевич прогуливался возле капота, о чем-то оживленно беседуя по телефону. Однако, увидев девушку, он вздрогнул, отключил трубку, шагнул навстречу:
– О черт!
– И вам здравствуйте, Виктор Аркадьевич, – улыбнулась Ольга.
– Зовите меня просто Виктор, – пробормотал мужчина. – У них там, гламурных, так принято. Ну, типа, как на Западе.
Он спохватился и открыл перед спутницей дверцу.
Спустя тридцать минут оба под руку поднимались по красной дорожке. Плечистый, уверенный в себе король, костюм которого ловко маскировал появившийся животик, и статная юная девушка, буквально все одеяние которой резко подчеркивало рыжину ее волос. Оля ощущала на себе всеобщие взгляды, однако отлично знала, что выглядит великолепно, а потому не смущалась и только шире раздвигала плечи и гордо вскидывала подбородок. По жилам ее струился жидкий огонь, а глаза сверкали, словно у рыси, внезапно очутившейся в окружении ничего не подозревающих кроликов.
Наверное, именно так и ощущала себя Золушка на своем первом королевском балу.
– Добрый вечер, Виктор! Очень рад вас видеть у себя на выставке, – метнулся к ним навстречу немолодой серолицый дылда в вытертой водолазке. – Как ваши дела? Спасибо огромное за помощь в организации… Кто эта очаровательная фея?
– Это Ольга, – представил девушку Виктор Аркадьевич, – мой… – Тут он запнулся, но всего на миг: – Она мой специалист по приматам. В наше время такие консультанты крайне полезны.
– Очень, очень приятно. – Дылда наклонился и поцеловал девушке руку. – Я вижу, вы тут впервые? Позвольте я покажу вам свои картины…
Художник увлек ее в зал, по которому разгуливали парочки с фужерами.
– Бокал шампанского? – Долговязый подхватил со стола один из бокалов, подал Оле. – Скажите, вы когда-нибудь позировали для портрета? У вас такая яркая… Ой, простите, кто-то пришел. Извините, долг хозяина…
Дылда убежал. Девушка выпила вино, несколько остудив раскаленную кровь, взяла со стола еще фужер, прошлась вдоль стен, разглядывая картины. В основном здесь были пейзажи, на некоторых среди кустов и деревьев проглядывали полусгнившие избушки и сарайчики.
– Выставка называется: «Русь изначальная», – с легким акцентом подсказал подкравшийся сбоку голубоглазый и остроносый молодой человек в шелковой рубашке и вытертых джинсах. – Как думаете, похоже?
– Если изначальная, то где богатыри? – Оля прихлебнула шампанское.
– Предполагается, что подались в эмиграцию, – усмехнулся молодой человек. – Простите, я не представился: Еремей.
– Ольга, – кивнула девушка.
– Очень приятно… – Новый знакомый вроде как тоже собрался поцеловать ей руку, но тут сбоку вдруг налетела Лолита и повисла у парня на шее:
– Привет, Ершик! Сколько лет, сколько зим!
От могучего толчка Еремей попятился, послушно обнял певицу, чмокнул ее в шею.
– Ну, рассказывай! Как тебя сюда занесло?
– Побираюсь, Лолита. Спонсоров для своей выставки ищу.
– Опять артхауз?
– Он самый… – Молодой человек бросил на Ольгу тоскливый взгляд, после которого у девушки мгновенно пропало желание просить у артистки автограф. Она вспомнила себя в зеркале, усмехнулась, одним глотком допила шампанское и повернулась к невезучему кавалеру спиной.
С новым бокалом «Золушка» перешла к следующей картине, теперь уже понимая, зачем между двумя сосенками нарисована кучка битого кирпича. Видимо, она символизировала какой-то великий город прошлого.
– Алевтина, боже ты мой! – Этот незнакомец был в хорошо шитом костюме, в галстуке, из узла которого проглядывала заколка с окруженным бриллиантами рубином. Вряд ли хоть кто-то из присутствующих носил вместо драгоценностей бижутерию. – Как ты изменилась, расцвела! Тебя просто не узнать!
– Видимо, это потому, что меня зовут Ольгой, – улыбнулась девушка.
– Но ведь ты… вы… пришли с Витей?
– Именно. Но только я ему не дочь. Я его консультант… по приматам, – Оля приподняла бокал.
– Прошу прощения… Я был уверен… – смутился мужчина.
– Костя, с кем это ты так воркуешь? – Дама в длинном свободном платье по-хозяйски положила ладони мужчине на плечо и поставила сверху подбородок, откровенно обозначая права на собственность.
– Это Ольга, она консультирует Виктора Аркадьевича по приматам, – представил девушку мужчина. – А это Оксана, главный редактор журнала «Пинг».
– Очень приятно, – кивнула Оля.
– И мне, – улыбнулась дама. – Интересно, и давно Виктора Аркадьевича стал интересовать вопрос обезьян?
– Я специализируюсь на человекообразных, – Ольга глотнула шампанского. – Животные инстинкты, стайное поведение, сексуальные обычаи, тяга к накопительству, страсть к украшательству. И прочие вопросы спроса и предложения в различных обезьянниках.
– Ну да, – согласилась Оксана. – Все люди в глубине души макаки. Кстати, красивое платье. Как зовут вашего стилиста?
– Сегодня мне помогала Лариана, – призналась девушка.
– Ага… – моментально помрачнела женщина и потянула кавалера за собой: – Костя, пойдем. Я покажу тебе картину, выбранную для буклета.
Пара отошла. Ольга увидела в соседнем зале Волочкову в окружении сразу трех поклонников, пошла было к ней, но на полпути передумала, поменяла опустевший фужер на полный, свернула к своему «королю», стоявшему в центре зала, крепко взяла его под локоть и перенесла на руку часть своего веса. Мужчина от неожиданности согнулся, но сразу выпрямился, даже не запнувшись:
– …плетьми на тендер не гнал!
Слова предназначались, естественно, не ей, а смуглому старику с пятнистым, как щучья кожа, пигментным лицом. Серый костюм старика украшали три ряда орденских планок.
– Ты храбр, Витя, уважаю. Если ты его сломаешь, получишь прямой выход на Рособоронсервис. Однако сам понимаешь, сколько людишек без кормушки оставляешь. Но не буду отвлекать. Вижу, у тебя появился собеседник поинтереснее.
Старик поклонился Оле и отошел в сторону.
– Что-то не так? – тихо спросил у девушки ее «король».
– Новые туфли… – прошипела Оля. – На тонких шпильках… Ты когда-нибудь ходил на шпильках?
– Мы уже на «ты»?
– Надеюсь, бал с дискотекой здесь не планируется?
– Насколько знаю, нет. И скамеек на вернисажах, прости, тоже не ставят.
– Я заметила… – Девушка опрокинула в себя бокал.
– Будь поаккуратнее. Шампанское коварно.
– Это обезболивающее, – поморщилась Оля. – Да и принцы, смотрю, здесь все давно разобраны. Разве только не на поводках выгуливаются.
– Принцы нынче дефицит, – согласился Виктор. – Мне еще с парой человек переговорить нужно. Ты со мной или еще моцион совершишь?
– С тобой. – Отставив фужер на поднос пробегающему официанту, Ольга оперлась на его локоть уже двумя руками. – А что, кстати, происходит? Кого ты должен сломать?
– Тут одна контора на тендер по ремонту спецоборудования влезла и цену сбила, – тихо объяснил ее кавалер. – Шутка в том, что, кроме меня и моего завода, эту работу никто в мире сделать не способен. Посему они пришли ко мне с предложением сделать все за полцены, а я выкатил им ценник вдвое выше, чем шло по тендеру. То есть, чтобы выполнить работу, им нужно выложить круглую сумму из своего кармана, плюс откаты. Или – черный список, прокуратура, банкротство. Деньги-то полученные уже поделены и потрачены, вернуть не смогут. Теперь мне нужно предупредить нескольких человек, которые наверняка получат это же предложение, что выполнять заказ через посредника не стану. Чтобы их случайно не подставить.
– Выходит, тебя из-за этого шлепнуть хотели?
– Точнее, они хотели меня похитить и вынудить к подписанию ряда документов, чтобы получить мой завод. Они, конечно, юридической ценности не имели бы, но возвращать все пришлось бы через суд, а это время. Успели бы провернуть заказ, да еще и долги на меня повесить. Но теперь это не поможет, я принял меры. Поставил оборудование на капиталку, а спецов убрал в командировки.
– Понятно… – Ольга отпустила его руку. – Железо и технологии. Не, от таких разговоров я скисну. Лучше я тут у столика с бутерами прислонюсь. Может, и правда кто молодой и неженатый на наживку клюнет?
– Тебе, наверное, шампанского хватит? – задумчиво предположил Виктор.
– А ты возвращайся быстрее, – посоветовала ему девушка.
– Ладно, бал твой, – примирительно вскинул ладони «король». – Отдыхай, принцесса.
Ольга кивнула, повернулась к столу, выбрала себе канапе с сыром и колбасой, потом с колбасой, оливкой и рыбой, потом с сыром и медком… Поколебалась и потянулась за соблазнительно шипящим пузырьками фужером…
…Когда она открыла глаза, то увидела, что потолок обит вагонкой. Стена слева тоже была деревянной, слева же за тюлевой занавеской начинался длинный стеклопакет, за которым покачивались сосновые кроны. Постель под девушкой была мягкой, чистой, шелковистой. Полуторной.
Оля приподняла одеяло, заглянула. Она была в сорочке. Новенькой, выбранной и купленной стилистом. Но при этом девушка совершенно не помнила, как переодевалась.
– Хорошо хоть одна проснулась, – сделала она вывод, поднялась и выглянула в окно.
Там, всего в нескольких шагах, начинался лес. Густой, но со стриженной травой между деревьями и обложенными булыжником гаревыми дорожками. Оля почесала голову, пытаясь что-нибудь вспомнить, но… Но ее воспоминания заканчивались на фразе Виктора о том, что шампанское очень коварно.
– Вот черт… Надеюсь, хоть стриптиз я там не танцевала? Чтобы я еще хоть раз в жизни… выпила хоть один глоток шампанского…
Девочка перешла к шкафу, распахнула створки. С одной стороны на полках лежала стопочками одежда, с другой – висели на плечиках платья и махровый халат. Именно в него Ольга и завернулась, чтобы выйти из комнаты.
За дверью обнаружился обширный холл с камином в одной стороне и телевизором в другой.
– А ты чего не из папиной спальни выходишь? – внезапно спросила от окна стриженная под мальчишку девчонка в шортах и маечке.
– А почему я должна выходить из нее? – не поняла Оля.
– Ты ведь его новая пассия?
– Ты с ума сошла! Он же мне в отцы годится!
– Вообще-то, это была моя фраза… – недовольно парировала девочка.
– Так ты, наверное, Алевтина? – поняла Ольга.
Свет из окна слепил, и только перейдя комнату, она смогла разглядеть лицо дочери Виктора. Та была круглолица, голубоглаза, с пухлыми, словно обиженно выпяченными, губами. Удивляли ресницы – длинные, как опахала, чуть не по сантиметру. Можно подумать, что нарощены – вот только больше никаких следов макияжа у Алевтины не наблюдалось. Да и одета девочка была простенько, как для урока физкультуры.
– Тогда кто ты такая?
– Меня зовут Оля, я с твоим папой ненадолго и случайно, – желая покончить с вопросом раз и навсегда, решительно объяснила девушка. – Я его как-то выручила в кафе, а он мне в ответ захотел сделать подарок. Несколько дней королевской жизни. Правда, я не очень понимаю, куда попала сейчас. Вчера задремала по дороге…
– Не, не может быть! – мотнула головой Алевтина. – Та женщина была большой и сильной, с тремя громилами справилась. А ты, вон… как одуванчик.
– Неужели опять распушились? – Ольга пощупала свои кудри, покрутилась в поисках зеркала. – Волосы хоть вообще не мой. Сразу растопыриваются, как воздушный шарик.
– Разве ты способна победить одна трех бандитов? – спросила Алевтина.
– У меня есть волшебный амулет. Вот, смотри… – Оля сняла змейку с рубиновыми глазами, повесила на шею девочки. Заметила в затененном углу стол с тарелками и кувшинами, отправилась к нему.
– Ты меня совсем за дурочку маленькую держишь? – фыркнула девочка. – Волшебство, амулеты…
– Он заколдован, всегда возвращается ко мне, куда бы ни подевался. – Оля положила на булку кусочек масла, размазала, сверху накрыла сыром и колбасой. – Держи его крепче, сама убедишься.
Алевтина фыркнула еще раз, но амулет в кулаке все-таки зажала.
Ольга съела бутерброд, запила соком, сделала еще один – и тут девочка взвизгнула:
– Пропал!
Ольга запустила руку под халат, извлекла амулет, положила на стол рядом с собой и продолжила завтракать.
– Вот это класс! Как ты это делаешь?
– Я же говорила, он заколдован.
– А если так… – Девчонка сцапала амулет, выбежала из холла, но скоро вернулась, продемонстрировала большой ключ: – Все, теперь он в сейфе.
– Тут есть сейф? – удивилась девушка.
– Так это же охотбаза. Тут во всех номерах оружейные сейфы стоят.
– Охотбаза? И чего мы все тут делаем?
– Ну, папа на этой теме немножко чокнутый. – Алевтина спрятала ключ в карман шортиков. – В юности туризмом не наигрался. Теперь то рафтингом занимается, то в Норвегии номер в ледяном отеле снимает, то по Чимидикяну со спинингистами сплавляется. Их туда на вертолете забросили и вертолетом через неделю в ста километрах ниже по реке забрать должны были. Они там собирались хариусов и тайменей наловить. А в итоге на полпути их самих медведь заловил, палатки порвал, лодки распорол, рыбу сожрал, людей по деревьям разогнал. Места дикие, зверье выстрелов не боится. Связи тоже никакой нет. Короче, остаток пути пешком по воде шли. С тех пор папа вертолету и сибирским рекам наши базы отдыха предпочитает. В смысле, охотничьи. Чтобы места все-таки безлюдные были. Но с инетом, телефоном и рестораном.
– Я бы тоже не отказалась от ледяного отеля, рафтинга и сплава, – пожала плечами Оля. – Так что никакой он не чокнутый.
– Ты только папе не говори, – предупредила девочка. – А то сразу на троллинг потащит.
– Если без медведей, то я согласна. – Ольга сняла с шеи амулет и выложила на стол.
– Не может быть!!! – закричала Алевтина. – Ты же отсюда даже не выходила!
– А почему они в медведя не стреляли? Ну, раз выстрелами отпугнуть не смогли, значит, ружья у них были?
– Папа говорит, убить трудно, а если ранить, он только разозлится. Так только рыбу сожрал, а раненый и самих порвать мог. Это другой амулет, да?! – встрепенулась от догадки девочка.
Оля вновь пожала плечами:
– Проверяй.
Алевтина убежала, но скоро вернулась с округлившимися глазами:
– Офигеть! Пропал! Но ключ же у меня?
– Я уже месяца три этим вопросом мучаюсь. – Ольга допила сок. – А где папа-то твой? Спит, что ли, еще?
– Как же, спит! На рыбалку по утренней зорьке побежал. Я же говорю, он на этой почве слегка сдвинутый. Нет чтобы на курорт какой поехать или в Куршавель – он вечно в лес или в снега забуриться норовит.
– Ну, так отказалась бы с ним ехать, и все!
– А чего, тут хорошо, – пожала плечами Алевтина. – Вай-фай, пляж, бассейн, ресторан с французской и японской кухней, официанты заказы по всей базе разносят. Посторонних никого и никогда. Гидроциклы, квадроциклы. Собственный зоопарк у них есть. Ты кудрявых свиней или куриц когда-нибудь видела?
– Только не надо, пожалуйста, про зоопарк! – взмолилась Ольга. – Хотя бы до понедельника.
– Тогда пошли на пляж? Вода в озере теплая, как батареи в нашей школе. Я вчера купалась.
– Пошли, – согласилась Ольга. – Сейчас, купальник только надену.

Растянувшийся вдоль берега залива пляж охотничьей базы в длину был метров двести и полста метров в ширину. Топчанов на нем стояло всего семь, но и те были пустые. Алевтина кинула полотенце на крайний, развернулась к Ольге:
– А если его утопить?
Девушка хмыкнула, сняла амулет, отдала девочке и растянулась на соседнем топчане.
Просто бросить украшение Алевтине показалось мало. Она вошла в воду, отплыла от берега аж за прикрывающий моторные лодки мол, там метнула в волны и лишь после этого вернулась обратно. Походила немного вокруг Ольги.
– Ты чего? – приоткрыла та глаза.
– Смотрю, где ты могла спрятать дубликат.
– Только давай обойдемся без обысков, – попросила девушка и снова закрыла глаза, размягчаясь в солнечных лучах.
Здесь пахло смолой, тихо поскрипывали деревья, со всех сторон пели птицы, местами переходя на отрывистое кряканье. И в этом покое Ольга неожиданно вспомнила, как в дверях комнаты «король» галантно поцеловал ей руку, пожелал спокойной ночи и закрыл дверь. После чего в ночнушку она переодевалась уже сама. На душе у девушки сразу стало легко. Она поднялась, бросила влажный амулет на живот Алевтине, разбежалась, промчалась по мелководью и с головой нырнула в прохладную воду.
Когда Оля, набарахтавшись, выбралась обратно на берег, там стоял полуобнаженный Виктор Аркадьевич в штанах из плащевки и гордо держал перед собой на полусогнутых локтях огромную рыбину с золотистой чешуей.
– А это наш обед! Язь! Три кило! – Мужчина аж порозовел от восторга, короткие волосы на его голове стояли дыбом… Вантуз вантузом, хоть и бизнесмен. Похоже, на своего стилиста заводчик так и не потратился. – Я думал, он меня за борт выдернет! Вообще непонятно было, кто кого поймал. Насилу к подсачеку вывел.
– Обалдеть! – признала Ольга. – А я никогда в жизни никого крупнее пескаря не ловила.
– Ну, такие даже здесь не каждый день попадаются. – Мужчина перехватил свою добычу поудобнее. – Пойду на кухню отнесу. Как раз к обеду приготовят. Вы чего предпочитаете – уху или запеченного целиком?
– Запеченного, конечно. Пап, а у Оли есть волшебный амулет! Я его в песок закопала, а он, смотри, опять у нее на шее.
– Извини, Лива, я должен его отнести. Тяжелый и скользкий, зараза, – заторопился с пляжа мужчина.
– И все-таки это какой-то фокус! – утвердительно заявила Алевтина, нагло забирая кулон.
– Какая разница? – пожала плечами Ольга. – Пошли лучше купаться, пока обедать не загнали.

К обеду она вышла во втором подобранном ей платье: нежно-голубом с серебряными строчками и с серебристым шарфом на плечах. Однако туфли надевать не стала – ноги все еще болели после вчерашнего вечера. Возможно, платье с тапочками смотрелось не очень гармонично – однако девушка надеялась, что под столом этой вольности никто не заметит.
– Папа, у Оли есть заколдованный кулон! – повторила Алевтина, едва сев на стул. – Куда его ни спрячешь, где ни закопаешь, как ни запрешь, он всегда возвращается ей на шею! Хочешь попробовать?
– Я тебе верю, Лива, – кивнул мужчина.
– Может, его попробовать сжечь?
– Не нужно, – попросила Ольга. – Он все равно опять вернется. Но я наверняка получу ожог.
– Ты это серьезно? – несколько удивился Виктор.
– Это защитный амулет, – вздохнула девушка. – Правда, ничего, кроме неприятностей, я от него пока не получила. Вечно то бьют, то стреляют, да еще тюрьмой угрожают.
– За что? – деловито поинтересовался бизнесмен.
– Я его продала. За тысячу долларов. Но я тогда не знала, что он вернется, а Роксалана знала. Теперь она угрожает, что напишет на меня заявление о воровстве, если я не буду ей подчиняться. У нас есть договор и фотографии. А кулон, сами видите, всегда на мне. Доказательство кражи налицо.
– Думаю, этот вопрос можно уладить без особого труда, – пожал плечами мужчина.
– Ты не понимаешь, Виктор. Она не возьмет деньги. Ей нужен амулет. И я.
– Ерунда, уладим, – пообещал бизнесмен. – Мы будем что-нибудь заказывать или сразу затребуем рыбу?
– Виктор… – Оля на миг прикусила губу, затем выпалила: – Зачем ты меня сюда привез? Скажи сразу, чего ты хочешь?
– Я обещал в эти выходные выполнять твои желания, – невозмутимо ответил бизнесмен. – Сотворить маленькую сказку. Когда мы встретились, ты сказала, что мечтаешь о покое и тишине. Разве это место не подходит под твое определение?
– Любое желание? – переспросила Ольга.
– В пределах здешнего перечня услуг, – немедленно подстраховался мужчина.
– Хочу на настоящую рыбалку! – выпалила девушка.
– Сегодня вечером троллинг, завтра на рассвете донки, – с видимым облегчением пообещал Виктор. – Пескарей тут, правда, нет. Но с пустыми руками, надеюсь, не останемся.
– Так ты слышал?
– Тогда я с вами! – объявила Алевтина. – Что я, рыжая, что ли?
– Ты на что намекаешь? – Оля пригладила пальцами кудри.
– А еще, папа, она хочет гидроцикл по озеру, до островов, полный массаж, горячее джакузи и баню! – выпалила девочка. – И не забывай, что рыжая она, а не я!
– Меняю массаж на покатушки по карьеру, – предложил Виктор.
– Ну, почему мне никогда нельзя массажа? – нахмурилась девочка.
– Не доверяю массажистам. В чужие руки тебя не пущу.
– Оля, ну, хоть ты скажи?! – запросила поддержку Алевтина.
– Не доверяю массажистам. Каждый раз, когда мне предлагали массаж, провести надеялись что-то совсем другое.
– Ладно, – смирилась Алевтина. – Пусть будут покатушки.

В эти выходные, как оказалось, Олины желания был готов исполнять не только спасенный ею бизнесмен, но и раскинувшийся возле охотбазы водоем. Погода стояла светлая и безветренная, вода ласкала теплом, гидроцикл оказался послушным, как ягненок, и стремительным, как гепард. Во время вечернего троллинга на Олин спиннинг попались сразу четыре щуки и два довольно крупных судака, а утром на ее крючок набрели пять лещей.
Дочери Виктора повезло меньше, но зато она получила свою баню с березовым веником и нырянием в озеро после парилки. А на следующий день – гонки на водяных мотоциклах и купание в пузырьках маленького горячего бассейна.
Поздно вечером их троих забрал из лесного рая вертолет и всего за три часа перебросил в городской пригород, где гостью ждал еще один роскошный ужин с французским шампанским и стейками из собственноручно пойманной рыбы. А потом – небольшая спальня с гидропостелью, личным баром и подключенным к инету телевизором…
Разбудил Ольгу осторожный стук.
– Кто? – сонно поинтересовалась она, натягивая одеяло до самого подбородка.
– Можно на минуту зайти? – спросил из-за приоткрытой двери Виктор, чуть выждал, заглянул, вошел и поставил на холодильник с баром небольшую вазочку с одинокой чайной розой. Он был уже в костюме, пах одеколоном, блестел бритыми щеками, волосы воинственно топорщились на голове. – Извини, у меня сегодня рабочий день. Хотел спросить: ты поедешь или хочешь отоспаться? Я обычно в половину восьмого отчаливаю. Если ты со мной, то выходи к завтраку.
– Сегодня понедельник или воскресенье? – с надеждой спросила Оля.
– Понедельник, – виновато развел руками мужчина.
– Сейчас выйду, – пообещала девушка и накрылась уже с головой.
Когда щелкнул язычок двери, она поднялась, подошла к коробкам с покупками, забранным с охотничьей базы, разворошила тряпье, достала свои джинсы и футболку, вытертые кроссовки. Потом содрала с себя шелковую ночнушку, скомкала, кинула сверху и переоделась в старье.
Вот и все, праздник Золушки остался позади.
Ее еще ждал завтрак, на котором хлопочущая румяная домработница уговаривала гостью съесть рисовую кашу, а потом предложила сделать яичницу; приносила кофе и хрустящие тосты. Был Юра, который укладывал в багажник упаковки с элитарными вещами, подобранными личным стилистом, были бархатные коробочки с драгоценным колье и браслетом. Но мысленно Оля уже жила совсем в другом времени и пространстве. В мире пива, клубов и обезьянников, а не раутов, шампанского и журналов.
«Акура» выкатилась за ворота дома, стала быстро разгоняться, дробно стуча колесами по выбоинам дороги, обогнала битком набитый утренний автобус, пронеслась мимо остановки, расплескав невесть откуда взявшуюся лужу.
Но эти брызги уже совсем не походили на те яркие радужные искры, что недавно летели из-под несущегося по озеру гидроцикла.
Праздник Золушки остался позади, и ей уже никогда не ощутить, как упруго бьется в руках только что сцапавшая блесну полуметровая рыбина. Больше ей не рассекать озеро, прыгая с волны на волну, не бултыхаться в горячих щекочущих пузырьках, не нежиться в полотенце с бокалом шампанского, любуясь из шезлонга закатным солнцем. Она получила свой подарок из трех дней радуги. Теперь пора обратно, в серость. Навсегда.
В глазах защипало. Девочка наклонилась вперед, упершись лбом в холодное стекло, повела носом, пытаясь остановить нарастающую слезу. Подняв ладонь, стерла ее с уголка глаза, отвела руку чуть назад… и ощутила у виска длинную прядь волос с тремя узелками. Сжала ее в ладонь и вдруг с силой, даже со злостью дернула, выплескивая в мир запретные, неправильные, отчаянные слова:
– Денег, здоровья, любви!
Громко каркнул ворон и снялся с забора, раскинул крылья, закружил над огородами, медленно набирая высоту. В лицо девушки ударила ледяная упругая волна. Острой болью, словно иглой, пронзило грудь под змейкой-оберегом, душу скрутило страхом, и Оля громко заорала:
– Сто-ой!!! – Наклонилась вперед, вцепилась пальцами в Юрино плечо.
К счастью, водителю не пришло в голову спрашивать: «Что случилось?» Он просто что есть силы вдавил педаль тормоза. «Акура» жалобно заскулила, стремительно сбрасывая скорость и уходя носом в сторону обочины, – и тут вдруг прямо перед капотом с воем вылетел из какого-то проулка груженный с верхом лесовоз, прогрохотал через дорогу и скрылся в просвете меж заборов по другую сторону улицы.
– Ох, ни хрена себе… – выдавил Юра, поставил рычаг коробки в положение парковки и аккуратно вышел из машины. Выглядел парень бледновато, и у него заметно тряслись руки.
– Что это было? – Бизнесмен, в отличие от своего водителя, просто поежился. Раза два или три. – Вот проклятие, откуда он тут взялся? Как ты его заметила?
Ольга не ответила. Она испугалась ничуть не меньше спутников. Ведь помедли Юра с реакцией хоть пару секунд – расплющило бы и размазало по дороге всех троих, не деля на правых и виноватых.
Виктор прокашлялся, погладил шею и хрипло сказал:
– Кажется, драгоценная моя Золушка, я опять обязан тебе жизнью…
– Это не я, – честно призналась Оля. – Это амулет. Тот самый амулет, про который Алевтина твердила тебе все выходные. Колдовской оберег. Он спасает меня от несчастий. Он и предупредил.
– Наглядненько… – сглотнул мужчина. – Как бы это выразить… Скажи, а я не могу случайно нанять твой амулет на постоянную работу? В смысле, тебя. В смысле… То есть, нужно быть полным идиотом, чтобы упустить такую возможность! Извини, я немного путаюсь в мыслях. В общем, мне бы хотелось, чтобы ты всегда находилась рядом со мной. Хотя бы тогда, когда я нахожусь вне дома. Но можно и с полным пансионом.
Ольга снова провела пальцами по свисающей возле виска пряди волос. Ни одного узла на ней больше не осталось. Получается, желание денег – это вот оно и есть? Исполняется?
– Виктор, скажи, пожалуйста, а какой оклад у тебя получает консультант по приматам?
– Будь уверена, мы договоримся, – искренне пообещал бизнесмен.

Ведьмина река

От острой боли в груди ведун поморщился и остановился. Однако боль отпустила так же стремительно, как и подступила, Олег перевел дух:
– От электрическая сила! Опять, похоже, с амулетом напасть какая-то. Однако, не ожидал. Таня всегда была спокойной и уравновешенной девушкой. И вдруг что ни неделя, так какое-то приключение. Еще и Роксалана откуда-то взялась. Хотел бы я узнать, что там происходит?
– Роксалана – это та девушка, которую ты любишь? – заинтересовалась Сирень.
– Нет, милая, Роксалана – это ходячий вулкан. Постоянно дрожит и норовит взорваться. Так получилось, что мне пришлось некоторое время ее оберегать, но продлевать подобное приключение мне бы не хотелось.
– Значит, ты любишь Таню?
– Таня – это прекрасная девушка. Красивая, уверенная в себе, заботливая. С такой можно провести всю жизнь и ни разу не усомниться в своем выборе. Упустить такую было бы очень глупо.
– Глупо? Я думала, что, когда у вас любовь, вы творите любую дурь, лишь бы оказаться вместе. А ты рассуждаешь так, словно выбираешь поношенный кафтан.
– Правильно, Сирень. Именно «любую дурь» я из-за любви и творю.
– С кем?
– Это неважно. Потому что та, ради которой я готов на безумие, не испытывает ко мне никакого интереса. А раз так, то приходится полагаться на разум. Оценивать, что глупо, а что полезно, кто лучше, кто хуже.
– Нет, скажи! – забежала вперед юная ведьмочка. – Ради кого ты готов стараться, как Любава ради этого Клена? Кто она?
– Какая разница? Так уж выходит, что ты сходишь с ума по одной, она – по другому, тот – по третьей… Любви у всех навалом, но все при этом несчастные и в дураках. Хорошо хоть иногда все как у Любавы и Ясеня совпадает… – Ведун пробрался мимо очередного наклонившегося к воде куста и тихо прокричал: – Ура-а… Смотри, впереди деревня! Кто-то сушит сети. Раз есть сети, то должны быть и лодки. Пожалуй, я брошу мешки здесь. Куплю плавсредство, потом вернусь.
На подступах к деревеньке путников встретил яростный лай, а вслед за ним навстречу выскочил чумазый босоногий мальчишка лет десяти в рубахе из грубого домотканого полотна и в таких же серых полотняных штанах. Увидев гостей, он с громким хлюпаньем утер рукавом нос и надменно спросил:
– Вы каковых будете, чужеземцы, и чего у нашего двора ищете?
– Прохожие мы, добрый молодец, – усмехнулся Олег. – Старших кого позови, дело есть.
– Я тут за старшего! – с вызовом сказал мальчишка.
– Эва оно как! – покачал головой Середин. – Не тяжело одному-то с таким хозяйством управляться?
Вблизи было видно, что на самом деле деревня представляет собой всего один обширный двор – однако с двумя избами, крытыми дранкой, парой амбаров, с несколькими хлевами, сараями и узким длинным навесом, под которым вялилась развешанная гроздьями рыба. За оградой тянулись грядки с зеленью, чуть дальше от берега колосилось ячменное поле, отделенное от двора рядами капустных кочанов.
Ведун уже достаточно повидал этот мир, чтобы одним взглядом оценить весь уклад жизни этого хутора. Два дома при одном дворе – наверняка молодая семья построилась, но от родительского хозяйства не отделилась. Причем построилась давно – все бревна почернеть успели, да дранка не раз перекрывалась. Кормятся местные, естественно, с реки, рыбалкой. Землю возделывают лишь для разнообразия стола да ради того, чтобы пива сварить или скотину подкормить перед тяжелой работой. Стало быть, здесь должны обитать старики-родители, их дети – пара молодых семей, по одной на дом, с десяток подростков – по пять-шесть на молодую семью. Пара лошадей, пяток коров, два десятка овец, несколько хрюшек. К сетям никак не меньше двух лодок полагается. Ставни у каждой семьи наверняка свои. Да еще вон собака на веревке скачет. Коли на привязи – значит, кормят, не приблудная. В общем – крепкое хозяйство, зажиточное.
– Так как ты один все успеваешь? – повторил свой вопрос Олег.
– Ну, дядьки помогают, – утер нос малой. – Тетки. Деда тоже.
– И где они?
– А тебе зачем знать? – упрямо насупился мальчишка.
– Так ты за старшего? – вернулся к началу разговора ведун. – Коли так, отчего водицы испить с дороги не приглашаешь? Отдохнуть на лавке, снедью какой угостить не торопишься? Али не знаешь, как на Руси гостя привечать полагается?
– Ты тут не командуй! – Мальчик помялся, указал на крайний дом: – Вон, у завалинки садитесь. Я сейчас воды колодезной принесу. И не балуйте мне! Не то собаку спущу!
– Чего ждать? Ты сразу и спусти, – предложила Сирень.
Мальчишка задумался, а потом вдруг резко убежал.
– Какой-то он странный, колдун, – хмыкнула ведьмочка. – Злой, что барсук.
– Боится просто. Один при хозяйстве, за все в ответе. Вдруг мы его грабить собрались? Как ему отбиваться?
Путники дошли до ближнего дома, уселись на лавочке, с облегчением вытянув ноги.
Вскоре появился мальчишка, неся полный корец прозрачной холодной воды – даже на расстоянии прохладой от ковша веяло.
– А хотите, леща вяленого дам? – неожиданно предложил он.
– Не, спасибо, – отказался Олег. – Мы пока так просто посидим. Только ковш тут оставь, хорошо? Больно вода у тебя сладкая…
– Ну, сидите, мне не жалко… – Мальчишка потоптался. – Так чего хотели-то?
– Лодку хочу купить, – откинувшись на стену дома, лениво признался ведун. – Продашь?
– Прощения просим, мил человек. Однако же нет у нас долбленок на продажу.
От неожиданности ведун вздрогнул, вскочил. Увидел возле угла избы дедка, вытирающего ладони пучком травы. Дальше, за его спиной, трое мальчишек возрастом где-то от восьми до двенадцати лет деловито выгружали из плоскодонки тяжелые лыковые короба, пахнущие свежей рыбой.
– Эта меня устроит… – пальцем указал на лодку ведун.
– Самим нужна, мил человек, – седовласый старик отбросил траву. – Как на реке без лодки?
– Гривну даю, – с ходу в лоб предложил Олег.
Разумеется, он знал, что ни одна лодка в мире столько не стоит. За гривну пару хороших лошадей в деревне купить можно или полдесятка коров. Однако ходить пешком Середину страшно надоело, вот сразу десятикратную цену и кинул.
– Гривну на зуб не положишь, мил человек, супа из нее зимой не сваришь. Коли отдам тебе дощатницу – на чем мне снасти проверять?
– Две гривны!
– Эк тебя припекло, мил человек, – сочувственно вздохнул старик. – Однако же кормилицу на серебро не меняют.
– Только не говори, что она у тебя единственная! – возмутился ведун.
– На большом струге дети с бабами нашими на торг уплыли, – признался дед. – Да токмо на нем ставни проверять неудобно. Да и по протокам на нем не пробраться. А за грибами-ягодами али за дровами на зиму токмо по ним и проедешь.
– Три! – решил задрать ставки Олег.
– Нечто нужда у тебя такая? – покачал головой старый рыбак. – Ну, коли так, то пошли… – Дед провел гостей вдоль всего двора, остановился возле старой плоскодонки, лежащей в траве. Вид у нее был печальный: сшитое из досок днище с одной стороны полностью оторвалось от борта, отчего образовалась щель в руку шириной, сам тес во многих местах откровенно сгнил. – Такую могу дать. До Нового города доплывешь, там на крепкую поменяешь. В городе, знамо дело, такой товар завсегда найдется.
– Ты издеваешься, старик? – возмутился Олег. – Да она от одного вида воды утонет! А до города еще верст двадцать!
– Ну, долго и вправду не выдержит, – согласился дед. – Но коли подлатать маленько, седьмицу-другую продержится. Тебе же более и не надобно.
– Может, пешком дойдем? – осторожно предложила Сирень. – Недалеко осталось.
– Там две реки впереди впадают, – предупредил рыбак. – Да еще болотина между ними. Намучаетесь пешими-то.
– Мыслю я, эту лодку тоже полмесяца ремонтировать придется.
– Зачем? Коли подсобишь, до завтра наладим.
– Не может быть!
– Да запросто! – рассмеялся рыбак и повернулся к внукам: – Угрюм! Возьми косарь, сходи к березе, что на дрова свалили. Бересту куском с нее сними, нужна будет. Жаберник, гвоздь и молоток неси. И крынку с прошивой моченой прихвати.
«Прошивой» оказался скрученный сосновый корень. Пробив гвоздем по десятку дыр в борту и днище, рыбак с помощью ведуна стянул в трех местах щель, убрав ее практически полностью. Потом они вместе перевернули плоскодонку, через оставшиеся отверстия связали детали еще крепче, одной длинной швейной строчкой. Затем дед развел костер, подвесил над ним медный котелок с водой, пустив плавать внутрь глиняную плошку, размочалил крепкими белыми зубами ивовую палочку. А когда внук принес бересту – разрезал ее на два полотнища, одно примерив к изгибу борта, другое – на прогнившие доски днища. Растопившимся дегтем из плошки он промазал борт и угол, тут же наклеил сверху бересту. Точно так же, закрасив гнилые места днища, наклеил бересту и туда.
– Ну вот, – сделал вывод дед. – Теперича выждать надобно, чтобы остыла, а опосля сверху еще слоем бересту промазать. Тогда точно не протечет. Утром можете плыть без опаски.
– Ну ты мастер! – восхитился Олег.
– Поживи с мое, сынок, – снисходительно похлопал его по плечу рыбак. – Еще и не тому научишься.
Уже в сумерках старик тщательно промазал днище целиком, и когда на рассвете они вместе спустили лодку на воду, внутрь не просочилось ни единой капли.
– Вот, держите, – рыбак положил на корму весло с пожеванной на конце лопастью. – Вниз по воде сойдет, а опосля вместе с лодкой выбросите. Да пребудет с вами милость Похвиста, путники!
– Спасибо тебе, отец, – кивнул ведун. – Держи гривну, как обещал.
– Разрази меня Перун, путник, за гнилье и труху серебро полновесное брать! – отмахнулся рыбак. – Меня за такое пятью молниями разом испепелить надобно. Плывите спокойно…
И старик оттолкнул лодку от берега.
– Да накроет великая Макошь твой дом своей милостью! – от души пожелал ему Олег и взялся за весло.
– И вам удачи, путники!
– Кажется, этот смертный тоже хочет сделать мир лучше, – после долгой паузы сказала Сирень.
– Да, милая. Если все станут такими, как он… Представляешь, как легко и радостно всем нам будет жить?
– А ты даже не спросил его имени…
– Не спросил, – повинился Олег. – Но зато в благодарность я всегда могу сделать добро кому-то, столь же безымянному. И рано или поздно это добро вернется сюда, на берег Волги.
– Когда ты собираешься это сделать?
– Когда повезет, – рассмеялся ведун. – А пока давай заберем вещи и двинемся дальше. До Костромы, как я понимаю, эта посудина дотянет. Тут дня три или четыре всего. Там купим чего покрепче, с парусом, и двинем дальше.
– Почему с парусом?
– Вверх по Каме против течения идти придется. Веслом не намашешься. Так что парус будет однозначно в жилу. Если хотя бы на половину пути пригодится, уже хорошо… – Олег вывел лодку на открытую воду и сильными гребками погнал ее к приметному ивовому кусту.

* * *

В кафе «Ми-ми-му» было тесно и душно. Концерт Александра Петерсона вызвал неожиданный прилив народу, и посетителями были заняты не только места за столиками, но и все пространство между ними. Клиенты на стульях, разумеется, ничего не заказывали, а только мешали официантам разносить блюда и напитки, однако администрация кафе почему-то совершенно не протестовала. Видимо, между всеми присутствующими существовали некие тайные связи.
– Ну, и чего хорошего в этом танго? – недовольно пожала плечами Алевтина, когда гитара наконец-то замолкла, а исполнители удалились к стойке бара. – И ладно бы хоть потанцевать было где! Кабы не котлета по-киевски, вечер пропал бы зря.
– Дочь, как ты не понимаешь? Это же авторская песня! – горячо возразил бизнесмен. – Это живая музыка, настоящее искусство! Ты видишь играющих людей, ты слышишь их голоса.
– Вижу… – согласилась девочка. – Вижу, как приходилось мучиться людям до изобретения мультимедийного смартфона. Папа, поехали домой?
– Оля, ну, хоть ты ей скажи! – запросил помощи мужчина.
– Виктор, они и правда пели неплохо, – согласилась девушка. – Но по качеству звука любой смартфон однозначно даст им три форы вперед.
– Ес-с! – обрадовалась Алевтина, вскинула ладонь, и Оля хлопнула в нее своей.
– Сговорились? – понял бизнесмен. – Ну, и как хотите. В следующий раз один пойду. Вы ничего не понимаете в колбасных обрезках! Ладно, ступайте к машине. Я сейчас расплачусь и догоню.
Вскоре темно-синяя «Акура» откатилась от дверей музыкального кафе и свернула в переулок, ведущий к набережной. Но когда до светофора оставалось всего два дома, припаркованные впереди машины внезапно двинулись вперед и остановились, едва не уткнувшись друг другу в капот. Юра резко затормозил – и его тотчас подперла сзади бежевая «десятка», из которой высыпали парни с бейсбольными битами и пистолетами. Они кинулись вперед, рванули дверцы.
– На колени! – выкинув бизнесмена на улицу, один из бандитов прижал ствол пистолета к его бритой голове. – На колени, не рыпайся!
Другие парни, открыв задние дверцы, выдернули наружу пассажирок. У Ольги одна туфля слетела в машине, другая уже на улице. Затрещала ткань ворота платья. Самого первого, любимого.
– Гады… – Перекатившись, она поднялась на четвереньки, всхлипнула.
Было больно и обидно, слезы выкатывались из глаз и капали вниз с кончика носа. Однако на нее никто не обращал внимания. Один из бандитов держал под прицелом стекло водителя, второй давил стволом на голову мужчины, еще двое распластали на асфальте Алевтину, прижимая спиной к дороге и помахивая битами.
– Ты, видимо, чего-то не понял, козел, – громко прошептал на ухо Виктору парень со стволом. – Придется преподать урок. Сейчас мы твоей доченьке раздробим коленочки. И когда она за тобой с кровавыми культяпками ползать начнет, твои мозги, думаю, очень быстро прочистятся.
– Не-е-ет! – взмолился бизнесмен.
– Не-е-ет! – завизжала, пытаясь отползти, Алевтина.
– Сема, давай! – скомандовал главарь.
Дубинка взмыла вверх…
А с Олей ничего, совершенно ничего не происходило!!!
– А-а-а! – Ольга в отчаянии вскочила, прыгнула на замахнувшегося парня, обхватила руками и ногами, крепко вцепилась зубами в его ухо.
Тот заорал, заметался, схватил ее за голову, сорвал с себя, швырнул к поребрику и что есть мочи замахнулся битой:
– С-сука!!!
Оля поняла, что сейчас ее убьют, и наконец-то ухнулась в бездну предсмертного ужаса…
Деревяшка с сухим щелчком стукнула о камень – голову девушка в последний миг успела сдвинуть чуть в сторону, быстро и коротко ударила врага наманикюренным пальцем в близкий глаз, перехватила биту, поджала ноги, сдвоенным толчком откинула бандита в сторону подельника, все еще держащего Алевтину, метнулась вперед. Главарь оторвал пистолет от головы жертвы, вскинул, но выстрелить не успел – взмах дубинки пришелся слева по большому пальцу, одновременно и калеча бандита, и выбивая оружие.
– Х-ха! – Оля крутанулась так, что подол коротенького платьица высоко взметнулся, открывая нескромным взглядам кружевные трусики, и кончик бейсбольной биты разнес череп парню, только-только стряхнувшему с себя раненого товарища. Еще миг – и обратное движение рукоятью разбило нос главарю.
– Бля! – Бандит с пистолетом отскочил от дверцы к капоту, дважды выстрелил, но девушка, пригнувшись, стремительно нырнула за машину. Парень перепрыгнул в обратную сторону, но тут уже распахнул дверцу Юра, маленький черный «макаров» в его руке загрохотал, мельтеша затвором, от лица бандита полетели кровавые брызги. А следом посыпались мелкими калеными осколками стекла закрывающих проезд машин. Их водители попаданий в себя ждать не стали – сорвались с места, улетая вперед на набережную.
– В машину!!! – заорал Юра. – Моим резиноплюем не отобьемся! В машину, сматываемся!
Ольга подхватила девочку и, благо дверца была открыта, вместе с ней запрыгнула в салон. Секунду спустя сверху упал бизнесмен. «Акура» сорвалась с места, пролетела под «красный» и устремилась вдоль канала, высоко подпрыгивая на пологих волнах брусчатки.
– Лива, ты цела? Девочка моя, тебя не поранили? – Мужчина торопливо пытался ощупать Алевтину.
– А-а-а, не трогай! – взвизгнула та. – Синяков наставишь!
– Так ничего не болит?
– Нет! – Девочка села, погладила ноги: – Ой, только коленки щиплет… Как после эпиляции…
– Господи, слава богу! – попытался перекреститься Виктор, но попал локтем в переднюю сидушку, и потому движение получилось вертикальным, только ото лба к животу и обратно. Спохватился: – Оля… Оленька… А ты как?
– Все платье порвано, – с трудом сдерживая слезы, ответила девушка. – Мое любимое…
– Господи, да я тебе сто таких куплю, тысячу!!! – Не сдержавшись, мужчина наклонился вперед, обхватил ее лицо ладонями и несколько раз поцеловал, попадая то в глаза, то в нос, то в губы. – Все, что угодно! Только скажи!
– Это платье нужно под стекло поместить, в рамку, и на стену повесить, – выдохнул впереди Юра. – Это было самое блистательное зрелище, которое я видел! Оля, ты была великолепна, я твой навеки. Просто атас. Жалко, видеорегистратор в другую сторону смотрел. Инет бы умер от восторга. Как ты это делаешь? Это же просто обалдеть можно!
– Я не знаю, – покачала головой девушка. – Это не я. Это амулет.
– Да ладно тебе… Если ты училась в тайной школе КГБ, я никому не скажу. Вот те крест, могила! Как?!
– Я тебе клянусь, Юра. Честное слово, я не знаю!

* * *

– Даже не знаю, что и думать… – Олег, морщась, поднялся со дна лодки. – Что у них там происходит? Маленькая война каждый божий день.
– Опять любимая? – с интересом спросила Сирень.
– Не, на этот раз хотя бы без Роксаланы обошлось… – Он сел на скамейку, покрутил головой. Замер, увидев слева могучую деревянную крепость, рассыпавшую вокруг себя широкие ремесленные слободы и ощетинившуюся в сторону Волги причалами. – Это что?
– Насколько помню, колдун, это Кострома.
– Вот электрическая сила! Сейчас ведь мимо пронесет! А где весло?
Лесная ведьма красноречиво повела бровями на стремнину. Олег привстал, прикрыв ладонью глаза от солнца, не без труда разглядел среди волн примерно в полутора сотнях саженей коричневую лопасть с обгрызенным краем.
– Как она туда попала?!
– Ты тут так отмахивался, колдун… Странно, что вообще на берег не забросил.
– Да чтоб ему!
Олег разделся, нырнул в воду, доплыл до весла на короткой рукояти, оперся на нее рукой. Поплыл обратно, перевалился в лодку. Посмотрел за корму. Вздохнул и махнул рукой:
– Ну и ладно! Лодка у нас ведь крепкая, правда? Как-нибудь так обойдемся. Все едино лишь в один конец нужна. Плывем дальше. Да пребудет с нами милость Стрибога!
Погода на Волге установилась тихая и солнечная. Кабы находились не на воде, то было бы, наверное, даже знойно. Но река прикрывала путников прохладой, отгораживала от комаров и слепней, убаюкивала тихими волнами. Ведун греб лениво, раза три в минуту. Но даже такой скорости хватало, чтобы их с Сиренью не обгоняли ни ладьи, ни ушкуи. Только струги раз или два в день улетали вперед. Иные же корабельщики тоже гонок не устраивали, больше наслаждаясь, нежели утруждаясь путешествием.
Встречных, правда, было много. Некоторые поднимались против течения на бечеве, другие выгребали веслами, с завистью поглядывая на тех, кого без всяких усилий несло на себе мерное речное течение.
На третий день ведун и его спутница миновали тракт на Галич, что на Вексе, обозначенный на берегу тяжелым паромом и россыпью постоялых дворов у переправы. Еще через пять дней проплыли Нижний Новгород, а спустя три дня у Белогорки, что перед устьем Суры, неожиданно обнаружили скопление кораблей, стоящих носом к берегу на протяжении доброй версты. Олег повернул ближе к берегу, окрикнул корабельщиков:
– Чего ждем, гости торговые?
– Сказывают, война у булгар с галичанами, – отозвался мужчина от одного из костров. – Ратники тамошние суда проезжие грабят.
– Вы же вроде не галицкие?
– А то они разбирать станут! Кто плывет, того и обирают, дело известное. Пока князь в поход не уведет, лучше переждать, не соваться.
– Вот проклятие, – сплюнул ведун. – Весь мир ополчился супротив меня одного…
Он положил весло поперек бортов, и течение с готовностью понесло лодку дальше, мимо выстроившихся кораблей, в лапы очередной разбойничьей оравы.
– Вроде же дружили мы с тобой, Стрибог-весельчак, за одним столом сидели, пиво на двоих пили, загадки загадывали, – посетовал Олег. – Что же ты мне теперь препоны ставишь?
– Назад поворачиваем? – спросила ведьма.
– Поворачиваем, да только не назад, – ответил ведун. – На Руси прямых дорог нет, зато кривых завсегда в достатке. За Сурой в одном дне пути налево уйдем, на Ветлугу. Там в верховье волок должен быть, на реку Юг, которая на север течет. Как раз до Двины. Мы не купцы, нам на Булгаре свет клином не сошелся. Коли через Каму на Печору не попасть, обойдем стороной. Тут даже крюка не получится, по расстоянию баш на баш выйдет.
– Откуда ты знаешь?
– Поспрошал у корабельщиков. Я нынешним летом токмо с ними и разговариваю. Еще немного, и сам смогу кормчим подрабатывать…
Олег выгреб на стремнину и стал разгонять плоскодонку, разминая руки и успокаивая нервы. Оказаться в гуще войны ему страсть как не хотелось.
Однако в этот раз боги были к ведуну милостивы – он добрался до устья Ветлуги, не встретив на своем пути ни булгарских отрядов, ни даже их дозоров. А дальше русло повело их на север, прочь от Булгарии и ее неприятностей.
Правда, тут у Олега возникла слегка подзабытая проблема: встречное течение. Теперь, чтобы плыть, ему нужно было грести, причем весьма энергично. И все равно вместо пяти верст в час у него получалось не больше двух.
За первый день, от рассвета до заката, он пробился вверх на двадцать верст, во второй, ближе к полудню, выдохся, свернул к берегу, разулся, выпрыгнул за борт и пошел по мелководью, просто волоча лодку за собой. Так получалось сразу и быстрее, и намного легче. Олег шел и пытался вспомнить, какова Ветлуга в длину. Спросить об этом у корабельщиков Середин не догадался, но если вспомнить школьный атлас, то впереди светил примерно месяц ежедневного бурлачества, плюс-минус неделя. Прикинуть точнее ведун, увы, не мог…

* * *

На скорости двести «кэмэ» полет от Кимр до Калязина занял четверть часа. Над мостом через Волгу Роксалана развернулась и прошла низко над водой в обратном направлении. Увы, нигде по берегам реки никаких крупных дубов не стояло. Хотя за многие века дерево должно было вымахать так, что не прозеваешь. Но, увы – пусто, ничего примечательного.
Впрочем, большого разочарования девушка не испытала. Она, конечно, надеялась решить все просто и быстро, однако понимала, что в жизни подобные подарки случаются редко. Хочешь чего-то добиться – нужно приложить усилия. И чем сильнее выложишься – тем лучше результат. Зависнув над макушкой яркой сине-белой церквушки, стоящей на мысу Белого Города, она подняла планшет и закрепила его на дверце, открыла в скайпе список абонентов, вызвала председателя клуба «Старая река»:
– Володя? Привет, это Роксалана. Помнишь, кто вам экспедицию на Баймак оплачивал?
– Что вы, я вас сразу узнал! – Круглолицый, круглоглазый, со сломанным когда-то и до сих пор приплюснутым носом, уфимец был лохматым, низколобым, малобритым, с мятой физиономией, непонятным черно-рыжим окрасом волос и вообще походил на потрепанного невзгодами степного сурка, больного авитаминозом и недавно сунутого мордой в костер. Как и многие другие субъекты, забывающие следить за собой, Владимир направлял свою энергию вовне, организовав в общежитии уфимского института клуб марийского язычества, отягощенного историческим фехтованием, стрельбой из лука и прочим моделированием средневекового кочевого быта. Роксалана вышла на это объединение, когда вернулась со старым колдуном из прошлого в современность и пыталась компенсировать упущенные шансы, обучаясь приемам рукопашного боя, колдовству и прочим полезным навыкам.
С точки зрения язычества и фехтования клуб оказался пустышкой, но зато его председатель – дипломированным археологом и умелым «копателем», готовым продать душу в обмен на возможность найти что-нибудь незаконно историческое. Владимир, взявший себе языческое имя Громобой, был уверен, что законным образом «ортодоксальные историки» ничего действительно ценного и важного исследовать не позволят. Именно этот странный тип и помогал ей в поисках расплавленных где-то в окрестностях Иремеля горных демонов. Найти золотые останки, увы, не удалось. Одноклубники Громобоя нарыли лишь несколько топоров, наконечников копий, ржавый меч и россыпь детских костяных игрушек, немедленно провозглашенных древними сакральными атрибутами, излучающими экстрасенсорную энергию. Роксалана разочаровывать любителей-археологов не стала, а поиски отложила. Для начала решила подробнее разобраться с географией. И, похоже, не зря – раз уж Олег посоветовал искать золото не на Урале, а по берегам Волги.
– Коли узнал, хорошо, – кивнула Роксалана и повернула планшет экраном к окну. – Я нахожусь возле Белого Города, это место впадения реки Хотчи в Волгу. Где-то неподалеку отсюда, на берегу, многие века назад рос приметный дуб. Я так подозреваю, что у кого-нибудь из краеведов или историков где-нибудь какие-нибудь упоминания об этом должны быть. Ты ведь археолог? Найди мне место, где рос этот чертов дуб! Если сможешь – с меня премия.
– Волга? – удивился уфимец. – Я с теми местами как бы совершенно незнаком. Но я, конечно, попробую. Вам когда удобнее перезвонить?
– Вчера!
– Понял! – Громобой тряхнул головой, просыпаясь, разворошил волосы. – Сейчас, копну в «Археологическом вестнике», пробью дубы и поинтересуюсь, нет ли там местных языческих общин. Уж они-то наверняка знают.
– Жду звонка. – Роксалана погасила экран и переложила штурвал влево, уходя в сторону совсем близкого Кашина.
Правда, нужен ей был не сам город. На идущей в сторону Калязина дороге она нашла красно-желтый завиток, отмечающий заправки папиного холдинга, проскользнула низко над его крышей, примерилась к асфальтированной площадке за рабочим корпусом, но побоялась задеть ящик с электрооборудованием. Сдвинулась чуть дальше и аккуратно опустила вертушку на полоску между разноцветной клумбой и некошеной травой на дикой, неухоженной луговине. Заглушила мотор и, не дожидаясь, пока остановятся лопасти, выскочила из кабины.
– Эй, вы кто, что вы тут делаете? – метнулся навстречу курчавый паренек с большими грустными глазами, одетый в фирменный комбинезон холдинга. – Это запретная зона! Улетайте немедленно!
Девушка, похлопав себя по карманам, нащупала фирменный пластиковый бейджик, достала и показала пареньку. Тот прищурился, встрепенулся:
– Чашечку кофе, Роксалана Юрьевна?
– Капучино со сливками, пожалуйста.
– Принести сюда, или пройдете в кафе?
Девушка рассмеялась – быстрая реакция паренька ей понравилась:
– Как зовут?
– Иннокентий.
– Значит, Кеша? Ты ведь заправщик? Тогда, пожалуй, заправь мою игрушку, а с кофе я разберусь сама.
Роксалана метнула пареньку ключи и пошла в рабочий корпус.
– Девяносто восьмым до полного? – спросил в спину Кеша.
Девушка, не оборачиваясь, кивнула.
Больше паренек ничем не поинтересовался, и это ей тоже понравилось. Не тревожить клиента ерундой, самим решать мелкие трудности – залог процветания фирмы. Интересно, горловину бака парень найдет или нет?
В кафе на заправке она заказала капучино и пару пирожков с брусникой, села за пустой столик. Словно дождавшись этого момента, засветился экран планшета. Роксалана активировала его, спросила:
– Что там, Володя?
– В тысяча девятьсот девятом году возле устья Медведицы из реки извлечен ствол дуба длиной семнадцать метров, – начал читать Громобой, глядя куда-то в сторону. – В свое время в толщу ствола были врезаны и успели врасти в древесину четыре кабаньих челюсти, расположенные квадратом. Челюсти принадлежали молодым кабанам. Нижняя часть ствола носит следы огня. Историки полагают, что это остатки священного дерева, посвященного Перуну и стоявшего когда-то в полутора километрах выше по течению. Дуб высоко почитался плавающими по Волге купцами и рыбаками, считался покровителем путников, защищающим от грабежей и непогоды. Возле него проводились языческие обряды, празднества, приносились жертвы, вокруг было организовано капище. В семнадцатом веке, борясь с язычеством местного населения, монахи Троицкого монастыря срубили дуб и бросили в Волгу, а капище уничтожили.
– Отлично! – сжала кулак Роксалана.
– Это пока все, что я раскопал, – перевел взгляд на камеру лохматый уфимец. – Чтобы узнать подробности…
– Подробности не нужны, – перебила его миллионерша. – Собирай свои металлоискатели и дуй сюда. Я закажу тебе билеты на ближайший рейс.
– Не нужно самолет, – попросил Громобой. – Там с оборудованием всегда проблемы при посадке возникают. Могут вообще не пропустить. Давайте я лучше на машине приеду? Тут дороги всего пара дней будет. Наверное, еще и быстрее выйдет. А то пока рейса дождешься, пока от аэропорта доедешь…
– Ладно, только не задерживайся, – кивнула девушка. – Деньги на расходы я тебе на карточку переведу. Номер счета не изменился?
– Нет.
– Тогда собирайся и выезжай.
Она отключила связь, допила кофе, подумала и заказала еще. В кафе зашел паренек с грустными глазами, положил ключи на стол:
– Девяносто три литра. Оплата на кассе. Мы принимаем пластиковые карточки.
– Как ты это сделал? – восхитилась Роксалана. – Ведь от колонки до вертушки ни один шланг не дотянется!
– На всех заправках есть мерные емкости для контроля правильности работы счетчиков. Ими и натаскал.
– Молодец, – усмехнулась девушка. – Что же ты, такой находчивый, простым заправщиком вкалываешь?
– У нас тут вообще никакой работы давно нет. Мясокомбинат сдох, сыроваренный завод сдох, радиоизмерительный сдох. Заправщиком устроиться – и то хорошо.
– В советские времена это называлось индустриализацией и считалось признаком прогресса, – утешила его Роксалана, опрокинула в рот остатки кофе и поднялась: – Ну-ка, пойдем.
Она завела Иннокентия за корпус, поставила спиной к стене и приказала:
– Раздевайся!
Парень вздрогнул, однако послушался: снял и положил на шкафчик с ведрами и швабрами кепку, расстегнул молнию комбинезона, начал его стягивать.
– Ниже пояса не надо, – остановила его миллионерша. – Я тут с тобой не сексом собралась заниматься. Футболку скинь и швабру выбери… – Сама она взяла скребок для мытья стекол на длинной ручке, покрутила в руке, прошлась по площадке. – Условия такие. Если ты хоть раз коснешься меня своей палкой, получаешь двойной оклад. Готов?
Не дожидаясь ответа, Роксалана ринулась вперед, испугала парня попыткой ударить скребком по голове, но вместо этого хлестко щелкнула по ребрам. Отскочила, быстро ткнула в солнечное сплетение, отмахнулась от палки, направленной в плечо, сама ударила по ногам, потом по ребрам, отскочила, открылась, а когда Кеша ринулся вперед – опять ощутимо саданула в солнечное сплетение.
Паренек, конечно, ничего в фехтовании не понимал, не мог толком ни напасть, ни прикрыться. И выглядел от силы лет на восемнадцать – тощий, как волчонок. Но ведь тут главное не умение – на умение даже медведя натаскать можно. Тут главное – внутренний дух. Готовность терпеть боль, стиснуть зубы и продолжать драться, несмотря ни на что.
– Достаточно, – отступила Роксалана и снисходительно цыкнула зубом: – Не попал ты по мне, Кеша, ни разу. Тебе не везет.
– Просто не успел, – опустил швабру парень.
– Хочешь попробовать еще раз?
– Есть условие.
– Какое?
– Если я смогу вас ударить, вы перестанете называть меня Кешей и будете называть Иннокентием.
Оказывается, у нищего волчонка из провинции все же имелось чувство собственного достоинства! Паренек нравился Роксалане все больше и больше. А может, она просто соскучилась по живым игрушкам… Девушка подошла ближе:
– Принято. Но только сначала нужно залечить твои синяки… – Она провела ладонью по его холодному животу. Парень не отстранился. – Ты не боишься перемен в обстановке, Кеша?
– Нет.
– Тогда переодевайся и жди меня у вертушки. Я пойду напишу старшей смены служебку, что забираю тебя в головной офис. Чтобы прогулов не поставили и замену нашли. Ты, кстати, здешние места хорошо знаешь?
– Я тут вырос.
– Права есть?
– Да.
– Это хорошо. Твои таланты мне очень скоро понадобятся.
Слова Роксаланы оказались пророческими. Если бы не Иннокентий, миллионерша и уфимский археолог даже близко до места старого капища добраться бы не смогли! Как оказалось, нарисованная на карте дорога до берега не дотягивалась практически нигде, упираясь в болота и мелководные затончики, образовавшиеся после заполнения Угличского водохранилища.
Однако местный паренек и о проблемах предупредил, и транспорт нашел, одолжив моторку у кого-то из родственников в Калязине, и лагерь палаточный обустроил. Заезжему из далекой Уфы археологу осталось только настроить свой металлоискатель и погулять с ним по берегу реки в указанном им самим месте: на полтора километра выше устья реки Медведицы.
Первым проходом с грубой настройкой Громобой отметил отклонение от среднего уровня лишь на одном участке проверяемого отрезка. А затем, уже при юстировке, прибор засек всплеск в равномерности магнитного поля на пятачке размерами метр на метр.
– Здесь проверять нужно, Роксалана, – скинув наушники, воткнул в песок обломок сосновой ветки уфимский археолог. – Копаем?
– Обожди, – остановила его девушка. – Отца хочу позвать. А то он на меня последнее время как на дурочку смотрит. При нем давайте откроем, хорошо?
– Как скажете, – развел руками Громобой. – Наводка ваша, платите вы. Вам и решать.
Роксалана, достав телефон, отошла в сторону, поговорила, вскоре вернулась:
– Папа утром приедет. Кеша, ты его от причала заберешь? Водитель там пусть отсыпается, а его сюда доставишь.
– Сделаем, – кивнул заправщик. – Хотите, можно номер в гостинице заказать.
– Лишняя морока. Надолго они все равно не останутся.
Молодой человек лишь пожал плечами. Он никогда не спорил. С одной стороны, это было удобно: исполнительные слуги всегда в цене. С другой – Роксалана никак не могла отделаться от чувства, что это не она подобрала мальчишку для своего развлечения, а он пользуется богатой знакомой для собственной раскрутки. И отвалится в сторону при первом же случае.
Однако же пока Кеша старался угодить во всем, и даже начал брать у уфимского язычника уроки махания на мечах. Похоже, через месяц-другой из него мог получиться серьезный спарринг-партнер еще и для рукопашного боя. Иннокентий никогда ничего не забывал – особенно услышанных поручений. Роксалана еще спала, когда он выбрался из палатки, столкнул моторку на воду и с оглушительным стрекотанием умчался против течения. А когда миллионерша выбралась на воздух сама, ее крепко обнял отец:
– Ну, привет, милая! Ты меня прямо заинтриговала. Ваши любовные игры с этим снисходительным кузнецом меня, конечно, забавляли. Но никогда не думал, что сказочное золото Шамбалы может воплотиться в реальность.
– Папа, ты все перепутал! – возмутилась Роксалана. – Нет в Шамбале золота! Там, кроме придурочных колдунов, вообще никого не имеется. А вот это золото – оно самое настоящее! Оно от убитых мною подземных демонов.
– Господи, девочка моя, – рассмеялся владелец нефтедобывающей компании «Роксойлделети». – Слышала бы ты себя со стороны! Однако, милая моя, ты видишь, я здесь, и я готов увидеть твое представление. Пожалуйста, начинай. Только помни, что к четырнадцати двадцати я кровь из носу должен быть в Москве на заседании тарифного комитета.
– Ты именно поэтому приехал сюда в деловом костюме?
– Скажи спасибо, что не в смокинге. Роксалана, я очень тебя люблю. Но через четыре часа уеду в любом случае.
– Тогда я пойду, проверю двигатель, – неожиданно напомнил о себе Кеша. – Троит он чего-то. Или свечу менять нужно, или карбюратор промывать.
– Иди, дружище, – разрешил ему Юрий Делесин и подмигнул дочери: – Молодец. Серьезных ухажеров выбирать начала. Одобряю.
– Папа! – возмутилась Роксалана… Вздохнула и легонько пнула палатку ногой: – Вылазь, сурок, ты мне нужен! Времени мало. Открывай тайник.
Палатка закачалась. Через минуту из нее выбрался небритый молодой человек с коротко стриженными спутанными волосами. Каким образом возможно совместить два этих явления на одной голове – навсегда останется великой тайной язычника Громобоя, лицо которого было вымазано сажей, а в плохо выбритой шерсти на подбородке хорошо просматривалась серая зола.
– Ты не поверишь, папа, но у него есть ученая степень, – скрипнув зубами, прокомментировала Роксалана.
– Какие исследования проводите, сударь? – с широкой ухмылкой поинтересовался Юрий Делесин.
– Нам удалось открыть языческое капище девятого – шестнадцатого веков, – зевнул уфимец. – Но Роксалана запретила вскрывать святилище до…
– Папа, честное слово, мы даже пива не пили… – поклялась девушка.
– Я молился! – попытавшись пригладить волосы, объяснил Громобой. – Не так часто современному человеку удается провести ночь на месте святилища, не оскверненного христианскими постройками.
– Копай! – потребовала Роксалана. – Или хрен тебе, а не грант на вскрытие зимовок Приуралья!
– Нет, нет, не перебивай, мне интересно, – рассмеялся нефтедобытчик.
– Вас не очень обидит, если я не стану использовать шанцевого инструмента? – Уфимец, дойдя до близкого берега, наклонился к воде, помыл лицо, а затем и голову целиком. – Очень боюсь повредить вероятные находки. К сожалению, нам не удалось организовать полноценную экспедицию, поэтому для фиксации процесса вскрытия тайника мне придется использовать диктофон. Вы не возражаете?
– Да нисколько! – согласился Юрий Делесин.
– Тогда мы начинаем… – Язычник заглянул в палатку, извлек цифровой диктофон и пошел вдоль берега, не особо обращая внимание на своих спонсоров и громко повествуя: – Экстрасенсорная информация, полученная Роксаланой Делесиной, позволила нам выявить местоположение одного из капищ, посвященных богу Перуну. В указанном реципиентом месте нами была обнаружена среди песка наполненная плодоносной почвой ячейка объемом около одного кубометра. Данная емкость достаточна для произрастания дерева. Она же позволяет нам предположить, что найденное капище являлось единобожным и посвященным богу справедливости и грозы. Перед ячейкой металлоискатель выявил непонятную аномалию, вскрытие которой мы и начинаем производить в присутствии двух свидетелей…
После такой серьезной речи миллионер перестал ухмыляться, да и его дочь не стала никак вмешиваться в процесс раскопок. Уфимский археолог опустился на колени возле вбитого накануне колышка и принялся споро разгребать песок, по ходу дела комментируя:
– Наблюдаемые в верхних слоях наносы являются природными и представляют собой смесь из песка, загнивших водорослей и листвы, в значительной степени претерпевших процесс… О, блин! Черепа!
– Что? – Нефтепромышленник и его дочь склонились над разрытой ямой. Ученый язычник тем временем извлек на свет человеческий череп, затем второй, водрузил их на края ямы, торопливо расковырял ближний песок.
– По краям раскопа наблюдаю нетронутые осадочные слои, – пробормотал Громобой. – Черепа есть, а тела людей в данном месте отсутствуют. Это означает, что в данном случае имеется факт проведения магического обряда, целью которого является защита данного места от осквернения посторонними. Принесенные в жертву люди должны защищать тайник и отгонять от него простых смертных. Хотя в фольклоре встречаются и прямо противоположные истории, повествующие о том, как духи кладов призывали смертных вскрыть тайники и забрать…
– Володя, я тебя убью! – пообещала Роксалана.
– Продолжаем вскрытие аномалии, – спохватился уфимец. – Дальнейшее… копание… Вот черт… Обнаружена каменная пластина с насечкой крестообразной формы. Как известно, в дохристианском мире кресты означали перекрестье дорог, являясь символами пути и одновременно путевыми метками, что в данном случае… означает… означает… означает, что камень нужно убрать к чертям собачьим! В нем никакого магнетизма быть в принципе не может!
Юрий Делесин, пригладив деловой костюм, пожал плечами и отступил. Роксалана, будучи в джинсах, чертыхнулась и встала на колени. Вдвоем с уфимцем они выковыряли влажный валун, выпихнули из ямы, откатили в сторону.
– Тут что-то есть! – вернувшись в яму, воскликнул Громобой, ковырнул песок под ногами, извлек вместительный медный котелок. Вылез из ямы, свернул к берегу, вошел в реку, хорошенько промыл содержимое, слил воду, передал девушке: – Похоже, там золото!
– Вот сукин кот! – запустив руку в груду украшений, в сердцах сплюнула Роксалана. – Да тут всего ничего!
– Ну, не знаю, – заглянув сбоку, хмыкнул Делесин. – На глазок тут килограмма два или три. Чисто по весу можно считать четверть миллиона евро. А если учесть, что оно все в изделиях, уйти может и за миллион. Так что, доченька, твои старания за последний год, в принципе, можно считать отбитыми. Ты остаешься с хорошей прибылью.
– Папа, тут должно быть больше тонны!!!
– Еще вчера я сказал бы тебе, что ты маешься дурью и такого не бывает… – Миллионер пожевал губами. – Но теперь… Да, милая, ты сумела выбрать очень странных друзей… Тонна золота? Звучит все равно бредово… Но смотри сама.
– Роксалана Юрьевна! – подал голос уфимец.
– Конечно, Володя, – кивнула девушка. – Все, что ты тут еще найдешь, все твое, никаких претензий.
– Спасибо! – обрадовался Громобой.
– Не за что… – поморщилась Роксалана. – Папа, я с тобой.
Вместе они дошли до моторки. Там Кеша все еще ковырялся с мотором. Увидев хозяев, он поспешно вытер руки ветошью:
– Свеча вся черная, словно в печном дымоходе лежала. Я поменял, но проверить не успел.
– Потом проверишь, поехали, – Делесин забрался в лодку и поставил котелок под ноги.
– Кеша, ты потом к Володе вернись, – скорее попросила, нежели приказала Роксалана. – Когда он наковыряется, к машине его отвези и лагерь сверни. Хорошо?
– Надо – так сделаем.
Молодой человек еще с полминуты что-то помастрячил в моторе, потом рванул шнур. Аппарат, даром что без чехла, откликнулся спокойным равномерным тарахтением. От берега Иннокентий оттолкнулся веслом, а когда лодка откатилась, пристроился на корме и уверенно дал газу, направляясь к приметной бело-синей церквушке.
По пути домой Роксалана строила планы мести ведуну, спрятавшемуся от нее за веками и поприщами, но ничего внятного придумать так и не смогла – уж очень хорошо тот схоронился. Сгоряча она даже сходила к бабке-колдунье, что все еще мучилась со сломанной челюстью, но та, по понятным причинам, присоветовать ничего не смогла. Только покивала чему-то да указала на повешенный над дверью пучок полыни.
Ничем не смогли помочь и две бутылки португальского портвейна, выпитые девушкой наедине с выключенным телевизором. Она бы добавила под настроение и третью, однако после заката в столовой появились двое вонючих бомжей и, присев к столу, попросили:
– Верни клад на место, смертная. Верни. Верни, не твое. Покладь обратно. Не тревожь чужое. Отдай, не балуй.
У Роксаланы от подобной наглости отвисла челюсть, но пока она думала, что ответить, отчаянный вопль из отцовского крыла заставил ее забыть обо всем, сорваться с места и промчаться через весь дом.
– Пап, что случилось?! – Влетев в спальню, щелкнула девушка выключателем.
Только теперь Роксалана смогла разглядеть потусторонних гостей во всей красе: висящая шматками полусгнившая плоть, сочащаяся сукровица, слизняки на лицах, гниющие глаза. Тот же нудный шепот, требующий расстаться с кладом…
– Олежка, сволочь, сквитаться решил! – сразу догадалась она. – Пап, ты не обращай внимания, они безобидные. Я Олега знаю, он вреда людям старается не причинять…
– Да вы что, с ума посходили?! – заорал во всю глотку нефтедобытчик. – Что за шутки идиотские?! Убери их отсюда к чертовой бабушке! Гони в задницу, пока я полицию не вызвал!
– Папа, – Роксалана, обойдя одного из мертвецов, присела на край постели. – Не бойся, все будет хорошо. Это просто сон такой глупый случился. Он сейчас закончится. Давай мы тебя одеялом с головой укроем? Под одеялом ничего страшного случиться не может, это я тебе точно говорю. А утром все пройдет, развеется. Ничего не бойся, папа, спокойной ночи…
Он поцеловала слегка ошалевшего отца в лоб и накрыла одеялом. Тот, к счастью, не сопротивлялся.
– Сволочь Олежка, – шепотом сказала она. – Поймаю – голову отверну.
– Покладь злато на место, смертная, – наклонился к ней мертвец. – Покладь, не то с собой в землю утащу!
Однако за время путешествия с ведуном Роксалана насмотрелась такого, что из-за призрака даже особо не занервничала. И если до сих пор ни одного ни разу не пнула, то только потому, что уж очень склизко выглядели. Подумав, девушка поднялась и быстрым шагом отправилась в комнату ведьмы – та после первой встречи с амулетом так и жила у них в доме. Точнее – медленно шла на поправку. Постучала и вошла:
– Извини, что так поздно, бабуля. Ты меня от этих тварей избавить можешь? – Она указала было за спину… и вдруг поняла, что рядом никого нет: оба мертвеца мялись за дверью, не в силах одолеть порога, защищенного полынной метелкой. – Спасибо, бабуль!
Роксалана сдернула заговоренную траву и помчалась обратно, к отцу. Главным для девушки было защитить родителей, а уж сама она как-нибудь и под одеялом могла отлежаться. Утром же с помощью ведьмы она и весь дом от нежити заговорит, дело несложное.
– Ну, Олежка, ну, гаденыш! Ну, я тебе это припомню!
В ее комнате что-то моргало – похоже, сигнализировал о вызове планшет. Роксалана завернула к нему, ответила на вызов, подхватила, помчалась дальше по темным коридорам.
– Роксалана Юрьевна, это вы? – плаксивым голосом уфимского язычника заговорил компьютер. – Роксалана Юрьевна, тут по берегу мертвецы ходят и требуют клад вернуть. Роксалана Юрьевна, они в постель лезут, палатку трясут. Орут, как оглашенные. Роксалана Юрьевна, они меня сожрут…
– Володя, ты там чего, напился, что ли? – не снижая шага, холодно сказала девушка. – Какие мертвецы, Володя? Ты же взрослый человек, что ты несешь? Двадцать первый век на дворе, а вы в средневековые побасенки до сих пор верите! Не пей больше, Володя. Спать ложись. Я тебе просто удивляюсь…
Она отключилась и оставила планшет на подоконнике.
Признаваться в том, что верит в колдовство, Роксалана не собиралась никому. Иметь беседы с психиатром ей ничуть не улыбалось. В ее положении нельзя давать ни единого повода для сомнений в дееспособности. Желающих наложить лапу на семейные акции навалом. Сожрут…
Утром от хранителей клада не осталось, разумеется, ни следа. Причем никто из прислуги вообще не заподозрил ничего странного – ведь призраки, как известно, являются лишь к тем, кто занимался разграблением заговоренного тайника. Посему и поведению молодой хозяйки, расставившей по всему дому свежие букеты, никто не удивился. То, что в каждом имелась хоть одна веточка полыни, тоже никого не заинтересовало.
«Отчитку потом проведем, – решила Роксалана, покончив с предварительными хлопотами, – когда бабка говорить сможет. Главное, чтобы эти твари отца не беспокоили. С остальным как-нибудь разберемся. Ну, Олежка…»
Она взялась за планшет, выбрала нужный номер:
– Алло, Ольга! Ты мне нужна. Давай в полдень пообедать сходим.
– Мне некогда, – неожиданно резко заявила обезьянья уборщица. – Давай лучше на парковке у зоопарка в полдень.
– На парковке так на парковке, – не придала большого значения упрямству девчонки миллионерша. – Главное, не опаздывай!
В своем нетерпении девушка приехала на место на четверть часа раньше назначенного времени, вышла из машины, встала впереди, прислонившись спиной к капоту и выжидательно глядя на ворота зоопарка. Однако Ольга появилась не оттуда. Со стороны проспекта Горького на парковку закатилась почти черная ухоженная «Акура», притормозила в пяти шагах. Из салона вышли трое мужчин и тощая пигалица в дорогом дизайнерском платье со стразами – уж у миллионерши взгляд на это был наметан.
– Добрый день, Роксалана Юрьевна, – подкрался к девушке суетливый низкорослый мужичок. – Насколько мне известно, моя клиентка продала вам медальон в виде медной змейки с двумя рубинами. Вы ведь не станете возражать, если мы заснимем процесс передачи в присутствии трех свидетелей на видео? Юра, снимай.
Оля вальяжной походкой бывалой проститутки подошла к миллионерше, сняла со своей шеи кулон и передала Роксалане:
– Владей, подруга!
– Ну, ты сука… – не утерпела от тихой оценки происходящего миллионерша.
– И тебе всех благ. – Ольга подняла ладонь, пошевелила пальчиками, как бы прощаясь, и направилась обратно к «Акуре».
– Должен вас предупредить, Роксалана Юрьевна, – ласково улыбнулся мужичок, – что моя клиентка связана весьма напряженной работой, а потому у нее почти всегда найдется алиби на любое возможное время любого дня. А также напоминаю вам, что ваш договор не предусматривает для нее запрета носить дубликат проданного вам кулона. Очень рад был вас увидеть. Всего доброго, Роксалана Юрьевна.
«Акура» откатилась чуть назад, развернулась и умчалась с парковки.
– А-а-а!!! – В бессильной ярости Роксалана швырнула амулет следом и с разворота шарахнула обоими кулаками о капот своей машины. С минуту размышляла, а потом все-таки признала поражение: – Ладно, Олежка, этот раунд выиграл ты. Но только игра еще не закончена. Я тебя все равно достану! Никуда ты, мой милый, не денешься…

* * *

Одно из главных сокровищ прозрачных, нежных и переливчатых русских рек – это чудесный радужный жемчуг, вырастающий в теле крупных пресноводных ракушек, что живут, одним краем зарывшись в песок, а другим, острым и крепким, торча наружу. Именно на этот острый перламутровый резак и наступил Олег на третий день пути, собравшись на рассвете тащить лодку дальше вверх по реке.
– Что за негодяй их тут набросал! – тихо ругаясь, он на спину завалился в лодку, вывернул ногу, рассматривая ступню. Порез был длинный и довольно глубокий, сильно кровоточил. – Ну, электрическая сила! Теперь неделю хромать придется… Сирень, подай туесок из малого мешка. Нужно хоть календулой засыпать. И перевязать, чтобы запеклась. Вот проклятие! На пару дней я, считай, вообще без ноги…
Лесная ведьма чуть наклонилась, вытянула руку, провела ею над ступней – и кровотечение тут же остановилось, рана закрылась длинной коричневой коркой.
– Спасибо, Сирень, – с облегчением отпустил ногу Середин. – Берегини хорошо научили тебя своему искусству. Низкий им поклон.
– Лешие тоже, – добавила девочка. – Но ступать на эту ногу два-три дня тебе не нужно. Рана может разойтись. Пусть мясо хоть немного схватится.
– Ладно… – перевернувшись на четвереньки и приволакивая поврежденную ногу, Олег перебрался на корму, взялся за весло. – Поплывем пока так.
Девочка чему-то рассмеялась, легла на спину на скамью поперек лодки и закрыла глаза. На правом берегу затрещали кусты, из них вышел могучий сохатый с похожими на лопаты рогами, ступил в воду, подхватил зубами веревку и направился вверх по Ветлуге, быстро волоча лодку за собой. Олег замер, боясь спугнуть удачу, а Сирень, подставляя лицо солнцу, чему-то легко улыбалась.
Лось тянул путников примерно до обеда, а потом бросил веревку и ушел, уступив место светло-серому высокому оленю. Потом были еще какие-то быки, лосихи, кабан-секач. Последний, правда, волок лодку по самому мелководью, то и дело зарывался носом в реку, отфыркивался, упускал веревку и очень быстро уступил место очередному лосю. А когда наступили сумерки, на берег лодку вытянул матерый медведь: прихватил лапой за переднюю лавку, затащил чуть не наполовину, бросил и ушел.
В кустах, передвигаясь и моргая, горело множество глаз. То ли волки, то ли рыси, то ли невинные зайчики любопытство проявляли – ведуна это особо не беспокоило. Он находился в мире юной повелительницы природы: зверей и деревьев, травы и птиц, насекомых, змей, духов и нежити, в живом воплощении берегинь и леших, анчуток и навок. И раз Сирень больше не проявляла к нему враждебности – чего бояться?
Пожевав вяленого мяса – с одной ногой Олегу было не до костра – и не пользуясь никакими защитными наговорами и зельями, он просто завернулся в овчину и вытянулся на дне лодки.
От подзабытого ощущения полного покоя и безопасности ведун не просто заснул – он буквально выключился и пришел в себя только на следующий день около полудня. Лодку бодро тянула пара оленей, Сирень сидела на корме, глядя чуть в сторону. Навстречу катилась по самой стремнине глубоко сидящая ладья. Корабельщики проводили путников заинтересованными взглядами, однако особого изумления не проявили. Мало ли кто, где и каких зверей приучает? И на оленях люди ездят, и на лосях, и на ослах, и на собаках. Всякое бывает. Тем паче что шла ладья с севера, там упряжные олени не в диковинку.
Ветлуга основным торговым путем никогда не являлась. Ее предпочитали купцы, которые прямым ходом шли из Заволочья или Европы в Персию или наоборот, и потому не желали тратить времени на крюк через Вологду с ее богатым торгом, шумными постоялыми дворами и дорогими святилищами. Между тем крюк получался небольшой, но полезный – ведь у Славянского волока и новости узнать можно, и о ценах проведать, часть товара оставить, иным закупиться. Отдохнуть, помолиться, погулять, коли серебро лишним оказалось… Посему через Юг корабли ходили редко, десяток за день, не более. Ныне же и того реже: встречных с пяток, попутных и вовсе ни одного. Попутные понятно – откуда им взяться, коли в низовье война? А почему никто не торопился навстречу – осталось для ведуна загадкой. То ли нутром гости торговые неладное чуяли, то ли тревожные вести уже успели аж до самой Сухоны добежать.
На опустевшей реке затихли и прибрежные деревни. Постоялые дворы в них стояли с закрытыми ставнями и замотанными для доходчивости воротами, по улицам не бегали куры, не бродили овцы, не слышно было ни лая, ни мычания коров. Похоже, местные жители, не желая рисковать головами и добром, ушли в лесные и болотные схроны, дороги к которым чужакам неведомы, от постороннего глаза спрятаны, ловушками прикрыты, тропками ложными запутаны.
Только в редких местах сидели на лавочках старики, что уже не боялись смерти, смотрели на путников подслеповатыми глазами, но с готовностью продавали редкому проезжему люду сыр, свечи или копченую рыбу.
Все это Олегу страшно не нравилось, но река вела на север, и он очень надеялся от чужой войны все-таки убежать. Тем более что лоси и олени тянули лодку ходко, куда быстрее, нежели это могло получиться у него самого. Постоянно меняясь, звери проходили за световой день не меньше полусотни верст. А значит, путь до волока измерялся уже не месяцами, а неделями.
– Что это, колдун?
Услышав вопрос спутницы, Середин опустил глаза и обнаружил на дне лодки широкую лужу. Он поднялся, переложил вещмешки на свою скамью, разогнал ладонью воду, частью размазав по сухим местам, частью выплеснув наружу. Присмотрелся. Доски днища в подгнивших местах набухали на глазах, вода проступала прямо сквозь них, набираясь сперва крупными каплями, а потом сливаясь в единую лужицу.
– Вот, электрическая сила, – вздохнул Олег. – Либо береста отстала, либо обмазка стерлась и «травит». Нужно попробовать в ближайшей деревне деготь найти и еще раз дно промазать. Иначе лодка долго не протянет, будем в воде по колено сидеть.
Ближайшие два часа Середин потратил на то, чтобы вычерпывать ладонью за борт все активнее сочащуюся воду, пока впереди наконец-то не показались избы и сараи.
– Отпускай, красавица! – разрешил он своей спутнице, перебираясь на корму, схватился за весло и, когда олень бросил веревку, быстро подогнал лодку к мелководному пляжику, лежащему возле низкого, черного от времени причала.
Выгрузил вещи, помог выйти ведьме, затем выволок лодку, взялся за борт, поднатужился и перевернул. Послышался легкий щелчок: это лопнула на всю длину береста, приклеенная по углу борта и днища. Прочные сосновые корни продолжали надежно удерживать конструкцию воедино, однако даже невооруженным глазом стала видна щель в половину пальца шириной.
– Ведь говорил же дед, что больше двух недель лодка не выдержит, – сплюнул Олег. – Нет, поленился новую купить! И что теперь?
– Будешь искать деготь? – поинтересовалась Сирень.
– Нет, – покачал головой ведун. – Тут чинить нечего, это уже мусор. Опытный человек, может, еще на недельку и оживит, да и то вряд ли. А у меня ни инструментов, ни знания, ни дегтя… Ладно, пошли, поищем, может, кто чем и выручит?
Навесив на себя вещмешки, Олег поднялся на берег, дошел до центра селения и сбросил их на траву. Огляделся и недовольно поморщился:
– Что такое «не везет» и как с этим бороться?
Как и многие другие на реке, это селение стояло тихим и мертвым. Пустые дворы, закрытые хлева, распахнутые подклети, заунывно гудящие от гуляющего внутри ветра амбары. По лавкам деловито прыгали коричневые воробьи и серые синицы, в сараях хозяйничали вороны, через черные глазницы окон с деловитым жужжанием летали туда-сюда сизые мухи. Три избы, три возделанных огорода, три расходящихся в стороны покоса – и ни одного человека.
На всякий случай ведун, прихрамывая, деревню все-таки обошел, но никаких тайников не заметил, стариков-старух не встретил, ничего ценного не обнаружил. Из домов даже деревянные плошки и скамейки пропали, грязной ветоши не осталось – все хозяева забрали. И уж, конечно, лодки свои они тоже куда-то заныкали, так просто чужакам на поругание не бросили, приберегли.
Единственным интересным открытием стала дорога, уходящая от деревни за покосы и исчезающая в лесной чаще. Вдоль берега не имелось даже тропинок – видать, нужды пешком ходить не было, по воде жители передвигались. Или болота-овраги непролазные где-то поблизости имелись. А вот дорога куда-то могла и привести.
«Надеюсь, это не тупик, – подумал Середин, вытаскивая на травянистую деревенскую площадь две найденные на дворах жердины. – Если окажется, что тракт лесной ведет лишь к полям за перелеском да там и заканчивается, я даже не знаю, что сделаю!»
– Чего это ты вяжешь? – поинтересовалась ведьма, наблюдая, как он приматывает к жердям углы кошмы.
– Волокушу. Все-таки дорога, кочек и ям встретиться не должно. Так что мучиться и тащить все на горбу незачем. Пусть жерди вместо меня вкалывают… – Примотав углы, он аккуратно намотал края кошмы на жерди, чтобы она плотно держалась по всей длине, положил мешки сверху и взялся за концы палок: – Ну что, пошли?
Волочить несколько пудов груза позади было, конечно же, проще, нежели нести на плечах, а потому ведун двинулся вперед весьма бодро и уже через полчаса вошел во влажную тень огромных елей. Здесь под ногами зачавкало, но концы деревяшек по сырому глинистому пути заскользили еще легче, так что Олег особо не огорчился.
Через пару верст лес кончился, дорога растянулась по краю жнивья, обогнула обширное поле на несколько десятин, снова свернула в лес. Середин ощутил себя бодрее: тупиковым тракт явно не был. Оставшееся позади поле по размерам как раз на три семьи должно было приходиться, больше нормальному крестьянину не обработать. Раз дорога не то что не оборвалась, но и даже не сузилась – вестимо, имела цель. Куда-то вела.
За ельником началась влажная чавкающая болотина, дальше тракт выбрался на пологий холм, украшенный двумя высокими стогами, свернул к лиственной роще и, уже совсем близко к вечеру, уткнулся в хуторок с избой-пятистенком, навесом, колодцем и сараем. Здесь тоже было тихо, но селение вообще не походило на жилое. Ни погребов, ни амбаров, ни хлева, ни подклети… Какое же это хозяйство? Больше было похоже, что сюда работников на сезон большой присылал хозяин. Траву покосить, дрова заготовить. Табун или отару выпасти. Может, и еще какое ремесло в здешнем закутке практиковалось.
– Два-три дня пути, – сделал вывод Олег. – Большая усадьба должна быть неподалеку. При меньшем расстоянии на избу для работников тратиться смысла нет, можно и так на работу послать, с небольшим припасом да кошмой для сна. Коли непогода начнется али еще что не так – вернутся, и все. При большем – проще постоянно на выселки работника с семьей направить, чтобы место обживали, нежели туда-сюда бегать. В избу ночевать пойдем или на воздухе ляжем?
– Дождя нет, а в избах завсегда гарью и гнильем воняет, – ответила лесная ведьма.
– Ну, на воздухе так на воздухе. – Олег стал разбирать мешки. – Я себе только кулеш в доме заварю, на готовом очаге это удобнее выходит.
С рассветом они двинулись дальше. Дорога из глинистой очень быстро превратилась в песчаную, концы жердей зарывались в рыхлую смесь, но к полудню путники миновали колодец с журавлем и несколькими длинными корытами, вырубленными из цельных колод. Явное пастбище. Причем в месте, далеком от открытых водоемов.
По этой причине ведун сделал тут небольшую остановку: напился, ополоснул голову, набрал воды в дорогу.
– Странное ощущение, Сирень, – сказал он. – Словно мы с тобой одни на всей земле остались. Вроде и следы людские есть, ан окрест ни одной живой души. И даже скотины не видно.
– Хорошо, – согласилась ведьма и сделала глубокий вдох. Хотя вроде дышать ей было нечем.
Вечер застиг их на лугу – здесь они и заночевали. Олег с костром мудрить не стал, привычно пожевал вяленого мяса. Сирень же, раскинув руки, покачивалась на траве возле самой земли.
Новым днем дорога надолго заманила их в сосновый бор, усыпанный крупными валунами. Почти до полудня путникам пришлось петлять между камнями, а потом нудно, больше часа, подниматься на крутой склон холма. Но зато, оказавшись на свету, они увидели со своей небесной высоты совсем уже недалеко впереди, верстах в четырех, примостившуюся сбоку к узкой речушке пятибашенную крепость, окруженную сотнями дворов и далеко расползшимися во все стороны огородами.
– Ура-а-а! Наконец-то! – совсем тихо, себе под нос, воскликнул ведун. – Я вижу баню, сытный горячий ужин, кров и мягкую постель! Чур, первую неделю я лежу пластом, а потом мы покупаем лошадей и дальше едем верхом. Что-то я в этом году наплавался. Так вода надоела – скоро квакать начну. Дороги тут вроде есть. Значит, не заблудимся.

Кровавое лето Унжи

Зыря – таково было у хозяина постоялого двора прозвище. Зырянин – происхождение. Вид же – совершенно монгольский: плоское желтое лицо, широкий нос с большими ноздрями, узкие глаза, еле заметная бородка и усики. И хотя Олег точно знал, что никогда в истории монголы на Руси не появлялись, – от одного вида Зыри у него сразу появлялись сомнения в правдивости генетических исследований. Вдруг хоть кто-то как-то, но все-таки прокрался?
Хотя, может статься, такими узкими глаза у зырянина стали от постоянной веселости. Хозяин улыбался всегда: когда назначал цену, когда получал задаток, когда обещал запечь с яблоками поросенка и принести с ледника ставленный мед. И когда дворню ругал за неуклюжесть – тоже улыбался. Вот улыбка, обрастая морщинками, к лицу навсегда и приклеилась.
– Путь на Пермь Великую ты, мил человек, выбрал через нас самый что ни на есть удачный, – самолично расставляя плошки с грибами и вяленой рыбной строганиной, рассказывал хозяин. – Кабы низом пошел, так там реки большие. Чепца, Вятка, Сысола. Через них еще поди переплыви! Лошадей так и вовсе замучишься переправлять. Ну, знамо, и возле Двины реки все полноводные. Мы же по истокам живем. Речки узкие, мелкие, броды на любой найдутся. Езжай себе да песни пой!
– Хочешь сказать, от вас есть дорога прямо на Пермь Великую? – на всякий случай переспросил ведун.
– Да от нас, из Унжи, дорога на любую сторону найдется! – развеселился Зыря. – Хошь на закат, в княжество Галицкое, хошь на восток, в княжество Пермское, хошь на юг, в княжество Булгарское. А на север, к новгородцам, трактов целых три имеется. На Устюг, на Вологду, на Кострому.
– Прямо центр мира, – усмехнулся Олег.
– Болота тут окрест, мил человек, – наклонившись, хозяин оперся локтями на стол. – Топи вязкие, вязи топкие, места дурные и колдовские, чародейские. Много там люда смертного без следа сгинуло. Кто покой вечный обрел, а кто обидами да злобой мается. А за бродом нашим отдушина, поля светлые, высокие, чистые. По ним тракты во все стороны и расходятся. Вот и выходит, что, кроме как через наш брод, ни на одну сторону другого пути нет.
– Коли так, то крепость ваша вся золотом должна быть одета и самоцветами переливаться!
– Э-э, мил человек… Богатство там, где товары ходят, – отмахнулся Зыря. – А товары купцы возят путями речными. У нас же токмо прохожие нищие бродят да гонцы княжеские носятся. А какой путник, такая и жизнь. Потому и стены наши сосновые, а не каменные, и крыши тесовые, а не черепичные, и окна не слюдяные, а пузырем затянутые.
Хозяин отошел на кухню, вернулся назад с кувшином, поставил на стол:
– Готов вскорости твой поросенок будет. А чего спутница твоя к столу не выходит? Оголодала небось давно!
– Больше притомилась, нежели оголодала, – ответил Середин. – Я ей потом чего-нибудь отнесу. Ты давай, садись, опрокинь со мной по ковшику.
– Да некогда мне, мил человек. Хозяйство у меня, хлопоты!
– Какие у тебя хлопоты, Зыря? – ведун красноречиво повел рукой, указывая на совершенно пустую столовую. – У тебя на дворе, окромя меня, ни единого постояльца нет! Куда они, кстати, все подевались? У города, я видел, народ сотнями толпится, иные на телегах прямо ночуют, иные навесы растягивают. Вестимо, к ярмарке готовятся. Да токмо купцы-то все где?
– Э-э, мил человек… – все же присел к столу хозяин. – Людишек-то набежало изрядно, да токмо все больше деревенские они, скарб да души свои спасают. Мошны у них легкие, им за светелки да баню жаркую платить нечем. Бояр исполченных князь к Уржуму повел, хозяева же, что побогаче, в другую сторону с добром своим подались. От так и вышло, что народу много, а жить у меня некому. Один разор!
Не переставая улыбаться, Зыря тяжко вздохнул, и Олег тут же налил ему холодного ставленного меда, наполнив ковш до краев:
– Давай, хозяин, наши уточки во славу Макоши осушим. Дабы о нас не забывала и мошну нашу пустой не оставила. – Они вместе выпили, и ведун спросил: – Про баню-то помнишь, хозяин? Кости мои давно уже прожариться мечтают. Лихоманку придушить, грязь смыть, душу прочистить.
– Да топится, мил человек, топится, как же без этого? Ты, кстати, надолго в Унжу нашу приехал?
Олег помолчал. То, что здешние толстосумы удрали из города, явственно доказывало, что и ему задерживаться не стоит. Так что о мечтах про неделю валяния на перине лучше забыть. Но и мчаться дальше, вовсе не отдохнув, ведун тоже не хотел. Хоть пару дней еды нормальной поесть, в постели нормальной поспать, никуда не гнать, никуда не торопиться…
– Сегодня попарюсь, завтра отлежусь, послезавтра лошадей куплю… Ну, а на рассвете дальше тронусь. Три дня, выходит, проживу. Давай еще по ковшу?
– Как скажешь, мил человек, – Зыря придвинул корец. – Выпьем, и я за поросенком пойду. Как раз, мыслю, дозрел. А как откушаешь, там и баня готова будет…
Настоящую русскую баню, известное дело, никакое купание и никакое мыло заменить не способны. Когда ты в реке плаваешь, вода только снаружи грязь снимает. От мыла пользы не больше. Или, точнее, от щелока, которым в этом мире пользовались куда чаще. Вроде и помыт – но чистоты настоящей нет.
Совсем другое дело – баня. Ты ложишься на полок, плавно зарумяниваешься, пропитываешься жаром, расслабляешься – а кожа твоя в это самое время потом исходить начинает, изнутри все лишнее через поры выпихивая. Выйдешь, в пруд прохладный ненадолго нырнешь, дабы все это прочь с себя смыть, обратно в парную заберешься – и опять твой собственный пот грязь, глубоко в поры набившуюся, наружу раз за разом выталкивает. Тут нужно не теряться, макнуться пару раз, а потом снова в жар и под веничек, чтобы хлесткие удары кожу всю размяли, остатки пакости всякой сбили, отжали, вытянули да и самого взбодрили. После того еще раз надобно искупаться, а уж потом и помыться напоследок поверху, щелоком намылиться да проточной водой и окатиться. Вот тогда человек воистину чистым становится – и снаружи, и изнутри, и глубоко изнутри, и даже сама душа вроде как чище делается. И не ходишь после бани настоящей уже, а летаешь, и мысли после того светлые, и желания…
– Дымы, дымы!!! Дым сигнальный! – Грохот кулаков в дверцу светелки вырвал ведуна из крепких объятий сна. – Собирайтесь скорее! Скорей!
– Боги явно отвернулись от меня, – приподнимаясь на локте, тряхнул головой Олег. Глянул на окно. Промасленное полотно было ярким, уже дневным, а не утренним.
– Тревога-а-а!!! Дымы-ы-ы!!! – опять донеслось снаружи.
– Вот… электрическая сила. – Быстро приходя в себя, ведун вскочил, торопливо оделся, на скорую руку кое-как запихнул вынутые вещи в мешки.
– Что происходит? – спросила Сирень.
– Без понятия! Но если вокруг кричат: «Тревога!» – нужно бежать, а не разбираться… – Олег схватил ее за руку, потащил за собой.
Во дворе постоялого двора мальчишки, бабы в сарафанах, какие-то мужики суетливо грузили уже запряженные телеги горшками, бочками, котлами, узлами, сундуками. Зыря заводил в оглобли очередного возка испуганно брыкающегося жеребенка.
– Давай помогу! – Ведун бросил мешки на возок, подал хомут, поднял оглобли. Вдвоем они быстро увязали постромки. Тем временем слуги успели споро загрузить широкий тесовый кузов, и Олег, помогая молодой лошади, потянул оглоблю. Жеребенок фыркнул, покосился на ведьму, напрягся, пошел.
Зыря шагал с одной стороны, ведун с другой, Сирень чуть приотстала, то и дело оглядываясь. Там, за постоялым двором, далеко-далеко за краем леса поднимались вверх крупными черными хлопьями сигнальные дымы. Похожие были видны и в другой стороне, восточнее, в десятках верст от первого. Где именно – не зная местности, Олег сказать не мог.
– Куда мы, колдун? – громко спросила девочка.
– В город, – ответил ведун. – Если это дружина, то вперед наверняка высланы дозоры, все дороги перекрыты. Попадемся – хорошего не жди. Тут нужно или прятаться, или в крепости запираться.
– Где тут спрячешься, чудак человек? – махнул на него Зыря. – Поля да луга кругом, да пара овражков воробью по колено. Обязательно на глаза кому попадешься. В Унжу беги! Крепость крепкая, большая. Я в ней ужо три осады пересидел. Сдюжит, не сумневайся! Там и припасов изрядно, и укрытия имеются, и воды в достатке. Тати проклятущие месяцок рядом посидят, клювами пощелкают, а как голодно станет, сами восвояси уберутся.
Жеребенок фыркал и крутил головой, возок трясся на кочках, метался из стороны в сторону, пугая бегущих с узлами и котомками слободских жителей. Впереди быстро вырастала стена города. Срубы из толстых бревен, уходящие на высоту трехэтажного дома, под ними – вал примерно такой же высоты, перед валом – ров шириной в десять саженей. Широкие башни с бойницами подошвенного боя, двое направленных вдоль реки ворот с подъемными мостами на высоте пяти сажен.
В принципе, сооружение внушало уважение. Так просто подобную твердыню не взять. Вот только знать бы, что за силы у врага и какие у него намерения? Если степняки грабить прискакали – через недельку уйдут. Кочевники вообще еще никогда ни одной крепости не взяли, им такие орешки не по зубам. А вот если полки княжеской дружины против Унжи выступили – это беда. Дружина, коли снабжение будет, может и год под стенами простоять. И тут уже – у кого раньше припасы кончатся, тот и сдается.
Возок, качаясь и виляя колесами, громко простучал по бревенчатому настилу, миновал одетую в кольчуги стражу – и Олег с Сиренью оказались в городе, на тесных темных улочках посреди трехэтажных домов. Зыря, перехватив жеребенка под уздцы, на первом же перекрестке повернул влево, миновал улочку, завернул за последней избой и остановился между домами и совсем близкой крепостной стеной. Предыдущие телеги разгружались чуть дальше. Слуги спешили, часть барахла занося в дома, часть – пряча в угловую башню, в низкую широкую дверь. Выпряженных лошадей отводили к стене, под пристроенный к ней навес. По сторонам от навеса тоже имелись двери. Срубы, из которых строились крепостные стены, мало отличались от срубов самых обычных деревенских изб, а потому их вполне можно было использовать как дома или амбары.
– Где мне устраиваться, Зыря? – спросил у хозяина двора Олег, раз уж он тут был одним из самых опытных людей.
– В башню иди, – махнул рукой зырянин. – Исполченных обычно там, на третьей площадке, поселяют.
Забрав свои мешки и кивнув Сирени, ведун зашагал в указанном направлении, между хлопочущими мужиками протиснулся внутрь укрепления, в сумрак замкнутого пространства, половину которого занимали бочонки и корзины. Похоже, сюда переехали съестные припасы не только зыринского постоялого двора, но и еще нескольких. Нащупав лестницу, Середин поднялся выше. На втором ярусе башни было куда как суше. Здешнее помещение разделялось надвое рядом окованных железом сундуков, за которыми высокой поленницей лежали увязанные в пучки стрелы. Это открытие Олега весьма взбодрило: к обороне в городе подходили обстоятельно, видимых припасов не на один месяц хватит.
На третьей боевой площадке было светло и свободно. Светло благодаря бойницам, а свободно… потому что свободно. У распахнутой на крепостную стену двери стояли двое ратников в шлемах и долгополых стеганых куртках, тихо перешептываясь, еще один сидел у стены под бойницей, вытаскивая из заплечного мешка туго скрученную кошму. И все, больше никого не имелось.
Олег положил свои мешки у дверей, выходящих на сторону реки, вышел на стену.
Вид отсюда открывался великолепный, на добрый десяток верст вокруг. Вдалеке раскиданными среди зеленых ельников желтыми пятнами выделялись лиственные рощи. Похоже, многие деревья уже вовсю готовились к осени. Заодно эти пятна выдавали влажные места. Сами топи были серыми – они проглядывали дальше, за лесами. Туда, к ним, тянулась широкая пыльная дорога, что начиналась от угловой башни, и проступала светлым пятном даже сквозь воду. Маленькая полоска, ради которой когда-то была воздвигнута вся эта твердыня и много раз люди проливали реки крови. Брод. Сухопутный путь из южных земель на север. А также и на восток, и на запад. Где именно разветвляется тракт, отсюда было не видно, но Зыря объяснил все это весьма доходчиво.
– Идут! Гляньте, идут! – закричали со смотровой площадки на шатре башни.
Олег закрутил головой, заметил легкий серый дымок на той дороге, по которой пришел сюда, через башню быстро перебежал на соседнюю стену, чуть свесившись, выглянул наружу. Внизу, пока еще за пределами слободы, неслась на рысях по трое в ряд колонна конницы – с нацеленными в небо пиками, раскрашенными каплевидными щитами на крупах коней. Некоторые из всадников были в куяках и кольчугах, но большинство – в толстых стеганых куртках и неуклюжих кожаных кирасах. Перед въездом в слободу дружинники неожиданно стали разделяться: тройка вправо, тройка влево, обтекая город; тройка вперед, под стены Унжи. Красиво, как на параде, словно специально демонстрируя мастерство и дисциплину.
Снизу загрохотал подъемный мост, отгораживая город от внешнего мира и закрывая собой высокие створки ворот.
– Заводных нет, вьючных нет, – оценил состояние вражеской конницы ведун. – Значит, идут в обозе. Вооружение хорошее, похоже. Нет, это не степняки. Те воюют чем попало. Что где украсть или отбить удалось, тем и пользуются. И лошадей заводных всегда у крупа ведут. Нет, это дружина. Проклятие! Значит, мы застряли надолго. Нужно искать старшего. Узнать свое место и раздобыть хоть какие-то сведения. А то я даже не знаю, с кем и против кого придется воевать!
– Ты хочешь воевать? – удивилась ведьма. – Зачем? Ты тут чужой!
– А куда я денусь? Если дружина ворвется в город, резать и грабить станут всех подряд, на местных и приезжих сортировать не станут. Так что уцелеть мы можем только вместе со всем городом. Придется защищать его, как родной. Судьба…
Война стремительно развивалась, набирая силу: нападающие поставили заслоны в полторы сотни дружинников напротив каждых ворот и стали рассасываться по слободе, обживая брошенные дома. Горожане, в свою очередь, разгрузили повозки со спасенным добром, поснимали с них колеса, чтобы занимали меньше места, и на попа расставили вдоль домов, сузив и без того неширокие улицы почти вдвое. Однако дворов внутри Унжи не было ни у кого. Избы стояли плотно, стена к стене. Причем дома эти были совсем небольшие, где-то двадцать на двадцать шагов. На первые этажи с их земляными полами хозяева загнали скот, сами, судя по окнам, вселились в верхние. Средний этаж – там, где он был, конечно, – отводился, наверное, под припасы. Ну, и чердаки, само собой. Кровли везде были тесовые, прочные. Не дранка, способная даже в дождь полыхнуть факелом от первой же зажигательной стрелы. Под такую припасы класть не страшно.
Иметь свой дом в городе – оно, конечно, солидно и удобно. Однако в каждую такую избу набивалось, на глазок, человек двадцать-тридцать близких и дальних родственников, а потому ведун даже и не думал проситься хоть к кому-нибудь из местных на постой. Уж лучше на стене кошму кинуть. И просторнее, и на службу бегать ближе.
Расположившись в избах, горожане потихоньку доставали оружие и броню, облачались в кожаные кирасы, пухлые куртки, плотно набитые конским волосом и прошитые проволокой, в толстые войлочные нагрудники с нашитыми железными или роговыми пластинами с нанесенными на них защитными рунами, опоясывались широкими толстыми ремнями, брали копья и шли на стены. Опытный взгляд ведуна сразу отметил, что меч приходится примерно на одного ратника из десяти. Большинство унжинцев заткнули за пояса боевые топорики, палицы с каменным навершием, привесили ножи и кистени.
То, что получить по голове топором ничуть не веселее, нежели мечом, – оно понятно каждому. Однако меч – инструмент весьма специфический, требующий навыка в обращении. И именно он всегда отличает обученного бойца от обычного ополченца, больше привычного рубить пазы в бревнах, а не головы человеческие в жаркой сече. Мало мечей – мало умелых воинов. И численность рати можно смело делить на три – примерно такая у нее будет боеспособность в схватке с профессионалами поля брани.
Однако у защитников было ощутимое преимущество: высокая прочная стена двадцатисаженной высоты, если брать от поверхности воды во рвах и до верхнего края зубцов. Шестиэтажный дом. По лестнице на такую не залезешь, сулицу не добросишь, да и стрелой в защитников не очень-то попадешь. И стены эти постепенно ощетинились копьями. Сотен пять боеспособных мужчин в Унже имелось точно.
Число осаждающих Середин оценил поначалу тысячи в три. С броней у них тоже было не очень – все больше стеганки и воловья кожа, но мечи носили все. То есть рубиться в сече умели. А когда к вечеру вслед за войсками к городу подкатился длиннющий обоз, вражеская армия выросла числом не меньше чем вдвое.
Однако число числом, а осада – осадой. Пока воины не сошлись в схватке – никакого преимущества опыт и численность дружины не имели. Смотреть на город мог хоть миллион ратников – осада от этого быстрее не продвигалась. День, другой, третий, четвертый… Терпение – вот главное оружие осадной войны. Терпение и вместимость амбаров.
Местные воеводы на неучтенного воина, ночующего в башне вместе с еще десятком ополченцев, внимания не обращали. Вообще. Бродит кто-то с мечом – и ладно. Ежели что – будет лишний боец в сече. Для дозоров на башнях людей у них хватало, а всем остальным делать было просто нечего. Вся ратная служба защитников пока ограничивалась бессмысленным гулянием по стенам и редким переругиванием с врагами, ходившими к крепостному рву за водой.
Бабы с детьми так и вовсе о войне словно не подозревали: через постоянно распахнутую тайницкую калитку, сделанную примерно посередине вытянутой вдоль реки стены, они ходили полоскать белье, купали детишек, а многие даже приводили сюда на водопой свою скотину.
Ведун тоже пользовался возможностью и каждый день приводил сюда Сирень. Ведьма, не соприкасаясь с живой травой, землей, открытой природой, быстро хирела, словно от голода чахла. Узкая полоска берега с высокой травой, конечно же, не могла заменить ей лесную чащобу, но хоть как-то поддерживала.
На шестой день войны Середин сломался: открыл вещмешок, достал броню. Влез в войлочный поддоспешник, натянул сверху тяжелую кольчугу панцирного плетения, надел подшлемник, насадил сверху шишак, застегнув под подбородком, поменял ремень, оставив на боевом только подсумок, косарь и саблю. Его соседи по башне от такого зрелища ошалели ничуть не меньше, как если бы он по примеру Сирени обернулся из нежной девочки в матерого волка, и когда ведун спросил, где воевода, без лишних расспросов проводили в княжеский детинец.
Впрочем, детинец – это было громко сказано. Просто обширный дом у стоящих вниз по реке ворот. Четыре этажа, поднимающие «дворец» вровень со стеной, широкое крыльцо с прижатой к стене лестницей, резные столбы, поддерживающие навес, да выкрашенные в красный цвет наличники окон – вот и все отличие княжеских хором от прочих построек. Даже стражи у крыльца не имелось. Видать, у здешнего князя для народа двери всегда открыты настежь.
Правда, уже внутри, перед дверьми княжеской горницы, их попытались остановить двое стражников в красных кафтанах, но приведший Олега ополченец сказал:
– Сие боярин из моей полусотни. Вести у него для князя важные, спешные, пропусти.
И стража разошлась.
«Бардак», – поставил мысленный диагноз ведун, первым вошел в княжьи палаты, коротко и резко поклонился:
– Здрав будь, княже! Что же это у вас, бояре, творится? Ворог штурм готовит, а из воевод никто и не чешется?
– Как штурм? Какой штурм? – первым вскочил сидевший во главе стола юноша, светлолицый и белокурый, ровно ангел. Правда – в войлочном поддоспешнике, расшитом красными нарядными завитушками. Следом, наглядно демонстрируя старшинство, поднялись двое пожилых грузных бородачей в шубах, а затем и прочие гости, коих за столом собралось десятка полтора.
– Откуда? Что ты несешь?
– Пошли, – приглашающе кивнул Олег.
– Показывай! – одернул поддоспешник юноша и поправил ремень. – Где ты там штурм заметил?
Все вместе они поднялись на стену, прошли ближнюю башню и остановились возле следующей.
– Вон, смотри, – указал на улочку напротив ведун. – Второй день ворог связки из хвороста сюда из леса возит и бревна стаскивает. Уже домов десять разобрали. Щиты большие навязаны, дабы от стрел прикрываться. Мешков с землей не вижу, но они в проулках, за избами могут лежать. Так, по виду, фашин у них на половину рва уже хватает. Да бревна еще, для завала тоже сгодятся. Мыслю, через пару дней первый штурм начнут. Ров закидают, щиты выдвинут, вал подроют. Стена рухнет, тут они в город и ворвутся. Их вон десять на одного. Без стены за день всех вырежут.
– Да отродясь того не случалось, чтобы булгары на стены лезли! – со смехом всплеснул руками седобородый боярин в бобровой шубе. – Ты, княже, помысли, сколько животов им тут сложить при сем штурме придется! А умирать они не любят. В осаде сидеть будут, точно тебе говорю. Не впервой. Деревеньки окрестные пограбят, схроны иные найдут. Но головы под топоры подставлять не станут. На что им сия жертва?
– Да и чего мы сделать-то можем? – поддакнул ему второй, рыжебородый, в собольем наряде. – Ныне токмо смотреть и ждать. Коли и вправду сунутся, дозорные тревогу поднимут, тогда и приветим. Напрасно мы тут лясы точим, княже. Пустой разговор.
– Чем «приветим»? – зло оскалился Олег. – Стрелами? У вас тут лучников с полсотни я видел, не более! Да и те постоянно бить не смогут, выдохнутся. Тетиву натягивать рука уже через час отнимется. Пока не поздно, нужно на стене камни и бревна запасать, чтобы любой ополченец вниз мог сбросить, когда булгары близко подберутся. От бревна, коли с такой высоты рухнет, ни один щит не спасет, разнесет вместе с хозяином. Бревна летят хорошо, сразу на несколько саженей все перед собой смахивают.
– Где же их взять, бревна-то? – неуверенно спросил юноша. – Разве чурбаки пособирать, что на дрова заготовлены.
– Дома ближайшие разобрать, бревна на стену поднять, – посоветовал Середин. – Сейчас, пока не началось. Когда булгары полезут, их сюда затаскивать будет поздно.
– Экий ты умный, дома разбирать! – тут же возмутился седобородый. – Урон из чьей казны покрывать станешь?
– Княже, княже! – замахал руками с шатра башни дозорный. – Глянь, булгары святилище наше жгут!
Дым поднимался над яблоневым садом, до которого ведун так и не дошел.
– Не может быть! – вцепился в свою бороду боярин в собольей шубе. – Нечто гнева богов булгары не боятся? Отродясь такого… не было…
– Среди булгар ныне мусульман изрядно набралось. Им капища пожечь токмо в радость… – вздохнул Олег. – Али колдуны опытные в достатке, каковые Унжу вашу без покровительства высших сил хотят оставить. Эти тоже умеют гнев богов от себя на невинных отводить. Вам же, горожанам, за святотатство отвечать и придется. А может, и то и другое вместе. Так что жди неожиданностей, княже. Добром сие не кончится. Волхвы ваши где? Почему не вступаются, отчего богов не упреждают, что грех не ваш, чужой? Почему о мести не просят?
– Сварослава отец с собой увел, и слуг его, дабы победу в походе вымаливали, – ответил юноша. – А кто остался, так те… в святилище оставались. Волхвов разить, знамо дело, грех. Они слуги божии, сосуды земной мудрости.
– Значит, отец твой и дружину увел, и волхвов, и бояр, и воевод самых лучших? – сделал вывод ведун. – С чем же ты остался?
– Так стража городская, полсотни ратников, ополчение, припасов у нас на год осады хватит. И стены городские. Еще ни разу никому Унжу завоевать не удавалось!
– А пытались? – тихо поинтересовался Олег. – Хоть один штурм серьезный случался?
– Ты это об чем тут намекаешь?! – запоздало взвился седобородый боярин. – Лучших, стало быть, воевод увел? А мы тогда кто?! Да я!..
– Да ты! – перебил его успевший разозлиться ведун. – Ты, никак, со мной старшинством решил помериться, кочерыжка лесная?! Право мое на приказы оспорить? А суда божьего учинить не желаешь?!
Олег выхватил из ножен саблю, вскинул перед собой. Грузный боярин, попятившись, тоже достал меч.
– А ну, прекратить! – рявкнул княжич, впервые выказав власть. – Ворог под стенами, а вы меж собой свары затеваете! С булгарами драться надобно, а не за места рядиться!
Мужчины опустили клинки, не убирая, однако, в ножны.
– Ты кто таков, иноземец? – зло прошипел боярин.
– Именем Олег, по службе боярин, личный чародей князя Русского, – во избежание новых препирательств поднял планку до предела ведун. – Знать вы обо мне должны, не первый год по Руси странствую и поручения княжьи исполняю.
– А мои предки князьям галицким уже в седьмом поколении служат! – гордо заявил седобородый. На чем, собственно, спор можно было считать оконченным. Хотя семь служивых поколений и гарантировали права на законную гордость, однако боярин стольный, русский, безусловно значился старше окраинного, захудалого.
– И что ты тогда делать присоветуешь, боярин Олег? – спросил юноша.
– Ближние дома разбирать, бревна сюда забрасывать, чтобы можно было быстро в дело пустить. И хорошо бы помосты здесь сделать, дабы именно на это место быстрее подниматься и припасы доставлять.
– Невмочно нам избы чужие рушить! – моментом взвился седобородый. – Обидятся на то горожане, не согласятся! Не слушай его, княжич Чеседар, он тебя с людом унжеским поссорить желает! От народа отринуть, волнения вызвать! Каково ты матерям без крова и детям без еды опосля в глаза смотреть станешь? Ныне все тебя любят, а потревожишь – так обозлятся мигом, батюшке пожалятся, старшего брата в наместники звать захотят.
– А у вас чего, демократия? – удивился ведун. – Тогда нужно сваливать. Копейки ломаной за этот город не дам.
– Ты чужак, тебе на люд простой наплевать! – крикнул боярин. – Ты уйдешь, нам тут жить.
– Сперва выжить попытайтесь, – посоветовал Олег. – Вам город дороже или десять изб ближайших?
– Булгары на штурм, может статься, и не пойдут, – неуверенно ответил княжич. – А обида среди горожан на своевольство мое останется.
– Значит, демократия… – Ведун махнул рукой, четко повернулся вокруг своей оси и отправился к воротам над бродом.
И тут случилось невероятное: сразу за второй башней стены ему встретилась Сирень. Ведьма держала в руках букет колокольчиков вперемешку с незабудками и беседовала о чем-то с юным ратником невзрачной наружности: бледным, что простыня, и щуплым даже в стеганке.
– Так… – остановился перед ними Олег.
– Это Водяной, колдун! – весело сообщила девочка. Причем сделала это настолько уверенно, что ведун даже потер ладонью левое запястье, проверяя: нагрелся крестик или нет.
– Я жемчужник, дяденька, – торопливо пояснил мальчишка. – Посему так соседи и прозвали. А вы отец Сирени? Она такая хорошая! Забавная, и вопросы интересные задает. Можно, мы еще погуляем? – Он чуть подумал и добавил: – Я хороший жемчужник.
– Война кругом, а у вас только одно на уме, – буркнул ведун и посторонился. Однако предупредил: – Мала она еще для твоих мыслей, Водяной! Ты меня понял?
– Так мы же на людях, батюшка!
– Здрасте вам… – пробормотал себе под нос Олег. – Я теперь, оказывается, еще и батюшка… Надо было хоть братом в Торжке назваться, что ли?
Он дошел до угловой башни, остановился на стене у реки, посмотрел вниз, почесал в затылке.
В принципе, скрыться из города этой стороной было можно. Дозоров на тот берег булгары вроде не посылали. Отвести ночью смертным глаза, перейти реку да и упылить спокойно по тракту – никто не хватится.
Однако «забавная девочка», которую сейчас пытался охмурить охотник за речным жемчугом, была откована из железа, обшита мешковиной и наполнена глиной и золой. Первое ржавело, второе гнило, третье размокало, четвертую вода могла просто размыть с неизвестным результатом для наложенного на кострище заклятия. В общем, мочить Сирень было крайне нежелательно. А уходить сухим путем, через вражеский ратный лагерь – изрядный риск даже для чародея. Можно вражеского мага встретить, на дозор случайно наскочить, с заговором ошибиться, попасться на глаза караульному, стоящему за пределами чар. Да и просто не подверженные колдовству смертные тоже встречаются. Редко, правда – но ведь и армия большая.
– Что же мне не везет-то так этим летом, – вздохнул Олег. – Ни одна задумка гладко не проходит!
Он достал из мешка пару пластинок вяленого мяса, пожевал. Прикинул, сколько еще осталось припасов. Ведь на довольствие его никто не ставил. К дружине ведун никакого отношения не имел, а ополченцы воевали каждый за свой счет.
– Н-да… Пару недель я в осаде еще выдержу. А потом придется или сдаваться, или прорываться. Ну, не будем торопить события. Зато мешок уже совсем легким стал. Что ни делается, все к лучшему.
Подкрепившись, он все-таки сходил к внешнему участку стены. Но слабые надежды не оправдались – домов никто не разбирал, камней, бревен или хотя бы чурбаков не запасал. Даже лучников лишних и то княжич не добавил. Похоже, для Чеседара мнение горожан о правителе действительно значило больше, нежели их жизни.
– Ладно, подождем. Может, что и переменится, – махнул рукой ведун, вернулся к реке и долго наблюдал, как внизу, вдоль воды, лесная ведьма прогуливается с первым в своей жизни хахалем. Парочка оживленно беседовала. Девочка-волк и ремесленник-горожанин. Интересно, о чем? Что у них вообще может быть общего?
Сирень вернулась уже в сумерках, держа Водяного за руку. Он выглядел смущенным, порезов на ладонях видно не было. Все же умела ведьма, когда хотела, когти железные скрывать!
– Вот, батюшка, – поклонился паренек. – Ничего, если я завтра приду?
– Заглядывай, чего тут еще делать? – хмуро кивнул Олег. – Хорошо, в городе живешь, а не в башне с нами. Хоть ночью отдохнем.
– Благодарствую, батюшка, – смиренно, с еще более низким поклоном поблагодарил жемчужник и ушел вниз по лестнице.
– Чего ты с ним так грубо, боярин? – моментально вступился за ухажера один из ратников. – Он парень хороший, мы его тут все знаем. Жених завидный. Кабы не молод был, окрутили бы давно…
– Пусть знает, на чей каравай рот разевает, – ответил ведун. – Ишь, как расхрабрился!
– Да у него от твоей…
Что за мысль хотел озвучить воин, узнать не удалось: Сирень с царственной небрежностью взмахнула рукой, и все ополченцы мгновенно уронили головы, засопев во сне.
– Колдун, зачем мужчины дарят женщинам цветы? – присев ближе к изголовью, спросила девочка-волчица.
– Цветы очень красивые, это одно из самых прекрасных творений, которые придумала природа, – закинув руки за голову, ответил Середин. – Когда молодой человек хочет сказать девушке, что она невероятно прекрасна, он собирает самые красивые цветы, какие только видит, приносит ей и дарит. И она понимает, насколько ему нравится.
– А разве сказать нельзя?
– Сказать, что губы твои – как маки, глаза – как васильки, щеки – как космеи, зубы – как лепестки ромашки, а пахнешь ты, как лаванда? Может, проще все-таки сразу показать? И чем красивее букет, тем большее, значит, впечатление девушка произвела.
– А Водяной мне совсем маленький принес!
– Так ведь он хотел показать, что ты красивая, а не большая. Незабудки в букете были?
– Да…
– Ну, все, – безнадежно вздохнул ведун. – Значит, больше он тебя никогда не забудет.
– Врешь! – засмеялась Сирень.
– Это не я, это он. Сейчас он думает, что не забудет тебя никогда в жизни, что ты самая лучшая, что лучше тебя он никогда никого не встречал. Но, конечно, это ему только кажется…
– Почему кажется? – теперь уже нахмурилась ведьма.
– Потому что проверить правдивость его страсти можно только годами. Если через десять лет он будет держать тебя за руку так же, как сегодня… Тогда, получится, не казалось. Сейчас же это просто… цветы.
– А еще был колокольчик. Разве колокольчик похож на меня?
– У тебя голос как колокольчик, звонкий и прозрачный.
– А лютик?
– Ты стройная и нежная, как он.
– Правда? Любава была куда крупнее.
– Но ведь Водяной подошел к тебе, а не к тем девушкам, что похожи на нее.
– Да, – то ли подтвердила, то ли порадовалась ведьма. – Скажи, а разве на Луне кто-то живет?
– Он сказал, что ты свалилась с Луны?
– Откуда ты знаешь?!
– Неважно, – усмехнулся Олег. – Соглашайся на Луну. Скажи, что ты тамошняя княжна и привыкла, когда за тебя все делают слуги.
– Зачем?
– Если девушка не умеет ни шить, ни прясть, ни даже костра разжечь, то ей лучше сразу прикинуться княжной. Какое-никакое, а оправдание.
– А еще он сказал, что умеет на вид определить, в какой ракушке жемчужина есть, а в какой нет. Обещал подарить жемчужный кокошник после осады.
– Вот прохвост! И что ты ответила?
– Спросила, что это такое… Ты чего смеешься, колдун? Он тоже смеялся и за руки хватал.
– Кокошник – это головной убор замужней женщины. Подарить его девушке… Ну, я не знаю здешние обычаи, однако это было похоже на неявное предложение. Представляю, как он ошалел от твоего ответа!
– Он говорил, у них несколько дворов на разных реках, и в Булгар они часто плавают.
– Заманивал? Приглашал прокатиться? Пожалуй, уши я ему все-таки откручу!
– Не нужно, колдун. Он твоего разрешения спросить обещался. Про матушку еще меня спрашивал. Я сказала, что убью, если про нее еще хоть раз помянет.
– Поверил?
– Испугался. Долго сказывал, как от дома один отъезжает и даже в любой чащобе никого не боится и оборонить сможет.
– Эк ты ему на сердце легла… – удивился ведун. – С первого взгляда!
– Я сказала, что в чаще и сама могу кого угодно оборонить.
– Бедный мальчик… – опять засмеялся Середин.
Сирень рассказывала ему о своих приключениях почти до рассвета, и потому задремать ведуну удалось только под первыми солнечными лучами. И почти сразу его грубо растолкали княжеские посланники:
– Вставай, боярин! Княжич тебя кличет. Тревога!
– Что случилось? Штурм?
– Хуже! Вода ушла.
– Какая? Откуда?
– Из реки!
– Что за бред?
Сонно продирая глаза, Олег поднялся, выглянул в бойницу.
Насчет того, что вода ушла, стражники явно сгустили краски, но обмелело русло заметно. Унжа похудела вдвое, если не более. Ведун перебежал на другую сторону башни: по дну рва бежал скромный ручеек в два шага шириной. Если булгары до сих пор его не перешли, то только потому, что глинистое дно оставалось вязким и илистым. Но на жарком солнце грязь затвердеет быстро, и дня не пройдет.
– Ква! Вот тебе и жданная неожиданность.
Он бегом промчался по стене, влетел во дворец. В горницу ведуна пропустили тоже беспрепятственно.
– Здрав будь, боярин! – поднялся навстречу юноша, теперь уже в куяке, обшитом овальными железными пластинками и от того похожем на рыбью чешую. – Вот, видишь, беда к нам пришла. Река обмелела. Теперича булгары в любой миг и вправду подступиться могут. Совет мы держим, с какого направления опасность самая большая грозит. Ты, как я понял, воин опытный, от совета не откажусь.
– Вчера у вас святилище сожгли, сегодня река обмелела, а вы на беду ссылаетесь? Пока думаете, воды и вовсе не останется! – И Середин четко, решительно приказал: – Дозорных сюда созовите. Найдите плуг или соху. Знаю, что город, однако же хоть где по дворам, мыслю, имеются?
– Зачем это тебе, чужеземец? – опять проявил недовольство седобородый боярин, на этот раз накинувший шубу поверх кольчуги.
Просто удивительно, на какие муки человек готов идти, лишь бы знатность свою людям показать! Лето, жара – в поддоспешнике уже тяжело, в броне жарко до безумия. А они со вторым родовитым боярином еще и шубы таскают!
– Княжич? – вопросительно поднял брови ведун.
– Никита, дозорных покличь! – распорядился юноша, и сидевший внизу стола служивый человек, обходящийся лишь кольчугой и тюбетейкой, послушно поднялся и вышел.
– Плуг, мыслю, и в наших кладовых найдется, – добавил другой воин, тоже из сидевших «внизу».
Олег разбираться с местами не стал, прошелся по палатам от стены к стене, постоял у окна, а когда вызванные дружинники прибежали, развернулся к ним:
– Слушайте меня, воины. Что река и ров обмелели, вы уже, верно, заметили. Без колдовства сильного такого сотворить невозможно. И издалека тоже. Чтобы вред здешней земле можно было сотворить, прямо на ней кудесник обряды свои проводить обязан. Посему поднимайтесь на шатры свои и внимательно все окрест оглядите. Ищите одного или нескольких людей в странных одеждах. Они прямо сейчас обряды проводить должны. Дымы пускать, вести себя странно, петь, плясать… В общем, от обычных воинов отличить таковых нетрудно. Идите и смотрите в оба! Как заметите – сказывайте сразу.
– В святилище сожженном странное нечто творится, – вскинул голову молодой ратник, тоже светловолосый и белолицый, как княжич. – Я так заметил, дымок вился. Помыслил, пожарище еще тлеет. Однако же как внимательно глянул, так там по золе вроде топчется кто-то. Она оттого и пылит.
– Молодец, глазастый! Показывай…
Вслед за обрадованным ратником Олег выбежал на стену, вгляделся в сторону яблоневого сада. Святилища он не разглядел, оно скрывалось в кронах, но какая-то легкая дымка над ними и вправду поднималась. Ведун оглянулся на дозорного.
– Шатер зело выше стоит! – задрал руку тот. – Отсель не разглядеть, а оттуда, через деревья, видно. Копошится кто-то.
– Да верю, верю, – успокоил его Олег. – Святилище, разрушенное для чародейства, – самое верное место и есть. Но вот как колдуна там достать? Через рати осаждающие не пройти, из лука… Лучник у вас есть хороший, с оружием крепким?
– Отсель никакой лук до святилища стрелы не добросит… – Вслед за Серединым на стену вышли почти все княжеские советники. Однако встрял, конечно же, именно седобородый. – А коли и добросит, рази попадешь?
– Мне стрела надобна без наконечника, княже, – пропустив его слова мимо ушей, обратился к Чеседару ведун. – Ну, древко. Рог олений – кусочек с мою ладонь, – кровь, клей костный горячий и земля. Хотя землю я и так на берегу наберу.
– Чья кровь? – сглотнул княжич.
– Без разницы, – отмахнулся Олег. – Город большой, нечто никто мяса на обед не варит? Резали сегодня скотину или нет? И, кстати, ветчины с полфунта тоже будет нужно. – Ведун подождал. Поинтересовался: – Мы стоять будем или заклятие булгарское снимать?
– Так, – развернулся к свите княжич. – Принесите все, что боярин русский истребовал! Немедля!
Первым принесли окорок. Поэтому к работе Середин приступил, закусывая по ходу дела чуть подкопченной, нежной, ароматной розовой свининкой. Кусок лосиного рога с одиноко торчащим отростком через час превратился в его руках в плоский костяной наконечник с тонким, как шило, острием, заточенными краями, несколькими пазами с обеих сторон и плоским хвостовиком.
– У нас железных в достатке! – сказал ему ключник, наблюдая за превращением из-за плеча.
– Железо колдовства не принимает, – объяснил ведун. – Его токмо кость и камень впитывает. Ну, и дерево, конечно. Но оно тут не очень к месту. Пошли клеить?
– Я покажу… – Ключник был на удивление молодым для столь высокого поста. Лет тридцать, не более. Бородка еще короткая и мягкая, молодая. Волосы светлые, лицо тоже…
Что-то много тут было горожан с таким обликом! Не иначе кто-то родство сильно близкое меж многими детьми обеспечил…
В кухне Олег задержался ненадолго. Клей на печи был уже расплавлен. Осталось только макнуть в него древко стрелы и наконечник, наложить друг на друга и подождать, пока состав остынет. Тратиться на обмотку Середин не стал – клей и без того насмерть держит, а таскать стрелу долго ему не понадобится.
– С кровью немного хуже, чародей, – сказал боярин. – Барана утром резали, кровь на землю пролилась, не собрали. Кабы знать! Придется нового резать. Ты заканчивай, я велю привести.
– Не нужно, – запевно ответил ведун, любуясь своей работой. – Кровь с землей еще лучше выйдет. Она ведь впиталась? Заклятие колдовское от земли, кровь от плоти, все оно на святилище смешивается и здесь эхом отдается. По крови этой дорожка к самому сердцу колдовскому ниточкой и ляжет…
Ключник поежился, что-то пробормотал, перебирая пластинки наборного пояса.
– Да ты не бойся, заклинание только на колдунов действует, – успокоил его Середин. – А ты простой смертный. Пошли, покажешь, где вы тут с утра землю кровью поили.
Как оказалось, скот для княжеской кухни резали здесь же рядом, в узком закутке внизу дома с земляным полом. Пахло тут, конечно же, соответственно, вокруг вилась темная стая синих навозных мух. Но ведь и задуманное Олегом дело было тоже темным и грязным. Одним из тех, которое надолго темной краской судьбу марает и пятикратно потом чернотой возвращается.
– Одного меня оставьте, – попросил ведун, сел у влажного пятна, опустил в него наконечник и стал крутить, пачкая чуть желтоватый роговой наконечник вязкой массой: – На море-окияне, на острове Буяне, стоит бел-горюч Алатырь-камень. Над камнем тем птицы летают, под камнем тем ветры страдают. Ты вздохни, Алатырь-камень, выпусти ветер буйный. Пусть придет ветер на землю колдовскую, на кровь живую, на воду отверженную. Пусть возьмет ветер стрелу легкую, пусть поднимет в небо светлое. Пусть отнесет колдуну могучему. Тому колдуну, что кровь проливает, землю покоряет, воду затворяет. Отнеси стрелу, ветер, порадуй чародея ловкого. Земля к ногам, вода к горлу, кровь к сердцу… Аминь.
Он поднял заговоренное оружие, вышел из закутка:
– Лучник на стене?
– Сейчас пришлю… – Ключник, не отводя глаз от стрелы, попятился. Развернулся, убежал.
Олег медленно пошел следом.
Наверху его ждали. Княжич со свитой – под самой башней. Высокий широкоплечий дружинник в одной рубахе поверх шаровар – на несколько саженей ближе.
– Осторожно, – протянул ему стрелу Олег. – Наконечник не задень, будет плохо. Ты должен попасть ею в святилище.
– Тут далеко, – предупредил лучник.
– А ты постарайся.
Дружинник без дальнейших споров наложил прорезь на тетиву, поднял оружие, резко, одним решительным рывком натянул лук и тут же отпустил. Стрела с легким посвистом исчезла в небесах, и только Середин тихонько подул ей вслед:
– Неси, Алатырь-ветер…
– Все? – покосился на княжича воин.
Княжич глянул на ведуна. Тот поднял глаза вверх.
– Вроде как упал, – неуверенно сказал дозорный.
– Очередной грех на моей совести, – вздохнул ведун. – Чем расплачиваться-то буду? Да простят меня боги, что всегда путаю их планы… Княже, вели послать на реку семь баб крепких с плугом, пусть голыми ее вспашут.
– Сей обряд токмо посередь лета проводится! – опять влез с поучениями белобородый боярин.
– Нет лучшего заклинания, чтобы дождь вызвать, княже, – покачал головой Олег. – При любом сезоне. Так что посылай женщин, пусть пашут.
– Но ведь там мужиков полно, боярин, – неуверенно возразил юноша. – Стража на стенах, горожане, дети балуют. Нехорошо получится.
– Так пусть уйдут мужики! – повысил голос Олег. – Постоят башни без стражи полчаса, ничего не случится. Тебе правила важнее али вода во рвах?
– Я распоряжусь, – решил ключник, протиснулся через свиту и ушел по стене.
– Дозорным следить! – крикнул на шатер ведун. – Коли опять кто шаманить начнет, зовите. Будем повторять урок, пока не поумнеют. Ныне прошу прощения… Всю ночь не спал.
Он вернулся в угловую башню, растянулся на кошме, накрывшись овчиной, и скоро сквозь полудрему услышал уютно шелестящий снаружи проливной дождь. Похоже, и он, и здешние женщины все сделали правильно. Первая попытка штурма была успешно отбита.
К рассвету ливень закончился. После обряда «запашки воды» такого не бывает никогда, дожди обычно по неделе, а то и по две поливают. Выходит, у булгар еще остались умелые чародеи, способные управлять погодой. Размокшая, чавкающая земля, текущие за шиворот струи, дряблая тетива, скользкие валы и древесина – не самая лучшая обстановка при штурме. Вот колдуны и озаботились, окрестные места подсушили. Однако главного Олег все-таки достиг: вода в Унже поднялась так, что залила причалы, а во рвах едва не выхлестывала через край в сторону посада.
Понимая, что еще ничего не закончилось, ведун посвятил половину дня обходу поверху крепостных стен и нашептыванию на них заговора от «чернеца и черницы» – одного из лучших против порчи, сглаза и прочих колдовских штучек.
Спустя некоторое время вода в реке неожиданно замедлилась, а во рвах – забурлила стремительным потоком, с шумными водоворотами, подмывающими крепостной берег. В качестве ответа Олег пустил за ров несколько заговоренных стрел с костяными наконечниками, несущими бессмысленные знаки, похожие на руны, и наговор «золотушной змеи», чаще используемый для изгнания из домов лихоманки, рохлей и прочей нежити, таящейся в тайных схронах. Но против носителей колдовского знания оно тоже годилось. Ведун очень рассчитывал, что, найдя странные стрелы, булгарские ратники отнесут их своим волхвам – их-то наконечник и ужалит.
Прошел день – водовороты исчезли. Значит, план сработал на твердую пятерку. Нет мага – нет и его колдовства.
На Олега тоже охотились – раз пять крестик у запястья нагревался так, что его хотелось снять. Но ведун окуривался, отливался воском, отгораживался в кругах, нарисованных заговоренными на полную луну мелками со змеиным зубом, отчитывался молитвами на Сварога и Хорса – и вроде отбивался. Стрел, камней или сулиц в него не метали. Но на всякий случай он все равно постоянно носил кольчугу. Холодное железо – оно не только против магии, оно и против костяных наконечников тоже неплохо действует.
Между тем булгарские чародеи не сдавались. Едва во рвах установилось обычное неторопливое течение, как среди бела дня со всех окрестных домов, полей, рощ и лесов к крепости потянулись серые полевые и домашние мыши. Они бежали по слободским улицам темными живыми ручьями, сливались в единую реку возле угловой башни и бесстрашно бросались в ров, отчаянно виляя хвостами и работая лапами. Грызуны тонули сотнями, но выплывали тысячами, кидались на вал, подрывали укрепления или ныряли в уже сделанные местными зверьками норы; лезли на стены, выискивая щели между бревнами, и забирались в них, но в большинстве переваливали через верх, метались между стражниками, проскакивали вперед и спрыгивали вниз, в город. Кто-то из ополченцев визжал, пытаясь спрятаться, кто-то старался серых врагов затоптать, кто-то колол их копьем. Но с равным успехом можно было отбиваться мечом от дождя. Пару капель разобьешь, но тысячи прорвутся.
Через несколько часов Унжа кишела грызунами, рвущимися к припасам, жрущими все подряд, готовыми за три-четыре дня оставить город без единого хлебного зернышка, без кусочка сыра, без пряди мяса…
Однако спустя пару часов вся эта смертоносная армия пушистых крохотулек опять выплеснула на улицы, ринулась к тайницким воротам в приречной стене, прокатилась вдоль берега и под нижней угловой башней отважно ринулась в воды рва. Многие сотни зверьков тонули, многих уносило течением в Унжу, выбрасывало на берега, путало в водорослях, иных жрали какие-то крупные рыбы, приплывшие за вкусной обильной добычей. Но многие тысячи все-таки переправились и, мокрые, счастливые, разбежались в разные стороны, обретя внезапно отнятую поутру свободу.
За всем этим с высоты привратной башни наблюдали ведун, княжич, несколько бояр и Сирень. На противоположном берегу тоже появились зрители: старуха в меховых лохмотьях, увешанная гроздьями амулетов, со впутанной в волосы травой, листьями, прочим мусором, и пятеро бояр в сверкающих начищенными пластинами куяках, причем один из воинов носил на плечах багряный плащ.
– Я могу идти, колдун? – шепнула Олегу на ухо Сирень. – Они не вернутся, а Водяной обещал мне показать, как голыми руками рыбу поймать можно.
– Спасибо тебе, милая, – так же тихо сказал ведун. – Очень выручила.
Старуха по ту сторону рва вскинула лохматую голову, встретилась взглядом с ведуном. Олег сделал пару шагов навстречу, остановившись у самого края боевой площадки. Старуха тоже шагнула к нему, положила на землю свой посох, опустилась на колени и склонила голову в таком низком поклоне, что вроде даже уперлась лбом в землю. Надолго замерев, через несколько минут она все же поднялась, забрала посох и, тяжело опершись на него, сказала что-то боярину в красном плаще. Тот резко отпрянул, ушел. Свита побежала следом. Бабка же медленно поковыляла по дороге прочь.
Олег вздрогнул от залихвастого переливчатого свиста над ухом, поморщился и отступил в сторону. Остальным идея ключника понравилась, и освистывание поверженного противника рассыпалось в птичье многоголосие, которое покатилось по всей стене, вернулось обратно, снова рассыпалось на отдельные голоса.
– Навеки благодарен тебе, боярин! – княжич Чеседар порывисто обнял Середина. – Ну, братья и други мои, на пир честной вас всех зову! Победу нашу над врагом отпраздновать!
В этот раз ведуна проводили в княжеские палаты, как дорогого гостя, и место за столом отвели самое старшее: подле хозяина, по правую руку. Толстяков в шубах ныне здесь не было. Видать, позора не захотели – ниже гостя сидеть. Однако остальной служивый люд высокое место русского боярина не смущало, и они с готовностью провозгласили первую здравицу именно за него:
– Долгие лета боярину Олегу! Любо чародею великокняжескому! Слава!
Второй раз ковши с хмельным медом подняли за княжича Чеседара, мудрость которого помогла отстоять город, третий – за отца его, могучего и победоносного князя Арбажа.
– А ты чего такой хмурый сидишь, боярин? – удивился поведению гостя юноша. – Ты ведь самым сильным волхвом на земле оказался! Слабых чародеев булгары бы не привели, умелых и знающих в поход выбрали.
– У меня есть для тебя два известия, княжич, – ответил ведун, не забывая уминать заливную щуку. – Одно хорошее и одно плохое. Тебе какое первым сказать?
– Хорошее… – улыбка сползла с лица юноши.
– Булгары ни разу ни пленных к стенам не приволокли, ни головы отрубленной не показали, ни добычей не похвастались. Стало быть, отец твой с армией не разбит, воюет успешно и на подмогу в любой час подойти может. Посему каждый лишний час, что ты супротив булгар выстоишь, может твой город от гибели спасти.
– А плохое?
– Булгары о сем тоже знают и с нападением наверняка поторопятся. Готовиться к сему надобно, а не меды хмельные распивать. – Сам Олег тем не менее наколол себе несколько кусков убоины, сверкающей глянцевым жирком. Многие дни перебиваясь с воды на вяленое мясо, он от хорошего обеда отказываться не собирался.
– Экий ты завсегда мрачный, боярин Олег, – опять рассмеялся княжич. – То штурмом пугаешь, коий так и не случился, то колдовством, с которым за полдня справляешься, то голодом, никем не замеченным. Видать, жизнь у тебя тяжкая выдалась – токмо плохое в ней увидеть способен. Однако же воин ты знатный и чародей умелый. И посему еще раз за тебя корец поднять желаю. Выпьем, други, за долгие лета гостя нашего, что от напасти кровавой Унжу уберег, колдунов булгарских опозорил, у рати булгарской клыки ядовитые вырвал!
– Любо боярину! Любо! – согласились, подняв свои полные хмельного меда «уточки», остальные воины.
– Смертные, не знающие истинной силы колдовства, зело преувеличивают его возможности, – покачал головой Олег. – Нет в мире большей силы, нежели мощь человеческого духа и людской настойчивости. В вас главная основа державы любой, воины. В вас, а не в хитрости моей. Будете вы стеной гранитной стоять – тогда и чары на пользу. Рассыплетесь – никакой кудесник ничего не изменит. За вас, служивые, живота ради земли своей не жалеющие! За вас выпить хочу!
– Долгие лета кудеснику княжескому! – восторженно закричал уже хмельной ключник, вскочив на ноги и вскинув ковш выше головы. – Люб нам такой сотоварищ! Настоящий побратим! В дружину его хотим!
– Любо, любо! – поддержали его остальные ратники. – Верим боярину Олегу! Хотим его в побратимы!
Гости выпили, и юноша, откинувшись на спинку кресла и развернув плечи, весьма уверенно сказал:
– Вестимо, боярин, быть кудесником при дворе князя всей Руси, Ильмень-морем любоваться, гостей заморских привечать – оно почетнее будет, нежели середь лесов густых хозяйничать. Однако же вижу я, что не на землях отчих ты сидишь, а по миру странствуешь, и добро твое лишь в суме чересседельной помещается. Воин ты достойный, мудрость твоя несчитана, опыт цены великой стоит. Посему прошу тебя, боярин Олег, в дружине моей тысячником остаться. На кормление тебе удел в верховьях Вятки дам, вместе с волоком, изрядный доход приносящим. Пахоты с сотнями дворов, пасеки, ловы по рекам тамошним, леса… Доход твой без малого княжеским будет, усадьба – городу целому под стать, личная дружина малая под рукой.
– К себе на службу зовешь али к отцу своему? – вежливо поинтересовался Олег.
– У отца моего княжество великое, не меньше Галицкого, – забеспокоился княжич. – Города великие и многочисленные: Унжа, Чес, Уржум, Чуна, Паозер, Анваж. С галичанами мы исстари в союзниках. Меня князь ужо сейчас на столе своем оставляет, дела доверяет вершить, рати в сечу водить. Да продлят боги его счастливые годы, однако же придет и мой час земли сии в длани свои принимать. Народ заволочный меня привечает, куда более братьев любит, с охотою в наместники принимает, слову внимает. Верховье Вятки в моем уделе лежит, отцом при рождении отписано. Им я в своем праве награждать!
Все сказанное княжичем означало только то, что награждать уделами он, конечно, право имеет, но на правление всеми отцовскими городами и весями пока еще только слабо надеется. Вестимо, другие братья думают примерно то же самое, и за подаренные вроде бы земли придется в будущем жестоко воевать. На что, впрочем, Чеседар и рассчитывает, заманивая на службу опытного ратника и умелого чародея, превращая его в сильного и влиятельного боярина.
Вот только как на подобное самоуправство отреагирует его папа? Подарок подарком, но верховная власть все-таки у него. Зачем ему сильный незнакомец в самом сердце земель?
Скользкие, однако, мысли у юноши бледного со взором горящим…
– За предложение почетное спасибо, – склонил голову Олег. – От такого не отказываются. Однако же ныне я поручение князя Русского выполняю и бросить его не могу. Недостойно боярину слово свое нарушать. Как долг свой исполню, так права своего отъехать и испрошу…
– Это славно, боярин! – обрадовался княжич. – Такие воины нам нужны! За побратима нового выпьем, други! За удачу и милость богов!
– Выпьем, – согласился Олег, дивясь тому, что юноша, собравшийся управлять огромным княжеством, не заметил, что получил очень вежливый отказ. Ведь исполнение долга – величина безразмерная, да и согласия на отъезд боярину могут и не дать…
Пир покатился своим чередом, хмельные победители хулили трусливых булгар и превозносили княжича Чеседара, сулили ему похвалу отца, уважение галицкого князя и новые уделы в правление, запивали свою радость хмелем, заедали рыбой, мясом, мочеными яблоками и солеными грибами.
Олег, больше налегая на еду, нежели на мед, выбрался из застолья с наименьшими потерями – в сумерках, когда служивые начали клевать носом, а княжича слуги увели в опочивальню, он прибрал с собой в плошку из-под грибов мяса, ветчины, пару кусочков рыбы и отправился в уже почти родную угловую башню.
– Правду сказывают, батюшка, что князь Чеседар тебя в бояре свои берет? – уже на подходе неожиданно спросили его из темноты.
– Тьфу, нечистая сила, напугал! – сплюнул ведун. – Ты, что ли, Водяной?
– Я, батюшка, может, и не знатным буду, однако же ремесло мое прибыток хороший приносит. И дом хороший построить смогу, и слуг нанять, дабы Сирень себя заботами мелкими не утруждала. Не хуже боярыни любой жить со мной станет!
– Ну-ка, подь сюда, – поманил мальчишку из темной башни Олег. Сел, по-турецки сложив ноги, поставил миску перед собой. – Вот, угощайся.
Паренек, выступив из полного мрака в темноту пасмурной ночи, опустился перед ним на колени, взял кусочек рыбы, положил в рот, тут же закашлялся.
– Что же ты с костями-то лопаешь, оглашенный! – рассмеялся Середин. – Ты же, чай, не лиса. Теперь сказывай, чего это вдруг тебе свататься среди ночи припекло?
– Слух пошел, богатый удел тебе княжич предлагает. Коли ты знатным господином станешь, рази с ремесленником породниться захочешь?
– Ты же ее всего седьмой день знаешь, мальчик! Как же ты ей всю свою жизнь так сразу посвятить собрался?
– Десятый день.
– Невероятная разница!
– Я ее как увидел, мне сердце ровно когтями порвало, батюшка, – понизив голос, признался Водяной. – Лицо у нее такое… Ровно из кости ювелиром вырезано, штришок к штришку. Любоваться можно до бесконечности. Взгляд какой! Глубокий, пронзительный. Как улыбнется – у меня вся душа поет. С ней беседуешь – и неведомо, что в новый миг услышишь. Бесконечно говорить можно, а она каждый раз как новая, ровно цветок после росы. Каждый день так бы и слушал, так бы и смотрел. Отдай ее за меня, батюшка. Верным рабом тебе стану, на руках ее по гроб жизни буду носить, в жемчугах купать, шелками одевать…
– Ау-у, проснись! – Олег помахал рукой у него перед глазами. – Парень, очнись! Посмотри направо, посмотри налево. Какие жемчуга? Какие шелка? Крепость, теснота, осада, война. Не то время ты выбрал и не то место. И если тебе от того легче станет, то не во дворцах великокняжеских Сирень жить привыкла, а в чащобах безлюдных, до которых токмо на медведе доехать можно, да и то пока волки добрые.
– Так это здорово! – обрадовался Водяной. – В диких землях реки нетронутые, жемчуг кадками собирать можно. А кому сбывать, я ведаю. Отдай за меня Сирень, батюшка! Ни ты, ни она никогда в жизни не пожалеете!
– А сама она что ответила?
– Не знает… Сомневается, – даже насупился Водяной. – Она всегда сомневается. Тебе больше, чем себе, доверяет. Отдай! Хочешь, завтра шапку жемчуга за нее принесу?
– Иди спать, – попросил Середин. – Утро вечера мудренее. И не надо никакого жемчуга. У меня и без него мешок тяжелый.
– Ты прогоняешь меня, батюшка?
– Во-первых, меня зовут Олегом, – оскалился ведун. – Во-вторых, не буду я боярином, отказался. В-третьих, если выспаться мне не дашь, то и тебе откажу! Уйди с глаз! Дай подумать.
Угроза возымела свое действие, паренек поднялся и потрусил прочь. Вместо него из темноты выступила девочка. Которая, естественно, подслушивала.
– Зачем ты это делаешь, Сирень? – спросил ведун. – Прогони его, зачем мучаешь?
– Он безумен, колдун. Ради близости со мной он готов отдать жизнь. Никогда не думала, что тоже смогу испытать что-то подобное. – Ее губы тронула неуверенная улыбка.
– Посмотри на меня, Сирень. Ты видишь кого-нибудь рядом со мной? Мы с тобой одинаковы. Мы не похожи на смертных. Отпусти его. Чем раньше вы расстанетесь, тем лучше. Ты ведьма. Ты обречена быть одной!
– Вреш-ш-шь!!! – зашипела она и от бешенства потеряла морок, превратившись в железную куклу в грязном атласном сарафане, с усыпанной гвоздями пастью и мешковиной вместо кожи.
– Видел бы Водяной, чьей руки у меня просит, – усмехнулся Олег.
Сирень испуганно оглянулась – и снова стала хрупкой девочкой с тонкими пальчиками, опрятными волосами, едва прикрытыми резным роговым венцом, янтарными серьгами и серебряными височными кольцами. Лесная ведьма потихоньку превращалась в модницу.
– Ты не представляешь, как я устал… – Ведун прошел мимо нее и наконец-то вытянулся на долгожданной кошме под бойницей.
– Вставай, боярин, вставай!
– Да отстанете вы от меня или нет?! – приподнялся Олег, открывая глаза, и понял, что уже наступило утро.
– Булгары город штурмуют! – тряс его за плечо княжеский ключник.
– Чтоб их на том свете каждый день так же гоняли!!! – Ведун вскочил, торопливо опоясался, схватил шлем и побежал вслед за ним. – Чего неймется?
Под третьей башней, центральной со стороны города, через ров был перекинут плавучий бревенчатый мост, нижний, поперечный слой которого булгары, прямо на глазах защитников, застилали вдоль, быстро подтягивая один за другим из слободы длинные хлысты, связывая их веревками. Столпившиеся на башне и рядом лучники лениво пускали стрелы, но каждого плотника прикрывали сразу два щитоносца с большими прямоугольными деревяшками, так что особой пользы от стараний горожан не наблюдалось. Однако весь берег и бревна внизу были густо истыканы оперенными древками, в нескольких местах были видны пятна, похожие на кровавые.
– На рассвете многих побили, – сказал ратник. – Но ныне устали уже стрелки, толку никакого.
Это тоже было понятно. Сила натяжения боевого русского лука – под сто кило. Все равно как штангу одной рукой поднимать. На сколько жимов у нормального человека сил хватит? Олег, даром что кузнец, и то на второй час, наверное, конечности бы чувствовать перестал.
По уму, через полчаса уставших лучников надобно менять на свежих. Да только где их взять, свежих, коли в городе всего полсотни оставлено?
– Ты здесь? – запыхавшись, прибежал княжич. – Откуда они? Боярин, что делать?
– Позавчера избы на бревна разбирать! – указал вниз ведун. – Бревна и простые ополченцы кидать бы могли!
Княжич выглянул, перебежал стену, посмотрел на ближние дома, вернулся, замахал на свиту руками:
– Чурбаки неколотые несите, камни ищите! Избы разбирайте на бревна, на стену поднимайте!
– Поздно разбирать! – сплюнул Олег. – Пока управитесь, они уже крышу настелят!
Булгары работали грамотно, чуть не по учебнику: справа и слева от отряда строителей гарцевали верхом одетые в стеганки и броню боярские сотни. Если защитники попытаются выйти из ворот и ударить на переправу, побить работников и раскатать мост – отобьют нападение без труда. От стрел строители закрывались щитами, а бревна и камни унжинцы заготовить не удосужились. И опять же по всем правилам булгары уже складывали вплотную к валу сруб из заранее приготовленных и размеченных хлыстов.
– Лучникам отдыхать! – крикнул ведун. – Остальным в город бегом, лучины собирать и в пучки связывать. Княже, масло мне нужно, жидкое. Любое, лишь бы горело хорошо. В кувшины глиняные его залейте.
– Жир бараний подойдет? – спросил ключник.
– Все сойдет, лишь бы текло и горело!
Ополченцы зашевелились, бояре тоже. И только лучники с облегчением сели на пол и стали со стонами разминать плечи.
Ведун опять выглянул наружу. Булгары подняли свой сруб на высоту человеческого роста и теперь накатывали на него крышу из полутораохватных бревен. Таких, что и удар трехпудового валуна, брошенного со стены, выдержат.
– Когда успели? Мост, сруб, накат! Когда?
– Ночью в темноте навели, – ответил один из лучников. – По воде, видать, плотами сверху сплавили да тут увязали. А дозорные проспали все, курицы сонные. Когда рассвело, булгары уже продольный ряд кидали.
– «Враг вступает в город, пленных не щадя, потому что в кузнице не было гвоздя», – процитировал ведун перевод Маршака. – Всегда и везде одно и то же. Один проспал, другой пожмотился. А потом город по колено в крови.
Булгары настелили накат почти до середины моста, но этого им явно казалось мало – все тащили и тащили из слободы какие-то щиты, мостки и слеги.
Наконец на стене появились и первые ополченцы с тощими пучками лучин, горшками с салом, крынками.
– Лучники, готовьтесь, – предупредил Середин. – А вы, мужики, давайте связки лучинные запаливайте, а как хорошо разгорятся – вниз кидайте, чтобы на крышу сруба попало.
– Ага, сейчас! – Защитники повеселели, поняв суть задумки. Послышался стук кресал, а вскоре вниз через стену полетело сразу несколько пылающих связок. Пара из них, упав неудачно, отскочила в воду, две потухли, но три покатились по бревнам, только сильнее разгораясь.
– Масло!
Вниз полетели крынки. Они разбились о бревна наката, разбрызгивая густые струйки и рассыпая осколки, и тут же по влажным полоскам побежали змейки огня, быстро вырастая и радостно выплясывая.
– А вот теперь можно и жир бараний, и сало любое, – уверенно кивнул ведун.
В жаре огня плавилось все, полыхая, и через щели между бревнами просачивалось вниз. Послышались вопли – первые обожженные булгары выскочили из-под навеса, хлопая по себе руками, и тут же попадали, сраженные стрелами. Другие работники, заметив опасность, кинулись вперед, черпая воду щитами, досками, даже ладонями и плеща ею в пламя. В азарте борьбы они на время забыли об опасности – тем более что лучники уже долго никак себя не проявляли – и теперь попали под плотный смертоносный ливень.
На стене жадно пели тетивы луков, стрелки сосредоточенно прикусили губы, быстро выбивая врагов, и очень скоро на берегу и мосту лежало полтора десятка убитых, а еще столько же уплывало по рву в кровавых облаках.
На помощь работягам примчались дружинники, ринулись на мост, тоже попали под стрелы, но прикрылись щитами и почти не пострадали. Разве только кого легко зацепило, и то вряд ли. Правда, тушить огонь воинам оказалось нечем. Только понапрасну подставлялись лучникам.
– Еще, еще! – потребовал ведун. – У кого чего есть? Кидайте все, что горит!
Из княжеской кладовой слуги продолжали таскать все новые крынки и горшки, которые немедленно метали в пламя. Туда же отправляли пучки лучин. Костер начал грозно завывать, однако накат был очень толстым. Чтобы такой прогорел, нужно много времени. Хотя еще важнее – испортить сам мост. А насколько пострадал он, было не видно. Олег надеялся, что вниз протекло достаточно жира и масла, чтобы нижний настил тоже занялся.
Из слободы уже бежали булгары с ковшами, бочонками и кадками. Летящие навстречу стрелы заставили их замедлить шаг, но тут на помощь ринулись дружинники, прикрыли сотоварищей щитами. Работники добрались до моста, стали заливать крышу, плескать воду внутрь сруба, сводя на нет долгие старания унжинцев. Быстро перемещаясь, они то и дело выскакивали из-под защиты щитов, но теперь почти не несли потерь. Городские лучники просто устали: их запала после короткой передышки хватило от силы на четверть часа.
Ополченцы в бессильной ярости пытались метать вниз копья, но они были тяжелыми, далеко не добросишь. Да и попасть в подвижную цель с такого расстояния почти невозможно. Оставалось надеяться только на то, что огонь окажется сильнее захватчиков, и подбрасывать, подбрасывать дрова и горшки.
Пламя стало растекаться от стенок сруба по сторонам, вытесняя булгар на берег, и ополченцы закричали от радости. Но тут же обнаружилось, что помочь своему союзнику унжинцы больше ничем не могут. Припасы княжеской кладовой опустели, свежих пучков с лучинами никто больше не нес. Возможно, масло было у горожан, но они делиться своим добром не спешили. Скорее всего – просто не знали, что жир и масло их погребов нужны здесь именно сейчас, а не через час или через день.
Булгары спустились к воде, принялись забрасывать края моста грязью, черпая ее со дна и берегов. Масло затекало сверху, шипело, коптило, но вреда древесине причинить уже не могло. Ее же, жидкую грязь, они стали метать и внутрь сруба. Стараниями лучников, все еще способных на редкие одиночные выстрелы, трех таких ныряльщиков за глиной удалось отправить ко дну, однако изменить что-либо это уже не смогло. Булгары многими десятками рук забрасывали огонь, смело забегали в сруб, метали чавкающие шматки на крышу, а потом и вовсе притащили несколько больших свежих шкур, то ли коровьих, то ли конских, накрыли пламя сверху, немного выдержали, сдернули полотнища. Вверх повалил густой сизый дым, ненадолго полностью перекрыв обзор, а когда он рассеялся – стало видно, как булгары вытаскивают шкуры из реки, накрывают ими, мокрыми, угольно-черный накат, расчищенный от остатков пожарища. На шкуры, на края моста полетели новые комья грязи, и вскоре все сооружение было покрыто влажной глиной толщиной в две ладони. Шансов запалить осадный навес второй раз больше не оставалось.
– Что теперь? – Из всей княжьей свиты у средней башни оставался только ключник.
– Теперь они будут копать, пока башня не завалится, – ответил ведун. – Или пока не пророются насквозь. Нужно на улицах, примыкающих к башне, сделать завалы. На домах разобрать крыши и посадить лучников. Тогда всех, кто прорвется через подкоп, получится быстро истребить. Можно несколько дней продержаться.
– Не пророются, – покачал головой боярин. – Земляная стена китайская, там внизу срубы, заваленные камнями и засыпанные землей. За год не пробьют!
– Тогда есть шанс… – Олег огляделся. – Надо же, день прошел. А я и не заметил. Казалось, меньше часа, как поднялся. Ладно, пойду, подкреплюсь. Здесь от меня все равно ничего больше не зависит.
За остаток дня и новое утро трудолюбивые булгары пристроили к срубу на мосту длинный навес из жердей, щитов, снятых дверей, створок ворот и прочего подручного материала. Выглядело все это хлипко – однако ни камня, ни тем более бревна так далеко защитникам было не добросить, а от стрел подобное укрытие защищало надежно. Что они там делали под стеной и насколько успешно – горожанам оставалось только догадываться. Помешать они ничем не могли. Сил для вылазки и разрушения осадного сооружения в Унже не хватало, пробить крышу было нечем. Оставалось надеяться, что княжеская армия успеет появиться раньше, нежели начнут поддаваться стены.
Между тем на валу, подкопанная снизу, дважды сползала земля, обнажив в нескольких местах почерневшие от времени, полугнилые клети с камнями. Олегу начало казаться, что и верхняя стена теперь покачивается. Однако никто подобных опасений не высказывал.
На четвертый день булгары нанесли свой самый страшный и сокрушительный удар. Вечером из-под крайних бревен осадного навеса повалил густой белый дым, потом вырвались жаркие языки пламени. Они лизали влажные стены обнажившихся клетей, лезли вверх, все выше и выше, заставляя скукоживаться от жара траву на десятки саженей по сторонам от моста, парить белым дымом и быстро высыхать гнилушки срубов вала, доставая до нижних венцов башни. Стража прыснула в стороны, дозорные скатились с шатров, закрывая обожженные лица ладонями – на их руках тоже набухали красные волдыри. А пламя все росло и росло в поисках хорошей, сухой и толстой поживы.
Только теперь ведун понял, зачем булгары заготовили так много вязанок с хворостом. Они не собирались заваливать ими ров. Они готовили поджог. Пологий склон вала им мешал – нападающие срыли его и устроили гигантский костер прямо под средней башней. Сухие бревна занялись практически мгновенно. Прыгая с венца на венец, огонь забежал на шатер, взметнулся по нему до острия и затрепетал там подобно знамени победы. Пламя было столь широким и ослепительным, что осветило город и слободы ярко, словно днем. Оно разбрасывало не просто искры, а целые куски растрескавшихся бревен и теса с крыш, оно завивалось в штопор и грозно ревело, пожирая укрепления с жадностью саранчи.
– Пожар, пожа-ар! Берегись! Пожар! – Крики разносились по улицам вперемешку с тревожным гулом била, и люди неслись с кожаными торбами, бадьями, бочонками к колодцам и реке, запасались водой, расхватывали багры и невыделанные шкуры.
Огонь – извечная беда деревянных городов, самый страшный их враг, а потому известный и привычный. Что делать при пожаре, знали все и каждый. Перво-наперво хорошенько залить тесовые крыши водой, дабы древесина намокла и не занялась от упавшей искры или какого-нибудь тлеющего лоскута, потом плеснуть на обращенные к огню стены, потом – мчаться на сам пожар и заливать водой ближайшие постройки. Объятые пламенем строения спасать обычно бессмысленно, да и невозможно. Главное – не дать пламени расползтись, спасти все, что рядом.
Поэтому горожане бегали с ведрами, окатывали водой стену, заливали бревна, стараясь попасть в щели, мочили шатры, закрывали влажными шкурами места, где что-то начинало тлеть, сбивали огонь в местах, куда могли добраться, не рискуя испечься заживо. И люди победили, смогли выстоять в схватке и не допустить расползания пожара в город и на соседние башни. Выгорела только самая середина укреплений. Большая часть крепости продолжала твердо стоять на месте – если уже и не обороняя, то хотя бы давая кров немалому числу ополченцев и жителей ближних слобод.
Булгары все сделали правильно, словно по учебнику: подожгли город с вечера, чтобы защитники всю ночь воевали с огнем и поутру от усталости не могли стоять на ногах. Они не учли одного: после такого огня, такого жестокого пекла, земля раскалилась настолько, что от вала разило жаром, словно от кузнечного горна. Через него не то что атаковать – рядом стоять было невозможно!
К тому же стена так и не догорела до конца. Во многих местах еще продолжали гореть синими огоньками угольные кучи, а в других – пламя ушло внутрь и продолжало что-то хищно жрать, тут и там выплескивая дымки и пугая людей треском и проседанием земли. Это выедание крепости изнутри продолжалось весь день – и постепенно крутобокий вал высотой с трехэтажный дом осел до размеров взгорка вдвое меньшей высоты, да еще и с пологими стенами.
Еще один день, еще одна ночь. Унжинцы использовали передышку для того, чтобы по совету ведуна разобрать крыши и посадить там лучников, а между домами выстроить баррикады. Укрепление не то чтобы сравнимое с прежним, но продать свою жизнь подороже и продержаться еще немного на нем можно. Кто знает, может, именно в эти часы и успеет подойти долгожданная помощь?
Олег же тихо предупредил ополченцев, обитающих в его башне и вообще в его углу крепости, без приказа никуда не лезть, сидеть наготове, а семьи, у кого они есть, утром посадить на телеги. Ничего лишнего, ничего тяжелого не брать. Только детей, женщин и то, без чего не выжить: немного еды, самый нужный инструмент. И все.
Сам он пристроил Сирень и походный мешок на возок к Зыре, получившему тот же наказ.
Ведуна в городе теперь знали, посему к совету прислушались, и рассвет большинство горожан встретили, запрягая лошадей в оглобли.
Утро для всех началось с торжествующего воя десятков труб. По этому сигналу булгары взревели, вскинули щиты, опустили копья и дружно ринулись через обгоревший сверху мост, у которого уцелели только нижние, плавающие в воде бревна, через ставший пологим вал и вперед, на перекрытые баррикадами улицы. Сверху ударили лучники, но первые ряды спереди закрывались щитами, задние прикрывали товарищей сверху, и большого урона стрелы не нанесли.
Добежав до укрепления, копейщики стали тыкать защитников остриями пик – равно как горожане, из-за укрытий, кололи в ответ. И те, и другие по большей части попадали опять же в щиты, и павшие с ранеными исчислялись единицами.
Однако тут, за спинами первой волны, до укреплений добрались воины, несущие боевые помосты: длинные, по десятку саженей, мостки из толстого теса с несколькими рукоятями посередине и сзади и несколькими длинными железными зацепами на конце. Высоко поднятый передний край «помостники» пронесли над головами своих товарищей, над верхним краем баррикады, кинули вниз. Мостки упали, впиваясь зацепами в бревна, телеги и бочки, а сзади по ним забежала вторая волна атакующих, обрушиваясь на защитников сверху вниз, коля их копьями и рогатинами, напрыгивая на головы, рубя мечами и топориками, ломая кости окантовкой щитов. Горожане встретили нападение поднятыми вверх пиками, на которые булгары не просто накалывались, а насаживались, под собственным весом, целиком, отмахивались широкими плотницкими топорами, пытались прикрыться всем, что попадалось под руку.
На улицах началась невнятная свалка, когда враги были повсюду – справа и слева, сверху и снизу. Друг друга бойцы узнавали по доспехам, оружию, в лицо, но нередко свой разил своего, сосед соседа и побратим побратима. Плотная кровавая схватка длилась недолго – булгар было во много раз больше, и даже при равных потерях они быстро заполоняли улицы, уходили вперед, оставляя товарищам добивать последних защитников Унжи.
Но тут, наконец, себя показали лучники, быстро расстреливая в открытые спины вырвавшихся вперед врагов. Потеряв за считаные мгновения многие десятки воинов, булгары остановились, вскинули щиты, отпрянули к стенам, стали рубить двери домов, сколоченные из толстого дубового теса, а иные – и окованные железом. Заминка стоила булгарам не менее сотни дружинников, исколотых стрелами, но двери в конце концов поддались, и захватчики ворвались внутрь, побежали наверх, походя рубя прячущихся по домам женщин, стариков, детей.
Вскоре под ударами подобранных прямо на месте, в жилых комнатах, скамеек, балясин от балдахинов, столешниц вылетели люки, ведущие на чердаки, и булгары ворвались наверх, принимая лучников на мечи и топоры. Еще несколько десятков убитых мужчин с той и другой стороны ничего не меняли: схватки на улицах утихали, последних живых горожан булгары просто поднимали на копья – по пять-шесть победителей на каждого врага, и лучники лишь немного отсрочили кончину города, заплатив своими жизнями за считаные минуты передышки…
Больше сотни ополченцев, что собрал возле угловой башни ведун, тоже рвались туда – в сечу, в бой, горя от мстительной ярости, желания убить хоть кого-то, хоть одного булгарина, прежде чем погибнуть вместе с родным городом, и только злое и холодное предупреждение Середина: «Стоять, смертные!» – пока еще сдерживало их на остатках дисциплины и доверия к опытному воину.
– Где ты, боярин?! – княжич Чеседар вместе с несколькими боярами и дружинниками добежал до угловой башни. – Там наших добивают уже! Пропало все! Конец! Что делать?! Боярин, выручай!
– Слушайте меня все!!! – Поняв, что наступил критический момент, Олег вскочил на телегу и выдернул саблю из ножен. – Здесь, в повозках, сестры ваши, жены и дети. Им суждено через час стать рабынями или страдалицами, поруганными перед смертью. Города уже не спасти, а их выручить еще можно. За воротами стоит булгарский заслон. Сейчас мы выйдем, ударим в него, откинем и будем держать, пока не поляжем все до последнего! За спинами нашими телеги с вашими семьями выедут наружу, перейдут брод и укатятся прочь. Чем дольше выстоим, тем больше семей спасется! Не жалейте крови, братья мои! Чем больше прольете ее вы, тем больше ее останется в жилах детей ваших. За мной, други! Руби канаты, опускай мост! Вперед!
Привратники выполнили приказ буквально, перебив топорами удерживающие мост веревки. Помост с грохотом рухнул, в последний раз выполняя свое предназначение, створки ворот распахнулись, и унжинцы с грозным воем ринулись наружу, со всех ног мчась к сделанному захватчиками завалу из бревен и грубо сколоченных столов из ближайших домов.
Дружинники из заслона, излишне увлеченные происходящим у моста, были захвачены врасплох и не сразу успели отреагировать на стремительную атаку. Те, что вышли вперед, следя за переправой ото рва, были просто сметены: сбиты с ног и затоптаны. Те, что стояли на завале, – успели расхватать оружие, занять оборону, опустить копья…
Олег, мчась самым первым, получил в свой щит удар сразу трех копий, вскинул его, подталкивая нижний край рукоятью сабли, поднырнул, уходя вперед под длинные древки, рубанул вдоль одного, срезая пальцы, держащие оружие, полоснул понизу в другую сторону, подсекая ноги сразу двум воинам. Тут же кинулся дальше – отпустив свой щит и подхватив вражеский, – забежал на завал, оказавшись позади первой линии булгар, рубанул ближних по затылкам – под основание шлема, прямо по конским хвостам и бармицам. Заметил стремительное движение снизу, успел прикрыться щитом от укола копья. Однако из-за сильного толчка потерял равновесие и покатился вниз по бревнам и кадкам.
Сверху раздавался звон железа, слышались крики и топот – похоже, горожане смогли успешно использовать пробитую им дыру в обороне…
Какой-то булгарин, стремясь помочь своим, полез наверх, наступив Олегу на грудь, и тут же получил укол в пах. Второму ведун подрубил ноги, третьему подрезал сухожилие.
– Что, за мертвеца меня приняли?! – Он поднялся во весь рост, рванул на себя верхний край щита ближнего врага, сверху уколол его в лицо, перехватил щит из ослабшей руки, рубанул саблей вправо, щитом ударил влево, ломая окантовкой чье-то предплечье, подернул саблю, резанул ею по горлу, кольнул, прикрылся от копья щитом, приопустил деревянный диск, чтобы оценить происходящее, попытался ударить окантовкой по пальцам…
Что-то мелькнуло, грудь взорвалась, дыхание исчезло, и мир вокруг почернел.
Когда Олег смог вздохнуть снова, на нем лежало сразу два тела. Не без труда спихнув их, он поднялся, потрогал грудь и нащупал на кольчуге несколько рваных и мятых колец. Но в целом не подвела, выдержала. У стены ближней избы еще продолжалась схватка, но кто кого добивал, ведун понять не мог. Перед глазами гуляли радужные круги, мысли путались, мир вокруг оставался расплывчатым и неясным. Он посмотрел на саблю, подумал, убрал ее в ножны и оглянулся.
Ворота угловой башни были распахнуты, из них одна за другой вылетали телеги, скатывались по мосту и сворачивали вправо, разбрызгивая воду.
«А ведь брод-то, оказывается, неглубокий, – отметил ведун. – Всего-то по колено. Могли и пешими уйти…»
Он еще раз тряхнул головой, повернулся к улице.
– Мы их побили, боярин! – кинулись к нему обниматься несколько ополченцев и опять опрокинули на землю. Помогли встать и повторили: – Побили! Всех! До единого!
Мысли, наконец, начали укладываться во внятную и ясную картину: заваленная телами улица, тишина, примерно полсотни унжинцев шарят по телам и добивают раненых врагов.
Похоже, булгарский заслон удалось не просто связать боем, но и уничтожить полностью.
Крики и лязг доносятся из города. Наверняка вражеский князь или воевода находится там, командует сотнями, заканчивает битву. О том, что случилось здесь, он узнает только через несколько часов. А если повезет, то и вовсе к вечеру. Неплохая фора, если глупо не профукать…
– Давай вперед! – подскочил к ведуну юноша бледный, опять с горящим взором, но теперь не просто в доспехах, но и с окровавленным мечом. – Бей булгар!
– Ты что, дурак?! – Полученная контузия побудила Середина говорить прямо и начистоту. – Их там в двадцать раз больше! За минуту перебьют и не чирикнут. Потом догонят обоз и вырежут остальных. А в обозе пять сотен баб с малыми. Им защита нужна. Если не можешь спасти всех, так защити хоть кого-то!
– Обоз с пешими бабами? Да их дружина за день догонит!
– Вот тогда и умрешь! Не ради пустой блажи, а выбивая у убийц время для их отступления.
– Ага… – Похоже, княжича проняло. Может быть, потому, что других советников в этот миг возле ушей не оказалось. – Хоть кого-нибудь спасем, если город отстоять не получилось! – Он побежал по улицам, маша руками на своих воинов: – Уходим! Уходим за обозом!
– Все, уходим! – приказал ополченцам и ведун. – Ноги в руки, и бегом. Чем дальше убежим, тем проще оторваться.
Из ворот все еще продолжали выкатываться возки. Но Олег надеялся, что это не сможет продолжаться до бесконечности. Если захватчики заметят беглецов – кинутся следом сразу. Не заметят – так пока еще сообразят…
Лошади тянут телеги не быстро, но все же чуть быстрее, нежели шагает обычный путник. К тому же ополченцы с остатками дружины вперед не спешили, прикрывая беглецов от возможной погони. Посему и нагнали они свои семьи только ночью, когда уже в полной темноте беглецы остановились на ночлег, отпустив лошадей на выпас. Здесь были и слезы радости, когда ополченец обнимал свою жену, и бабий вой, когда женщина узнавала, что ее кормилец остался лежать там, под стенами, на булгарском завале, пронзенный пикой или мечом.
Сирень встретила ведуна без особого удивления. Похоже, она ничуть не сомневалась, что с ее пленителем ничего не случится. Или не видела в смерти Олега особой беды.
Ведун тоже первым делом ощупал ее ноги и тело:
– Не намокла на броде? В возке ехали или ногами шла?
– В возке, в возке, – кивнула девочка. – Я себе вредить не собираюсь. Чай, не безумна. Ты Водяного видел? Он с тобой оставался, у ворот.
– Там многие оставались… – пожал плечами Середин. – Я, когда вперед шел, не оглядывался.
– Водяной… – расплылась в широкой улыбке девочка, глядя Олегу за плечо. – Какие красивые цветы! Когда ты успел их набрать? Когда я вижу такой букет, то готова в благодарность на все!
– Только не перестарайся! – посоветовал ведун. – Не в цветах счастье.
– Ты мне завидуешь!
– Не смеши. – Олег посторонился, повернулся, оглядел паренька сверху вниз. – Многих сегодня на меч взял?
– Одного… почти.
– Ну, хоть не врешь…
– Можно мы немного погуляем, батюшка?
– Нельзя! Завтра будете гулять, дорога длинная и начнется с рассветом. Но ты гулять будешь рядом со мной. Посмотрим, что за фрукт…
– Хоть побеседовать немного… – попросила девочка.
– Нельзя. Сирень, ему спать нужно. Сегодня день трудный выдался, завтра еще хуже будет. Коли совсем невмочь, можешь за руку его подержать. Но только молча. Он должен отдохнуть.
– Как скажешь, батюшка… – От столь невероятного обращения, да еще смиренно-покорного, Олег вздрогнул. Девочка же, спрыгнув с телеги, взяла своего поклонника за пальцы и предложила: – Ложись…
Паренек, естественно, покорился, вытянувшись возле колеса. Сирень положила руку ему на лоб, тихонько погладила по волосам:
– Закрой глаза. Я буду рядом с тобой до рассвета. Смотреть на тебя и думать только о тебе. Спи… – Она раскрыла ладонь над его лицом, и сказать хоть что-то Водяной, естественно, уже не смог.
Середин засыпал куда дольше, ворочаясь на кошме с боку на бок и пытаясь придумать, что делать с огромной толпой беззащитных людей, внезапно оказавшихся у него на руках. Проснулся он тоже далеко не первым, когда головные повозки уже выкатывались на тракт. Беглецы осознавали грозящую опасность и не собирались задерживаться на стоянке ни на одну лишнюю минуту.
– Куда едем-то? – поймав за руку запрягающего лошадь Зырю, спросил ведун.
– Знамо куда, боярин, – уважительно стащил с головы шапку бывший хозяин постоялого двора. – В Чес идем, в город наш ближайший. Там схоронимся на время. Авось до них булгары не доберутся.
– Далеко дотуда?
– Пять ден пути.
– А-а… Ну, хорошо, – Олег отпустил Зырю.
Одной проблемой стало меньше: люди знали, куда бежать, ведуну сей морокой тяготиться не стоило. Еще четыре дня – и он опять может считать себя вольной птицей.
– Водяной! Водя! Чадо мое, родной, а я уж обыскалась! – К пареньку кинулась женщина в сером платье из домотканого полотна, крепко обняла. – Куда же ты пропал ввечеру?
Она перевела взгляд на Сирень, вскинула брови:
– Сие и есть зазноба твоя, что все помыслы заняла? Ну, тогда понятно. Красива. Вижу, есть чем сердце ранить. Что же, дети… Да хранит вас Полель, да примет под покровительство премудрая Лада. Коли уцелеем, с остальным уж всяко сложится…
– В другой раз, матушка. Ноне он более не твое чадо, а мой воин, – остановил причитания Середин. – Сирень, отправляйся с Зырей. А ты, парень, за мной. Наше место позади, обоз прикрывать.
Олег положил ладонь парню на плечо и повел к хлебающим у костра кулеш дружинникам.
Ратники выступили в дорогу самыми последними, вскинув на спины щиты и опираясь на копья, словно на посохи. Солнце, то прячась за облаками, то снова выглядывая, грело им головы, но особо не допекало, в лица постоянно лезли слепни – но, в общем, идти было можно. Самое главное – нигде за спиной не поднимались пыльные облака, выдавая идущую по следам погоню. Все остальное можно было пережить.
Дорога, извиваясь, просочилась меж двух оврагов, по бревенчатому мосту преодолела ручей, снова поднялась вверх, к обширным некошеным лугам, потом, несколько верст простелившись среди цветов, нырнула в черный густой ельник, вышла из него к какой-то деревеньке и… И мужчины неожиданно уткнулись в сгрудившиеся телеги обоза.
– Отчего стоим?! – возмущенно спросил княжич, протискиваясь вперед. – Почему время теряем?!
И вдруг осекся, увидев на краю хутора несколько растерзанных тел. Мужчина висел на дереве, привязанный вверх ногами, дальше, ближе к амбару, была распята на ограде женщина с распоротым животом, перед ней валялись детишки лет пяти-семи с отрубленными ногами. Убиты несчастные были давно – тела успели почернеть и распухнуть. Но непостижимая человеческому разуму невероятная злоба меньше от этого не становилась. Словно вдруг высадились в самое сердце Азии несколько европейских просветителей и по обычаю своему стали обучать вотяков правильному образу жизни. А уж там-то поразвлечься со слабыми и беззащитными любят. Любят и умеют.
Или это они и были, европейцы? Уж очень правильно булгары осаду вели – словно учителя опытные к ним откуда-то заехали…
Дальше, во дворе, валялись еще несколько мертвецов, но заглядывать туда ведуну совершенно не хотелось.
– Чего встали?! – грубо рявкнул он. – Хотите, чтобы и вас дозоры булгарские догнали? Вперед, вперед, поехали! Этим уже не поможешь, не успели. О себе думайте.
Однако мертвые тела поневоле притягивали взгляд.
Видать, понадеялись несчастные, что дальше Унжи силы вражеские не пройдут, под городом застрянут. Ан дозоры селения ближние взяли да и прочесали.
«Хорошо, что мы с Сиренью сбежать не попытались, – сделал вывод Середин. – Запросто могли и нарваться. А любителя так с пленными общаться я найду. Обязательно найду – и тоже пообщаюсь».
– Батюшка… – тронул его за руку Водяной.
– Что?
Паренек указал на лес, из которого они вышли. Хутор стоял выше ельника, на пологом взгорке, и отсюда было хорошо различимо тянущееся вдалеке к небу серенькое полупрозрачное облако.
– Проклятие! Идем назад! Ратные, все слышали? Назад, в лес! Бегом!
Пробежав несколько сотен саженей, ведун махнул рукой, и воины остановились, подтягиваясь ближе.
– Что случилось, боярин? – тяжело дыша, спросил княжич.
– Пыль! Нас кто-то догоняет. Встретим здесь. Лес густой, дорога узкая. Тут им нас не обойти.
– Стройся! – приказал княжеский отпрыск, возвращая себе командование. – Сомкнуть щиты, опустить копья. Сейчас они нам за все заплатят!
Дружинников у него под рукой оставалось два десятка человек. Как раз хватило, чтобы, по семеро встав плечом к плечу, намертво перекрыть лесную дорогу в три ряда. Ополченцы вместе с Олегом поневоле оказались позади, в качестве прикрытия.
Булгары не заставили себя ждать – вскоре послышался топот копыт, затрещали ветки, ломаемые высоко сидящими всадниками. Увидев впереди врагов, завоеватели натянули поводья, озадаченно переглянулись.
– Сдавайтесь! – крикнул самый первый.
– Иди сюда и умри, крысиный хвост, сын собаки, отрыжка облезлой свиньи! – выкрикнул княжич Чеседар. – Твоя мама была драной курицей и зачала тебя от дохлого енота…
– Хай! Х-ха!!! – не дожидаясь продолжения, опустил пику булгарин и дал шпоры коню. Его сотоварищи чуть помедлили, потом последовали за ним, но удар все равно оказался россыпью: один, второй, третий. Хорошо обученные встречать конницу, дружинники прикрылись щитами от наконечников и копыт, пропустили врагов чуть не на головы, потом нанизали всадников на копья, откинули в сторону, расступились, пропуская невредимых лошадей, и тут же снова сомкнули строй.
Ополченцы кинулись ловить скакунов, радуясь дорогой добыче.
Однако следующие за первыми булгары действовали уже куда слаженнее. Они тоже сомкнулись, собравшись не в тройку, вольготно едущую по дороге, а в пятерку, стремя к стремени, и ринулись одним слитным кулаком, да еще и разогнаться постарались, насколько хватило места.
Первый ряд дружинников опустился на колени, закрывшись щитами и выставив копья, второй надвинул нижний край своих щитов поверх верхнего края первых, третий просто поднял свои выше, закрывая лица до глаз. Всадники налетели на ежик из копей на всем ходу, разя выбранных врагов, пробивая не столько наконечником, сколько инерцией всего тела и щиты, и доспехи, но их скакуны приняли на себя ответные уколы и умерли практически мгновенно, уже после смерти успевая сделать последние шаги и заваливаясь вперед, на задний ряд и далее.
Олег увидел, как прямо на него выкатывается из седла, выпучив глаза и растопырив руки, чернобородый ратник, без колебаний уколол его в основание шеи, отступил, пропуская, тут же рубанул другого под ребра. Остальных быстро и решительно добили ополченцы.
Тем временем на дружинников налетала уже следующая пятерка, вламываясь в прорехи, оставшиеся после первой атаки, разрывая строй на куски – и все равно теряя лошадей и всадников.
В давке на лесной дороге опрокинуть малочисленный заслон оказалось не так-то просто даже умелой коннице. Падающие тела и туши создавали высокие завалы, не давая разогнаться для хорошего удара, маневрировать было просто негде – а взбешенные увиденным в деревне дружинники и ополченцы не намеревались щадить никого: крутились между копий, ныряли под брюхо лошадям, кидались на мечи, словно ощущая себя бессмертными.
Олег понял, что булгары накрепко завязли в схватке и продолжают рубиться верхом, рванул Водяного, его соседа, толкнул еще нескольких ополченцев: «За мной!» – и свернул в лес, протискиваясь между стволами, отмахиваясь от колючих лап. По широкой дуге обежал место схватки, тихо предупредил, сжав кулак: «Только молча!» – и первым выскочил на дорогу.
С обходом он несколько перестарался, оказался слишком далеко за задними булгарами – другие ополченцы вышли ближе и тут же ринулись на врага, что есть силы долбя всадников копьями меж лопаток. Хрип, крики, стоны – бесшумно не получилось, нападение было обнаружено почти сразу. Однако ополченцы успели в первые мгновения безнаказанно заколоть человек пять и еще пару всадников, когда те в общей толчее безуспешно пытались развернуть коней на узкой дороге.
Третий успел дать скакуну шпоры, опустить копье, пронзить одного унжинца, еще троих просто опрокинул лошадью и уже налетал на ведуна, хищно улыбаясь, когда Олег вскинул щит и ударил скакуна окантовкой по совсем близкой морде. От боли тот жалобно всхлипнул, дернулся в сторону, взбрыкнул. Булгарин забыл про врага, пытаясь удержаться в седле, и ведун походя загнал саблю ему под стеганку на всю длину, выдернул, повернулся, прикрываясь щитом от меча, рубанул нового врага по колену, пустил его дальше, раненного и плохо сидящего в седле, на растерзание ополченцам, резанул по морде третьего скакуна, вынуждая встать на дыбы, в длинном выпаде пронзил всаднику живот.
– Н-на! – Кто-то огрел Олега по хребтине, свалив на колени.
Ведун, пока не добили, прикрылся щитом, откатился, вскочил, разворачиваясь, но позади уже никого не было, конь скакал без седла. Чуть дальше булгарин рубил с седла Водяного, неуклюже прятавшегося под поднятым над головой щитом. Середин громко ругнулся, словно это могло помочь, взвыл от отчаяния – увидел копье, схватил саблю в зубы, подхватил пику, метнул… Всадник получил ее под ребра, харкнул кровью, завалился на бок. Но и Водяной тоже уже падал, широко раскинув руки.
– Бояри-и-ин!!!
Олег метнулся в сторону, полупригнулся, а уже потом закрутил головой в поисках опасности. Она прошла мимо: промахнувшийся мечом всадник весь вывернулся в седле, пытаясь рубануть на другую сторону, но ведун успел первым.
Еще один всадник послал на него скакуна – Середин безжалостно разрубил лошади ее белоснежный лоб, а когда несчастная повалилась вниз на мгновенно ослабших ногах, вогнал всаднику окантовку щита в переносицу, вбив нос глубоко в череп. Вскинул саблю. Но на него никто больше не нападал.
– Кажется, все… – вышел навстречу княжич Чеседар.
Вид у юноши бледного был ужасающим. Вмятина на шлеме, вспоротая на плече набивка поддоспешника, пластины куяка во многих местах помяты, причем две темные полосы указывали сильные рубящие удары, от которых пластины оборвались вовсе.
Впрочем, сам ведун выглядел ничуть не лучше. Кольчуга в нескольких местах порвана, сам в крови, вместо спины под поддоспешником наверняка сплошной синяк. И если они оба натерпелись такого в железной броне, то каково досталось остальным, в их стеганках и кожаных кирасах?
Олег кинулся по дороге, присел на ее краю, оттянул в сторону мертвеца, отер ладонью лицо Водяного. Мальчишка лежал без сознания, а грудь его пересекала широкая глубокая рана: рубящий удар рассек и стеганку, и кожу, и мясо под ней, и вроде даже повредил часть ребер. В общем, не жилец. Хотя, с другой стороны, при таких ранениях люди погибают не из-за внутренних повреждений, а из-за потери крови. Из мальчишки уже почти ничего не текло, но он еще дышал. То есть, если остановить кровотечение, шанс есть.
– Кто тут есть? – оглянулся ведун по сторонам, открывая подсумок. – Ремни с убитых снимите и мне принесите. Скорее!
Щедрой рукой он засыпал рану порошком календулы – для дезинфекции и чтобы кровь запеклась, сверху наложил сушеный болотный мох – с той же целью, накрыл все чистой тряпицей – подолом рубахи, отрезанной тут же у булгарского мертвеца, а потом затянул все сверху пятью принесенными ремнями – сводя края раны, закрепляя их и препятствуя движениям груди.
Был при этом, конечно, шанс раненого просто задушить. Но в состоянии мальчишки хуже ему стать уже не могло. На мелком дыхании он, может статься, еще хоть сколько-то и протянет. Но первый же глубокий вдох убьет паренька без вариантов.
– Что смотрите? – рыкнул он на ополченцев. – Раненых собирайте, кладите на лошадей! Сколько наших вообще уцелело?
Быстро выяснилось, что из двух десятков дружинников на ногах осталось семеро, из трех десятков ополченцев – пятеро. Причем «стояло на ногах» еще не означало, что мужчины могли продолжать бой. Просто половина были ранены лишь легко, могли передвигаться сами. Девять тяжело раненных оставались на грани жизни и смерти. Остальные – погибли.
Утешало только то, что в жестокой схватке последним унжинцам удалось перебить полсотни булгар. Весь передовой дозор до последнего человека.
– Раз никто не ушел, то и тревогу поднять некому! – подошел к княжичу ведун. – Нужно грузить раненых, делать засеку и уходить. Пока булгары хватятся дозора, пока вышлют другой, пока пробьются через засеку… Пару дней мы добыли. Нужно уходить.
– Нужно оставаться здесь! – решительно отрезал княжич Чеседар. – Это хорошая позиция. Малыми силами можно остановить целую армию. Мы будем стоять здесь, сколько сможем. Сражаться, пока жители не дойдут до Чеса.
– Нет, княже, – возразил Олег. – Такие чудеса не случаются дважды. Нам повезло: мы застали булгар врасплох, мы смогли их разозлить, они не успели грамотно оценить ситуацию. Новый дозор просто спешится, обойдет вас через лес и перебьет. Их больше, они сделают это быстро и без труда. Нужно рубить засеку, чтобы задержать погоню, и уходить.
– Засека без защиты бесполезна, – уверенно сказал княжич. – Ее раскидают за два часа. Но если булгар держать в отдалении, не допуская работать, это растянется на пару дней. На убитых есть луки, стрелы. Мы продержимся долго.
– Вас обойдут!
– Мы сделаем широкую засеку, засядем крепко. Два дня простоим. Вы успеете дойти до города и спрятаться в нем.
– Это невозможно!
– Мы сможем. Каждый мой дружинник стоит пяти поганых булгар! Считай, нас целая сотня! А дорога узка. Тут можно держаться хоть до зимы!
Олег скрипнул зубами и покачал головой. Сейчас у них на счету был каждый час. Некогда препираться.
– Уходи, боярин, – неожиданно сказал юноша. – Ты опытный, ты доведешь обоз до Чеса, ты сумеешь. Забирай раненых и уходи. Засеку мы сможем сделать без тебя. Будем стоять здесь, покуда хватит сил. Дадим вам время. Уходи!
Это было глупое решение. И в то же время правильное. Десяток воинов не сможет остановить армию, но дозору разобрать засеку не дадут. Стычка, потери, гонец к городу, подход главных сил… Это будет лишний день, а то и два. Десять жизней в уплату за два дня… Справедливая цена, когда речь идет о судьбе сотен.
– Кто готов умереть, остается, – громко скомандовал ведун. – Раненые, по коням!
Спасибо булгарам – хотя бы в лошадях у разгромленных унжинцев недостатка теперь не было.
– Сделай это, боярин, – попросил Чеседар. – Сохрани тех, кто уцелел. Доведи их до безопасного места.
– Я сделаю это, князь, – пообещал ведун. – Можешь не сомневаться…
Юноша бледный со взором горящим… Наверное, он был бы хорошим правителем. Немного наивным, немного хитрым. Готовым на интриги, но совершенно в них неискушенным. Не самым умным – но готовым в любой миг пойти на все ради своих подданных. Даже погибнуть. Увы, в его короткой жизни ему удастся исполнить только последнее: умереть.
– Прощай, храбрый князь, – уже с седла кивнул юноше ведун. – Пусть боги хранят тебя в этой битве. Я надеюсь еще послужить боярином под твоей рукой.
– Прощай, кудесник, – махнул ему рукой княжич. – Исполни свое обещание!!
Верхом раненые ополченцы нагнали обоз всего за пару часов. Увидев длинный караван, в котором к спинам лошадей были привязаны раненые, женщины ринулись навстречу. И опять, уже в который раз за последние дни, в воздух поднялся жалобный бабий вой. Выли женщины, которые увидели своих мужей и отцов окровавленными, еще громче выли те, чьи мужчины были тихи и бесчувственны, примотанные к спинам коней. Но куда жалобнее и отчаяннее скулили бабы, которые не могли найти любимых ни среди тех, ни среди других.
– Где он?! – больно вцепилась в руку Олега Сирень, едва тот спустился с седла. – Он оставался с тобой!
– Осторожно! – поморщился ведун. – Он там, там… на лошади!
Ведьма не была бы девочкой-волчицей, если бы мгновенно не узнала дыхания и не учуяла запаха. Сирень метнулась к каравану, одним движением ладони рассекла веревки, сняла Водяного со спины лошади и осторожно опустила вниз, на траву.
– Он жив, не умер, – прошептала она. – Он теплый, у него бьется сердце. Но я не чую движения крови. Колдун!!! – заорала она. – Где его кровь?!
– Водяной остался, чтобы защитить обоз, – ответил Олег, подойдя ближе. – Спасти свою семью, спасти своих соседей. Спасти тебя. Ради вас он проливал свою кровь. И теперь ее нет. Он попал под удар булгарского меча.
– Великая Макошь, смилуйся над нами, матушка! – подбежав, завыла женщина, упав сыну на грудь. – Не забирай его, милостивица, кровинушку мою, дитятку…
– Отойди, смертная, – резко отодвинула несчастную Сирень. – Он не умрет. Я не отдам его. Никому…
Она наложила ладони на голову раненого, замерла. Паренек застонал, его веки дрогнули.
– Ты можешь его исцелить? – вцепилась в Сирень заплаканная женщина.
– Он мой! – ответила ведьмочка. – Я не отдам его даже смерти!
– Будь осторожна, – посоветовал Олег. – Он очень слаб. Переливание крови придумают только через тысячу лет. Ныне нить его жизни столь тонка, что ее можно порвать любым неосторожным движением.
– Кто ты такой, чтобы меня учить, несчастное существо? – вскинула голову Сирень. – Если я захочу, уже завтра он будет ходить!
Она раскрыла ладонь над лицом раненого. Тот застонал и открыл глаза. Улыбнулся, прошептал:
– Сирень…
– Я, – сказала ведьма и… упала. Заскребла пальцами землю.
– Ненормальная! – кинулся к Сирени ведун, опустился рядом на колени. – Ты что, собралась жить за двоих?
– Не твое дело! – ответила девочка, закатывая глаза.
– Еще какое мое! Если ты потеряешь облик, я даже не представляю, чем это кончится…
Олег передвинулся к Водяному, приложил ухо к его груди. Потом ощупал повязку, стал один за другим расстегивать ремни, сдернул тряпку. Под ней тянулась длинная кровавая корка, сросшаяся с полосой из болотного мха. Ведун вздохнул, переполз обратно:
– Рана закрылась, теперь он не умрет. Поваляется дней десять, потом на четвереньках ползать начнет. А к листопаду и на ноги встанет. Ты слышишь меня? Ты его спасла. Все, спасла! Теперь думай о себе!
Он поднял ведьму на руки, положил ее на спину коня, взялся за веревки. Но Сирень повернула голову и сказала:
– Я сама.
Лошадь мотнула головой и широким шагом побежала к лесу на краю поля. К лесу – источнику силы воспитанницы волков.
Она вернулась на рассвете – теперь уже верхом, бодрая и веселая. Спешилась возле Олега, но первым делом кинулась к Водяному, погладила по голове.
Тот открыл глаза, улыбнулся.
– Молчи. Отдыхай, – сказала ему девочка. – Набирайся сил. Ты нужен мне сильным. Очень сильным. Вчера я испытала боль. Но зато теперь я готова ответить на твой вопрос. Да, я готова быть рядом с тобой остаток твоей жизни. Мне не нужно от тебя ничего. Просто будь рядом. Я согласна на все.
– Вот только такого геморроя мне и не хватало… – вздохнул ведун.
Однако пленницу его мнение, похоже, интересовало меньше всего.
Наверное, странные поступки нескольких спутников, их поведение и привлекли бы внимание окружающих людей, если бы только они сами не оплакивали своих близких и не выхаживали раненых, если бы не потеряли любимый дом, родню и не бежали от смерти. Бабам и старикам, чудом избежавшим мясорубки, малых бы своих накормить, с лошадьми управиться – тут уже не до подглядываний, что и почему в соседском возке творится, о чем там беседуют и чем клянутся.
Одна за другой телеги выползали на дорогу, катились вперед по незнакомой Олегу дороге. Поля, луга, мосты, перелески. Солнце поднималось все выше, словно забыв, что лето давно позади. Радостно и весело, совсем по-весеннему пели птицы.
Очередной подъем, очередная роща, очередные луга впереди…
– Люди, люди! – забеспокоились беглецы, заметив на дороге на краю поля медленно ползущий обоз.
До Середина это известие добежало одним из последних – он, даром что остался практически один, все-таки шел позади, прикрывая бегство. Узнав о чужаках, побежал вперед, но до головного возка добрался, лишь когда обозы уже встретились. И словно увидел себя в зеркале: изможденного долгими переходами воина в истерзанных доспехах, грязного и обросшего.
– Значит, вы из Унжи? – спросил боярин из встречного обоза.
– Да, – кивнул Середин. – Булгары город взяли, разорили. Считай, его больше нет. К Чесу вот уходим.
– Нет больше Чеса, сожгли, – сказал уставший воин. – Это все, кому вырваться удалось. Надеялись в Унже спрятаться, защиту прочную найти. Выходит, зря мучились?
– Вот нечистая сила! – Олег положил руку на оглоблю, ткнулся лбом в прохладный деревянный хомут. – И куда теперь?
– Ты сам из каких будешь? – спросил ратник.
– Проезжий я, случайный. Олегом отец с матерью нарекли. По случайности в самую гущу войны вашей угодил!
– Я у князя сотник, боярин Вишня, прозвищем Скоростень. У тебя воинов много?
– Если с ранеными, то человек десять. А если без них, то никого. А у тебя?
– Здоровых пяток наберу. С ранеными как у тебя выйдет.
– Что же у вас тут творится, боярин Скоростень? Отчего война, почему так зверствуют булгары?
– Сказывают, хан Урень с Камы задумал руку на двинский торговый путь наложить. К нему и рвется. А для надежности завоевания своего желает булгар на захваченные земли переселить. Мы же при том лишними в домах своих оказываемся. Нас он просто истребить приказал.
– Аукнется ему такая злоба, я полагаю, – покачал головой Олег. – Да токмо что сейчас делать? Ты местный, ты сказывай, куда бежать можно. У нас булгарские сотни на хвосте, на месте застаиваться нельзя.
– Видать, разворачиваться придется, – пригладил бороду Вишня. – У нас там на Пустельке починок медовый поставлен. Места мало, укреплений нет… Починок, одно слово. Однако же, коли деваться больше некуда, придется поворачивать на него. Может статься, хоть отдохнем немного да о событиях проведаем. Глядишь, невзгоду в чащобе и пересидим.
– Веди, боярин, – предложил Олег. – Дороги ваши. Я тут советчик никакой.
О том, куда исчезла армия здешнего князя, он и спрашивать не стал. Со связью в здешнем мире было не очень. Особенно если противник по дорогам гуляет. Твердо сказать невозможно ничего. Только надеяться.
Пару часов объединенный обоз двигался дальше к востоку, потом отвернул вправо, спустился во влажную долину, по которой катился до самой темноты. Утром он втянулся в хвойную чащу, явно никогда не знавшую пилы и топора.
– Как мыслишь, боярин, – нагнал Скоростеня-Вишню ведун, – чего нам скорее ждать, подмоги или нападения?
– К чему спрашиваешь?
– Глянь, какой лес вокруг!
Боярин огляделся, подумал. Подозвал одного из своих ратников:
– Вторуша, ступай по возкам, вели всем мужчинам здесь оставаться… Стой! Всем мужикам, кому больше двенадцати годов. От совсем малых, верно, пользы уже не будет.
Вскоре в чаще застучали топоры. Деревья-беглецы валили вершинами в сторону возможного противника, подрубали макушки, срезали гибкие кончики веток и затачивали оставшиеся жесткие хлысты. В результате бывшая крона превращалась в огромный многозубец, норовящий нанизать на один из своих шипов неосторожно подошедшего человека. Брошенные друг на друга несколько деревьев доводили плотность стены из многозубцев до такой частоты, что человеку было невозможно через них пролезть, даже если ему никто не мешает. Несколько лучников превращали засеку и вовсе в неодолимое препятствие.
Но как раз лучников у беглецов не осталось ни одного. Поэтому приходилось ограничиваться полумерами: валить деревья на высокие пни, перемежать поперечными деревьями. Такой переплетенный и закрепленный завал растащить никак невозможно. Чтобы пройти по дороге, каждое дерево придется рубить на части и по частям убирать, продвигаться дальше на десяток саженей и снова браться за работу. Или прокладывать новую дорогу, вокруг – что тоже занятие непростое. Лошадь через подлесок не пройдет – молодую растительность нужно рубить вдоль будущей тропы на ширину пары шагов, убирать загораживающие путь еловые лапы, близко стоящие деревья. А если рати двигаются с обозами, то вычищать путь придется на ширину двух саженей и корчевать пни. Тоже удовольствие еще то…
Посему каждый мальчишка, злой волей судьбы возведенный в достоинство мужика, работая топором, затачивая и спутывая ветки, пропихивая слеги и хлысты, лелеял надежду, что посмотрят булгары на препятствие – да и плюнут, уйдут. Мучиться не станут. Стоит ли тяжелый труд по расчистке пути той крохотной добычи, которая имеется в обозе несчастных беженцев?
Оставив за спиной три положенных веером завала, мужчины ушли догонять своих уже вечером, шагали всю ночь, благо в лунном свете дорога различалась неплохо.
– Здесь недалече, на месте отдохнете! – подбадривал боярин Вишня. – Считай, уже добрались.
Действительно, на рассвете впереди показались крыши очередного небольшого хутора, стоящего на взгорке посреди огромного пустыря – ни деревца, ни кустика. Сверкающая далеко впереди полоса воды подсказывала, что они оказались в тупике. Идти дальше было некуда, только назад.
– Странное место для починка, – удивился Олег.
– Здесь о третьего года пал был, – пояснил боярин. – Выгорело все до черноты. В позапрошлом году трава появилась. В прошлом – все цвело, ровно в вышивке княжьей. А в нынешнем такое буйство творилось, ровно в кадушку с медом макаешься – ароматы несравненные. Лучшего места для пасеки и помыслить невозможно. Озеро не проходное, но рыбное, леса дичью богаты. Чего здесь не жить? Одна беда – половодье высокое. Посему и лес тут раньше гнилой был, бесполезный. А ныне красота. Правда, иного места для домов, кроме холма этого, не сыскать. Уплывут по весне, затопит.
Жизнь такова, что человека русского работа завсегда найдет, в какие бы глухие места он ни уехал, куда бы ни забрался. Закон прост: не хочешь мерзнуть – руби избу; не хочешь голодать – плети сети. Найдет враг, не найдет – неведомо, а хочешь дожить до весны – трудись так, словно в мире, кроме тебя, никого нет.
Подозревая, что до осени вернуться в родные края уже не получится, сразу на второй день ратники и мальчишки взялись за топоры, валя лес и таская бревна к холму. Через пять дней здесь уже стояли пять длинных бараков. Тысяче беженцев в них было, конечно же, тесно до жути, но ранних заморозков можно было уже не бояться. Под крышей из дранки ни ветер не застудит, ни дождь не зальет, а ночами и огонь в очаге можно развести. Топились бараки, понятное дело, по-черному – но тут уже не до жиру.
Пока мужики занимались строительством, женщины собирали грибы и ягоды, крапиву и лебеду, ивовые прутья и бересту. Первое на еду, второе на веревки, третье на корзины и туеса. До холодов нужно было еще поставить верши в озере, ловушки на зверя, накопать съедобных кореньев – хотя бы диких, зимой даже от рогоза никто не откажется; заготовить на дрова побольше сухостоя.
Водяной стараниями девочки уже сидел и разговаривал. Сирень хвасталась, что скоро он опять сможет собирать в поле цветы, а его мать тихо бурчала, что вероятная невестка ленива и ни единой ягодки ни разу в дом не принесла. Может статься, ворчала бы и громко, однако Сирень никого не объедала. Так что особо и не попрекнешь.
К десятому дню стало казаться, что жизнь все-таки налаживается. Еда есть, крыша есть. Пока человек с руками и головой, все остальное – дело наживное. Вот тут и появились у починка ненавистные и уже чуть подзабытые булгары. Их конные сотни выходили из леса одна за другой и разворачивались в поле возле чащи, не торопясь кидаться на своих беззащитных жертв. Одна, вторая, третья… Полные три тысячи одетых в стеганую броню дружинников, вооруженных мечами и пиками, защищенных шлемами и щитами – против примерно тысячи беззащитных баб и детей.
Пришельцы не спешили, ждали приказа, покачивая поднятыми к небу копьями и переговариваясь. Беженцы сбились между сверкающими свежей белизной бараками и молча ждали своей участи. Женщины – обнимая детей, раненые – бессильно скрипя зубами, девушки – просто плача.
– Может, потребуют сдаться? – с надеждой спросил боярин Вишня.
Вперед, на дорогу, навстречу врагу, выступили только он, ведун, пятерка последних ратников Чеса и полтора десятка малолетних мальчишек.
– Все может быть, – пожал плечами Олег. – Полагаю, именно над этим вопросом их воевода сейчас и размышляет. То ли резать, то ли в рабство угонять?
К воинам подошла Сирень, крутя в руках ивовую веточку, остановилась возле ведуна.
– Ты опять всех спасешь. А они опять тебя проклянут и прогонят, – сказала она.
– Что поделать, милая моя. Люди всегда боятся непонятного. Боятся того, что превосходит их возможности. Того, с чем они не в силах совладать. Но ведь кто-то все равно должен их спасать? Сделай это, Сирень. Ты ведь можешь.
– Если я это сделаю, Водяной узнает, кто я такая. Он меня бросит. Сбежит. Будет бояться.
– Зато он останется жив.
– Ты можешь нас спасти, колдун. Нас троих. Он ничего не узнает. А я и дальше останусь для тебя послушной девочкой. Уведи нас отсюда!
– Посмотри назад, Сирень. Там тысяча людей. И каждый из них для кого-то такой же ненаглядный драгоценный Водяной, как твой для тебя. Как я их брошу?
– Ты говорил, если нельзя спасти всех, нужно уберечь хоть кого-то.
– Себя, тебя и Водяного? Нет, Сирень. Это называется: «плюнуть на всех и спасать свою шкуру». С таким пятном на совести я жить не смогу.
– Кажется, решили резать, – громко прервал их беседу боярин Вишня. – Идут…
Булгары, все разом стронув коней, поскакали на Медовый починок, далеко охватывая его с обеих сторон. Чтобы не упустить никого, чтобы заметить и догнать каждого беглеца.
– Водяной меня проклянет, а люди нас прогонят, – вздохнула девочка. – Что бы мы ни делали, как бы ни старались, нас только ненавидят все сильнее и сильнее. И за что только боги сотворили меня человеком? Чем я перед ними провинилась? – Она мотнула головой, кажется, борясь со слезами, и пошла навстречу булгарам.
– Кто вы такие, путник? – спросил боярин. – Мне не понравились ваши разговоры.
– А мы не жемчуг, чтобы всем нравиться, – мрачно ответил ведун.
Булгары приближались на рысях, один за другим опуская копья. Сирень, утерев рукой нос, уронила веточку. Сделала еще пару шагов и упала перед врагами на колени. Раскинула руки, воздела голову и внезапно заорала. Оглушительно, однообразно, на одной ноте. Заорала так, что холодная волна ударила в грудь немногочисленным защитникам починка, заставив их попятиться; так, что трава, сплетаясь в косы, длинными змеями поползла по земле; так, что деревья в далеком лесу закачались и замахали ветками, словно отбиваясь от врага, а булгарские лошади заметались, закружились, забрыкались, ударами задних копыт выбивая близких дружинников из седел, зубами хватая воинов впереди за локти и плечи, срывая их со скакунов и злобно топча, кидаясь друг на друга, издавая утробные рыки, вставая на дыбы и кружась на месте. Не прошло и нескольких мгновений, как все бесчисленные сотни непобедимых воинов Булгара были сметены, разбросаны, искалечены и потоптаны, превращены в рыхлое кровавое месиво.
Сирень поднялась на ноги, попятилась, вскинула руки. Лесная чаща зашевелилась, из нее на пахнущее парным молоком, чавкающее свежим мясом поле вышли бесчисленные волки, рыси, медведи, росомахи и просто мелкие крысы, растаскивая добычу, рвя ее на куски, не оставляя даже останкам завоевателей ни малейшего шанса уцелеть. Лошади от такого зрелища сбились в табун и помчались прочь, к озеру, освобождая место для хищного пиршества. Довольное урчание расползалось далеко по сторонам, выманивая из чащи все новых и новых зверей.
Сирень повернулась, грустная и спокойная отправилась к починку, мимо остолбеневших мужчин, по пыльной утоптанной дороге. Бабы, выбираясь из своего укрытия между бараков, поначалу тоже смотрели на нее круглыми глазами, отвесив челюсть. Мертвая тишина длилась очень долго, и только когда до крайнего барака, в котором лежали вещи ведуна и его спутницы, оставались считаные шаги, кто-то вдруг сообразил:
– Избавительница!!!
Бабы качнулись вперед, нахлынули на девочку плотной массой, окружили, стали обнимать, гладить, целовали руки, плечи, щеки, плакали:
– Счастье наше! Радость! Спасительница! Родная! Матушка! Счастье!..
Олег с облегчением перевел дух и привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там происходит.
– Как бы не поломали, – с тревогой сказал он. – Счастливая толпа – это страшная сила. Затопчут, и мяукнуть не успеешь.
– Если она могла сделать это с самого начала, зачем вы бежали от булгар?! – развел руками совершенно ошалевший боярин.
– Поди угадай, похвалят тебя люди за чудо или сожгут, – поморщился ведун. – У Сирени тут опыт печальный, оставаться незаметной ей теперь больше нравится. Думаю, если бы не одна смазливая рожица, она бы и сегодня предпочла просто раствориться в траве.
– Это да, – согласился боярин. – От такой ведьмы лучше держаться подальше. Вдруг разозлится? Она же все вокруг разнесет!
– Я ее уведу, – пообещал Середин.
– Не надо!!! – К испуганному восклицанию боярина присоединились несколько мальчишек. – А если опять булгары? Пусть остается!
– Ну, не надо так не надо, – не стал спорить Середин. – Однако в дорогу все-таки пора…
Сирень пришла к Олегу, обосновавшемуся на улице и перебиравшему уцелевшие припасы, только вечером. Девочка буквально светилась изнутри и разговаривала звенящим, поющим голосом:
– Какие они все хорошие! Как они меня любят… Они носили меня на руках! Целовали, дарили всякие подарки, хвалили, благодарили. Как это было здорово! А еще там косоглазая девица была. Я взяла и ей зрение исправила. Ты даже не представляешь, что тут началось! – Ведьма рассмеялась. – Теперь я понимаю, почему ты помогаешь смертным. Иногда они бывают просто чудесными.
– Люди непредсказуемы, – пожал плечами ведун. – За один и тот же поступок они могут и сжечь, и князем провозгласить. Посему поступать всегда надобно по совести. А там уж как повезет…
– Водяной ничего не видел. – Она присела рядом, не переставая улыбаться. – Но ему рассказали.
– И что?
– Он теперь боится, что меня недостоин. Что я от него отвернусь.
– А ты?
– А я сказала, что посмотрю, какие букеты дарить будет! – Сирень вскочила и со смехом закружилась, широко раскинув руки. – Колдун, колдун, как же тут хорошо!!!
В своем безмерном счастье лесная ведьма с легкостью рассыпала вокруг подарки, избавляя простуженных от лихоманки, новорожденных – от сыпи и зубной боли, долечивая раненых и поднимая на ноги немощных. Через три дня в Медовом починке не осталось, наверное, никого, кто бы не поклонялся девочке и не был готов молиться ей вместо старых богов. Пока настроение людей не переменилось, ведун успел поймать девочку в лесу, взял за руку и повел за собой по тропинке вдоль текущего в озеро ручья, в темный хвойный бор, там указал на широкую излучину:
– Вот, смотри. Тут ручей изгибается, описывает большую петлю и возвращается почти обратно. Лучше тебя мороков никто не ставит. Захочешь спрятаться, исчезнуть – нарисуешь тут прямую протоку, и никто из смертных тебя не найдет. Пожелаешь гостей принять – уберешь морок, и любой желающий увидит дорогу.
– Ты это для чего придумал, колдун? – не поняла девочка.
– Я тебя спасаю, Сирень. Не забывай, твою силу тебе дает лес. В поселке, среди людей, ты в конце концов зачахнешь. К тому же твой облик порожден мороком. Одна ошибка, заминка – и смертные увидят, какая ты есть на самом деле. Зачем так сильно рисковать? Поселяйся здесь. Поставь себе избушку на курьих ножках, выбери хорошую ступу и живи в покое и безопасности. Люди станут приходить к тебе, приносить подарки, просить о помощи. Ты кого-то станешь карать, кого-то исцелять, влюбленным помогать, злых пугать, а от кого-то просто загораживаться. Так выйдет лучше и спокойнее для всех.
– Постой, колдун! – внезапно сообразила Сирень и схватила его за руку. – Ты меня что, отпускаешь?!
– Когда мы встретились, – напомнил ведун, – ты кормила волков людьми и истребляла все человеческое, до чего дотягивалась. Поэтому я повез тебя туда, где ты не сможешь причинять вреда смертным. Теперь, сейчас, ты никого не убиваешь и не желаешь этого делать. Скорее, наоборот. Так зачем мне держать тебя в рабстве? Оставайся. А мне пора уходить.
– Я буду жить как хочу? И делать, что пожелаю?
– И сама отдуваться за свои глупости, – на всякий случай предупредил ее Середин.
– А Водяной? Что делать с ним?
– Ну, – почесал в затылке Олег, – я бы, конечно, сказал, что у вас ничего не получится. Но вы ведь все равно не станете меня слушать!
– Я умница, – призналась Сирень. – Правильно я не стала тебя убивать. – Девочка крепко обняла Олега, положила подбородок ему на плечо и прошептала: – Я буду помнить тебя, колдун! Приходи ко мне. Не бойся.
– Приду, – пообещал Олег. – Жизнь у тебя будет еще долгая. Свидимся.
– И куда ты теперь? – отступила Сирень.
– Любава, Водяной, Ясень, ты вот тоже хороша… – поморщился ведун. – Что-то мне надоело за чужим сумасшествием наблюдать. Пора воплощать свое. Меня совершенно не ждет удивительная женщина, к которой запрещено прикасаться. Пора совершить невозможное и сделать ее моей.

Александр Прозоров
Ведун. Воин мрака

© Прозоров А., 2014
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Перо ворона

В синеве прозрачного неба, широко раскинув иссиня-черные крылья, парил ворон. Он был огромен, больше сажени в длину и не меньше двух в размахе. Однако высота скрадывала размеры, и с земли птица казалась самой обычной. Разве догадаешься, подняв глаза, что летит она не в сотне саженей над головой, а в добрых трех верстах?
Впрочем, здесь, средь дебрей в верховьях Камы, на него и смотреть-то было некому. Зверью дикому небесные птицы без интереса, а селений людских тут так мало, что от веси до веси неделя пути выпадает, не менее. А уж города и вовсе в диковинку.
Чуть накренив крылья, ворон скользнул над извилистой рекой, местами сверкающей ледяной коркой, а местами все еще бодро журчащей под солнечными лучами, и спикировал в урочище между холмами, ощетинившимися крутыми скальными отрогами. Сделал широкий круг вокруг одинокого серого дымка, уходящего из-под березовых крон вертикально вверх, решительно нырнул, скользнул над самой травой, сложил крылья и кувыркнулся через голову, стремительно оборотившись в крепко сбитого седого старика с бледными, выцветшими глазами, коротко стриженными волосами и смуглым морщинистым лицом, одетого в кожаные штаны и куртку безо всяких украшений.
– Доброго тебе дня, мудрый Липин по прозвищу Карнаух, – Олег Середин потер запястье, больно обожженное крестиком, плотно примотанным к коже. Колдун был силен, и православный оберег буквально полыхал огнем, хоть снимай его и в карман на время клади.  – Я тут лист брусничный с иван-чаем как раз заварил. Попьешь горячего?
– Благодарствую, ведун, не откажусь, – повел плечами гость. – Холодно наверху ныне, насквозь ветром пробирает…
– А чего же ты ждал, Карнаух? – усмехнулся Олег.  – Зима… Снега вот только отчего-то нет. Морозы первые еще неделю назад ударили. Седмицу, в смысле.
Он скинул с котелка кусок толстой замши, укрывавшей варево, тонкостенным ковшиком черпнул чаю и двумя руками уважительно протянул корец гостю. Тот принял, отпил пару глотков, довольно крякнул:
– Ароматный-то какой! Сто лет чая настоящего не пробовал.
– Нешто наколдовать не мог, коли по угощению такому соскучился? – удивился ведун.  – Тебе же вроде как любые чары подвластны!
– Хороший чай, он ведь со стебля по первоцвету срывается, ночь во влажном подполе выдерживается, опосля юной девственницей в ладонях перетирается, на брожение на неделю оставляется, потом пережаривается и в кладовой медовой до готовности высушивается… – со знанием дела перечислил Карнаух. – Рази чародейством сие все повторить возможно? Сие само по себе есть дивное колдовство!
Старик отпил еще пару глотков и опять со смаком крякнул.
– Смотрю, волосы свои ты все состриг, чародей. Не боишься, что сила вся с ними уйдет? – поинтересовался ведун.
– Сил у меня и без волос в достатке, – выдохнул облачко пара Карнаух. – А судьба старая вместе с ними в прошлом остается. Хватит мне ужо на острове болотном сычом сидеть да глупости минувшие оплакивать. Пора к жизни возвертаться, к силушке и здоровию, к миру и земле. Чего было, того не миновать, а что будет – токмо от меня зависит. Более добротой ошибаться не стану. А ты, смотрю, сам решил поотшельничать? – Колдун указал подбородком на шалаш с толстой камышовой крышей и меховым пологом, что стоял за кострищем.
Возле немудреного жилища были разложены сумки и вещи ведуна: второй котелок, топор, оружие, две плетенные из ивовых прутьев верши. Чуть далее возвышалась поленница, над которой сохли на веревке штаны, куртки, исподнее белье.
– Так ведь распутица, Карнаух, – пожал плечами ведун.  – Через замерзшие реки вброд переходить себе дороже. Сам простудишься, лошади о лед поранятся. А по льду идти рано. Тонкий еще, не держит. Вот и пережидаю. Заодно снаряжение поправляю да еды в дорогу запасаю. Тут рыбы в ближних омутах столько, хоть котелком черпай. За холмами старица тянется, в ней караси такие жирные, хоть заместо свечи поджигай! Ну, и зайцы с оленями еще в силки попадаются, тоже подспорье.
– Не жадничаешь? Тебе же столько не съесть!
– Зима длинная… На морозе припасы не портятся. Зато до весны никаких хлопот с обедами не будет.
Карнаух вскинул брови, чуть подумал – и согласно кивнул. Отпил еще немного чая из ковша.
– Какими судьбами в здешних краях, чародей? – все же не сдержал любопытства Олег.  – Уж не желаешь ли со мною побродяжничать?
– Да нет, ведун, я по старинке скитаться предпочитаю, на крыльях, – слегка поморщившись, повел плечами Карнаух. – Медленно уж очень на лошадях выходит. По небу за час больше промчишься, нежели ногами за месяц одолеешь.
Середин промолчал, не желая признаваться, что ни летать, ни перекидываться в зверей не умеет.
– Вот токмо зимами холодно, – задумчиво продолжал старый колдун.  – Да и не взять с собой ничего, кроме мелочей каких. Тулуп, помню, подарили. Веришь – унести не смог! Хотя он, понятно, не столько тяжел, сколько велик. Ветер шибко сносил, да еще и закручивал… – Карнаух почмокал губами, отпил еще чаю, пригладил голову: – Ты, чую, вспоминал обо мне часто в дни последние?
– Ты ко всем прилетаешь, кто о тебе вспомнил, чародей?
– Ныне можно и ко всем, – вздохнул гость, осушил ковш и протянул обратно Олегу. – Вспоминают редко. Мыслю, окромя тебя, и вовсе никто не помнит…
– Мне жаль, Липин, – виновато развел руками Середин.
– Это мне жаль, – покачал головой колдун.  – Стыдно мне, что пожелания твоего исполнить не смог. Никогда со мной не случалось такого, чтобы чаяний гостя своего не оправдал. А тут… Не в силах. Но и ты, согласись, задачу непростую выбрал. Саму Мару обнять тебе захотелось! Богиня смерти прельстила… Откель блажь такая взялась? Нешто земных женщин тебе мало?
– Разве могут сравниться с нею земные женщины, Карнаух? – искренне удивился Олег.  – Мара не просто грудь да ноги. Ее глаза горят пламенем и, когда она во гневе, способны пронзить насквозь. Ее лицо словно выточено из мрамора лучшим из ваятелей, и нет в нем ни единого изъяна! Тонкий нос, гладкие щеки, высокий лоб, соболиные брови, огромные ресницы, каждый взмах которых заставляет сбиваться сердце. Ее ушки вычурны и изящны, словно арабская вязь, ее подбородок с ямочкой суть сама гордость, когда вскинут и открывает лебединую шею. Эта шея бывает в вороте, а бывает открыта – и тогда до дрожи хочется прикоснуться к ней, ощутить холодную бархатистость кожи, согреть своим дыханием, скользнуть выше и прильнуть к устам… Ты бы видел ее губы, Карнаух! Они бывают суровыми и мягкими, они могут растягиваться в улыбке и сжиматься в ярости, но они всегда так манят, что только страх смерти способен остановить от прикосновения к ним поцелуем…
– Очень правильный страх! – громко хмыкнул колдун.  – Это богиня смерти, и ее поцелуй может лишить жизни самого Сварога! А уж твоя судьба для нее как огонек свечи. Случайным взмахом погасить способна и деяния сего не заметит.
– Значит, ты не нашел способа, как можно обнять Мару и остаться живым?
– Никто из богов, мудрецов и чародеев никогда не задумывался о таком поступке, – пожал плечами Карнаух. – А коли никто этого не хотел, то и ответа никто не искал. Может быть, он есть в «Голубиной книге»? Ты, кстати, до нее почти дошел. Тут по прямой всего два часа лета.
– Насмехаешься? Окрест реки, болота да буреломы. Тут даже зная путь, и то месяц петлять придется. А я еще толком и не понял, куда именно боги славянские святилище упрятали.
– Насмехаюсь, – с широкой, искренней улыбкой подтвердил Карнаух. – Но коли вина великая за мной есть, то хоть в этой мелочи подсоблю… – Он несколько раз с силой тряхнул левой рукой, и на землю из нее выпало маленькое черное перышко.  – Вот, возьми. Оно тебе путь покажет. «Книга голубиная» на святых горах лежит, под присмотром хранителя старого, под охраной семи великанов могучих, каждый до неба ростом, а окрест лежат земли заколдованные, заговоренные, на которых никому из смертных жизни нет. Токмо слуги мудрого Волха живут, каковые священную гору от чужаков незваных охраняют… Ну, ты их встретишь. Зимой ведь нежить спит, путников случайных отгонять и губить не может. Вот и приходится сим делом воинам из плоти и крови заниматься.
– Зачем же славянские боги столь важную книгу в такую глухомань запрятали? – удивился Олег.  – Как же ею пользоваться, коли вопрос какой возникнет? Почему она не в городе каком-нибудь хранится, не в святилище?
– Ты же знаешь смертных, ведун. Вечно у них то война, то мор, то пожары, то еще какая глупость случится. То заместо богов бесам и духам поклоняться начинают, то обманщики велеречивые к ним забредут, яд через уши людям доверчивым заливая. Глядишь, собственными руками смертные свои сокровища уничтожать принимаются. Вспомни, ведун, сколько святилищ древних, идолов святых, рощ благословенных славяне по наущению проповедников распятого бога истребили! Несть им числа… А уж кабы книга знаний древних сим гостям в руки попала, враз голубиц огню бы предали и пепел по ветру развеяли!
– Это верно, – со вздохом признал Середин, потерев запястье с крестиком.  – Чужих знаний христиане на дух не переносят.
– Вот то-то и оно, – кивнул старик.  – Здесь же, в святилище потаенном, мудрость в безопасности. Пожар случайный ее не потревожит, ворог не попортит, рука глупца забредшего не повредит, болезнь не убьет. А что далеко – так разве для богов или мудрецов это беда? В птицу перекинулся, крыльями взмахнул – и через день ты возле нее. Боги же, мыслю, и вовсе вмиг переносятся, глазом моргнуть не успеешь. Тебя препятствия сии тоже не остановят. Ни стража, ни проклятия, ни заговоры, ни великаны. Ты же ведун!
– Да, я ведун, – согласился Олег.  – Но библиотеки в городах, если честно, мне нравятся больше.
– Награду должен получать достойный, – улыбнулся Карнаух. – Мне ли не знать, к чему приводят обретенные без труда богатства? Хочешь открыть книгу – докажи, что имеешь на это право. Даже знания, данные задаром, пользы не принесут.
– А еще говорят: «На молоке обжегшись, на воду дуют», – парировал ведун.  – Впрочем, какая разница? От меня тут ничего не зависит. Коли нужно идти, значит, пойду. Дело привычное. Рыбки здешней попробовать не желаешь? Полагаю, как раз запеклась. У меня в углях караси закопаны. Как чувствовал, что на двоих готовить нужно!
– Благодарствую, однако же перед дорогой лучше не есть, – отказался Карнаух. – Тяжко крыльями махать, коли брюхо тяжелое. А мне нонеча пора. Хочу до заката в горы успеть. Заверну к великанам, раз уж занесло в здешние края.
– Коли завернешь, так, может, заодно и в книгу заглянешь? Ответ на вопрос мой прочитаешь да на обратном пути перескажешь.
– Велика больно «Книга голубиная», чтобы листать ее, ровно столбцы берестяные, – пояснил колдун.  – Ее не листают, ведун, ее спрашивают. На вопросы она сама ответы дает. Чего ищешь, то и сказывает. Для меня вопрос твой – это слова просто. Она же в самую душу заглянет и ровно для тебя самое нужное найдет. Посему желание третье так за тобой и остается. Коли придумаешь, зови…
Старик, кряхтя и поводя плечами, потоптался, примериваясь к песчаной полоске меж выпирающих из земли уродливых сосновых корней, сделал несколько быстрых шагов, нырнул головой вперед, кувыркнулся и вскочил – точнее взмыл – уже вороном. Заскользил к близкой реке, над самой водой взмахнул крыльями, потом еще и еще, медленно набирая высоту, повернул вниз по течению и скрылся за излучиной, так и не поднявшись на высоту лесных крон.
Ведун перевел взгляд на перо в руке и деловито спрятал его в карман. Взял лежавшую возле костра обугленную ветку, разворошил угли, выгреб на край очага две тушки, замотанные в грязную от золы траву, оставил остывать.
– Голос ее звенит, словно колокольчик валдайский, – негромко продолжил Олег, но уже для себя.  – Движения ее плавны, ровно вода текущая, вкрадчивы и завораживающи. Великая сила таится в каждом ее шаге, и великая мудрость в каждом слове. Разве может настоящий мужчина пройти мимо такой женщины? Яркой, словно клинок меча, и величественной, подобно седым горам…
– Ты так часто хвалил мою красоту и ум, ведун, что, похоже, и сам начал верить собственной лести…
Олег вскочил и неуверенно улыбнулся стройной женщине в длинном искрящемся платье. Неведомая ткань, словно наэлектризованная, прилипала к ней, облегая не только стан, плечи, руки, но и ноги нежданной гостьи. Острый нос, гордо вскинутый подбородок, струящиеся с головы белые волосы – все в точности совпадало с его описанием. И даже глаза – в этот раз они были красными и слабо светились, словно горящая смола в реке под Калиновым мостом. Она и пахла так же – горьким смоляным дымом.
– Прекрасная Мара! – сглотнув, выдохнул ведун.  – Ты вспомнила обо мне? Прости, я не вырезал здесь твоего изображения. Здешние места такие глухие, что путники, мыслю, токмо раз в несколько лет появляются…
– Сказывают, ты захотел превратить меня в простую смертную, ведун? – сурово спросила богиня.
– Я всего лишь захотел всегда быть с тобой рядом, прекраснейшая из богинь.
– Всего лишь! – криво усмехнулась женщина, и платье ее стремительно налилось малиновым жаром.  – Когда умрешь, ты будешь со мною рядом всегда!
– Одним из многих? – вскинул брови Олег.  – Поклоняться тебе в общей толпе, стелющейся под ногами? Быть рядом бестелесной тенью, не способной ни обнять, ни поцеловать? Не ощутить холода, не одарить жаром… Нет, не хочу. Хочу владеть тобой из плоти и крови, владеть целиком и полностью, ни с кем этого счастья не деля!
– Ты обезумел, смертный! – Платье побелело, превратившись в плотный комбинезон, и вроде даже покрылось кристалликами инея. Огонь в глазах тоже погас, Мара смотрела на него холодно и зло, одними сплошными бельмами.  – Ты говоришь с богиней!
– Я говорю с чудесной женщиной, восхищающей меня своею красотой и умеющей чувствовать и сопереживать, как никто другой.
В бельмах проявились карие круги, следом глаза окрасились черными пушистыми ресницами, от них в стороны побежал чуть смугловатый цвет обычной человеческой кожи, волосы стали каштановыми. Над ними вырос кокошник, а одежда стремительно обратилась в расшитый красными и синими нитями сарафан.
– Ты даже не поинтересовался моими желаниями, самовлюбленный наглец!
– Сперва, прекрасная Мара, я хотел узнать способ, как можно обнять тебя и остаться в живых. А уже потом признаться.
– Неужели ты думаешь, мальчишка, что великая богиня согласится ради тебя стать обычной женщиной?! – презрительно фыркнула гостья.
– Я просто надеюсь на это, властительница Золотого мира.
– Откуда в тебе зародилось столь странное безумие, смертный? – Мара приблизилась к нему почти вплотную, и сарафан на ней обесцветился, потемнел, обратился в серую и блеклую чешуйчатую броню.
– Ты поцеловала меня, богиня. Этот поцелуй был таким невероятным… что я готов пожертвовать всем на свете, лишь бы пережить его снова! И отдать еще больше ради права целовать тебе на закате и рассвете, обнимать днем и ласкать ночью…
– Я поцеловала тебя, ведун Олег… – Мара тихонечко провела пальцем по его щеке, и холодок онемения отметил путь ее прикосновений.  – Но пережить моего поцелуя не в силах никто, разве ты забыл? Я поцеловала тебя, и ты умер…
– Твой поцелуй стоил этого, прекрасная Мара!
– Если ты поцелуешь меня снова, мой мальчик, – кончиком пальца она приподняла подбородок ведуна, – я больше не стану тебя воскрешать. Больше того, отныне я не стану откликаться на твой зов. Я лишаю тебя своего покровительства и не стану к тебе приходить, что бы ни случилось!
Ее легкий выдох обжег лицо ведуна, словно ледяная поземка, со всего размаха брошенная ветром в самые глаза.
– Ты хочешь обнять меня и остаться в живых? – богиня отступила, и доспехи обратились в бархат, украшенный чудесным колье.  – Мне даже интересно… Однако не надейся, что я сделаю навстречу тебе хоть один шаг!
– Благодарю тебя, чудеснейшая из красавиц, – с улыбкой склонил голову молодой человек.
– За что? – вскинула черные густые брови богиня смерти.  – За то, что я не выказала гнева? Не сомневайся, ты испытаешь его в полной мере! Старый Карнаух со своим любопытством успел распустить слухи о твоей блажи по всему свету. Ответа на вопрос твой он, понятно, так и не нашел… Однако весть о смертном, поставившем себя вровень с богами, многим властителям мира не понравилась. Желают зарвавшегося наглеца проучить.
– Я люблю тебя, прекраснейшая из богинь и богиня среди красавиц! – искренне сказал Середин и сделал шаг вперед, с трудом сдержав желание обнять и поцеловать повелительницу смерти.
– Ты думаешь, я пришла предупредить тебя об опасности? – удивилась Мара, и платье ее стало легким, ситцевым, полупрозрачным и усыпанным алыми цветами, на голове же остался только платок, из-под которого свисала длинная толстая коса.
Ведун лишь улыбнулся, не рискуя согласиться вслух.
– Речи твои, как мед, мой ведун, – опять приблизилась ледяная богиня.  – Они ласкают мое сердце и тревожат душу, щекоча в ней что-то забытое и странное. И я никак не пойму, чего желаю больше: смерти твоей или жизни?
Мара оказалась совсем рядом, коснулась ладонью его лица, губ, прошла мимо, задев щекой его щеку, а телом – руку. Щека, конечно же, сразу онемела, а рука отнялась, повиснув бесчувственной плетью. Ведун повернулся вслед за гостьей – но та уже исчезла, растворившись в морозном воздухе.
– Забудь обо мне! Я больше не приду! – донеслись из пустоты прощальные слова прекрасной богини смерти.
– Разве можно о тебе забыть? – покачал головой Олег.  – Только ради тебя я в этот мир и пришел…
И, подтверждая его слова, плеснула рыба в реке, прокатился ветер меж вершин и призывно зачирикали встревоженные птицы.
Ясное небо продержалось над чащобами еще несколько дней, но морозы с каждым днем становились все ядренее и крепче, заставляя жалобно потрескивать деревья, а реки укрывая все более и более толстым ледовым панцирем. Ведун, ежедневно обходя свои снасти и ловушки, больше не встречал промоин ни на реке, ни на старице над бьющими со дна ключами. Прорубаться к раскиданным в омутах вершам становилось с каждым разом все труднее.
Однажды, выглянув на рассвете из своего низкого уютного шалаша, Олег увидел, как с угрюмого низкого неба густо валят крупные снежные хлопья. В этот день, совершая привычный обход, он снял лесные ловушки и выкинул на берег верши, а вечером запек в костре на ужин не пару карасей, а сразу десяток. И на рассвете, взнуздав отдохнувших лошадей, что все это время щипали вдоль берега густую, пусть и промороженную, осоку, поднялся в седло.
Под тяжестью трех выехавших лошадей лед на реке неуверенно затрещал. Однако ведуна это ничуть не обеспокоило. Он знал, что толщина ледяного панциря везде тут никак не меньше трех пальцев, и скакунов такой щит должен держать надежно. Теперь все – до первых весенних оттепелей за дорогу можно не опасаться. Олег вытянул из кармана вороново перо, положил на ладонь.
– Надеюсь, ты не по азимутам работаешь, – шепнул он, – путь удобный выбирать умеешь.
Середин дунул на перо. Оно взвилось ввысь, закружилось, словно в неуверенности, просело перед мордой его скакуна и стремительно порхнуло вверх по реке. Старый Карнаух был мудрым чародеем. Даже перо из его крыла знало, что прямой путь – далеко не самый близкий. Ломиться через буреломы не заставило.
Снег падал и падал, превращая всадника и двух его заводных лошадей в живые сугробы, но ведун упрямо продолжал свой путь – час за часом, размеренным шагом, никуда особо не торопясь, но и времени понапрасну не теряя. Он даже поел, не спешиваясь, прямо в седле, благо два запеченных ввечеру карася были с собой, спрятаны за пазухой.
Перо тоже не знало усталости, успешно петляя между снежинками, летело и летело вперед, минуя одни протоки и сворачивая в другие, иногда очень широкие, а иногда и совсем неказистые. И каждый такой отворот приводил ведуна на все более узкие ручейки. Уже в сумерках самый тощий из них в конце концов растворился среди густого высокого рогоза, означавшего, что путник попал в болото.
Летом здесь, конечно, было бы тяжело: влажность, навки, грязь, тина, криксы и комары, лихоманка и болотники. Но зимой вся эта нежить спала вместе с кровососами, а потому Олег спешился без колебаний – толстые стебли рогоза были для лошадей хорошей пищей. Перо, словно соглашаясь, сделало круг и опустилось в подставленную ладонь.
Новым днем Олег тронулся в путь только после полудня, позволив скакунам досыта набить брюхо. Вслед за пером путник пробрался через болото и вошел под густой ельник, уходящий круто вверх по склону холма. Ведуну даже пришлось спешиться, ведя лошадей в поводу, и медленно пробираться, огибая толстенные стволы рухнувших то ли от старости и ветхости, то ли от давней бури деревьев. Помучиться пришлось немало, убив на путь в полверсты не меньше трех часов, но дальше природа смилостивилась над гостем. Земля стала ровной, а лес – редким и малорослым. Скорее всего, под снежным одеялом лежало каменистое основание с тонким слоем почвы, разрастись на котором ни ели, ни сосны не могли: корням было не за что цепляться, а влага не задерживалась.
К сумеркам перо привело путника в ложбину с ивняком и осокой, а следующим вечером, миновав еще один редколесый перевал, ведун оказался на берегу очередного болота. Здесь он остановился на два дня, давая лошадям возможность отдохнуть и подкрепиться, а дальше – вслед за пером выехал на узкий ручеек, который влился в чуть более полноводный, а тот – во вполне приличную протоку. Это означало, что ведун, скорее всего, уже попал в верховья Печоры. Теперь, куда перо ни поверни – ломать ноги на камнях и перевалах более не придется. Путь по рекам будет ровный и спокойный.
Два дня Олег двигался вниз по протокам, которые становились все шире и шире. На третий, когда путник выбрался на довольно широкую, саженей в сто, реку, перо неожиданно повернуло вправо, круто на юг, снова заманивая путника в верховья, но уже по другую сторону водораздела.
Между тем снег все валил и валил, набравшись на льду выше чем по колено. Лошади двигались уже с изрядным трудом, а снегопад и не думал прекращаться. Выручали заросли рогоза, что часто попадались на излучинах или в местах впадения ручьев – высокие стебли не нужно было отрывать из снега, а потому несчастные скакуны набивали брюхо без особого труда. В таких местах ведун и старался остановиться на ночлег, порою переходящий в длинную дневку. Дорога становилась трудной, и если не давать лошадям отдыха – они могли запросто пасть.
Ведун понимал – если снегопад не прекратится, кони вскоре все едино завязнут в сугробах, не в силах пробить себе тропу. Несколько раз он даже пытался разогнать тучи наговорами. Увы, здешняя природа не желала подчиняться его шепоту. А для серьезной ворожбы у Олега не имелось с собой нужных свечей и трав. Как-то не пришло в голову запастись. С одной стороны – менять в пути погоду он не собирался, с другой – вьюнков и мать-и-мачехи завсегда несложно собрать прямо возле тропы…
Кто же знал, что зима их столь быстро на такую глубину закопает?
Ну, а колеса дорожного, на которое снегопад «намотать» можно, тут и вовсе верст на триста в любую сторону не сыскать.
Пятый день принес сюрприз – Олег ощутил запах дыма. В здешних безлюдных местах, особенно зимой, это была такая же неожиданность, как ездовой слон на автостраде, а потому ведун натянул поводья, поймал удивленно вернувшееся перо и повел носом, пытаясь определить, откуда доносится столь манящий для усталого путника аромат. Ведь где дым – там и жилье. А где жилье – там теплый дом, баня, мягкая постель. После месяца в седле Олег был готов отдать за все это половину оставшихся денег.
Двигаясь на запах, он свернул с реки, углубился в одну из проток и уже за второй излучиной увидел впереди, над белыми копнами, в которые превратились деревья, опасливо уползающую между макушками сизую пелену. Судя по поведению дыма, снегопад должен был закончиться еще очень не скоро. Ведун свернул к берегу, проехал меж двух кустов, облепленных снегом так плотно, что они походили на стену, свернул влево вдоль деревьев, скорее угадывая, чем различая, тропинку, и наткнулся на несколько островерхих холмиков, из макушек которых и тянулись дымы.
– Вулканы, что ли? – усмехнулся Олег неожиданному сходству, спешился, сразу провалившись почти по пояс, сделал несколько шагов вперед и выбрался на относительно ровную площадку, снега на которой было всего по щиколотку. Громко произнес: – Доброго вам дня, хозяева! Мир вашему дому!
После этого ведун отпустил подпруги седла и чересседельных сумок заводных скакунов, давая лошадям роздых. Снимать седла и узлы пока не стал – мало ли что? Нравы в разных селениях разные. Может статься, уже через минуту придется в седло прыгать и ноги уносить. Потому Середин и рукавицы снял, сунув за пазуху, и саблю на боку проверил, чуть вытянув из ножен и тут же вернув на место: мало ли, примерзла? Точно так же чуть выдернул и тут же вогнал обратно длинный косарь.
Один из холмиков дрогнул, с края посыпался снег. Полог приподнялся, оттуда на четвереньках выполз какой-то человек и несколько раз рьяно ткнулся лбом в снег:
– Мы кланяемся тебе, светлый воин! Мы счастливы видеть тебя, светлый воин! Мы в восторге от случившейся с нами радости! Мы готовы служить могучим богам, хранителям знаний и их воителям. Но ведь время сбора податей еще не пришло, светлый воин? Подарки богам и хранителям знаний еще не готовы, о светлый воин. Смилуйся над жалкими людишками земными, к часу конца света мы принесем все!
– Встань, смертный, – попросил, поежившись, ведун.  – Ты меня с кем-то перепутал. Я, конечно, воин светлый, служу силам добра и сражаюсь со злом, однако никаких податей не собираю. Здесь я просто путник. Еду в верховья Печоры, ищу «Голубиную книгу». Хотел бы немного отдохнуть, согреться и подкрепиться. В бане попариться, коли у вас такая имеется.
– Ты идешь к Ялпингнеру? – приподнял голову человек.
– Куда-а?! – Олег подумал, что ослышался.
– К шаману с белым лицом. Что живет в святилище на горе великанов Маньпупунер.
Лицо человека было круглым, по-старчески морщинистым и желтоватым, глаза чуть раскосыми, черная борода и усы густыми, но короткими и клочковатыми, словно пожеванными. Похоже, происхождение дедок вел от северян. Коли так, то любой русский путник казался ему «человеком с белым лицом».
– Гора великанов? – переспросил Олег.  – Похоже, что да. Примета верная. Мне еще далеко?
Повторить названия горы он не смог бы при всем желании.
– Коли небо очистится, а ветер наст вытвердит, то ден за пять до светлой стражи добраться можно. А коли по нынешней погоде, так и до конца света не добраться.
– Что за «конец света»? – поинтересовался ведун.
– Карачун день… – Старик уже почти выпрямился, однако продолжал оставаться на коленях.
– Понятно… – кивнул Олег.
«Карачун день», «конец света», «мертвый день», «день бесов», он же «день зимнего солнцестояния» – все эти прозвища относились к самому короткому дню в году, когда силы тьмы добивались наибольшего успеха в своей вечной борьбе со светом. А потом, известно: «Солнце на лето, зима на мороз».
– Плохая погода, плохая дорога, – покачал головой старик.  – Много снега, совсем рыхлый. Лыж не держит, саней не держит. Никуда не уйти. Охотники наши еще третьего дня к ловушкам отправились, никто покуда не вернулся. Кушать нечего, уйти никак, совсем плохо. Шаман сказывает, великие боги Маньпупунера недруга ждут, пути ему закрывают. Не будет погоды в землях, пока с ворогом не управятся.
– Поднимись же, наконец! – не выдержал Олег.  – Тебя как зовут? Погреться пустишь, хозяин, али так и будем под снегом стоять?
– Яныгэква меня уже давно кличут, – ответил, поднимаясь на ноги, старик.  – Проходи, светлый воин, в нашу ярангу.
За откинутым Яныгэквой пологом было тихо и сумрачно, и потому ведун вежливо предложил:
– Только после тебя, отец. Меня учитель всегда учил уважать старших.
– У тебя был хороший учитель, – сказал Яныгэква.  – Вот только не похож ты на воина света.
Старик первым нырнул под полог, повернул влево, медленно двигаясь по прохладному коридору между двумя пологами. Ступать приходилось с осторожностью – повсюду лежали мешки и скатки, сани, лыжи, лосиные рога и палки, прочий скарб. Больше всего это напоминало вход в лабиринт… Однако крестик не нагревался – значит, колдовством не пахло. Хотя нормальные люди лабиринтов у себя дома обычно не строят.
Вдвоем они совершили полукруг вдоль внешней стены яранги, и старик повернулся к внутренней, откинул полог, с низким поклоном нырнул под него. В лицо ведуну дохнул жар огня, и Олег понял, что внутри большого разборного дома местные обитатели поставили еще один, поменьше. И здесь, конечно же, было светло и натоплено, впору догола раздеваться.
– Счастливы видеть тебя, светлый воин! – обитатели яранги упали на колени, уткнувшись лбом в шкуры. Все они были одеты в замшевые кухлянки, отороченные меховыми полосками, и замшевые же штаны, скроенные как одно целое с сапогами.
– Я тоже счастлив вас видеть, – кивнул в ответ Олег.
– Мы кланяемся тебе, светлый воин! Мы в восторге от случившейся радости!
– И я в восторге, – уже с раздражением сказал ведун, расстегивая налатник.  – Хватит кланяться, вставайте!
– Садись к огню, воин, грейся, – указал на очаг Яныгэква.  – Хоромюни, зачерпни чаю для нашего гостя! Сойтынь, посмотри за стеной, может, там осталось хоть чего съедобное? Наш гость с дороги, он устал и проголодался.
Обитатели яранги зашевелились. Мальчишки возрастом на глаз пяти и восьми лет раздвинулись к стенам, уселись там на низких пеньках – видимо, приготовленных для костра, женщина, старательно пригибаясь и пряча лицо, скользнула к выходу. Девочка лет десяти-одиннадцати, сняв со столба, что в центре поддерживал ярангу, ковшик, зачерпнула им варево из кипящего на огне котла, с поклоном протянула Олегу.
При взгляде на ее лицо ведун невольно вздрогнул: оно было страшно изуродовано огромным ожогом, покрывающим щеки, лоб, нос, подбородок. Каким-то чудом уцелели губы и брови, а испуганные глаза окаймляли пышные, как у прекрасной Мары, ресницы.
– О боги, – пробормотал Середин, принимая ковш.
Девочка опустила голову и торопливо отступила.
Олег попытался вспомнить, как можно восстановить кожу при таких ужасных шрамах, но ничего, кроме банальных заговоров на лунный свет или текущую воду, в голову не пришло. Однако для серьезного лечения подобные наговоры слишком слабы. Без размягчающих кожу зелий, компрессов, растираний тут никак не обойтись.
Не глядя, Олег отхлебнул и тут же крякнул, как Карнаух, отведавший его чая. Опустил взгляд в горьковатый отвар, в котором плавали радужные сальные пятна, и поморщился:
– Что это, Яныгэква?!
– Настой из дубовой коры, светлый воин, с корнем лопуховым и жиром лосиным, – ответил старик.  – Для живота зело полезен и голод притупляет.
– У вас чего, и вправду есть нечего? Тут же лес нетронутый кругом! Дичь непугана, рыба нечерпана! Как можно голодать в таких прекрасных землях?
– Коли светлые воины меха по три сорока с яранги требуют – когда на простую охоту мужчинам ходить? – неожиданно высказался с солидностью самый малый из мальчишек.
– Ш-ша! – шикнули на него сразу и девочка, и старик. Но слово не воробей: вылетело – не поймаешь.
Яныгэква сглотнул и торопливо сказал:
– Мы все рады служить воинам света! Они сражаются за добро, они воюют со злом. Они защищают мудрость веков от чужих глаз! Мы с почтением…
– Как же вы зимовать станете без припасов? – перебил его ведун.  – Вон, на три дня охотники отлучились, а вы уже зубы на полку кладете. Отвары дубовые пьете.
– Здесь не зимовье, – покачал головой Яныгэква.  – Сюда мы на охоту осеннюю откочевали. В зимовье стены толстые, глиной мазанные, очаги большие, пол деревянный. Там припасов в достатке, до весны хватит. Да пути в него ныне нет. Вишь, непогода какая? Как ярангу собрать, как сани дотащить, как самим через заносы пробиться? С детьми не дойдем, увязнут. Надобно наста крепкого ждать, по нему ехать.
Олег прикусил губу. Он не первый раз встречался с кочевниками и знал их обычаи. У каждого рода имелось зимовье, в котором люди копили припасы, строили, как умели, прочные теплые дома, а рядом ставили святилища. Летом кочевники туда старались не показываться – чтобы не травить, не загаживать окрестные места, не выбивать там дичь, не тратить дрова. Берегли, в общем. Только нескольких сторожей оставляли за припасами присматривать, а если и заезжали – так чтобы в погреба и амбары добытую дичь положить.
Кочевники бывали разными: скотоводами, идущими от пастбища к пастбищу, охотниками, перебирающимися с угодья на угодье, рыбаками, даже бортниками, что бродили от леса к лесу в поисках меда. Но обычай у всех соблюдался общий: главное стойбище для зимовки, с припасами, и несколько малых, летних – на которых эти припасы добывают. Здешних охотников, судя по всему, перемена погоды застала на одной из летних стоянок, да еще и в неудачный момент.
– Когда наст установится, Яныгэква? – спросил Олег.
– Как снег перестанет, светлый воин, ветер его быстро натрет, накатает. Коли поземка сильная, так день-два – и наст токмо ножом резать можно будет! Даже без лыж стоять сможешь. А уж с лыжами и вовсе хоть бегай, хоть прыгай.
– Выходит, это надолго… – понял ведун и в задумчивости вылил варево из ковшика обратно в котел.
Повесив ковшик на место, он вылез из внутренней яранги, пробрался через длинный проход с припасами, вышел на улицу. После внутреннего тепла лицо хлестнуло морозом, падающие с неба снежинки мигом нырнули за ворот. Ведун поймал несколько на ладонь, слизнул и направился к лошадям. Расседлал, снял сумки, отпустил скакунов к кустам щипать тонкие ивовые ветки. Взял мешок, опять долгим узким лазом пробрался в ярангу, развязал веревку и поставил перед стариком:
– Вот, берите. У меня еще есть. Охотиться я умею, едоков других не держу. Не пропаду, в общем. Вам нужнее.
Мешок повалился набок, и на шкуры серебряной струей потекли рыбные тушки, сверкающие ледяной глазурью.
Девочка жалобно вскрикнула: «Ворпупыг!» – и торопливо попятилась к мальчишкам.
Те, хищно сверкнув глазами, обнажили белые костяные ножи. Яныгэква тоже испуганно охнул и во весь голос закричал:
– Сойтынь!!! Зови Тарагупту-шамана! Скорее! К нам пробрался Самсайока!
– Теперь-то вам что не так, старый ты хрен? – устало развел руками Олег.
– Ты Самсайока! – обличающе вытянул к нему палец Яныгэква.  – Демон с плачущими глазами из нижнего мира! Ты забираешь всех, принявших твои подарки, в мир смерти Кульотыру! Сгинь, сгинь, демон! Мы не боимся тебя! Мы не примем твоих даров!
– Опаньки… – ведун схватился за запястье, на котором стремительно нагревался крестик.  – Похоже, это шаман?
Почти сразу взметнулся полог, во внутреннюю ярангу заскочил еще один старик, морщинистый и бородатый, как Яныгэква, но не седой, а черноволосый, одетый в коричневую малицу, расшитую множеством странных путаных знаков и рун. Он поспешно водрузил на голову шапку с тонкими ветвистыми рожками, меж которыми тянулись нити с кисточками и цветными узелками, и тут же метнул в сторону Олега какой-то порошок, похожий на золу, громко выкрикнул:
– Огнем, пером и костью заклинаю тебя, дух!
Крест на запястье Середина полыхнул огнем, предупреждая о присутствии сильной чужеродной магии, и ведун, вскрикнув от боли, широко развел руки:
– Встань, забор булатный, от земли до неба, от чернеца и черницы, от колдуна и колдуницы, от сглаза, от порчи…
– Предков твоих призываю, дух нижнего мира! Именем Кульотыру угрюмого, именем Хонторума могучего, именем Агипури кровавой отсылаю тебя к хозяевам твоим!
Из кармана ведуна выскользнуло подаренное Карнаухом перо и стремительной черточкой метнулось к дымному продыху.
– Стой, куда! – попытался прихлопнуть его ладонями Олег, но не успел.  – Вот проклятие!
– Подожди… Так ты шаман? – оборвав заклинание, спросил его Тарагупту.
– От шамана слышу! – зло ответил ведун.  – Путеводное перо из-за тебя потерял!
– Так ты человек?
– А что, не видно?
– Он подарил нам целый мешок рыбы, Тарагупту! – вскочил Яныгэква.  – Когда такое бывало, чтобы воин света не отнимал, а дарил?! Это точно Самсайока!
– Тихо все! – потребовал шаман, пошарил ладонями по своей малице, нащупал нашитый на груди кожаный лоскут с вышивкой, рывком сорвал и протянул ведуну: – Вот, возьми. Если ты человеческого рода, приложи это к своей груди!
– Что это? – Середин специально взял амулет левой рукой, чтобы тот оказался ближе к освященному крестику. Маленькое серебряное распятие слегка нагрелось, но не сильно. Значит, магия амулета была совсем слабой.
– Родовой знак нашего племени. Если ты не нашей крови, он тебя сожжет!
Олег только рассмеялся и спокойно приложил тряпицу к своей груди. Он отлично знал, что подобные амулеты никого не убивают. Наоборот, они призывают покровительство тех или иных радуниц. Чужаку от подобного знака ни тепло, ни холодно. Радуницы чужака не признают, однако и вреда не причинят.
По яранге тем не менее прокатился вздох облегчения. Видимо, здешнее племя и вправду верило, что их амулеты истребляют любого чужака.
– Ты шаман, – повторил черноволосый Тарагупту. – Коли так, ты должен гостить не у старого Яныгэквы, а у меня. К тому же здесь слишком тесно. Пойдем.
После случившегося внезапного представления ведун спорить не стал – мало ли чего еще здешним детишкам и старику примерещится? Выбрался вслед за шаманом в промежуток между колышущимися стенами, повернул налево. К его удивлению, на улицу мужчина не полез, нырнул в какой-то низкий лаз в стене и стал пробираться там, настолько сильно согнувшись, что уж проще было идти на четвереньках. Десяток шагов – и они оказались в соседней яранге. Однако и здесь шаман прошел округ внутренней выгородки, опять нырнул в лаз и только в третьей яранге повернул к середине, к очагу.
Теплый, застеленный лосиными шкурами прямоугольник имел размеры примерно пять на шесть шагов – но, кроме стоявшей на коленях перед очагом женщины, здесь никого не было, и потому жилище показалось вдвое просторнее, нежели предыдущее.
Вдоль стен были развешаны каркасы из ветвей, перевязанные разноцветными веревками, местами болтались пучки трав, несколько деревянных масок. У центральных столбов, которых тут имелось целых два, стояли два копья с костяными наконечниками, снизу лежал топор из зеленого нефрита и несколько скрученных шкур. А напротив входа висел огромный, в половину человеческого роста, бубен, расписанный крохотными фигурками зверей, людей и еще каких-то существ.
– Это у тебя смертные изображены или… – в этот момент женщина поднялась, и ведун осекся: ее лицо было волосатым!
– Найэква, сходи к милой Сайтынь, помоги ей приготовить обед и принеси сюда миску для нас двоих… Но сначала принеси травяного отвара. Наш гость, мыслю, так и не попил с дороги.
Хозяйка яранги молча кивнула, вышла за полог.
– Что с ней? – сглотнув, спросил Олег.
– А что с ней? – удивленно приподнял брови шаман Тарагупту.
– У нее на лице… Волосы!
– Таковы все женщины нашего племени, – пожал плечами шаман.  – После того как они теряют невинность, у них на лице начинает расти красивая шелковистая шерстка. Разве они не прекрасны, воин добра?
– Да, красивы… Своеобразно… – выдавил из себя похвалу ушедшей хозяйке ведун.
– Садись к огню, светлый воин, грейся, отдыхай, – предложил Тарагупту. – Коли ты шаман по судьбе своей, то и гостить тебе надлежит у шамана. Кто тебя лучше меня поймет? Кто спать рядом не побоится? Кто от духов твоих стойбище наше обережет?
С этими тягучими, убаюкивающими разговорами хозяин снял со стены бубен, покачал его, что-то тихо напевая, а потом неожиданно ударил раскрытой ладонью. Яранга вздрогнула от низкого гула, примотанный к запястью крестик мгновенно нагрелся – но не до боли, и потому ведун ничего говорить не стал. Сел у самого очага, подтянув под себя ноги, выставил вперед ладони. В очаге синий невысокий огонек приплясывал над сложенными кучкой осиновыми ветками в руку толщиной и такой же, в руку, длины. Костер не самый жаркий – но достаточный, чтобы уже протопленное жилище не выстывало.
– Скажи, шаман, почему все здесь называют меня «светлым воином»? – спросил Олег.
– У тебя железное оружие, одежда странного покроя, ты бел лицом, – ответил Тарагупту и опять ударил в бубен.  – Воины, что охраняют святилище шамана с белым лицом на горе великанов, очень похожи на тебя.
– Но почему тогда меня испугались дети и старый Яныгэква?
– Воины святилища служат силам добра и сражаются против зла.  – По яранге опять прокатился низкий гул.  – Для этого им нужны красивые одежды, много сытного мяса и ягод, дрова для очагов, хорошие меха. Светлые воины собирают это с жителей лесов, наложив тяжкие уроки на каждую семью. Тех, кто не собирает положенную дань, сурово наказывают. Могут покалечить детей или женщин, могут убить родителей, а могут, хуже того, выследить зимовье, прийти и забрать все собранные припасы. Без припасов вымирает весь род, одной охотой зимой не выжить. Когда ты не стал требовать еды, а поделился своей, тебя приняли за демона. Светлые воины так себя не ведут.
– Вот проклятие! – по спине Середина пробежал неприятный холодок.  – Почему же вы тогда отсюда не уйдете?!
– Куда, светлый воин? – шаман опять ударил в бубен.  – На юге, за Маньпупунером, земли пустые, безлесые, там не выжить. На закате князья булгарские, злобные. То меж собой дерутся, то на соседей в набеги ходят. Они, коли данью обложат, за недоимки руки и ноги детям отрубают и родителям на кормление калек оставляют. Слуги Ялпингнера карают куда милосерднее. На север пойти – там пермяки и люди чердынские дань требуют и на места удобные не пускают. На востоке угодья охотничьи меж иными родами давно поделены, садиться некуда. Не воевать же с сородичами, пусть и давними?
– Этим летом я гостевал у булгар. Они не похожи на людей, которые калечат детей за недоимки родителей!
– Те, что не калечат, те отнимают и в дальние края в рабство продают.
Ведун прикусил губу. В зверствах булгар он сильно сомневался, подобными слухами «светлые воины» могли просто запугивать местных данников – дабы те не сбежали. Но вот в малолетних рабов верил легко, таких за время путешествий повидал немало.
В ярангу вернулась женщина, опустилась на колени, протянула Олегу деревянную миску с уже знакомым отваром. Теперь, уже зная, что увидит, Середин не испугался, внимательно глянул на лицо хозяйки. Оно было полностью покрыто короткой рыжей шерсткой, очень похожей на беличью. Чистыми оставались только розовые губы и глаза с гладкими веками. Судя по ним, жена шамана была еще довольно молода.
Гулкий удар бубна заставил гостя вздрогнуть, принять чашку. Ведун с сомнением посмотрел на варево, и Тарагупту подбодрил:
– Пей, не сомневайся. И для желудка полезно, и для кожи, и для зубов. Коли таких отваров зимой не пить, вскорости зубы качаться начинают, волосы выпадать и десны кровь точить… – Шаман забрал у него плошку, сделал несколько глотков, вернул: – Пей, не сомневайся. Коли привыкнешь, еще и вкусным казаться будет.
Середин смирился, пригубил угощение, покатал немного отвара по языку, сморщился от горечи, сглотнул. Шаман торжественно ударил в бубен, опять заставив крестик нагреться.
– Что ты в него колотишь, Тарагупту? – поморщился ведун.  – У тебя свое чародейство, у меня свое. Зачем ты их сталкиваешь? Коли ты боишься, что я причиню вред вашему стойбищу, возьми с меня крепкую клятву, отложи бубен и садись к огню.
– Я разговариваю с духами, светлый воин, – полуприкрыв глаза, ответил шаман.  – А они разговаривают со мной…
– И что они говорят?
– Духи сказывают, ты и есть тот смертный, что гордыней своей вызвал гнев богов Маньпупунера, – распевно ответил Тарагупту. – Это тебя они не хотят допустить к горе великанов и перед тобой заметают все дороги. Это твоей смерти они желают и тебя ждут, чтобы уничтожить.
Ведун облизнул мгновенно пересохшие губы, опустил левую руку к рукояти косаря, правой поднес к губам чашу, сделал большой глоток и с напускным безразличием спросил:
– И что ты собираешься делать?
– Мы накормим тебя досыта, мы положим тебя у самого огня, дабы ты хорошенько выспался и набрался сил, дадим тебе новую малицу и теплые штаны, дадим тебе сани и лыжи в обмен на лошадей, которым здесь все равно не выжить, и дороги зимней не протропить. Мы закоптим для тебя рыбы, дабы ты не умер с голоду, коли не сможешь развести костер, и нальем с собой отвара от выпадения зубов. Наши женщины выполнят любые твои желания, коли они у тебя имеются. Завтра я укажу тебе дорогу и провожу в путь.
– Какая доброта, – удивился ведун.  – Гнева богов не боитесь?
– Это не наши боги, – пожал плечами шаман.  – Мы ведем свой род от храбрых росомах, наши покровители – это духи лесов, оврагов и рек. Наши мертвые в нижнем мире, а наши враги таятся в темноте буреломов. Нам нет дела до ваших ссор и правил, до вашей мудрости, вашего добра и зла, как вам нет дела до наших духов. Вы куете железо и пашете землю, вы строите города и пишете книги. Мы охотимся и ловим рыбу, следуя тайными тропами и реками вслед за зверьем или нерестилищами. Кабы светлые воины не были столь сильны и жестоки, чтобы заставить нас платить дань, вы бы жили своим миром, а мы своим, лишь изредка встречаясь на торгах или лесных опушках. Ваши боги – это боги большого мира. Наши духи обитают в своих урочищах и омутах. Они всегда с нами, рядом, наши помощники и покровители, а иногда и недруги. Ваши боги слишком велики, чтобы помнить о каждом, и мало кому из смертных удается до них докричаться. Мы знаем о них, но не видим смысла приносить им требы, ибо не ждем от них помощи. Они же нас и вовсе не замечают. Чего нам их бояться?
– И все же, вы о них знаете и знаете, что боги меня ищут…
– Не мы знаем – духи знают. Они оказались слишком слабы, чтобы остановить смертельный снегопад. Они столкнулись с волей больших богов и выведали, почему те заметают дороги. Духи хитры и пронырливы. Даже самый могучий воин не способен справиться с быстрой и ловкой мухой. Не всегда и не везде сила побеждает находчивость.
– Ты говоришь мне о безразличии, Тарагупту, – усмехнулся ведун.  – Однако обещаешь заботливость, словно печешься о близком друге или родственнике.
– Снег убивает нас, светлый воин. Скоро его насыплет по грудь, а непогода все не утихает. Еще немного, и олени будут не в силах докопаться сквозь толщу сугробов до травы, станут голодать и умирать. Коли олени, зайцы, лоси падут, на кого нам охотиться? Что будет есть наш род новым летом? Как нам и им передвигаться, если снега станет еще хоть немного больше? В нем завязнут все. Зверь не сможет ни охотиться, ни ходить от выпаса к выпасу. Никто из смертных этого еще не понял, но ведь мы шаманы, мы умеем смотреть дальше остальных.
– Ты знаешь, как это остановить?
– Завтра ты пойдешь к горе великанов. Когда боги увидят тебя, то сразу уничтожат. Когда ты умрешь, они успокоятся и разгонят тучи. Ветер уплотнит наст, и звери смогут выйти на охоту и на выпас, охотники вернутся к стойбищу, наш род наконец-то снимется со стоянки и уйдет в зимовье. И тогда всем станет хорошо.
– Ты так спокойно об этом говоришь, Тарагупту… – невольно поежился ведун.
– Ты ведь знал, на что идешь, светлый воин, – пожал плечами шаман.  – Разве напоминание о близкой смерти остановит тебя на выбранном пути?
– Вообще-то, я ожидал немного другого, – признался Середин и решительно осушил миску с ядовито-горьким отваром.  – Но ты прав. Смерть меня не остановит.
– Ты получишь для нее все нужное, – пообещал Тарагупту. – Отдыхай. На тебе знак нашего рода. Духи приняли тебя под свою защиту, тебе не о чем беспокоиться…
Шаман сдержал обещание. Середина накормили от пуза и вечером, и утром, дали с собой десяток копченых рыб, упаковав три штуки отдельно, в плоский мешочек. Так их было удобнее держать на теле, под одеждой – чтобы были теплыми, когда проголодается. Вместо русских, коротких сапог выдали меховые, высокие, почти до паха, и на завязках. Просторную малицу с капюшоном посоветовали надеть просто поверх прежней одежды, для пущего тепла. Чересседельные сумки и узлы шаман умело увязал на низких санях с массивными полозьями, выдал широкие, в две ладони, лыжи и гарпун с зазубренным костяным наконечником – не столько как оружие, сколько как палку для опоры.
– Доброго тебе пути, светлый воин, – Тарагупту помог закрепить на плечах и груди упряжь, соединенную двухсаженными постромками с санями.  – Духи рода храброй росомахи вьются над тобой и помогут, насколько хватит их сил. Прощай!
– Прощай, шаман! – кивнул в ответ ведун.  – Пусть удача навсегда поселится в твоей яранге.
– Когда умрешь, можешь возвращаться, – предложил Тарагупту. – Нашему роду пригодятся сильные духи-покровители.
– Не обещаю, шаман. Как повезет. Ладно, пошел… – кивнул Середин и двинулся в сторону реки.
Местные жители были правы: путешествовать по свежему снегу оказалось сущим адом. Даже широкие охотничьи лыжи проваливались в рыхлый, не успевший слежаться снег почти по колено, сани же ползли на брюхе: полозья не держали их совершенно. А крупные белые хлопья все падали и падали с сумрачного неба и, пожалуй, уже сейчас могли бы укрыть человека выше плеч, вынь он ступни из немудреных лыжных креплений. Но все же, пусть и медленно – идти получалось. За пару часов ведун выбрался из протоки на русло Печоры и повернул на юг, стараясь держаться ближе к берегу. Здесь снегопад был чуть слабее – часть хлопьев застревала в кронах.
С каждым шагом ноги проваливались, для древка гарпуна опоры не было, и приходилось нести его двумя руками. Лямки тяжко оттягивали плечи, и, чтобы волочить сани, нужно было сильно наклоняться вперед – но Олег упрямо делал шаг за шагом, и потихоньку тело стало привыкать, приспосабливаться. Ведун приноровился не поднимать лыжи целиком, а только вздергивать их носик и толкать, чтобы полозья заскальзывали на целину, покачивал гарпуном из стороны в сторону, поддерживая равновесие, наваливался на лямки всем весом перед шагом, а не после, и потому не откачивался назад, теряя равновесие. И вскоре пошел уже спокойно и размеренно. Пусть не так быстро, как человек налегке, – но больше чем вдвое обычному пешеходу в скорости не уступал. То есть верст десять за день одолеть можно. Не бог весть сколько – но до святилища оставалось никак не больше ста. Дней десять пути. Аккурат к карачунову дню…
Вверх по реке Олег шагал, пока не начало смеркаться. Вечером, как советовал Тарагупту, остановился, поел рыбы, пока еще можно было в сумерках различить косточки, потом снова двинулся вперед, в темноту, пока доставало сил. Заблудиться ведун не боялся – куда путнику с реки деться? Прибрежные заросли завсегда на верную дорогу подправят.
Устав, Середин снова сделал так, как советовал шаман: отступил к саням, снял лыжи, накинул на голову капюшон, стянув завязки вокруг лица, и плашмя упал в снег, глубоко в него провалившись. Подтянул лыжи, сдвинул наверху над головой, чтобы не засыпало, и закрыл глаза.
Постель оказалась теплой, уютной и рыхлой, как перина – ведун выспался на диво сладко. На рассвете он обнаружил, что засыпан в своей яме свежим снегом почти на две ладони, выбрался на лыжи и сразу двинулся дальше, благо на ночь даже лямок с себя не снимал.
На обед он остановился только около полудня, доев теплую рыбу из-за пазухи. Сунул к себе на грудь взамен несколько пухлых коричневых тушек из мерзлого заснеженного мешка с саней – и опять двинулся вдаль, шаг за шагом, сажень за саженью, верста за верстой.
Впереди, в снежной кружащейся пелене, показалось что-то белое и высокое. Очень высокое.
– Никак гора? – вслух удивился Олег.  – Неужели так скоро? – Он поднял руку в пухлой рукавице, прикрывая глаза от падающих сверху хлопьев, прищурился.  – Что за?..
Гора двигалась! Она смещалась то вправо, то влево, покачивалась на месте, словно в медленном танце.
«Надеюсь, это не один из великанов? – Середин отер лицо.  – Завалить такую махину будет непросто… Тут и заклятие Сварога не поможет…»
И вдруг гора рванулась прямо к нему, накатываясь со скоростью падающего «Боинга». Послышался громкий стремительный вой и свист, снегопад разметался в стороны – Олег увидел перед собой огромный белый вихрь и, не успев даже охнуть, получил сильнейший удар спереди по всему телу. Его швырнуло к лесу и дернуло вверх. Постромки на миг задержали движение – но смерч тут же сорвал с места и сани, сматывая в одно целое с путником, утягивая в небеса, облепляя сугробами, хорошенько раскрутил – и швырнул куда-то вдаль, подобно огромному снежку, пущенному великаном.
В наступившей невесомости Середин попытался освободиться от постромков. Но тут в него с размаху ударил уже весь земной мир – и Олега окружила темнота…

* * *

Полная, абсолютная тишина, темнота, отсутствие тепла и холода, невесомость, неподвижность. Небытие… Небытие, полное страшной боли во всем теле и удушья, рвущего легкие.
Мысль о том, что такой отныне и станет его вечность, заставила молодого человека дернуться – и тут же закричать от нестерпимой боли. Крик ударил по ушам, голова с легким похрустыванием качнулась назад, острейшая резь пронзила все тело от головы до пят – и ведун горько рассмеялся:
– Если вы проснулись и у вас ничего не болит, значит, вы умерли…
Мысль о том, что он еще жив, Середина приободрила. Он еще раз откинул голову, потом с силой ударил вперед, покачал плечами, подергал руками, чуть согнул и разогнул ноги. Мир вокруг поддался, стал слегка расступаться в тех местах, куда приходились толчки… Впрочем, судя по прохладе, которую ощутил лоб, мир вокруг был отнюдь не вселенским небытием, а просто снегом. Похоже, смерч поднял путника, жахнул о землю и засыпал сверху всем, что прихватил по дороге.
– Надо мной, наверное, этого снега целая гора! – произнес Олег, разгоняя безмолвие.  – Странно, что не раздавило. И не задохнулся. По совести, я уже давно достоин золоченой чаши, которую приносит павшим прекрасная богиня Мара…
Сказал – и вспомнил слова своей неповторимой избранницы. Богиня пообещала, что больше никогда не придет на его зов. А если так, то даже переломай он все кости, задохнись и будь раздавлен – смертной чаши ему не видать.
– У меня есть для тебя два известия, Олежка, – опять в голос произнес ведун.  – Одно хорошее и одно плохое. Хорошее в том, что здесь ты не умрешь. А плохое в том, что ты не умрешь, даже если не сможешь выбраться, и останешься погребенным заживо навсегда.
Это известие заставило Середина снова забрыкаться, сминая и утрамбовывая окружающий снег. Вскоре вокруг образовалась полость уже вполне изрядных размеров, после чего дело застопорилось: уплотнившаяся корка ударам больше не поддавалась. Впрочем, руки к этому времени успели освободиться вполне достаточно, чтобы нащупать и вытянуть из ножен косарь. Перед клинком снег устоять не смог – Олег стал резать его ломтями, расчищая место вокруг груди, распихивая получившиеся куски к ногам и вниз.
Низ, по воле смерча, оказался у путника под левым боком.
Отвоевав еще немного свободного пространства, Середин скинул с плеч упряжь, после чего подтянул ноги и, борясь с болью, стал прорезать и пробивать лаз в сторону и вверх под острым углом.
Сколько ушло времени на работу – он не знал. Может, час, а может, и несколько дней. Замурованный в снежной горе ведун оказался наедине с вечностью. И только когда после очередного удара ножом вперед в конце норы блеснули звезды, молодой человек неожиданно понял, что смертельно устал, а еще сильнее – голоден.
Присев на краю норы, на высоте примерно трех саженей над лесом, Олег достал из-за пазухи рыбешки. Не торопясь съел, благо после недавнего смертного мрака даже звездный свет казался ярким. Отер ладони о наст и забрался обратно в нору, в которой было куда теплее.
Еще два дня у него ушло на выкапывание саней. Дело оказалось муторным: сперва найти их по длинным постромкам, потом обкопать и утрамбовать вокруг достаточно большую пещеру, разобрать вещи…
Сами сани смерч изрядно переломал – полопались и полозья, и борта, вырвало и унесло мешок с запасной одеждой и кошмой для сна, попоной и прочими обиходными мелочами, изрядной частью провианта, собранными в пути немудреными заготовками для колдовских зелий. Зато уцелел заплечный мешок с котелком, кольчугой, деньгами и зеркалом, мешочек с вяленым мясом и две промороженные заячьи тушки.
«Ну, теперь не пропаду», – решил ведун, складывая спасенные вещи в заплечный мешок, а набив под завязку – полез из своей горы.
Отправляться в путь Середин не торопился. Тело по-прежнему болело каждой косточкой, желудок чуть не прилип к спине от голода, во рту давно пересохло. Да и лыжи смерч куда-то унес – а как обойтись без них, Олег еще не придумал. Наверное, придется плести из подручных веток широкие «снегоступы». Или попытаться приспособить на ноги обломки от полозьев нарт.
– Какие чудесные запахи разносятся по лесу от сего места! – со стороны горы мерно заскрипел снег, над краем укрытия появился дряхлый старик, седобородый и сгорбившийся, с бледным лицом и бесцветными глазами, одетый в коричневые лохмотья. Правда, ветхого тряпья было много, толстый неровный слой обнимал все тело – рубище свое старик носил в зимнем, утепленном варианте. На голове гостя сидела поеденная молью лисья шапка, руками он опирался на высокий посох из жилистого соснового корня.  – Дозволь, мил человек, у костра погреться?
Крестик на запястье ведуна моментально нагрелся, пламя костра слегка присело, словно в испуге, окрест затих ветер. Однако Олег, чуть пожав плечами, кивнул:
– Садись, сделай милость. Места в достатке. Коли время есть, так и ужином угощу. Вода сейчас закипит, мяса наварим.
Старик, обойдя укрытие, оперся на дно ямы посохом, неуклюже спустился вниз. Середин длинным косарем вырубил в стене несколько кубиков, отбросил наружу, указал гостю на получившуюся ступеньку:
– Садись сюда с размаху. Снег примнется, сиденье как раз по телу получится.
– Благодарствую, мил человек, – старик последовал совету, зажал посох между коленями, протянул ладони к огню.
– Коли голоден, отец, могу зайчатины настрогать, – предложил Олег.  – Чтобы не ждать, пока сварится.
– Мне не к спеху, сын мой, – сказал гость. – Коли не погонишь, так и подожду…
Крест отчаянно пульсировал теплом, аккуратные лохмотья, ровные и чистые, розовели от света костра, бледные глаза незнакомца немигающе смотрели в пламя. По всем признакам – нежить. Но нежить – она холоднокровная, зимой спит.
Тогда кто?
– Хорошее здесь место, отец… – ведун поворошил палкой дрова в костре.  – Тихое, спокойное. До ближайшего жилья верст этак двести будет. Ни стежек, ни дорожек никем не протоптано, а уж в чаще живой души и вовсе не сыскать. Уютные края, нетронутые. Приятно встретить здесь случайного прохожего, с коим можно словом перемолвиться длинными зимними сумерками. Тебя как звать-то, отец? О чем беседу завести желаешь?
– Стало быть, каликой перехожим мне назваться не получится? – криво усмехнулся старик.
– Ты бы хоть охотником здешним прикинулся, что ли, – посоветовал Середин.  – А то в путника случайного здесь поверить как-то трудно. Да еще чтоб без котомки за спиной…
– Странно… – старик встал, стащил с головы шапку и зашвырнул в лес. – Раньше все всегда верили.
Шапка, сделав по снегу несколько кувырков, развернулась и помчалась в чащу, заметая следы пушистым рыжим хвостом. Гость сел обратно в снежное кресло – но уже развернув широкие плечи. Лохмотья обернулись курткой, украшенной тремя рядами горностаевых и соболиных хвостов, и пухлыми кожаными штанами, заправленными в вышитые валенки. Ладони старика стали мясистыми и широкими, розоватыми. Прежними остались только посох, словно слепленный из коротких костей с суставами, седая борода да белая кожа на лице.
– Зачем же морок на людей напускать? Может, проще сразу имя истинное назвать?
– Когда сказываешь смертным, что к ним Карачун пришел, – густым низким басом ответил гость, – они на сие зело странно реагируют.
– У смертных даже есть про тебя особая присказка, – улыбнулся Середин.  – Так ты разделишь со мной трапезу али тебя в чертогах личных пир богатый ждет?
– Отчего не разделить? – пожал плечами Карачун.  – Некогда мне ныне по чертогам прохлаждаться. Хлопот много.
– Вот и славно. Одному тоже скучно. Недолго и одичать, – ведун еще раз помешал угли, подбросил в огонь сучьев.
– Что ты морщишься так, мил человек? – поинтересовался гость.
– Да кости чего-то разболелись… – скривился Олег.
– Странно, что вообще ходишь, ведун…
Старик полез за пазуху, достал маленький замшевый мешочек, отпустил узелок, протянул руку и высыпал все содержимое в котелок, в котором как раз начала закипать вода.
– Что это? – настороженно поинтересовался молодой человек.
– Трава бессмертия.
– Омела?
– Омела, черная соль, рог индрика, панты первогодка, чешуя гадюки, слюна жабы и заговор исцеления, сотворенный пречистой Даной в утро весеннего равноденствия на руках Макоши и Велеса, – Карачун спрятал мешочек обратно.  – Не знаю, к чему нужны слюна с чешуей, но трава и соль делают любое угощение зело чище, а сотворенный богами заговор исцеляет любые раны.
– Так это приправа или лекарство?
– Коли цел, то первое. А коли поломан весь, то второе. Тебе сейчас что интереснее?
– Мне интересно, кто меня так на Печоре приветил, – Олег, примерившись, порубил заячью тушку на четыре куска, один за другим отправил их в котелок.  – Первый раз в жизни встречаю смерч среди зимы. Да еще таковой, что именно меня дождался, сгреб, поломал да в неведомые леса забросил. Насколько я помню, зима – это время Карачуна, черного бога мрака, смерти и холода?
– Со смертью мои возможности сильно преувеличены, смертный, – Карачун задумчиво пристукнул посохом о землю. – Нашлась богиня, что под себя всю силу сию подгрести сумела. Однако же с зимой ты прав, вся она суть моя вотчина.
– Значит, смерч был приветом именно от тебя? – поднял глаза на черного бога ведун.
– Ветра не смерть, ими повелевают многие, – пожал плечами бог.  – Ветер и Похвист поднять способен, и Стрибог, и Немиза, и Перун, и сам Сварог. Даже Догода беспечный, несмотря на юность, чуток этой силы себе урвал! И из них из всех токмо Похвисту веселому ты симпатичен. Он за тебя заступался.
– С Похвистом мы подружились, было дело, – признал ведун.  – Чем же я всех прочих разгневал так, Карачун?
Гость громко хмыкнул:
– Видано ли дело, чтобы букашка смертная, однодневка-мотылек равной богам себя возомнила, на любовь древней властительницы покусилась! Ты захотел сделать богиню смерти своей женой, словно простую женщину. Полагаешь, равные ей вседержители не сочтут себя оскорбленными?
– Что им за дело? – повел плечом Олег.  – Разве это не только ее выбор?
– Ты так наивен или смеешься надо мной, смертный? – прищурился на него старик, пригладив седую бороду. – Разве среди вас, смертных, невеста на выданье не спрашивает разрешения родителей? Разве не беспокоятся за нее братья? Разве не пытаются помешать, коли сочтут выбор ошибкой, разве не прогонят нищего приблуду, что покусится на честь и достоинство родственницы?
– Небесно-восхитительная Мара, Карачун, уже давно не глупая девочка, чтобы искать чужого разрешения для своих поступков.
– «Небесно-восхитительная», – расплылся в широкой ухмылке властитель мрака.  – Я понимаю, отчего госпожа так любит слушать твои молитвы. Обычно ее проклинают и отпугивают, величают свирепой и неумолимой, мрачной и ледяной. Мыслю, ты стал ее первой отдушиной за много, много веков. Чтобы слушать тебя и дальше, она способна совершить глупость…
– Что ты называешь глупостью, Карачун?! – ведун скрипнул зубами и опустил ладонь на рукоять сабли.
Гость ухмыльнулся, подул на его оружие и предложил:
– Достань!
Середин рванул рукоять – но она не сдвинулась ни на волосок. Клинок намертво вмерз в ножны.
– Ты затеял войну с богами, жалкий смертный, – покачал головой старик.  – Неужели ты надеешься победить?
– Я не привык сдаваться, Карачун!
– Знаю, знаю, храбрец, – брезгливо поморщился властелин мрака.  – Но ведь сказывали, ты еще и умен?
– Ты пришел меня запугать?
– А если подумать еще?
В этот раз Середин торопиться с ответом не стал, в задумчивости перевел взгляд на костер, на котел над ним, уже начавший пахнуть мясом и едкой Карачуновой приправой.
А ведь бог зимы и мрака принес ему лекарство! Почему?..
И тут ведуна осенило:
– Если прекрасная Мара уйдет со мной, став смертной женщиной, власть над смертью перейдет к тебе, хозяин мрака и холода! – он поднял голову. – Ты станешь много сильнее, нежели сейчас. Сильнейшим среди богов!
– Кричать о сем не надобно, – тихо посоветовал старик.  – Дичь распугаешь.
– Для меня найдутся еще покровители среди богов?
– Нет, смертный. Но не все враждебны к тебе одинаково. Велес с Макошью отнеслись к слухам сим с безразличием. С высоты их могущества нет большой разницы меж тобой и Перуном. Для Сварога что ты, что Мара или Хорс – равно его потомки, посему он тоже особо не гневался. Любовь меж детьми его ему приятнее злобы. Лада только повеселилась. Ей страсть как захотелось увидеть, как мрачная ледяная богиня станет кланяться ей за благополучие в семье. Полель, наоборот, окрысился на то, что без воли его любовь столь громкая случилась. Похвист за тебя, ведун, Лед тоже отчаянностью твоей восхитился. Но станут ли они вступаться, не знаю. Троян снисходить до борьбы со смертным одиноким побрезговал – то для тебя удача. Хорс и Даждбог тоже отмахнулись. Превыше прочих Перун, Ярило, Магура возмутились. И наглостью твоей поражены, и богини смерти лишиться не желают, и к порядкам заведенным привыкли. А они, смертный, боги-воители, в одиночку армии целые побеждают. Стрибог тоже смерти твоей жаждал. Они с Похвистом завсегда по разные стороны в деле любом расходятся.
– Четверо, – загнул пальцы Середин.
– Четверо богов! – напомнил Карачун.  – А с ними Додола и Параскева, Семаргл и Белбог, Доброгост и Древобог… Ты задумал разрушить привычные устои мира, а это мало кому понравится. Против Мары выступить никто из богов не рискнет, а супротив тебя – с легкостью.
– Неужто положиться вовсе не на кого!
– Чуру ты по душе. Видать, часто ты ему в странствиях кланялся. Но он бог межи и домашнего очага, силы у него немного. Богиня ночи Среча, подруга Мары, тоже вредить не станет. Вот и вся твоя надежда, ведун.
– Хорошо… – Середин потыкал ножом мясо в котле.
– Чего же хорошего, смертный?
– Хорошо, что скоро мясо сварится, – ведун откинулся на снежную стенку убежища.  – Скажи лучше, Карачун, как можно остаться в живых, обняв ненаглядную Мару?
– Остаться в живых, обняв богиню смерти?! – Владыка мрака расхохотался.  – Да за такую тайну любой из богов тебя сразу побратимом нарек бы и половину своей силы отдал! Уцелеть в руках богини смерти… Этот секрет неведом никому под земным небом. Может статься, хотя бы тебя «Голубиная книга» сочтет достойным ответа на этот вопрос? Тогда ты воистину станешь равным владыкам мира. Вот только не пропустят тебя боги к святилищу на горе великанов. О том Стрибог, Перун и Ярило еще месяц тому назад сговорились. Ныне Стрибог сторожит, он тебя и заметил. Понравилось?
– Я еще жив!
– Каждый из богов во первую голову пользуется той силой, что досталась ему при дележе мира. Стрибог владеет ветрами, вот смерчем тебя и встретил. Перун с Ярилом владеют мечами. Остаться живым с отрубленной головой, смертный, куда хуже, чем умереть.
– Разве Перун не бог грозы, а Ярило не бог весны?
– Где ты видел зимой грозу али весну, смертный? – Карачун, расплывшись в ухмылке, пригладил бороду. – Зима мое время, чужому баловству тут не место. Ныне им токмо на меч свой надежда и остается.
– Смерча зимой я тоже никогда не видел.
– Ветра дуют всегда. А вот гроз и оттепелей я не попущу!
– Тогда все не так плохо.
– Экий ты, однако, самоуверенный! – пристукнул посохом Карачун.  – Кабы самому успех твой важен не был, так бы и отпустил в бурях и под мечами гибнуть, дурной голове на вразумление! Но коли ума у тебя не хватает о помощи попросить, так и быть, сам одарю.
Властелин мрака поднялся, пристукнул посохом, поежился, повел плечами, словно сдирая с себя что-то невидимое, и протянул Середину тонкую сеть, похожую на рыболовную путанку:
– Вот, возьми мой плащ. В нем ты будешь невидим не только для смертных, но и для богов. Незримым, неуязвимым, несуществующим. Иначе тебе до «Голубиной книги» не дойти. Но токмо не забывай: его сила – это моя сила, сила темноты. Плащ действует только в тени. На свету ты сразу обретешь плоть.
– Спасибо тебе, великий бог. Век благодарен буду.
– Запомни эту свою клятву, ведун, – кивнул в ответ Карачун.  – Ибо любой долг платежом красен. Кроме плаща, прими еще и подарок, змеиный камень.
Властелин мрака достал и протянул молодому человеку небольшой мешочек.
Середин восхищенно охнул:
– Это тот, от которого любое живое существо в камень обращается?
– Так-то оно так, – подтвердил Карачун, – но и недостатков камень тоже не лишен. Света он боится сильно. Коли порошок из него на солнце попадет – за четверть часа весь выгорит. В тени подольше выдержит, но если днем… Все едино надолго не хватит. А сверх того, каменеет не тот, до кого ты камнем прикоснешься, а тот, которому камень в кровь попадает.
– Обидно… – Ведун все же заглянул в мешочек, и подарок его не впечатлил. Размером с половину кулака, формой похож на обычную серую речную гальку. – Почему у любого супероружия всегда такие жестокие ограничения?
– Потому что законы мироздания требуют равновесия, – назидательно ответил бог мрака.  – Где есть свет, там всегда появится тьма. Где есть жар, там родится и холод. Где есть могущество, найдется и узда, что удержит силу на месте. Но сила всегда останется силой, холод холодом, а мрак мраком. Нужно лишь суметь ими воспользоваться.
– А с помощью жалкого смертного можно стать сильнейшим из богов?
– Не подведи меня, смертный, – положил посох ему на плечо Карачун.  – Награду обещать не стану, ибо моя победа станет для тебя величайшей из наград. Пугать тоже – ибо твое поражение для тебя будет страшнее любой моей кары. Но могу что-нибудь сделать, если это приблизит нас к цели.
– Отнести меня на гору великанов можешь?
– Пойти к «Голубиной книге» открыто? – Старик покачал головой: – Нет, нас заметят и перехватят на полпути. Тебе придется красться серой мышкой, плоской уховерткой, гибкой змеей…
– Тогда хотя бы лыжи.
– Чего? – вроде даже не понял столь приземленной просьбы Карачун.
– Сотвори мне лыжи. А то старые потерялись.
– Где ты видел, смертный, чтобы тени катались на лыжах? – рассмеялся бог мрака и холода.  – Так доберешься, плащ поможет. И помни: на свет не показывайся! Хочешь уцелеть – всегда оставайся в тени.
– Тогда укажи направление на гору.
– Плащ знает, – сказал Карачун.
Бог мрака ударил посохом о землю, рассыпался снежными хлопьями и легким облаком умчался верхом на поднявшемся ветре.
– Ну вот, – вздохнул Середин.  – А ведь мяса я положил на двоих. Придется есть двойную порцию.
Достав из чехла ложку, он зачерпнул на пробу немного бульона, сделал глоток… И вдруг пронизывающая все тело боль ослабла, словно тысячи иголочек затупились и теперь кололи вполсилы. Молодой человек торопливо сделал сразу несколько глотков – и тело словно отгородили от игл толстым ватным одеялом.
– Вот это приправа!
Не дожидаясь, пока мясо доварится, ведун снял котелок, поставил его в снег, чтобы быстрее остыл, и стал есть, явственно ощущая прилив свежих сил.
Когда последняя обглоданная косточка улетела в кусты, он чувствовал себя уже совершенно здоровым и таким сильным, что мышцы, казалось, вот-вот порвут малицу и вырвутся из нее.
Вот только страшно хотелось спать.
Снова взявшись за косарь, Середин вырезал в стене узкую нору с себя ростом, нырнул в нее ногами вперед и стянул завязку капюшона вокруг лица…

Воин мрака

Новое утро выдалось еще более морозным, чем накануне, и развести огонь стоило немалого труда. Однако остатки ужина смерзлись в котелке в такой прочный ком, что откусить хоть кусочек, не разогревая, было невозможно. К счастью, от вечернего костра уцелело еще много углей и веток, а потому вскоре варево опять закипело. Ведун дохлебал остатки целебного угощения, тщательно отер пока горячий котелок снегом, спрятал в мешок, огляделся.
Разумеется, снежная гора высотой с трехэтажный дом никуда за ночь не исчезла. Ее макушка находилась на уровне сосновых вершин, и была надежда, что, забравшись наверх, можно осмотреться и прикинуть, в какой стороне горы, где река, а если повезет – то и увидеть святилище, в котором хранится «Голубиная книга».
С этими мыслями Середин оправил малицу, нащупал за пазухой сверток, достал. Это была тонкая сетка – «плащ теней» Карачуна. В голове сразу всплыло предупреждение бога мрака о том, что за ведуном охотятся, и мысль забраться на гору перестала казаться столь уж удачной. Если первый удар могучих недоброжелателей Середин выдержал, то второй вполне может оказаться роковым.
«Ладно, давай попробуем, что ты за чудо…» – ведун развернул сетку и набросил на плечи.
И тотчас взвыл от боли в руке – освещенный крест близости столь мощного языческого колдовства не стерпел, буквально ошпарив запястье. Тихо ругаясь, Олег снял крестик, замотал в тряпку, спрятал в поясную сумку, стянул на груди завязки плаща.
«Так, и что теперь? – Он посмотрел на руки, на ноги.  – Интересно, как его включать на невидимость? Ах да, Карачун говорил, он действует только в тени…»
Ближайшая тень была прямо здесь, под ногами, под стенкой выкопанного укрытия. Ведун присел, наклонился, бочком толкнулся в нижний край ямы, где места в тени имелось побольше, и… И нырнул в нее! То есть – не спрятался, не укрылся, не стал невидимым, а буквально нырнул, словно в омут, в темную воду, скрывшись под ней, исчезнув, растворившись в полумраке, вполне даже вольготно расположившись в ставшем чуть ли не бесконечным пространстве…
Но в первый миг ведун не обрадовался – испугался, как пугается человек, ступивший ногой на твердый с виду мост и внезапно провалившийся в пропасть. Спасаясь, Олег прыгнул обратно и… И вполне даже успешно распрямился возле костра.
Вот это да!
Середин облизнул холодные губы, ступил в тень снова.
И ничего не случилось! Возможно, из-за того, что грудь и голова оставались освещенными солнцем. Присел – и тут же ощутил уже знакомое чувство падения, легкой невесомости. Растворения в безразмерном полумраке. Ведун попробовал пошевелить руками, ощупать себя. Но, похоже, плащ скрывал своего владельца даже от него самого. Тогда Середин попытался встать и… И оказался на ногах у края своего укрытия.
«Надо же, как интересно… Получается, стоит выглянуть на свет – и ты опять реален? Нужно будет потренироваться. Но для начала попробовать пройти в таком растворенном состоянии хоть несколько шагов».
Ведун поднял собранный мешок, вскинул его на спину, выбрался из ямы и пополз в сторону густой ели, тень от которой падала в двух десятках шагах от него. Встать на ноги молодой человек даже не пытался – проваливаться по пояс ему не хотелось, замучишься потом обратно на наст вылезать. Полминуты пыхтения – и Олег соскользнул в тень, словно лодка в русло реки, без труда промчался почти до самого комля, и здесь остановился, оглядываясь. Высмотрел чуть в стороне ровную линию от ствола одинокой сосны, аккуратно пробрался до нее, стремительно взмыл до самой кроны, которая смыкалась с тенью какого-то лиственного дерева с обширной, но полупрозрачной по зиме кроной. К удивлению Середина, скользить по этой паутине оказалось так же легко, как и по плотному еловому сумраку. А от корня дерева начался плотно облепленный кустарник с тенью почти на две сотни саженей…
Карачун оказался прав: теням лыжи не нужны! Ведун скользил от дерева к дереву, через кустарники и ложбины с такой легкостью, точно подгоняемый ветром листок по поверхности пруда. Ему даже не требовалось отталкиваться – достаточно было посмотреть, куда нужно попасть, и захотеть… И вся его эфемерная сущность тут же мчалась туда.
Не прошло и часа, а Середин уже втянулся: глаза привыкли выискивать впереди, среди путаницы теней, самые широкие темные полосы, находить места их смыкания, перескакивать с одной на другую, не касаясь света, обходить прогалины, хорониться в сумрачных ложбинках, перемахивать поляны по мостам, проложенным высокими соснами, или обходить их вольготными темными ельниками.
Пару раз, правда, Олег промахнулся, выскакивая из тени на свет и глубоко зарываясь в искрящийся снег. Но Середина это только подзадорило – он тут же рыбкой нырял обратно в тень и мчался дальше так быстро, как только позволяло его новое состояние.
Азарт скорости, восторг от внезапно появившихся возможностей на некоторое время так увлекли молодого человека, что он забыл, куда и зачем стремится. А когда вспомнил – то даже не сбросил темпа. Ведь Карачун утверждал, что плащ знает дорогу к святилищу на горе великанов! Раз удивительный подарок бога мрака не мешает мчаться по теням на запад – наверное, он скользит в нужную сторону.
Раза три во время своей стремительной гонки ведун проскакивал через лыжни. Идущие по насту неглубокие полосы, судя по слабой накатанности, принадлежали охотникам, что проходили здесь раз в два-три дня, проверяя ловушки. Видимо, потомки рода храброй росомахи обитали и здесь, добывая себе на пропитание где зайца, где косулю, а где лису. Однако никого из людей Середин не заметил.
Стремительная гонка длилась несколько часов – пока Олег не врезался в какую-то мягкую упругую стену. Это произошло настолько неожиданно, что он даже выкатился в просвет между сосновыми кронами, по грудь провалившись в снег, и потом долго выкарабкивался из рыхлой белой массы, прежде чем снова добрался до тени ствола.
Чуть передохнув там, ведун снова двинулся вперед – и снова неведомая сила остановила его между деревьями.
«Может, не туда иду?» – усомнился молодой человек и, подумав, свернул влево, к ельнику, потихоньку снова ускоряясь.
Так он промчался две сотни саженей, миновал ельник и ивовые заросли и торопливо затормозил…
Впереди открылась небольшая поляна, на которой стоял, укрывшись белой шапкой, деревянный идол, глядя на гостя черными глубокими зрачками.
«Вот проклятие! Граница…»
Похоже, святилище с «Голубиной книгой» находилось совсем рядом. Кому еще, кроме ее служителей, могло прийти в голову расставить в диком лесу заговоренных истуканов, оберегающих невидимую черту?
Ведун заколебался. Заклятия, лежащие на подобных сторожах, были куда страшнее для нежити и духов, нежели для людей. Ведь в нежити, кроме ее странной души, ничего, почитай, и нет. Ее хорошее проклятие на месте убивает, словно тапка – таракана. Смертному легче – у него, помимо души, еще и плоть имеется, каковая эту душу надежно оберегает. Смертный после проклятия обычно отделывается порчей: то лошадь начнет спотыкаться, то мыши у него одежду погрызут, то мешки с припасами прохудятся, то вино прольется, то сам ногу подвернет. Так и живет опосля через пень-колоду.
Порчи ведун особо не боялся – скинуть ее, а то и обратно отвести, для него труда не составляло. Однако в плаще, как понял Олег, ему черту не перейти. Он среди теней сам на духа походить начал.
Снять подарок Карачуна и пересечь границу?
Перейти-то он перейдет. Но тогда о его появлении в святилище наверняка узнают – ведун при том и откроется, и сигнал подаст, чары разрушая. «Серой мышкой, гибкой змеей» прокрасться дальше уже не получится. Выходит…
«Выходит, надо подставить под взор стерегущих гору богов кого-нибудь другого… – ведун попытался почесать в затылке, но здесь, в тени, не смог его нащупать. – Того, кто не привлечет внимания».
В задумчивости он оглянулся по сторонам, скользнул взглядом по деревьям с заснеженными брошенными гнездами…
«О! Кажется, знаю!»
Олег повернулся и заскользил по путанице теней назад, к краю вытянутого ельника, за которым заметил последнюю лыжню.
Что может быть естественнее и безобиднее случайно перешагнувшего запретную черту местного охотника?
Погоня оказалась долгой. Неведомый лыжник шел через лес по прямой, через поляны и опушенные камышом замерзшие болотца, переваливая пологие взгорки. Олегу же пути на свет не было – приходилось обегать открытые места зарослями, пробираться под склонами холмов с северной стороны, метаться направо и налево через лыжню в поисках наибольших теней. И не простых теней, а таких, что непрерывно соприкасаются широкими перемычками. К тому же Олег даже примерно не знал, как давно прошел здесь путник, в какую сторону двигался, да и был ли здесь вообще сегодня…
Однако удача не оставила ведуна – часа через два петляний по заваленному снегом лесу он наконец-то увидел впереди лыжника с большим полупустым заплечным мешком на каркасе из прутьев. Одет охотник был в такую же малицу, как и Олег, и обут в такие же высокие меховые сапоги. Вот только в руках сжимал копье с костяным наконечником, да на поясе не болталось ничего, кроме короткого ножа в замшевых ножнах с беличьей опушкой.
– Надо же, – пробормотал ведун, обгоняя его через густые заросли лещины. – А ведь меня от детей росомахи ныне и не отличить…
Он остановился под сосной, тень которой падала широким мостом через сверкающую прогалину, разрезанную лыжней, затаился, а когда охотник добрался до нужного места – метнулся вперед, стремительно перескочив в его тень. Замер, размышляя, что делать дальше. Однако подарок Карачуна все решил за Середина – и ведун заскользил за путником, сидя в тени того, словно в санях, и не прилагая для того никаких особых усилий.
Охотник неожиданно оглянулся – наверное, что-то почуял. Шмыгнул носом, отер лицо рукавом и полубегом двинулся дальше, утягивая тень с незваным пассажиром. Лишнего груза потомок росомахи, похоже, совершенно не ощущал.
Лыжник оставлял позади сажень за саженью, помахивая копьем и иногда упираясь им в наст. Время от времени останавливался, смотрел в чащу, громко и недовольно пыхтя, и снова бежал через поляны и заросли. Опять останавливался. Олег смотрел ему в затылок и размышлял, как заставить бедолагу перейти границу святилища – притом, по возможности, не выдавая своего присутствия. В голову лезли только всякие глупости вроде негромкого нашептывания, типа «внутреннего голоса», или надписей на снегу перед охотником.
Однако ведун был не уверен, что здешний лесной житель умеет читать. С «внутренним голосом» туземец скорее побежит не на гору великанов, тщательно охраняемую, а к своему шаману за помощью. И быть тогда Середину в очередной раз изгоняемым духом подземного мира! Как там, помнится, его звали? Самсайока?
Охотник снова остановился, посмотрел в лес – и вдруг встрепенулся, побежал туда, завозился меж двух тонких сосенок. Приподнял со снега ветку, вытащил из-под нее довольно крупную куницу. Подставил под ветку обвязанную нитью палочку, оттянул, перекинув куда-то за ствол, достал из мешка кусочек мяса, сунул под ветку. Попятился, убрал куницу в мешок, вскинул его на спину. Взял копье двумя руками, бодро вернулся на лыжню и потрусил дальше. А уже через полторы сотни саженей свернул снова, разжился белкой, настропалил ловушку и побежал. Где-то с версту охотник опять шагал впустую, а затем нырнул в чащу за крупной пушистой лисой.
Так, верста за верстой, мешок охотника потихоньку тяжелел и к сумеркам уже оттягивал ему плечи. Оказалось, что путь обхода ловушек хорошо вымерен – аккурат к вечеру лыжник вернулся к своему селению. Это было видно издалека: множество тропок в снегу, порубленные нижние ветви деревьев, пятна высыпанной золы и россыпи выброшенных костей. Понятно, что люди ходили здесь постоянно и в немалом числе, избавлялись от мусора и занимались прочими житейскими делами. Само собой, здесь пахло и дымом, и некоторой влажной затхлостью, и гнильцой. И уже издалека слышались резкие мужские и женские голоса.
Охотник ускорил шаг, пробежал мимо длинной высокой стены заиндевевшей лещины, повернул – и впереди наконец-то открылся поселок.
Внешне это стойбище очень напоминало то, в котором ведун оказался несколько дней назад: два десятка больших яранг, крытых линялыми шкурами оленей, быков и лосей, с дымовыми клапанами на острых макушках. Между собой семейные жилища соединялись низкими крытыми проходами, и чуть подальше, в центре, проглядывала деревянная крыша маленького домика на столбе, подозрительно напоминающего домовину.
Однако для обычной охотничьей стоянки селение было все-таки слишком большим. Столько людей ближнему лесу не прокормить, за месяц всех косуль и зайцев на десяток верст окрест выбьют и на волков перейдут. Значит, где-то тут имелся схрон с припасами. А где припасы – там и зимовье. Может статься, и теплый земляной дом где-то рядом имеется. Просто сейчас семьям удобнее у своих очагов жить, а не под общей крышей тесниться. Вот вдарят серьезные морозы – тогда и переберутся…
Мысли о быте охотников мгновенно выветрились из головы ведуна, когда он увидел перед ярангами с десяток высоких бородачей в тулупах, расшитых цветами и рунами, украшенных соболиным и горностаевым мехом, опушенных бобром, опоясанных длинными прямыми мечами и ножами. На головах незнакомцев были енотовые и лисьи треухи, на ногах – тоже расшитые валенки…
Впрочем – почему «незнакомцев»? Именно так, судя по описаниям, и должны выглядеть светлые воины, храбрая стража святилища, сохраняющего великую «Голубиную книгу» от житейских невзгод.
«На ловца и зверь бежит, – обрадовался Олег.  – Нужно только перепрыгнуть в тень любого из воинов, и они сами отвезут меня на гору великанов».
Трое светлых воинов грузили на сани охапки мехов и мясные туши, ошкуренные деревянные колоды – наверное, с медом, – какие-то тугие узлы. Трое саней, пятеро воинов рядом с ними в охране, еще один – с золотым амулетом в виде маленького колеса с семью спицами на груди. Коловрат, солярный диск. Значит, точно стража святилища, и этот воин у них старший. Еще несколько ратников сновали по стойбищу, то заныривая в яранги, то выскакивая – иногда с какими-то шкурами, посудой или топорами.
Охотник замедлил шаг, свернул к кустам. Его тень ушла глубоко под ветви, коснулась отброшенной далекой елью широкой темной полосы – и ведун перескочил на нее, скользнул вдоль поляны перед ярангами, по самому снегу прокрался в тени саней, а от них – перемахнул в тень одного из воинов, сторожащих сани. Теперь можно было расслабиться и спокойно ждать, когда охранники святилища отправятся домой.
Перед старшим воином стоял на коленях худолицый старик с красным, словно обожженным, лицом и, кланяясь, оправдывался:
– Весна поздняя случилась, светлый воин, выпасы поздно зазеленели. Посему отел слабый у зверей получился, мало кому вес набрать удалось. А нет молодняка – нет и зверя хищного…
– Мы себя не жалеем, со злом сражаясь! – перебил его воин.  – Мы ночами не спим, каждый день десятки верст проходим, не допуская темные силы в наш мир! Мы спасаем вас от рабства и гибели! Вы что хотите, чтобы мы голодными из-за вас остались?! Где мясо?! С рода твоего пять пудов назначено сдавать. Пять! А вы меньше трех притащили. Ты хочешь, старый, чтобы я сам искать его начал? Я ведь найду! Но что найду – то уже все мое, без остатка!
– Смилуйся, светлый воин, – упал в ноги старик.  – Сами от голода отощали, похлебку из коры хлебаем, траву под снегом роем. Нет у нас более припасов, год пустой совсем. Как до тепла дожить, не знаем…
– Два сорока соболей с тебя причитается! – рявкнул охранник.  – А я вижу лишь один!
– Сезон токмо начался, светлый воин! Мы заготовим. Мы довезем…
В общем, в поселке тянулся обыденный сбор податей, все как всегда. Старейшина ни за что не даст лишнего – ибо в следующем году потребуют еще больше. Тиун не уступит ни пяди – иначе недоимки войдут в привычку. Приданная сборщику стража жадно рыскала по ярангам, надеясь поживиться хоть чем-нибудь сверх положенного. Местные жители, не будь дураки, все ценное, конечно же, попрятали. Слезы, порка, крики, несколько синяков – и тиун со старостой договорятся. Если мяса и вправду нет – недоимку возьмут чем-нибудь другим или позднее довезут. Если есть – то, утомив сборщиков и выдавив из них немного жалости, староста его отдаст. Ведь если расстаться с нажитым слишком легко – тягло тут же попытаются накинуть.
За пологами яранг слышались то ругань, то хруст, то скулеж, то женские крики, то рев. Или, точнее, все это вперемешку. Вот из одной яранги выскочила девушка – простоволосая, в одном только меховом комбинезоне, называемом в этом мире керкером, с рыжей короткой шерсткой на лице, отбежала на несколько шагов, упала на живот, громко плача и стуча кулаками по утоптанному снегу. Следом вышел светлый воин, похлопывая по полусогнутому локтю вышитыми заячьими рукавицами. Похоже, совсем новенькими.
Из соседней вылез другой стражник, совсем молодой, лет двадцати с небольшим – борода и усы еще только пробивались, хотя и были уже достаточно заметны. Тулуп, шапка, меч – такой же, как все. На ходу он разглядывал что-то небольшое, на кожаном шнурке.
– Отдай, отда-ай!!! – выскочила следом девочка лет восьми в похожей на колокол кухлянке.  – Она моя!
– Альва, стой! – кинулась за ней из яранги женщина с лицом, поросшим пятнистой рысьей шерстью, но не успела: девочка догнала мужчину, вцепилась обеими руками в его тулуп чуть ниже пояса:
– Отдай!
– Пошла вон! – хлестко отмахнулся от нее светлый воин, врезав ладонью по лицу.
Девочка завалилась, слетая с ног, и не упала на снег лишь потому, что не разжала рук, крепко держась за своего врага:
– Отдай! Она моя!
– Отстань! – воин махнул рукой снова, но теперь малышка изловчилась и вцепилась зубами в его ладонь.
– Ах ты тварь! – светлый воин со злобой отшвырнул девочку, выхватил меч, рубанул.
– Альва!!! – завизжала в ужасе женщина, сталь звякнула о сталь… и светлый воин в изумлении замер, глядя на возникшего перед ним врага.
Ведун, стремительно выскочивший из тени и успевший принять удар на саблю, тоже замер – его порыв был столь стремителен, что задуматься над ним Середин не успел и, что делать дальше, теперь просто не знал.
– Сдохни, тварь лесная! – Светлый воин чуть отступил и нанес стремительный удар Олегу в грудь. Тупо и прямолинейно, как ученик на первом уроке рукопашного боя.
Середин чуть повернулся, опустив клинок сабли вниз и отпихивая меч влево, и тут же рубанул обратным движением, раз уж рука оказалась откинутой в полный замах с полуоборотом туловища. Голова светлого воина чуть дернулась и скатилась на снег.
– Значит, так, – скинув тяжеленный заплечный мешок, размеренно произнес ведун.  – Меня зовут Самсайока. Я – дух нижнего мира. Дарю смертным подарки и забираю тех, кто их принял, с собой.
Расправив мгновенно полегчавшие плечи, он поднял взгляд на тиуна:
– Уходите отсюда. Все остальное здесь мое!
– Кто ты такой? – хрипло спросил светлый воин.
– Неужели не понятно? – Середин поднял отрубленную голову и кинул тиуну.
– Убейте его! – заорал старший.
Светлые воины повыхватывали мечи, двинулись вперед.
Олег хмыкнул и нырнул в близкую тень яранги.
Стражники святилища остановились в растерянности.
– И где он? Куда он делся?
– Это дух нижнего мира, – ответил стоящий на коленях старик.  – Он провалился сквозь землю.
– Сейчас вернем! – Тиун решительно пересек поляну, сгреб левой рукой девчонку, выхватил нож и прижал к ее горлу, закрутил головой: – Выходи! Выходи, тварь черная! Выходи, или я зарежу эту гадину!
По тени от яранги ведун скользнул к стражникам, вдоль их ног метнулся к саням, а от них, по отброшенной сосной полосе – за спину тиуну. Там и выпрямился.
– Буривой! Сзади! – закричали сразу несколько воинов.
Однако Олег успел схватить левой рукой его кисть, вывернуть наружу, одновременно ткнув кончиком сабли в подбородок:
– Я же сказал: здесь все мое…
Нож выпал на снег, ведун оттолкнул тиуна от себя, и светлые воины, все сразу, тут же ринулись вперед. Однако Середину было достаточно сделать шаг назад… И он оказался в тени сосны.
– Что за?.. – растерянно выдохнул тиун.  – Так, я сейчас…
Но схватить девочку второй раз он не успел – из сосновой тени опять выступил Олег, и его легкая быстрая сабля опять легла на горло неугомонного сборщика дани:
– Последний раз предупреждаю!
Он услышал позади похрустывание снега…
– Самсайока, берегись!!! – женщина кинулась вперед, сбивая с ног девочку, откатилась в сторону.
Олег выждал еще два мгновения и, только услышав резкий выдох, вмиг пригнулся и крутанулся вокруг оси, уводя саблю вслед движению тела.
– Х-ха!!! – ударил в пустоту светлый воин, достав кончиком меча до груди тиуна.
– Ш-ш-ша! – прошелестел клинок по его тулупу, вспарывая шкуру, рубаху под ней и кожу на ребрах.
– Бей его!!! – опять ринулись вперед светлые воины.
Ведун выдернул косарь, принял первый выпад, уколол под руку, тут же отмахнулся от меча справа, обратным движением рубанул под подбородок, чудом поймал длинный выпад слева и, окруженный со всех сторон, нырнул в сосновую тень, скользнул по ней под ноги нападающих. Вскочил снова и с железным шелестом провел скрещенными клинками один о другой.
Воины повернулись на звук, закричали, ринулись толпой, норовя зарубить его из-за головы, словно орудовали топорами, а не мечами. Ведун спешно попятился, чтобы не затоптали, вскинул косарь над головой поперек, встретил им один удар – уколол под него, второй – уколол под него, третий…
Ощутил пятками рыхлый снег и что есть силы бросился вправо, к высоко груженным саням, растворяясь в их тени. Светлые воины кинулись следом, врезались в узлы, закрутили головами.
Олег, обогнув тенями поляну, выступил со стороны яранги, скрестил клинки, прошелестел сталью:
– Может, хватит?
– А-а-а!
И опять: прямой укол – встреча на саблю с полуповоротом, обратный удар поперек груди, шаг влево, косарь под меч, прямой укол, шаг вправо, меч на саблю, косарем в ответ по локтю, шаг назад, нырок в тень. Быстрое скольжение к саням, от них к сосне – и ведун снова вышел из тени, скрестил клинки, провел одним по другому:
– Вас осталось всего шестеро, светлые воины! Смиритесь!
– Мы убьем тебя, тварь! – звонко выкрикнул молодой сборщик податей.
Бородачи промолчали, но смотрели угрюмо и решительно, разойдясь в полукруг и осторожно подступая к Середину.
– Да что же вы смотрите, мужчины! – отчаянно закричала мать Альвы, крепко обнимая девочку и укачивая, словно пытаясь убаюкать. – Бейте их!!!
Охотников на поляне было всего четверо: старик, пара мальчишек, один взрослый – причем все безоружные. Однако призыв заставил светлых воинов забеспокоиться, остановиться. Тут вдруг послышался шелест, и крайний бородач вскрикнул, схватился за бок, из которого торчало копье, повалился с ног.
– Я здесь! – стукнул Олег клинком о клинок, привлекая внимание, и уже сам направился к стражникам святилища.
Трое пошли на него, двое отвернули назад. Оттуда, из-за кустов, бежал с ножом в руке уже забытый ведуном охотник. Светлые воины вскинули мечи… Но тут им под ноги метнулся старик, пытаясь опрокинуть, и оба меча вонзились в него. Охотник ринулся на крайнего воина, безоружные мальчишки на второго… Дальше ведун не видел, поскольку на него самого напал плечистый чернобородый воин. Который, увы, мечом не рубил и не колол, а попытался подрезать самым кончиком колени – значит, был опытным.
Справа и слева ведуна охватывали бойцы помоложе, и Середин, слегка подпрыгивая, пошел влево, стремясь обогнуть противника в лисьем треухе, прячась за него от более опытного врага.
– А-а-а! – воин кинулся к нему, демонстрируя больше отваги, чем мастерства.
Ведун шагнул навстречу, скрещивая клинки вперед, ловя меч в перекрестье.
– Стой! – рявкнул сзади бородач, но было уже поздно: Олег развел клинки, косарем лупя ближе к острию меча, а саблей – по рукояти, и выбитое оружие, сверкнув, полетело к яранге.
Паренек изумленно ойкнул, провожая его взглядом, получил прямой удар в челюсть и откинулся на спину, открывая Середину путь.
– Интересно, какого цвета у демона кровь, – зло прищурился бородач и тоже достал нож.
Он был спокоен, и ведуну это очень не нравилось. Олег двинулся вправо, от яранги на открытое место.
– Вовк, не лезь! – не оборачиваясь, предупредил светлый воин.  – Он меня боится, на тебя нацелился.
– Значит, начнем с тебя, – вздохнул ведун, чиркнул клинком о клинок и быстро двинулся на бородача.
Тот хмыкнул, приподнял меч, полузакрывая грудь, и выставил нож перед большим клинком. Ведун ругнулся, отошел на шаг – в близкой схватке короткий нож опаснее меча. Бородач осклабился.
– А так? – Олег метнулся вперед, рубя врага поверху по правому плечу.
Тот умело отмахнулся, меч и сабля пошли влево, уводя туда же и косарь. Бородач, торжествующе вскрикнув, попытался всадить нож ведуну в открытый бок, но Середин всем телом качнулся еще левее, поворачиваясь, рубанул с замаха, метясь в кисть. Бородач руку отдернул, но по рукаву и ножу клинок попал. На снег закапала кровь.
– Откуда ты такой взялся? – набычился бородач. – Откуда у тебя стальные клинки, тварь буреломная?
– Сам ковал… – честно признался Олег и взмахнул косарем. Скрестил нож с мечом, стремительно вскидывая саблю и направляя кончик к горлу бородача.
Светлый воин отклонился, закрываясь ножом, – и быстрый обратный удар сабли еще раз резанул ему руку.
Нож упал, сборщик податей сморщился от боли:
– Проклятая тварь! Чего тебе нужно?
– Защищайся! – Олег вернул косарь в ножны, рубанул саблей воздух. Сделал выпад, перенос, сближаясь, отбил выпад бородача, упрямо стоявшего на месте.
Еще шаг вперед.
Светлый воин закрыл мечом грудь, и они сошлись вплотную, грудь в грудь и лицом к лицу.
– И что теперь, лесной дух? – презрительно хмыкнул воин.
– Это… – ведун наложил ладонь на обратную, широкую и гладкую сторону своего клинка, с силой нажал и рванул вниз, вспарывая одежду и грудь врага, быстро отступил.
– Проклятие… – бородач растерянно посмотрел на свой обоюдоострый меч, подобных вольностей не позволяющий.  – Нужно будет попробовать…
Что именно, он не договорил: его глаза остекленели, и светлый воин завалился набок. Бородач еще дышал – от кровопотери умирают не сразу. Просто быстро слабеют до полного небытия. Ведун опустился рядом с ним на колено, взял за руку:
– Ты был хорошим бойцом, мужик. Извини. Я просто хотел уехать с вами. Сам не знаю, как все это получилось…
Однако охотники стойбища его сомнений отнюдь не разделяли. Пока он дрался с бородачом, они добили остальных светлых воинов и теперь зло пинали мертвые тела ногами. И охотники, и их женщины, и даже дети…
Олег вытер клинок сабли о тулуп затихшего бородача и откинулся на спину, растворяясь в тени соснового ствола. Мгновение спустя появился возле своего мешка, поднял и скрылся в тени снова, отдыхая и переводя дух.
Теперь ведуна мучили три вопроса. Самый главный – заметили его враждебные боги или нет? Пора ждать их появления, или все пока обошлось? И еще два, не менее насущных: как бы поесть и где выспаться? День уже почти закончился, искать место для отдыха в стороне от стойбища поздновато. Оставалось одно…
Подобно легкому невесомому ветерку, Олег скользнул в ближнюю ярангу, облетел ее между пологами, выискивая место, чтобы спрятать мешок, остановился меж двух кутулей солидного размера и…
И ничего! Отсюда, из мира теней, положить вещи в мир реальности оказалось невозможно. Мешок оставался частью его самого, оттягивая руку, и отделяться от невидимого и невесомого духа ведуна не желал. Однако сумрак здесь царил везде, выйти из тени было просто некуда!
Мысленно ругаясь, Середин сделал еще виток вокруг внутренней яранги, потом заглянул в нее. Там, в очаге, тлела темно-малиновым жаром россыпь углей. Тепло она давала, а вот света – нет. Ведун ругнулся снова, выскользнул наружу, остановился под стеной жилища.
Местные обитатели, отведя душу, растаскивали тела. Светлых воинов – подальше в лес, зверью на пирушку. Мертвого старосту, наоборот, посадили у дерева, дали в руку плошку и какую-то костяную палицу с каменным набалдашником, надели на голову шапку.
Впрочем, насколько понимал Олег, судьба старика от судьбы его врагов отличалась несильно. Староста тоже окажется наедине с голодными лесными обитателями. Просто обряд проведут с большим уважением: бросят не на землю, а поместят в домовину на каком-нибудь возвышении; не ограбят, а снабдят подарками и припасами в последний путь; не оберут, а нарядят в лучшие одежды.
Между тем вокруг уже темнело…
Покрутив головой, Олег заметил кусачую девочку, из-за которой и случилось все это досадное недоразумение. Скользнул к ней, вышел рядом из тени, тут же прижал палец к губам и опустился перед малышкой на колени:
– Тс-с…
– Спасибо тебе, злобный Самсайока, дух нижнего мира, – девочка крепко обняла Олега и поцеловала в щеку.
– Ты всегда можешь положиться на меня, храбрая Альва, – улыбнулся ей Середин и тоже тихонько обнял.  – А ты не могла бы мне немного помочь?
– Как, Самсайока?
– Разведи огонь у себя в яранге.
– Зачем?
– Я хочу погреться в теплом доме у яркого огня, Альва. Снять одежду, разложить вещи. Приготовить ужин… Если получится…
– Я быстро, Самсайока! – девочка отпустила его и кинулась к жилищам.
Ведун оглянулся еще раз, скользнул следом.
Как он и подозревал, ярангой девочки была та самая, из которой она выскочила вслед за светлым воином. Развести же огонь малышке никакого труда не составило: она просто кинула на угли несколько березовых полешек и с помощью тонкого длинного шеста, похожего на удилище, откинула кожаный клапан на крыше. Поленья почти сразу задымили, а потом разом полыхнули, наполняя небольшое помещение трепещущим красным светом. И чем ярче они разгорались, тем стремительнее наполнялся плотью ведун, и тем тяжелее становился мешок в его руках. И что тоже весьма приятно – Олег начал ощущать струящееся от очага тепло.
Девочка посмотрела на полупрозрачного пока гостя, оглянулась на вход, снова уставилась на него:
– Ты ходишь под землей, злобный Самсайока? Там правда есть еще один нижний мир с лесами, полями и реками?
– Почему ты называешь меня злобным? – ведун протянул руки к огню.
– Не знаю, Самсайока… – неуверенно ответила Альва.  – В сказках тебя всегда злобным называют. Ты слуга нижнего мира, ты очень страшный, ты приходишь к нам обманывать и убивать.
– Это верно, – вздохнул Олег.  – Обманываю и убиваю я с легкостью. Сегодня вот опять…
– Ты совсем не страшный, Самсайока.  – Девочка скинула капюшон, крепко обняла гостя на уровне пояса.  – Спасибо тебе, что ты злой и убил много светлых воинов. Если бы ты был добрый, они отобрали бы у меня папин…
Полог приподнялся – и в ярангу с тревожным криком ворвалась женщина, схватила малышку, прижала к себе:
– Смилуйся, могучий Самсайока! Не забирай ее! Возьми лучше меня!
– Куда? – не понял Олег.
– Не забирай ее в нижний мир! Она случайно подобрала твой подарок! Если тебе нужна жертва для темного Кульотыра, возьми меня! – женщина попыталась задвинуть Альву себе за спину.
– Не пугайся, смертная, никто ее не заберет, – наконец сообразил Середин.  – Оказывается, я ошибся. Она подобрала не мой подарок, а… это… Чего у тебя там было, Альва?
– Я для папы подвеску вырезала, для счастливой охоты! Вот! – гордо сообщила девочка, выбралась вперед и показала фигурку с привязанным шнурком.
Это был маленький белый заяц, сидящий на задних лапах и высоко поднявший уши. Удивительно изящная и красивая фигурка, учитывая то, что вырезала из кости ее совсем еще малолетка, не имеющая никакого образования.
– Какая изумительная вещица, – покачал головой ведун.  – Немудрено, что я принял ее за свою.
– Правда? – Лицо Альвы расползлось в такой широкой улыбке, что она стала походить на розового лягушонка.
Женщина несколько раз натужно кашлянула, вскинула руку, почесала шерсть над бровями, еле заметно качнула головой.
– Нет, это для папы! – бесхитростно возмутилась девочка, поняв мамины намеки.  – Самсайока, если ты хочешь, я тебе тоже вырежу…
– Конечно, хочу, – согласился ведун.  – Папа-то ваш где?
– Снаружи, со всеми. С охоты вернулся, а тут битва, – ответила женщина, еще раз отерев шерстку на лице.
Олег покосился на Альву, хмыкнул. Трудно было поверить, что эта милая щекастая малышка, когда повзрослеет, тоже покроется шерстью.
– Хозяйка, дозволь мешок свой на время у тебя оставить? – спросил Олег. И не удержался от присказки: – А то так кушать хочется, что переночевать негде.
– Да, злобный Самсайока, вот, у постели клади. Завсегда под приглядом будет, – засуетилась женщина.
– Хозяин возражать не станет?
– Да только рад будет! Ты же дочь нашу старшую от смерти спас, злобный Самсайока! То есть… – спохватилась она и поправилась: – То есть добрый Самсайока! Или… Не добрый? – окончательно сбилась женщина.
– Пусть будет «темный», – предложил ведун, не желая называть настоящего имени. Зачем лишний раз подсказывать богам, где он прячется? Вдруг они слушают?
– У нашего очага завсегда для тебя место найдется, темный Самсайока! Покуда живы будем, всегда приветим с радостью. И детям нашим о том накажем…
– Это радует… – Олег отнес мешок в указанное место.  – Припасы у меня, кстати, есть. Просто приготовить не на чем.
– Зачем тебе готовить, темный Самсайока? Охотники рода для тебя жертву готовят, мясо пекут. Победу над светлыми воинами праздновать хотят. Шаман вызывать тебя станет, благодарить и угощать, хвалить и одаривать.
– Этого мне только не хватает… – поморщился Середин.  – Как бы он взаправду демонов нижнего мира не вызвал. Где все это действо готовится?
– Знамо где, у шамана в яранге.
– Женщин туда пускают?
– Пусть попробуют не пустить! – презрительно хмыкнула хозяйка.
– Тогда возьми два пучка хвороста, ветки выбирай короткие и помельче, и ступай туда. Как только шаман соберется меня вызвать, брось пучок в огонь. Так, чтобы, когда полыхнет, света получилось поболее.
– Коли ты так желаешь, темный Самсайока, исполню в точности, – пообещала женщина.
– Тогда иди. А ты, Альва-искусница, встань между мною и костром.
– Зачем? – спросила девочка, но просьбу исполнила.
Ведун подмигнул малышке, присел и растворился в ее тени…

* * *

Яранга шамана была заметно больше всех остальных на зимовье. В ней, в отличие от прочих, не было внутренней, теплой загородки. Старый Пурлахтын не чувствовал холода. Белоглазый и облезлый, почти без волос, морщинистый, с лицом, усыпанным большими темными и белыми пятнами, с тонкими ручками и ножками, торчащими из вытертой одежды, он сам походил на одного из духов, с которыми общался. Жена его давно померла, дети выросли, разошлись по своим семьям, и потому жаловаться на неустроенность закопченного жилища было некому. Шаман спал, сидя на выстеленном шкурами полу и поджав под себя ноги, ел вместе с духами приносимые им жертвы, а когда не было подношений – жевал снег и уходил в верхний мир, угощаясь на пирах, что устраивал для духов Нумиторум, великий бог, покровитель живых и мертвых.
Во всяком случае, Пурлахтын не раз рассказывал об этих пирах мужчинам, что приносили ему подарки после удачной охоты, или просящим помощи после охоты плохой.
Яранга шамана была такой же старой, как и он сам, за долгие годы она почернела изнутри от дыма очага и окуриваний для изгнания духов. Шкуры на ней лежали в два слоя, так что, несмотря на свою старость, яранга не промокала под ливнями и не продувалась зимними ветрами. Из добра же Пурлахтын за свою жизнь нажил только бубен, украшенное хвостами бурундуков било с оголовьем из черепа белки да истрепанную малицу, увешанную деревянными и костяными амулетами и украшенную по вороту и подолу зубастыми челюстями соболей, горностаев и куниц.
Дров шаман тоже никогда не заготавливал. Когда хотел развести огонь – просто брал с поленниц соседей, и никто ему в том никогда не перечил. Вот и в этот раз он набрал для костра по охапке то тут, то там, развел огонь, выдув его из черепа росомахи, принесенную тушу оленя порезал ломтиками и развесил их вблизи огня на толстых и лохматых крапивных нитях. Пламя трещало, выбрасывая снопы искр, от близкого жара мясо, крутясь на нитках, запекалось, издавая благоухание, яранга наполнялась теплом… И людьми, пришедшими сюда после наступления темноты.
Охотники садились к костру, хотя и на почтительном удалении, чтобы места на всех хватило. Старшие чуть ближе, молодые охотники дальше. Мальчишки мялись за их спинами. Женщины же, не садясь, вставали вдоль стены, постепенно расходясь от входа все дальше и дальше.
– Сегодня славный день случился для нашего рода, – наконец заговорил Пурлахтын.  – Духи снизошли к нашему стойбищу и показали, что они не забыли нас и готовы вступиться за род храброй росомахи, когда справедливость покидает нашу землю, уступая место жадности!
– Позови его, Пурлахтын! – не выдержал кто-то из молодых охотников.  – Мы хотим поклониться ему!
– Мы хотим узнать, зачем он это сделал, – мрачно произнес охотник из первого ряда.  – Теперь светлые воины придут и перебьют весь род!
– Что ты говоришь, Салтык?! – возмутился охотник в малице с лисьим воротом.  – Они хотели убить мою дочь!
– Так убили бы ее одну, а теперь убьют всех!
– Не убьют! Откочуем, не найдут…
– Зимой?! – оглянулся на него старший охотник.  – От припасов – в лес и снег? И куда? Али тебе ведомы угодья, никем еще не заселенные? Светлые воины злопамятны. Выследят и вырежут всех от мала до велика. Они за копье с железным наконечником али за нож длинный и то горло режут. А уж за убийство своих… Истребить нас дед плачущий захотел. Посему так и изгаляется.
– Он дочку мою спас!
– Да что ты заладил: «дочку, дочку»? – отмахнулся охотник.  – Дочку новую недолго родить. А ныне роду всему погибель!
– Тебе, дух нижнего мира, Самсайока, слуга всесильного Кульотыра, тебе люди смертные сии дары принесли, – усевшись перед самым костром, шаман протянул руку и сорвал один из мясных ломтей.  – Тебя они зовут, твою волю ждут услышать…
Пурлахтын засунул ломоть в рот, с громким чавканьем прожевал, покачал головой:
– Ох, и вкусное угощение приготовили тебе смертные люди. Ох, и сочное, ох, и сытное! Приходи к огню нашему, Самсайока, отведай даров щедрых…
Шаман слопал еще один ломоть, потянулся за бубном. Одна из женщин отделилась от стены и кинула в огонь небольшую охапку прутьев, где-то в локоть длиной и с руку в толщину.
– Что ты делаешь, Вущта?! – возмущенно вскинулся шаман и погрозил ей билом: – Вот смотри, на тебя напущу Самсайоку, в доме твоем извечно жить станет!
Хворост затрещал, разгораясь, и Олег нырнул вниз, устремился вперед, скользя в сумраке над самым полом между ног туземцев, выкатился к огню и распрямился, поведя плечами:
– Она уже пригласила меня, мудрый Пурлахтын…
Люди испуганно охнули, попятившись в стороны, насколько хватало места, качнулось пламя костра, с треском полетели вверх алые искры. В мертвой тишине яранги ведун сел к огню напротив шамана, сорвал кусок мяса, сунул в рот, прожевал и согласно кивнул:
– Ты прав, Пурлахтын. Оно действительно вкусное.  – Середин сорвал себе еще ломоть.
Шаман громко икнул – но в себя, однако, пришел быстро, спросил:
– Зачем ты убил светлых воинов, Самсайока?
– Разве они не сражаются со злом, мудрый Пурлахтын? – поинтересовался ведун, небольшими кусочками откусывая горячее мясо.  – Я слуга всесильного Кульотыра, дух нижнего мира. Я есмь зло. Они сразились со мной, ибо это их долг. Сразились и погибли.
– Что теперь будет с нами?! – крикнул недовольный спасением девочки охотник.
– Отсюда далеко до горы великанов?
– Разве ты не знаешь? Ты же дух!
– Просто ответь, – предложил ему ведун.
– Два дня пути!
– Это хорошо.  – Середин доел мясо и сорвал себе еще. Шаман пробурчал что-то, вытянул нож и принялся резать от лежащей здесь же туши новые ломти.  – Завтра я пойду туда. Вы можете пойти со мной и сказать светлым воинам, что это я, злобный дух нижнего мира Самсайока, исчадие тьмы, слуга бога смерти, сразился с их ратниками и перебил всех.
– Они не поверят!
– Но ведь я пойду с вами, – скромно улыбнулся ведун.
Охотники загалдели, переглядываясь. Сразу почувствовалось, что тревога их отпустила. Раз удается свалить вину на другого – то и на душе легче. Можно подумать, это не они добивали раненых сборщиков податей и не они сразили двоих воинов! Похоже, в тот момент злоба измученных данников взяла верх над разумом. Страх пришел сильно позднее.
– Ты можешь пойти с шаманом!
– Я могу пойти один… Но тогда я пройду мимо светлых воинов. Зачем тревожить их по пустякам?
– А как же мы?!
– Никто и никогда не станет ни с кем разговаривать, пока не увидит меча, – размеренно ответил ведун.  – Вы договариваетесь с белкой, лисой или зайцем? С рябчиком или лосем? Вы их просто кушаете. Светлые воины должны увидеть, что вы готовы сразиться с ними. Понять, что многие из них умрут, если попытаются вас наказать. Только тогда они предпочтут поверить в мою вину и простить вас.
Охотники снова зашумели, но уже не так бодро.
– А если они не поверят и нападут?!
– Если они не поверят, то все равно придут сюда и устроят резню, – пожал плечами Олег.  – Неужели вы предпочтете погибнуть глупо и бессмысленно, как пойманный кабанчик под ножом, а не с честью, в бою, забрав с собой хотя бы по одному врагу!
– Убей их сам, ты же можешь!
– Ты забыл, кто я такой, Салтык? – ведун поймал охотника взглядом.  – Меня зовут Самсайока, я дух нижнего мира. Я лживое и злобное существо. Вы не должны верить мне. Вы должны верить в себя.
– Светлые воины сильнее!
– Светлые воины тоже смертны и тоже боятся боли. Испугайте их! Пусть они решат, что прольют слишком много крови на наконечниках ваших копий, что сложат слишком много голов под ударами ваших топоров. Пусть подумают, что такая цена не стоит мести!
– А если не поверят?!
– Вы умрете… – вновь пожал плечами Олег, доедая третий кусок.
Тем временем шаман, развесив мясо, подтянул к себе бубен, размашисто ударил в него черепом белки. По яранге прокатился низкий гул, и Пурлахтын запел:
– Ханторум, великий воин, был силен, он жил меж нами. Плавал реками лесными и ловил лосей руками. Строил он себе яранги, вырывая сосны с корнем, ели он ломал коленом, стрелы он пускал до неба. Столь прекрасен был собою Ханторум, великий воин, вызвал зависть он у духов, свод небесный заселивших. Собрались отвагой духи, вниз спустились для сраженья, дабы славою победы Ханторума опозорить. Но на них взглянув с усмешкой, выбрал Ханторум деревья, рьяно взялся за макушки, вырвал с корнем, размахнулся и разил врага столь храбро, что забыли духи неба путь к себе, в зенит свой яркий. Разбежались по пещерам, разбежались по долинам, прячась ровно перепелки, гнева воина таясь…
Шаман гулко ударил в бубен и продолжил:
– Рыскал Ханторум лесами, рыскал Ханторум долами, духов он искал проклятых, вызов на войну пославших. Но нашел случайно деву, столь прекрасную собою, что забыл о гневе страшном Ханторум, великий воин, стал вдруг тихим, как зайчонок, бросил прочь свои деревья, вместо них цветы собравши. Преклонился он пред девой, ровно травка перед дубом, о себе сказал он скромно, что охотится умело. Обещал той деве воин, что ярангу ей построит, что наполнит всю мехами, будет ей ловить он зверя, будет жечь очаг умело, коли только согласится к очагу тому явиться дева смертная простая, но прекрасная собою.
По яранге прокатился гул бубна.
– Только раз кивнула дева, Ханторуму отвечая, и забыл навек наш воин о врагах своих небесных. Не искал ничьей он крови, не искал ничьей он смерти. Лишь красавицу он холил, детей общих принимая, только радости он видел в небесах, лесах и водах. Так ушли от нас навеки годы крови, годы боли. Нет в ярангах наших злобы, мы ничьей не ищем смерти. Ищем мира и покоя, красоты и созерцанья. Ханторум заснул счастливый, свою деву обнимая…
Шаман вскочил, закружился, мелко стуча в бубен:
– Просыпайся, Ханторум, просыпайся! Народ росомахи храброй зовет тебя, Ханторум, сын Нумиторума. Разгребай снега! Доставай стрелы! Духи небесные опять хотят твоего позора!!! Тебя зовем, Ханторум! – Удары в бубен стали более ритмичными.  – Просыпайся, Ханторум! Нам нужен воин, Ханторум! Приди в наши сердца, Ханторум! Дай нам свою силу, Ханторум! Дай нам душу свою, Ханторум! Просыпайся в нас, Ханторум!
Пурлахтын кружился и приплясывал, выстукивая призывы, и охотники, мальчишки, даже женщины потихоньку начинали ему вторить, втягиваясь в шаманскую молитву словами и покачиваниями:
– Просыпайся, Ханторум! Нужен воин, Ханторум! Дай нам силу, Ханторум!
Олег Середин понял, что теперь он тут совершенно точно лишний, сорвал еще несколько мясных лоскутов, прижался к земле и буквально вполз в тень шамана – чтобы тут же метнуться вдоль нее к стене и по ней выбраться в лаз, по которому и улетел, словно подхваченное сквозняком перышко.
К счастью, в приютившей его яранге было достаточно светло, чтобы удалось выскользнуть из тени.
– Держи, Альва, угощайся, – сунув один кусок себе в рот, остальное мясо ведун отдал девочке.
Он стянул с себя плащ Карачуна, а следом малицу, сапоги, налатник, штаны и поддоспешник, оставшись только в рубахе и портах. Развязал узел мешка, достал ратное снаряжение.
– Умпо… то? – с набитым ртом спросила девочка.
– Оружие… – видя, как кольчуга стремительно покрывается инеем, Олег сразу потерял желание ее надевать. Хотя бы до того момента, пока она согреется. В незнакомом месте, понятно, безопаснее спать в броне… Но здесь вроде ему ничего пока не угрожает.
– А как им сражаться?
– Мы существа изобретательные… – не стал вдаваться в подробности ведун.
Прислушиваясь к шагам снаружи, он поднял пояс, застегнул поверх рубахи, положил ладонь на рукоять сабли. Но в жарко натопленную ярангу забралась Вущта, а следом отец Альвы, имя которого на сборище у шамана так и не прозвучало. Охотник тут же упал на колени, поклонился до земли:
– Благодарю тебя за милость, дух Самсайока! За спасение дочери вечно благодарен тебе останусь.
– Жена твоя, охотник, гостеприимство мне за то обещала, – прищурился Середин.  – И от вас, и от потомков ваших до скончания времен.
– Всегда рады будем, могучий Самсайока! – поднял голову мужчина.
– Поднимись, разговаривать неудобно, – ведун снова расстегнул пояс. – Что решили мужчины? Вы пойдете к горе великанов?
– Мы разбудили могучего Ханторума, и он пришел в наши сердца! – гордо ответил охотник.  – Завтра мы пойдем с тобою к зимовью светлых воинов!
– Это хорошо, – кивнул Олег.  – Тогда самое время укладываться спать. Вы приютите меня на эту ночь?
– Наша яранга – твоя яранга, могучий Самсайока! – без колебаний ответил охотник.  – Наша постель – твоя постель! Вущта, неси копченую рыбу из серой корзины. Теперь наших припасов хватит на две зимы! Нам больше незачем голодать. Пусть будет пир!
Пир означал, что хозяева и гость съели по крупному лещу, отогретому у костра, запили их горячим отваром из трав и сушеных ягод, после чего быстро сомлели от сытости и стали укладываться спать.
– Ты гость, Самсайока, мы положим тебя посередине! – охотник снял малицу, нижний керкер. – Я к стене лягу, Вущта с краю, а ты и Альва посередине, там теплее.
Оставшись голым, мужчина покрутился у костра, потом бодро полез под большой меховой полог, лежащий прямо на полу напротив входа. Женщина тоже без малейшего стеснения бросила на край полога кухлянку, керкер – оказавшись фигуристой красоткой с округлыми бедрами и заметной высокой грудью, провела ладонью по лицу и…
– Вущта! – охнул от неожиданности Олег.  – Что у тебя с лицом?
– Что? – не поняла вопроса курносая и серобровая щекастая красотка, кинув вслед за одеждой на полог маску из рысьей шкуры.
– Шаман говорил, когда вы взрослеете, у вас на лице вырастает шерсть… – недоуменно пробормотал ведун.  – Почему?
– Он думал, ты злой дух, Самсайока, – весело рассмеялась Вущта.  – И обманул, чтобы ты не воровал наших женщин, как светлые воины. Уже очень давно мы прячем от них свои лица. Они думают, мы страшные, уродливые лицом и телом, и потому никогда не забирают к себе и не позорят в стойбищах. Но ты другой, быть с тобой в радость! Я нравлюсь тебе, темный Самсайока?
– Я дух нижнего мира, Вущта, и только смерть может быть моей женщиной, – покачал головой Середин.  – С краю лягу я, я умею спать только рядом с мечом.
– А я рядом с тобой, темный дух! – объявила девочка.  – Со мною тебе будет тепло!
Можно сколько угодно удивляться странным нравам жителей холодных краев, но когда одежда шьется только из меха, приходится выбирать: или ты спишь голым, или в шубе и сапогах. Когда рядом с погасшим очагом в доме становится так же холодно, как на улице, а на улице плевок не долетает до земли, превращаясь во льдинку, то либо ты спишь под общим одеялом со всеми, кто есть в доме, или к утру льдинкой становишься сам.
Впрочем, даже под общим меховым пологом и на мягкой подстилке из нескольких шкур, с девочкой, уткнувшейся носом между лопаток и горячо дышащей сквозь ткань рубахи, Олег все равно проснулся от холода. Огонь в очаге, конечно же, давно погас, а через клапан для дыма медленно падали на постель крупные ленивые снежинки, подсвеченные мертвенным лунным светом.
Хозяева, разумеется, посапывали в две дырочки, несмотря на колотун, словно так и надо.
Ведун вылез из-под полога, развел огонь, благо дров девочка наносила с запасом, искать не пришлось. Когда пламя разгорелось, согрел возле него кольчугу, натянул ее поверх поддоспешника, сверху застегнул налатник, на него накинул плащ Карачуна и, все более и более напоминая колобок, влез в малицу. Вышел из яранги, скользнул в отброшенную луной тень сосны – и помчался по ней к лесу. Свернул на реку, скользнул вдоль берега и тут же отправился назад.
Плащ, даже спрятанный под верхнюю одежду, действовал так же хорошо, как и наброшенный сверху. Магия повелителя мрака не обманывала глаз людей и животных. Она меняла своего владельца. Ведун об этом догадывался – но проверить не мешало.
Олег скользнул под закрытый полог на входе яранги, пролетел вокруг и нырнул во внутреннюю загородку. Как оказалось, хозяева уже встали, и охотник недовольно отчитывал жену:
– Ты его даже не поцеловала! Вот наш гость и обиделся!
– Он не обиделся, – сказал Середин, подставляясь свету костра.  – Просто он другой. Ты мне нравишься, потомок храброго воина Ханторума, и потому в путь к горе великанов я отправлюсь вместе с тобой. Но ты не будешь меня видеть, охотник. Я появлюсь из нижнего мира, когда настанет час великой битвы…
С рассветом восемнадцать охотников из рода росомахи отправились в ратный поход. Восемнадцать мужчин, из которых пятеро были просто подросшими детьми, еще не достойными думать о браке, еще столько же едва дотягивали до двадцати лет, трое выглядели стариками и только четверых можно было назвать крепкими воинами. Восемнадцатым был шаман, из оружия имевший только нож, било и бубен.
Зато голову шамана украшал медвежий череп. Не шлем, конечно, – но хоть что-то. Остальные обходились шапками и малицами. Из своего оружия охотники взяли копья с каменными наконечниками, гарпуны с костяными и топоры. Лучников не нашлось ни одного. Да и что проку в бою от простого охотничьего лука, стрела которого дальше полусотни шагов даже налатник не пробивает? Хитрых составных лесные охотники делать не умели, а простой деревянный для убийства людей откровенно слаб…
Еще у охотников имелись снятые со светлых воинов мечи. Но меч – оружие особенное, им нужно уметь работать. Резать – когда рубишь, переносить по дуге – когда колешь, привыкнуть к дальности выпада, к движению и инерции тяжелого лезвия…
Если дело дойдет до драки, Олег предпочел бы увидеть в руках потомков Ханторума топоры. Ими они работали с детства, знали все повадки и капризы, легко могли отмерить удар нужной силы и направления. А то, что топоры были каменными, а не стальными… Так ведь для раздробленного черепа это разве утешение?
Лыжники шли гуськом прямо по середине реки, легко скользя по плотному насту. Шли без припасов и без привалов – а потому быстро. Когда же над рекой сгустилась ночь, они просто зарылись в снег, пробив неподалеку друг от друга три колодца, а потом уже понизу прокопав по короткой пещерке для каждого. Еду тоже не готовили – достали из-за пазухи кто копченую рыбу, кто кусок мяса, кто еще какую-то нехитрую снедь, перекусили да и ушли под снег спать. Утром сборы оказались такими же стремительными: поели каждый свое, вместо питья зачерпнули снега и снова встали на лыжи.
Может быть, потому и путь занял куда меньше времени, чем обещал опытный охотник Салтык. Еще задолго до полудня Олег увидел впереди пологую лысую гору, на вершине которой стояла рубленая церковь с пятью луковками. Неподалеку от нее сидели могучие великаны, поросшие рыжей шерстью. Великаны самые настоящие – даже сидя, они возвышались головой на уровне церковных куполов. А уж если встанут…
Однако охотников интересовало совсем другое. С реки они свернули на дорожку, идущую от овальной проруби вдоль по берегу, чтобы потом двинуться влево, за высокий каменный уступ, поверху поросший почти лысыми, худосочными елями. Путь оказался долог и неудобен – а наверху послышались тревожные крики еще до того, как нежданные гости миновали прорубь. И когда отряд рода росомахи по кружной дороге добрался до деревни светлых воинов, там уже успели собрать своих мужчин и выставить на подступах к селению.
Это была обычная деревня: никаких укреплений, стен или даже изгороди от зверья; два десятка разбросанных в сотне саженей друг от друга больших рубленых изб с курными продыхами под кровлей; небольшое открытое святилище с двумя идолами, тоже не огороженное, а лишь окруженное кучами снега, появившимися после чистки поляны вокруг богов. Несколько утонувших в сугробах столбиков, огораживающих то ли загоны, то ли огородики, навес с соломенными и камышовыми матами, стожок сена. И все.
Зная, что в таких больших домах живет порой до трех семей, а в иных, помимо отца, бывают и возмужавшие сыновья, ведун оценил возможности деревни в сотню воинов, не более. Не так уж и много для охраны столь ценного святилища. Хотя, может статься, таких деревень окрест имелось несколько. А пять-шесть сотен бойцов в этом мире считались уже могучей армией – не каждое княжество устоит.
Охотники добрались до обширной расчищенной площади вокруг святилища и остановились там, опершись на свои копья. Успевшие выбежать навстречу гостям воины столпились у входа в святилище. Их было пока всего ничего, однако со всех сторон на помощь защитникам деревни сбегались все новые и новые ратники.
Низкое солнце светило охотникам в лицо. Две тени от идолов дотягивались примерно до середины площади, тени от голов воинов у святилища останавливались там же. И это освещенное пространство, словно пропасть, надежно отделяло защитников деревни от спрятавшегося в темноте воина.
Нападать малым числом стражи святилища не решались. Мужчины же рода росомахи и вовсе были людьми мирными, сражаться не приучены и что делать – не знали.
Между тем отряд светлых воинов быстро увеличился до четырех десятков. Ратники приободрились, растянулись в строй из двух рядов. Щитов и копий, правда, не имелось ни у кого – но все равно, держались правильно.
Наконец к святилищу быстрым шагом пришел седобородый староста, простоволосый и смуглый, с двумя шрамами на обветренном лице, в накинутом на плечи, но не застегнутом овчинном тулупе. На груди его, поверх красного сукна, сверкал золотом семиспицевый коловрат, доказывая право старшинства.
– Кто вы такие, жалкое зверье?! – еще издалека грозно рыкнул он.  – Что вам здесь надо, грязные лесные твари?
Разглядел неладное и замедлил шаг:
– Откуда у вас мечи?!
– Духи тьмы пришли в наше стойбище, светлый воин! – Пурлахтын вышел из толпы охотников и торжествующе ударил в бубен.  – Духи тьмы разгневаны вашей злобой и возжелали вашей крови! Духи тьмы пришли из нижнего мира, чтобы покарать вас за жадность! Они падали на вас с деревьев, они поднимались к вам из-под земли! Они выходили из мрака и пили кровь светлых воинов! Они рвали плоть светлых воинов! Они терзали вас зубами и клыками, и несть им числа!
Приплясывая и стуча в бубен, шаман выступал все дальше вперед, вытягивая за собой темный манящий мост. Олег выскользнул из тени молодого охотника, неслышимый и невидимый мелькнул между телами, прокрался вперед и затаился под ногами Пурлахтына.
– Безумная тварь! – скрипнул зубами староста, подходя ближе.  – Вы убили наших сборщиков податей?
– Мы больше не хотим кормить свет, воин! – шаман вскинул над собой бубен и ударил в него.  – Мы перешли на сторону тьмы! Мы поклонились духам нижнего мира! Они даровали нам защиту.
– Мы перебьем всех вас и ваших духов, грязные твари!
До старосты оставалось всего несколько шагов, и ведун выпрямился, ступил на свет, решительно обнажил клинки и встал перед седобородым:
– Ты уверен, смертный?!
От неожиданности тот попятился – и Олег тут же отступил вправо, нырнул в близкую тень, падающую от защитников святилища, мелькнул вдоль строя, воплотился у дальнего края, сладострастно принюхался к шее замыкающего линию паренька, выдохнул:
– Молодое мясо…
Снова нырнул в тень, чтобы через миг возникнуть с другой стороны ратной линии, фыркнуть за спинами воинов:
– Сладкое мясо, горячая кровь… Это мы любим…
Не выдержав, светлые воины шарахнулись в стороны, повыхватывали мечи, закрутились, не зная, где в следующий миг появится дух нижнего мира. Тени тоже рассыпались, покрыв своим переплетением всю площадь, и Середин легко летал из стороны в сторону, то тут, то там появляясь пред лицом врага, чтобы тут же исчезнуть, появиться сбоку у другого, дыхнуть в ухо третьему, рассмеяться за спиной четвертого.
– Мясо! Много мяса! Сладкое мясо, горячая кровь! Мы будем сыты. Мы будем пировать и веселиться!
– Мы дарим эту еду вам, темные духи! – торжествующе плясал шаман, выстукивая какую-то замысловатую мелодию. – Они ваши! Ешьте их, пейте, забирайте себе!
– Заткнись! – чернобородый воин ринулся с мечом на Пурлахтына, но Олег, конечно же, успел первым, заслонил шамана собой, позволив слабому, без замаха, удару бессильно ткнуться себе в грудь, тут же с двух сторон дал оголовьями косаря и сабли врагу по ушам и отшвырнул, поставил ногу на грудь упавшему, опустил клинок к его горлу и прошипел:
– Не подходи даже близко к моему служителю!
– Иди сюда, черная тварь!!! – крикнул староста светлых воинов, скинул тулуп, обнажил свой клинок, громко потребовал: – Дайте меч!
Олег поднял лицо к нему, зловеще рассмеялся, спрыгнул в тень, тут же выпрямился перед врагом:
– Ты хочешь битвы, смертный? – Провалился вниз, возник в десятке шагов далее: – Тогда готовься! Будет вкусно…
– Меч! – еще раз потребовал староста, и кто-то из ратников подбежал, отдал ему свой.
Седобородый резко выдохнул, закрутил орудием, делая «мельницу» сразу двумя клинками.
– Здорово! – ведун вырос перед ним.  – Да ты обоерукий? Ты знаешь, что искусство воина передается тому, кто его съест? Нам нравится, когда смертные искусны.
– Сперва возьми! – староста пошел вперед, быстро нанося легкие стремительные удары по ногам, в руки, в плечи, снова по ногам, в живот, в голову, по ногам… Удары не смертельные, рассчитанные на нанесение небольших ран, на долгую кровопотерю – но зато короткие и частые, почти неотразимые, ибо отрабатывались годами и потому совершались непрерывным потоком, без раздумий и плана.
Правда, парировались они, при должной выучке, легко – перекрытием направлений, а не фехтованием, ибо слабый удар можно остановить, даже просто подставив клинок. Дождавшись, пока противник проведет до конца заученную схему и решит перевести дух, Середин тут же сделал выпад с полупереносом. Седобородый попытался отмахнуться, но защиту, потребную «мимо схемы», провел коряво и поймал четкий укол в плечо. А если бы не успел отпрянуть – сабля вошла бы глубоко в сердце.
Олег нырнул в тень, воплотился в двух шагах за спиной старосты, чиркнул клинком о клинок, насмешливо спросил:
– Неужели ты надеешься победить меня, смертный? Ты же просто мясо!
– Рано смеешься, демон! – повернувшись, ринулся на него воин.
Но ведун опять исчез, чтобы выпрямиться на коньке избы, тень от которой дотягивалась до святилища. Он раскинул руки, глубоко вдохнул:
– Какой тут запах! Много женщин, много детей! Здесь будет весело!
– Иди сюда, трус!!! – закричал староста, и Олег исполнил его желание, исчезнув с крыши и тут же встав напротив:
– Звал, смертный?
– А-а-а!!! – седобородый опять устремился на него, проводя отработанную череду быстрых выматывающих ударов.
Олег, парируя, дождался конца «схемы», нырнул в тень, вырос за спиной врага, чиркнул клинком о клинок, привлекая внимание. Староста развернулся, ринулся в атаку, сверкая клинками в стремительной кружащей «мельнице». Клинки бились о клинки, высекая искры и рассыпая радужные солнечные зайчики, шелестя смертью возле самого лица, над плечами, у ног. Полтора десятка ударов – легкая передышка. Ведун исчез, вырос за спиной, со зловещим шелестом провел лезвием по лезвию. Староста крутанулся, снова начал атаку, выискивая брешь в защите одетого в малицу дикаря.
Полтора десятка ударов, заминка. Ведун чуть наклонился корпусом, словно ныряя в тень, светлый воин крутанулся… Олег сделал шаг вперед и что есть силы ударил его оголовьем сабли по затылку. Староста, вскрикнув, полетел вперед, раскинув руки, ведун быстро прыгнул следом, сел врагу на спину, просунул косарь под горло и потянул на себя, вынуждая седобородого приподнять голову:
– Ты готов стать мясом, жалкий смертный?!
– Будь ты проклят, порождение тьмы!
– А женщин и детей отдать на мясо ты готов? – наклонившись ниже, задал второй вопрос ведун.
Староста промолчал.
Олег перевернул побежденного врага на спину и сказал, продолжая угрожать косарем:
– Запомни мои слова, смертный… Никогда больше не смейте входить в земли людей леса! Они принадлежат мраку! Если вы войдете во владения мрака, мрак придет к вам. И мы сожрем всех. Мы высосем ваши души, мы выпьем вашу кровь, мы поглотим ваше мясо… Сейчас мы сыты, и мы готовы на договор. Люди леса – нам, люди света – вам! Не троньте нашу добычу, и мы не станем начинать войну. – Олег вскинул голову и громко крикнул: – Шаман!!!
– Договор! – торжествующе ударил в бубен Пурлахтын.
– Отвечай, смертный! Вы согласны или мне резать вас дальше? – косарь вдавился в беззащитное горло, и появилась кровь.
– Да… Мы согласны… – выцедил из себя староста.
Ведун сорвал с него коловрат, сунул в самое лицо:
– Клянись Хорсом, светлый воин! Богом весны и жизни клянись не нарушать уговора сего нигде и никогда!
– Клянусь…
– Хорсом клянись! – еще раз потребовал Олег.  – Люди леса – тьме, люди Сварога – свету!
– Хорса солнцеликого в свидетели призываю клятве своей… – смирился седобородый, уронив голову на наст. – Люди леса – тьме, потомки Сварога – свету.
– Так ты еще жив, любимец смерти?! – раздавшийся рядом голос был негромким, но звучанием своим пробирал до костей, а поляну перед святилищем залил ослепительный свет. – Рано, стало быть, Перун с Ярилом веселились, рано Стрибог похвалялся? Но ныне, мыслю, все они сюда ужо мчатся. Ветрами быстрыми, облаками легкими. Встретят тебя с яростью, поразят без жалости.
– Книга уже рядом, солнцеликий Хорс. Я надеюсь успеть первым, – ведун попытался повернуться к богу, но исходившее от того сияние оказалось столь ослепительным, что Середин отвернулся и попытался глянуть на гостя через отражение на лезвии косаря. Через нож смотреть на гостя было уже можно. Но разобрать что-либо все равно трудно. Шуба, борода, посох… Бог походил на дедушку Мороза, сотканного из электрических дуг.
– Не успеешь, – пообещал Хорс. – Вижу, ты заступаешься за дикие племена перед потомками праотца нашего, великого Сварога?
– Все мы потомки Сварога, солнцеликий. Или ближние, или дальние. Разве есть справедливость в том, чтобы сварожичи прямые людей иных не чести и достоинству учили, а в грязь втаптывали? Достойно ли сварожичей настоящих не к свету племена дикие вести, а во тьму отталкивать?
– Вот, стало быть, ты каков, любимец смерти? – хмыкнул Хорс. Помолчал. Потом гулко ударил посохом в землю: – Клятву сию подтверждаю! Коли стража святилища доселе не смогла людей леса вере правильной научить, так впредь пусть и вовсе их не касается!
Свет погас, оставив в глазах радужные и темные пятна. Олег выпрямился, тряхнув головой.
– Как это? Что? – на лице старосты был написан благоговейный ужас. Остальные светлые воины стояли на коленях. – Кто ты?!
– Договор!!! – первым спохватился шаман.  – Небеса признали договор! Отныне леса наши! Мы принадлежим тьме! Договор!
Охотники закричали, стали обниматься, кидать кверху шапки, потрясать копьями и гарпунами.
– Скорее домой! – воскликнул кто-то из них. – Мы должны рассказать! Рассказать всем! Мы отданы тьме! Мы свободны!
– Темный Самсайока! – крикнул отец Альвы. – Великий Самсайока! Ты с нами? Идем!
– Зачем мне идти, смертные? – с улыбкой развел руками Олег.  – Я и так всегда буду с вами. Я там, где мрак. Там, где ночь. Дух нижнего мира. Ступайте домой. Мы еще увидимся.
Ведун убрал клинки в ножны и нырнул в тень от конька избы, оказавшуюся ближе всех остальных. Скользнул по ней к лесу и дальше помчался меж деревьев, скоростью не уступая стремительному ястребу.
До самой горы лес, увы, не доходил. Слегка замедлившись возле опушки, Олег отвернул в ложбину между пологими холмами, проскользил по ней, сколько смог, и забрался на взгорок. Огляделся, скатился назад и низинами, по отброшенным холмами теням, запетлял дальше. Уже через час он затаился возле холма со святилищем, возвышавшимся на сотню саженей над лысым безлюдным плоскогорьем.
Карнаух, похоже, оказался прав, и здешние земли были зачищены проклятием. Во всяком случае, ближе десяти верст от святилища не росло ни дерева, ни кустика. А может, и трава не росла – поди под снегом разбери. Правда, местами из склонов выпирали скальные зубья, отбрасывая длинные тени. По ним, невесомо перемещаясь из низин на обратные к солнцу склоны, а потом вверх за камни, ведун добрался почти до вершины, затаился за раздвоенным камнем всего в полуверсте от своей цели.
Отсюда, с высоты птичьего полета, открывался чудесный вид во все стороны света и на многие десятки верст. Земля огромными пологими волнами лежала под ногами, укутанная в белое одеяло снегов, опушенная белесыми морозными туманами, сверкающая радужными переливами под солнечными лучами. Местами, словно вздыбив шерсть от холода, она ощетинилась лесами. Местами раскинулась ровной чистой постелью. Кое-где вверх уходили столбы дыма и пара, как бы подпирая небеса и не давая им рухнуть.
Святилище возвышалось на самой вершине великим памятником человеческой мудрости, но выглядело, надо сказать, печально. Если вспомнить, что боги выбрали для него место на юге Уральского хребта, то получалось, что хранилище величайшей мудрости стояло аккурат в самом сердце континента, в центре Земли. Грустная ирония: все знания человечества собраны в центре Земли… на проклятой Лысой горе, средь безжизненной пустыни, вдали от людей, от деревень и городов, на самом отшибе…
Наверное, когда-то очень давно, в незапамятные времена, «Голубиную книгу» переносили сюда совсем с другими планами и надеждами. Увы, все знания человечества, собранные в центре мироздания, превратили центр мироздания в позабытую человечеством пустошь.
Грустно и смешно…
Олег выглянул из-за камня.
Рубленый храм с пятью луковками возвышался на вершине в гордом одиночестве. Семеро великанов сидели кружком немного в стороне, пониже, играя во что-то, похожее на «кости»: бросали, стучали, перебрасывали. Солнце медленно ползло по небосводу – а вместе с ним ползла и отброшенная луковками тень. Середину оставалось только ждать, пока она доберется до любого из северных отрогов.
Великаны зашумели, закачались, стали бить друг друга ладонями по плечам. Один из них шумно выдохнул, выпрямился, подобрал с земли ободранную от ветвей сосну, побрел по плоскогорью, помахивая своим немудреным оружием.
Ходячий десятиэтажный дом, покрытый густой рыжей шерстью, узколобый, с выпученными глазами, приплюснутым «боксерским» носом и широкой нижней челюстью, словно вбитой глубоко в череп, отчего верхние зубы великана выпирали вперед. Двигался он не спеша – но все равно земля содрогалась от каждого шага, а наст вздыбливался и растрескивался далеко в стороны, словно от взрывной волны.
Но самое главное – тень от этого невероятного монстра падала на полверсты в сторону, и когда он поравнялся с камнем, Олег тут же перебежал в нее, прокатился вместе с великаном вдоль плоскогорья, и когда тень коснулась храма – перепрыгнул к нему. Могучий страж, завершив обход, вернулся к товарищам, а ведун пробрался вдоль стены ближе к крыльцу, ведущему в святилище, взглянул из-за угла.
На ступенях собралась компания людей, от которых буквально раскатывались волны силы и тепла. Раньше Олег такого никогда не ощущал – ты смотришь на человека, а в лицо веет, словно ветром, могуществом и силой. Даже Ворон, уж на что сильный колдун – и то такого чувства не вызывал. Рядом с учителем возникало что-то вроде ауры почтения и уважения. Здесь же – прямо хоть локтями на веющую от незнакомцев мощь опирайся.
Еще один человек, в песцовой шапке и белом меховом плаще на плечах, стоял в десятке шагов от ступеней и легонько взмахивал ладонями, словно играл в бадминтон невидимым воланом. После каждого взмаха от рук его расходилась белесая волна, скатывалась вниз по склону, рассыпалась в извилистую полосу поземки, несущую над снежным настом колючую ледяную крупку.
– Тут десять верст снега, холода и ветра, – сказал он, взмахнув ладонями еще раз.  – Никаких укрытий, никакой еды, никакого топлива для огня. Никому из смертных не одолеть такого пути.
– Ты клялся, что смертному не выжить в урагане, Стрибог! – заметил с крыльца опоясанный мечом чубатый и круглолицый рыжий паренек в красном кафтане, сбежал со ступеней. На несколько шагов вокруг него мгновенно стаял снег, а лужицы начали стремительно испаряться.  – А ведун, оказывается, не просто жив, но и совсем рядом!
Трава на земле около святилища и вправду не росла. Только серый ломкий мох.
– Полагаю, ему кто-то помог, – сказал сидевший на крыльце кряжистый и широкоплечий чернобородый воин с голубыми глазами. На голове у воина была каракулевая пилотка, на плечах лежал замшевый налатник, отороченный соболем у ворота и горностаем по подолу. Пояс воин снял и удерживал широкий длинный меч, спрятанный в ножны, между коленями. Ладони лежали на оголовье рукояти – каждая размером с лопату.
Любой смертный, хоть раз видевший в славянских святилищах низкие, обитые медью идолы громовержца, мгновенно узнал бы в этом густобровом богатыре Перуна, повелителя гроз.
– Может статься, отец, его оберегает ледяная Мара? – предположила девушка, сидящая за его спиной.
Золоченые доспехи, кольчужная юбка поверх свободного подола из тонкого и мягкого белого сукна, островерхий шлем с небольшими крылышками, вырезанными из тонкой жести, на штырях для крепления личины. Из-под шлема высыпались на плечи густые русые кудри. Не иначе это была Магура, буйная и воинственная дочь громовержца, известная своей страстью воровать из папиного колчана громовые стрелы. Это именно пущенные ею стрелы были «громом среди ясного неба», а также странными молниями, бьющими то поперек небес, то пульсирующими, а то просто оброненными и бессмысленно катающимися там, куда упадут, пока не сгорят.
– Нет, не оберегает, – оглянулся паренек.  – Мара сказала, смертный ей безразличен. Она больше никогда и близко к нему не подойдет. Разве только поцеловать… – паренек скривился в усмешке.  – А поцелуя Мары я не пожелаю даже могучему Велесу.
– Пусть Мара обошла его, и он не умер, – опустил руки Стрибог.  – Но ураган все равно должен был его покалечить, замуровать в снег и лед, похоронить среди снегов. Если он ходит, значит, кто-то его исцелил.
– Он умелый колдун и ловкий воин, – сказал Перун.  – Коли выжил, мог и сам выбраться.
– Но он все равно смертный! – Стрибог снова взмахнул ладонями, и вниз с воем покатился плотный снежный порыв ветра.  – Через ледяную пургу смертному не пройти.
– И что в этом хорошего? – спросила его Магура.  – Нам теперь что, сидеть тут и ждать? А если он до весны до «Голубиной книги» не доберется? Тогда что, до оттепели тут сидеть? Нужно найти его и прихлопнуть! Где смертного видели в последний раз?
– В деревне стражей святилища, – ответил паренек.  – Он призвал отца, дабы утвердить клятву, данную воинами лесным охотникам. Когда смертные произносят имя бога, мы его слышим. Вот и отец услышал и узнал смертного. Он где-то здесь, совсем рядом.
Сын Хорса! Похоже, паренька звали Ярило. Один из солнечных богов, самый страстный и горячий. Именно он, дорываясь до власти знойными летними днями, выжигал и иссушивал все, до чего дотягивался. По счастью, повелевать солнечным светом Ярилу доводилось не часто. По весне столь важным делом занимался сам Хорс или Даждбог, в начале лета – Коляда и Крышень, очень часто в дела погоды вмешивалась Додола, внемля просьбам пахарей и одаряя их дождями, отрывал свои судебные дни грозный Перун, отнимали праздники Купальница с Семарглом… И так получалось, что само по себе, свободным, солнце оставалось только зимой. Однако зима – это время Карачуна, а под его властью не забалуешь…
– В деревне? – Стрибог опять опустил руки, осаждая метель и позволяя земле отдохнуть в коротком покое под сверкающим на солнце девственно-чистым покрывалом.  – Надобно поискать там!
Он качнулся вперед и, рассыпаясь в ледяной туман, заскользил вниз по отрогу.
– Ведун пришел к стражам святилища не просто так, а с лесными охотниками, – задумчиво пригладил упругий чуб Ярило.  – Может статься, это они его спасли? Духи этих диких племен нас не слушаются и способны спрятать смертного от наших глаз!
– Может, он и вовсе еще с ними? – Перун встал, решительно опоясался.  – Магура, посторожи книгу! Мы к племени лесному обернемся, посмотрим.
Ярило и громовержец один за другим исчезли без особых выкрутасов. Девушка недовольно хмыкнула, сжала кулак – и в нем внезапно появилось копье. Воительница грозно осмотрелась, потом постучала концом древка в дверь храма:
– Волх, открой!
Почти сразу створки распахнулись, из храма выглянул седовласый и седобородый старик в длинной, до пят, полотняной рубахе, вышитой у ворота, по рукавам и по подолу алыми рунами.
– Внутри посижу, холодно, – сказала ему девушка.  – Снаружи великаны твои последят.
Олег усмехнулся и вышел из тени.
Надо же! Богиня – и мерзнет! Наверное, рядом с Ярилом отогрелась, а теперь проняло.
Плохо было то, что она сторожила книгу. Богиня, даже озябшая, – серьезный противник.
Однако волков бояться – в лес не ходить.
После короткого размышления молодой человек вытянул саблю, достал из-за пазухи драгоценный змеиный камень и стал старательно править клинок, восстанавливая его остроту, а заодно – втирая в микротрещины лезвия крупицы колдовского камня.
– У-у-у!!! – земля затряслась. Это один из великанов, заметив постороннего, со всех ног помчался к храму.
– Сосну забыл! – спрятав за пазуху змеиный камень, ведун поднялся, сделал два шага навстречу.
– Ху-у! – великану оружие и не требовалось. Он просто прихлопнул Олега ногой, как таракана.
Но под опускающейся ступней была тень! И едва она накрыла Середина – тот скользнул по ней в сторону и за спину врага, взметнулся на плечо, на свет, ударил под себя саблей…
Не тут-то было! Шерсти на себе гигант отрастил с аршин толщиной, не меньше. К тому же она успела сваляться и теперь больше походила на грубый войлок, чем на волосы. Кроме как копьем – не пробьешь. Да и то – если с размаху бить, а не просто тыкать.
Между тем великан приподнял ногу, посмотрел на землю, потом на подошву.
– Я здесь!!! – заорал Олег.
Гигант, гукнув, развернулся, сделал несколько шагов к своим товарищам, остановился в недоумении.
– Здесь я! – Середин запрыгал на месте.
Голова, размером со среднюю церковь, чуть повернулась, а затем великан со всего размаха попытался прихлопнуть человечка у себя на плече.
– Йо! – ведун прыгнул навстречу, вскидывая саблю над головой.
Ладонь приближалась стремительно, и на миг показалось: все! Сейчас пришлепнет и размажет. Но земное притяжение выручило, и в последний миг ведун успел провалиться ниже, чиркнув клинком по коже у огромного мизинца. Стремительно полетел в бездну, погружаясь в спасительный сумрак, обратился в невесомого невидимку и, держась тени, устремился к остальным великанам, по инерции промчавшись им за спины, и только после этого оглянулся.
Стоящий возле храма великан недоуменно поднес руку к лицу, наблюдая за тем, как из рыжей она становится серой и неподвижной. И, видимо, тяжелой, поскольку быстро опускалась вниз.
Выходит, расчет ведуна оказался верным. Даже через крохотную рану частицы змеиного камня попадают в кровь и приводят к превращению.
Волна окаменения докатилась до плеча и разошлась по телу, захватила голову, спустилась вниз – и на Лысой горе, чуть в стороне от святилища, появилась скульптура из гладкого серого сланца.
Спохватившись, Олег взметнулся по тени на плечо другого великана, замер на нем, думая, что делать дальше. Он бы предпочел разойтись с миром, но… Но как таракашке договориться с человеком?
– Ага-а!!! – его заметили, и соседний гигант, не колеблясь ни мгновения, взмахнул сосной, метясь в Олега растопыренными корнями.
Великан углядел опасность, попытался отпрянуть, и ведун, потеряв опору, полетел вниз перед ярко освещенной грудью исполина! На миг по телу прокатилась горячая волна предсмертного ужаса, но уже в следующую секунду молодой человек, извернувшись, вцепился левой рукой в шерсть на теле великана, в нее же вогнал на всю длину клинок, сполз еще немного, остановился…
И тут сосна вметелилась великану в ухо! Тот шарахнулся назад, резко повернулся – центробежная сила отшвырнула ведуна в сторону. Середин врезался во что-то мягкое – но понять куда, не успел. Его мигом сплюнули, и Олег, кувыркаясь, отправился в долгий стремительный полет…
К счастью, склон горы великанов был пологим, а сугробы – толстыми. Врезавшись в наст, ведун вспорол его в длину шагов на пятнадцать – но до камней так и не дорылся, только саблю потерял. Руки-ноги тоже остались на месте, а от ушибов уберег толстый покров брони, налатников и поддоспешников.
Порывшись в снежной траншее, ведун после недолгих поисков нашел клинок. Упал на колени, достал змеиный камень, тщательно натер режущую кромку – мало ли, прежний слой выгорел или стерся? Спрятал от света в ножны и по-пластунски, чтобы не проваливаться, пополз в сторону тенистой низинки, что начиналась совсем недалеко, за угловатым снежным наносом. А дальше – его бесплотная сущность набрала скорость, скользнула вдоль склона, взметнулась наверх и сразу, не задерживаясь, промчалась по спине великана. Олег воплотился на его плече, опустившись на колено.
Гиганты пребывали в растерянности. Каменных скульптур стало больше, целых три. Как это получилось – Олег и сам не очень понимал. Возле храма, сжимая копье, стояла Магура, покусывая губы.
Ведун посмотрел вниз. Там, этажей этак на пять ниже, лежала тень соседнего гиганта. Можно сказать – мягкая подушка, если не отойдет. Усмехнувшись, ведун лег на живот, прополз чуть вперед и вниз, намотал на руку прядь толстых, как альпинистские веревки, волос. Оттолкнулся, скользнул на две сажени ниже, повис на пряди и тихонько позвал:
– Магура…
Богиня вскинула голову и в тот же миг, не колеблясь, метнула оружие. Олег разжал руку, начал падать. Миг, другой – великан завыл от боли, схватившись руками за грудь, закачался.
Олег очутился в тени, растворился в ней и взметнулся на плечо другого гиганта. Первый же, крича от боли и обиды, схватился за сосну, кинулся на маленькую злотворку. При его размерах – даже копье богини не могло причинить великану особого вреда.
«Отлично, – усмехнулся ведун.  – Пока они дерутся, у меня будет несколько минут».
– Гу! – его заметил сосед оседланного гиганта, быстро вытянул руку, чтобы схватить.
Олег обнажил саблю, и когда ладонь смыкалась, прежде чем раствориться в тени и выскользнуть, оставил о себе память в виде неощутимого укола.
Воительница Магура, пока Середин выкручивался, внезапно выросла, сравнявшись ростом с великаном, влепила тому пощечину. Исполин виновато гукнул, понуро опустил голову.
– Да, об этом я не подумал… – вздохнул ведун.  – Боги не люди, могут и рост менять.
Магура стремительно повернула голову на голос, прищурилась. Олег отпрянул, спеша спрятаться в тень, – и тут великан, что-то ощутив, ударил себя по плечу. По человечку не попал, но воздушная волна от удара отшвырнула ведуна, он полетел и закрутился, падая вниз. Магура вытянула руки, пытаясь схлопнуть его между ладонями, так же поступил и великан. Промахнулись оба – но от накатывающих ударных волн Середин совершенно оглох и перестал что-либо понимать.
В последний миг перед падением ему повезло – попал в тень. Вот только не до конца – уже внизу он растерялся и вывалился на свет.
Великаны торжествующе взвыли, стали топтать ногами, норовя раздавить опасного червячка. Олег метался, уворачиваясь и выискивая хоть тонкую полоску тени. Нашел, нырнул, взлетел наверх, тут же спрыгнул и, падая мимо чьей-то огромной ладони, рубанул ее саблей, растворился в тени. Но тень вдруг резко отодвинулась, и Середин оказался на свету, на открытом пространстве. Метнулся в сторону, уворачиваясь от одной ступни, потом от другой, благо снег был уже хорошо утоптан, а когда попытались наступить в третий раз – растворился в тени, скользнул по ней наверх, зарылся в шерсть у шеи монстра со стороны солнца. Великан, естественно, щекотное место прихлопнул – накололся и одновременно дал тень, вместе с которой ведун скатился вниз, опять заметался.
Не в силах его затоптать, богиня и великаны опустились на колени, попытались накрыть вертлявого противника ладонями… Что оказалось неправильным решением.
– Ну-ка, не двигаться! – неожиданно рявкнула Магура и выпрямилась.
Вместе с нею выпрямились и двое великанов, вопросительно посмотрели на нее. И у обоих от рук вверх уже катилась волна окаменения.
Воительница сглотнула, скосила глаза вниз – и внезапно исчезла, чтобы опять появиться на крыльце, но уже маленькой, самым обычным человеком. Вытянула руку – в ней оказалось копье. Медленно, мелкими шажками, спустилась со ступеней. Резко посмотрела в одну сторону, потом в другую.
Ее опасения можно было понять. Неподалеку от храма, на сотню саженей ниже верхушки горы, стояли семь гигантских каменных изваяний. И только чудом она не оказалась одним из них.
– Где ты, смертный? – негромко позвала она.  – Покажись! Выходи на честный бой!
– Честный? – уточнил Олег, выходя из тени.
– Х-ха! – воительница крутанулась, метнула копье…
Но ведун успел отпрянуть, и сулица прошла буквально сквозь него, не причинив вреда. Магура подошла ближе, вытянула руку. Копье, вонзившееся глубоко в камень, исчезло, снова возникнув в ее кулаке.
– Что же ты прячешься, смертный? Неужели ты меня боишься?
Ее тень падала на наст в полутора саженях от тени храма, и Середин рискнул: вышел на свет и тут же нырнул в темную полоску, идущую от ног девушки. Магура, услышав хруст наста, повернулась, ударила копьем в пустоту, тут же отступила на два шага. Резко повернулась в одну сторону, в другую… Снова чуть-чуть попятилась. Повернулась лицом к свету.
Олег сдвинулся на шаг влево, воплощаясь из полумрака в реальную плоть, и вытянул саблю вперед, прижав сбоку к горлу Магуры.
– Ты знаешь, что это за клинок, воительница? – спросил он.  – Не шевелись, можешь порезаться. Хватит здешней горе семи каменных истуканов.
– Чего ты хочешь, смертный? – полушепотом произнесла дочь Перуна.
– Я хочу поцеловать прекраснейшую из богинь, чудесную Мару, – улыбнулся Олег.  – И остаться после этого в живых. Для этого мне нужно заглянуть в «Голубиную книгу» и узнать все о тайнах богини. А вот чего добиваешься ты, Магура?
– Ты смертный! Твое вожделение оскорбительно для богов! Ты позоришь мою сестру, ты позоришь весь наш род!
– Это слова прекрасной Мары или твои?
– Это слова богов! Подобное оскорбление можно смыть только кровью!
– Значит, очаровательная Мара обиды не ощутила, – с облегчением сказал ведун.  – А ты так оскорблена моей любовью к повелительнице смерти, что готова умереть, лишь бы больше ничего о ней не слышать? – Олег подступил чуть ближе.  – А ведь ты тоже красива, Магура. Ты тоже можешь зажечь чью-то страсть. Но тебя, увы, можно целовать, не ожидая гибели.
– Почему «увы»? – повернула к нему лицо воительница.
– Потому, что я люблю другую…
– Ты лжешь! Полель говорит, что не награждал вас страстью!
– Значит, не все в его силах, Магура. Наша любовь выросла из наших встреч и бесед, из красоты прекрасной Мары, из ее улыбок, ее взглядов, ее дыхания… А вовсе не из рук Полеля.
– Ты опять оскорбляешь богов! – нахмурилась Магура.  – Ты отвергаешь нашу власть и нашу волю!
– А-а, так вот оно что? – ведун приподнял клинок.  – Я оказался бунтарем, и вы желаете меня покарать.
– Отступись – или ты умрешь!
– Ради одного только взгляда чудесной Мары я готов умереть без колебаний! – твердо сказал Олег.  – Хотя, конечно, жаль, что вы выбрали этот путь…
– Жалкий червь!
– Способный прямо сейчас обратить тебя в камень, – напомнил Олег.
– Твое торжество будет недолгим, червяк! Давай, режь! Отец отомстит за меня!
Воительница вскинула подбородок и зажмурилась.
– Поклянись, что больше не будешь со мной сражаться, и я тебя отпущу.
– Ты лжешь, – открыв глаза, покосилась на него богиня.
– Это вам нужна моя смерть. А мне нужна всего лишь книга. Поклянись, что не станешь мне мешать, и ступай на все четыре стороны. Не хочу отнимать твоего поцелуя у несчастного, что рано или поздно встретит тебя на своем пути.
Девушка вдохнула, выдохнула и кивнула:
– Клянусь Перуном, больше я никогда не подниму против тебя своего оружия!
– Я утверждаю эту клятву! – грозно прорычал громовержец, возникая возле крыльца уже с обнаженным мечом.  – Отпусти мою дочь!
Олег отвел саблю. Магура подняла руку, потерла горло, повела подбородком из стороны в сторону и предупредила:
– У него змеиный камень, папа. От раны, нанесенной его клинком, все превращаются в сланец, – перуница указала на изваяния великанов.
– Он всего лишь смертный, – презрительно хмыкнул Перун, приподнял голову, отчего черная борода вытянулась вперед… И ведун нырнул в тень, хорошо помня, что врагов было еще трое.
Нырнул, скользнул назад, выбрался на свет за спиной воина в белом плаще, положил саблю ему на плечо.
– Зачем ты ищешь смерти от змеиного камня, Стрибог? – спросил Середин.  – Ведь клинки – не твое оружие! Если так желаешь меня истребить, выстуди ветром, закопай снегом, умори морозом на обратном пути. Ты же бог, а не ратник. Зачем унижаться до моего уровня?
– Не беспокойся, смертный, – насмешливо ответил повелитель ветров.  – Я всего лишь хочу посмотреть, со скольки ударов могучий Перун снесет твою голову.
– Это мудро, – согласился Олег и убрал саблю.
Отошел в сторону, опустился на корточки, достал змеиный камень и принялся методично натирать им лезвие. Ведун давно потерял счет времени, но помнил предупреждение бога мрака: действие порошка недолговечно. А потому считал, что, чем чаще обновлять зелье, тем лучше.
– Ты пользуешься ядом, это подло! – выкрикнул бородач.
– Я сражаюсь против богов, – поднял голову Середин.  – Разве не справедливо хоть как-то уравнять наши шансы?
– Не становись выше ростом, отец, – посоветовала Магура.  – Он вертлявый, поймать только труднее выйдет. Великаны потому и сгинули.
– Обойдусь, – сказал Перун, спускаясь с крыльца.
Олег ощутил позади волну тепла, тут же отпрянул – раскаленное копье вонзилось в снег и зашипело, – развернулся, вскинул саблю. У Ярилы округлились глаза, и он исчез. Ведун, не дожидаясь продолжения, прыгнул в тень. Скользнул к крыльцу, навстречу Перуну, ступил на свет перед богом, спрятал змеиный камень за пазуху, нырнул обратно в полумрак.
– Н-на! – Ярило возник чуть ли не на том же месте, где Олег стоял всего миг назад, но и в этот раз укол копья пришелся в пустоту.
Похоже, сын Хорса даже не подозревал, насколько дышит жаром во все стороны.
– Я предупреждала! – крикнула Магура, поднимаясь выше на крыльцо.
– Мы будем сражаться честно или скакать как блохи? – спросил Середин, воплощаясь на самом краю тени, возле обрыва.  – Хватит колоть исподтишка! Или я начну драться так же!
– Да сдохни же, смертный! – Ярило опять метнул копье и в тот же миг переместился ближе.
Ведун растворился в полумраке, вышел из него возле крыльца, перед бородачом:
– Ты же бог справедливости, Перун! Я не хочу тебя убивать.
– По справедливости ты должен умереть!
Снова ощутив нарастающий жар, ведун резко упал в полуобороте, рубанул снизу вверх, отбивая копье, хлестнул врага обратным движением, отпрянул в тень.
Ярило оказался ловок и успел исчезнуть еще до того, как сталь рассекла ему шею, но вот копье посерело и рассыпалось длинной полоской из мелких камней.
– Что ты сделал?! – закричал с крыльца возмущенный Ярило.  – Оно же живое!
– Было, – сказал ведун, выходя из тени.
– Отец! Сзади!
Громовержец развернулся, взмахивая тяжелым мечом, – Олег опустил клинок, пропуская шуршащее в воздухе оружие над ним, поднял и исполнил красивый длинный выпад. Однако в тот миг, когда острие уже касалось налатника, тот внезапно переливчато блеснул, обращаясь в стальную чешую пластинчатого колонтаря. Железо звякнуло о железо, и от места попадания в стороны поползла серая патина.
– Отец! – испуганно вскрикнула Магура.
Олег повернулся, встретил направленный в живот меч клинком, толкнул его вниз, влево, вверх, выбивая оружие, и продолжил выпад в тело врага.
И опять Ярило успел исчезнуть. Олег, не останавливаясь, нырнул следом, спасаясь от шуршащего оружия, перекатился в тень, по ней метнулся к стене храма.
– Будь ты проклят, смертный! – ругнулся бородач, с тела которого крупными кусками опадала каменная броня.  – Где ты? Выходи!
– Здесь я! – ведун вернулся, вырос перед ним.  – Будь осторожен, мой бог. Следующий укол может попасть в тело.
– Ты до него не доживешь! – громовержец сделал выпад.
Парировать его пудовый клинок своей невесомой сабелькой Олег даже не пытался – отпрянул, выгибаясь, попытался кончиком хлестнуть врага по сжимающим рукоять пальцам. Перун, спасаясь, руку отдернул, и Олег сделал шаг влево и вперед, пронося тело мимо клинка, а саблю бросая вверх. В последний миг Перун успел под нее нырнуть, и шапка на голове громовержца превратилась в шлем. Ведун попробовал рубануть вдогонку – но нарастающий жар вынудил его сгинуть.
Меч Ярила опять пришелся в пустое место.
– Вертлявый… – только и выдохнул Перун.
Середин вернулся на свет, выдернул косарь.
– Нна-а-а! – Ярило сразу ударил.
Олег встретил его сразу на два скрещенных клинка, толкнул вправо, делая встречный шаг, рубанул вперед, под ребра. Паренек отпрыгнул, опустил меч. Ведун встретил его косарем, саблю вскинул вверх… Но бог уже исчез, не доводя схватку до неизбежного итога.
– А так! – Перун, подобравшись ближе, рубанул его поперек тела – ни нагнуться, ни подпрыгнуть, ни отступить.
Олег кинулся вперед, в изгиб локтя, оставляя вражеское оружие за спиной, с ходу ударил бога лбом в лицо, чтобы слегка оглушить и сбить с толку, и шагнул дальше, разворачиваясь и рубя врага саблей.
Удар пришелся в пустоту. Бородач исчез, возник в десятке шагов, пощупал ладонью лицо:
– Ах ты, гаденыш!
– Прости, о повелитель гроз! Но бить в упор было больше нечем… – ведун повернулся к теплу.
Ярило возник из пустоты, поколебался – и исчез снова.
Олег усмехнулся, нырнул в тень, вышел из нее возле крыльца, поставил ногу на нижнюю ступеньку. Оба бога молниеносно возникли наверху, перед дверьми. Но прежней робости перед ними ведун уже не испытывал. У него в руках был отличный клинок, за плечами – хорошая школа и немалый опыт боев. Боги же в своем величии, похоже, куда больше полагались во гневе на силу и сверхспособности, на громы и молнии, нежели на старый добрый меч. И в последний раз сражались, несомненно, много-много лет назад.
Проведя косарем по сабле, словно проверяя клинки на прочность, ведун сдвинулся влево и стал подниматься по самому краю лестницы, прикрывая спину и левое плечо перилами и выставив вперед толстое лезвие длинного ножа. Клинок сабли оставался отведенным вправо – на случай если кто-то появится снизу, да и для замаха быстрого тоже.
Перун и Ярило кинулись к нему, столкнулись, разошлись и отступили, поняв, что мешают друг другу. Переглянулись. Олег метнулся вперед, и сговориться они не успели, вскинули мечи. Ведун отмахнул оба клинка влево, сдвигаясь, ударил встречь, заставляя врагов попятиться. Вернулся к перилам, но уже на три ступеньки выше, сделал выпад, метясь громовержцу в грудь. Тот отпрянул, едва не сбив Ярилу с ног, и Середин выиграл еще две ступени.
– Тяжко вам зимой, ребята, – пробормотал Олег себе под нос. – Молнией не шарахнуть, жаром не обжечь… Придется драться, как простым воинам.
– Ничего, управимся… – бородач обрушил на него меч.
Олег принял лезвие на два клинка сразу, откинувшись спиной на перила и отводя мимо. От поручней полетели щепки, а Ярило попытался воспользоваться заминкой и уколоть в живот снизу. Ведуну пришлось пятиться, прятаться за широкий меч Перуна. Громовержец оружие отдернул – Олег уколол Ярилу, но не достал, обратным движением попробовал рубануть громовержца по ногам. Тот отпрыгнул, и ведун поднялся выше.
Еще одна ступенька в плюс!
Жаркий, как кузнечный горн, и такой же пламенеющий, Ярило исчез, возник, атаковал снизу, вынуждая Середина обернуться и теперь отмахиваться сразу на две стороны. Это было непросто, а потому ведун сперва ринулся на Перуна, вынудив неожиданным напором отойти на два шага, отпрянул и сверху обрушился на паренька, быстро рубя с разных направлений сразу двумя клинками – не столько надеясь заколоть, сколько вынуждая исчезнуть, пока это не случилось.
– А ну, прекратить! – грозный приказ ударил не только по ушам, но и расшвырял дерущихся на снег по разные стороны крыльца.
Олег ругнулся, вскакивая на ноги, выставил саблю, готовый отразить нападение, и краем глаза торопливо высматривая хоть какую-нибудь тень. Как назло, его швырнуло на солнечную сторону – ни единого укрытия.
– Приветствую тебя, отец… – Перун опустился на колено перед явившимся из ниоткуда стройным богом в полтора человеческих роста. Седобородый, голубоглазый, остролицый-остроносый и тем похожий на ястреба, в собольей длинной шубе изумрудного цвета, с матерчатым кушаком вместо пояса и посохом из темно-вишневого дерева в руке. Рядом с нежданным гостем, чуть позади, стояла с поджатыми губами Магура.
Ярило спрятал оружие, склонил голову:
– Приветствую тебя, великий Сварог!
У Олега екнуло в груди, и ведун тоже опустился на колено:
– Приветствую тебя, праотец наш Сварог!
– Где ты взял змеиный камень, смертный?!
– Пришлось добыть, великий Сварог, – поднял голову ведун.  – Иначе я не смог бы добраться до «Голубиной книги».
– Зачем она тебе?
– Хотел прикоснуться к мудрости веков, великий Сварог. Разве это знание не принадлежит людям? Разве оно запретно для смертных?
– Нет, не запретно, – задумчиво покачал головой праотец славянского рода.  – Но богов нельзя обращать в камень!
– Так что же мне делать, если они меня не пропускают?
– Богов нельзя обращать в камень, смертный! – повысил голос Сварог.
– Я смертный, и я один, – пожал плечами ведун.  – Они боги, и их двое. Как же мне пройти?
Прародитель людей и богов нахмурился, приблизился. Не подошел – просто оказался рядом, протянул руку:
– Отдай змеиный камень мне.
Середин прикусил губу, посмотрел на него, на Перуна с Ярилом, но перечить не посмел. Достал подаренное властелином мрака драгоценное оружие и протянул Сварогу.
Тот принял мешочек, растер между пальцами, дунул. Порошок взлетел, рассыпался под солнечными лучами искрящимся облаком.
– Богов нельзя обращать в камень, – назидательно сказал Сварог.  – И никого живого тоже. Ты хотел прикоснуться к мудрости «Голубиной книги»? Волх откроет ее для тебя…
Сварог поднял посох, постучал им в дверь храма… Хотя вроде дотянуться не мог.
– Но ведь он просто смертный, отец! – вскочил громовержец. – Ты позволишь ему открыть тайну Мары?
– Ты забыл, как сам когда-то был смертным, Перун? – взглянул на него Сварог.  – Сила сама находит достойных… Я запрещаю тебе сражаться с этим смертным! Я забрал у него змеиный камень и не хочу, чтобы он об этом пожалел. Ярило, к тебе это тоже относится!
– Повинуюсь, отец наш, – дышащий жаром паренек исчез.
– Перун!
– Повинуюсь, отец. Сам я никогда более не обнажу против него оружия.
– Тогда ступай, пируй в своих чертогах. Ныне не твое время. Небесные битвы начнутся еще не скоро…
– Да, отец… – чернобородый громовержец тоже исчез.
– А ты, смертный… Ты так хотел узнать тайну рождения и власти богини смерти, что едва не разрушил наш мир, – прародитель рода укоризненно покачал головой.  – Это был плохой поступок. Впредь задумывайся над тем, что вытворяешь! Однако раз уж ты добился, чего хотел… Тогда иди и узнай, стоила ли алкомая тобою тайна подобных жертв…
В святилище «Голубиной книги» отворились двери. Главный хранитель сокровища, всезнающий Волх, мудрец и чародей, терпеливо ждал на пороге настырного гостя.
– Благодарю тебя, великий Сварог, – поклонился Олег, спрятал саблю и поднялся по ступеням.
Внутри святилище мудрости сияло светом и дышало теплом. То ли чародейством согрето, то ли внизу, в подклети, стояли печи, отапливающие храм. Возможно, там же находились и жилые помещения, ибо верхняя часть поражала лаконичностью. В углах храма, под четырьмя угловыми луковками, стояли четыре деревянных кресла, вырезанных из цельных деревянных колод. Дальнее правое было украшено поверху изображением уточки, а также разбросанными по спинке звездами, складывающимися в рисунок Большой Медведицы. И уточка, и созвездие ковша издревле были знаками богини Макошь, ее символами. Выходило, что кресло принадлежало жене скотьего бога.
После этого открытия принадлежность остальных угадывалась без труда: с рогами – трон Велеса, с солнечными лучами и солярным кругом – Сварога, и четвертое кресло, украшенное цветами и стеблями, понятно, принадлежало Ладе, супруге прародителя славян.
Видимо, здесь, в храме мудрости, возле источника знаний, и собирались верховные боги, принимая самые важные для судьбы мира решения, совещаясь, строя планы или вспоминая минувшие достижения…
В центре святилища, вокруг огромной, размером с человека, прялки сидели с веретенами семь женщин разного возраста в чистых белых рубахах и, протяжно напевая, пряли нити, свивая волоски из висящей на прялке огромной растрепанной кудели.
– Они вытягивают нить судьбы? – от сопричастности к чему-то великому и непостижимому у ведуна защипало в груди.
– Нет, просто прядут со скуки, – пожал плечами Волх. – Гости сюда ныне заглядывают редко. Голубицы же мои прядут, да памятью своей в песнях и прикосновениях меняются, дабы ни у кого ничто не исчезло.
– Постой, – схватил его за плечо Олег.  – Так разве книга – это…
– Во всем мире столько бересты не наберется, дабы всю мудрость людскую записать, – ответил хранитель святилища.  – И токмо память людская бездонна и сохранить способна все, что в нее попадает. Иди к ним, иди к голубицам, спрашивай. Что знать желаешь, то от них получишь, а чего они не знают, то из твоей памяти вытянут.
– Все, что захотят? – оглянулся на него ведун.
– Все, чего не знают, – поправил его старик.  – И коли есть в душе твоей, в прошлом, черная тайна, каковую ты от мира скрыть желаешь, с собою в могилу унести, лучше остановись. Как только руки голубиц коснутся твоих волос, тайны твои станут общими… Подумай о сем, смертный! Ты еще можешь повернуть обратно, сохранить душу свою нетронутой, а судьбу тайной.
Середин, колеблясь, прикрыл глаза, прокрутил мысленно свою жизнь, самые памятные из событий, тряхнул головой:
– Скажу прямо, образцового богатыря без страха и упрека из меня не получилось. И ошибался, и обманывал, бывало, и не все поступки мои благовидными назвать можно. За многие стыдно по сей день, за иные высмеять могут. Но ничего такого, что позором несмываемым покроет, я за собой не знаю.
– То не мне судить, смертный, – пожал плечами Волх. – Сам сие решай. Все тайное станет явным, все самое сокровенное явится миру. Готов ли ты к этому? Коли не боишься, иди. У прялки вставай, голову к кудели наклони. Там и из твоей судьбы ниточку для ткани мира спрядут, там и ты сам кусочек нужный от общего узора узришь.
– Нет, нечего мне стыдиться в моей судьбе, Волх, – Олег скинул капюшон и шапку. – Не всегда поступал по уму и совести, но подлостью и трусостью не грешил ни разу. Смотрите!
Ведун ступил под главную луковицу храма, опустился на колено, чтобы волосами поравняться с куделью плетущих свои нити голубиц, склонил голову, подставляя ее быстрым мягким пальцам. Острые ноготки побежали по коже, проникли внутрь, вспарывая его разум и пробираясь в самую глубину, но вместо боли Середин ощутил слабость, плавно перетекающую в безмятежность, безразличие, невесомость; он воспарил, одновременно падая куда-то вниз, в далекое-далекое прошлое, когда половина земли напоминала пустыню, окружающую святилище, а другая ограждалась огромной ледяной стеной, высотою не в сажени, а в версты, и за стену эту не было пути ни зверю, ни птице, ни смертному человеку.
И Олег увидел ее – прекрасную Мару, одетую в замшевое платье, расшитое костяными бусами, украшенное янтарным ожерельем, с тисненой кожаной полоской, прикрывающей лоб и охватывающей волосы на затылке, с кисточками беличьих хвостиков на левом плече. Мара держала на коленях девочку, прижимая к себе, а та жалобно хныкала:
– Мне больно, мама… Очень больно…
– Сейчас все будет хорошо, милая.  – Мара напоила девочку из чаши и крепко прижала к себе.  – Сейчас все пройдет. Ничего не будет болеть, ничего не будет мерзнуть. Мы уйдем с тобой за ледяную стену, в светлое хрустальное царство. Там нет голода, нам нет холода. Там ни у кого ничего не болит. И у тебя ничего болеть не станет…
Малышка всхлипывала все реже и реже и затихла. Мара поднялась, взяла девочку за руку и повела к зеленовато-прозрачному обрыву, с верхнего края которого вниз сдувало снежную пыль. Их путь подернула пелена, разорвавшаяся уже в густом сосновом лесу.
– Нет-нет, как же так?! – Олег увидел окровавленного растерянного мальчугана с распоротым животом, стоящего на коленях рядом с медвежьей тушей.  – Почему? Я не хочу!
– Не бойся, – присела рядом Мара и протянула ему чашу. – Вот, выпей, и сразу все пройдет. Выпей и пойдем со мной. Я покажу тебе прекрасный мир за ледяной стеной. Там нет боли и холода, там нет голода и страха. Все будет хорошо, малыш. Просто выпей.
Мара взяла успокоившегося мальчишку за руку и повела за собой к искрящейся изумрудной зеленью стене.
И снова боль, темная землянка, потная женщина, мечущаяся от жара:
– Жарко! Откройте полог! Почему мне так жарко?
И опять Мара присела на край постели, погладила несчастную по волосам:
– Вот, выпей, тебе станет легче. Выпей, ты исцелишься, и я отведу тебя в прекрасный хрустальный дворец.
Молодой парень среди снегов с торчащей из лопаток стрелой:
– Я больше не могу…
– Не бойся, милый. Вот, выпей целительного снадобья. Твои страдания позади. Теперь все будет хорошо…
Стая волков, от которых пятятся две девочки, закрываясь деревянной куклой…
Старик со сломанной спиной, застрявший среди камней…
Хрипящая женщина с перерезанным горлом…
Уронивший копье воин, пробитый сразу двумя сулицами…
Загнанная пламенем пожара на чердак мать с детьми…
Лучник, падающий от удара татарской сабли…
– Просто выпей…
– Я покажу тебе мир без боли и голода…
– Пойдем со мной…
– За ледяную стену…
– За ледяной стеной…
Ведун падал и падал в бесконечную бездну, через череду замерзших и разорванных, больных и голодающих, стариков и детей, через боль и страх… Пока вдруг не оказался на пороге сверкающего девственной чистотой изумрудно-белого, радужно-переливчатого дворца: с высокими хрустальными шпилями и голубыми луковками, с распахнутыми большими окнами и полупрозрачными стенами, с резными дверьми и круто изогнутыми сводами крыш. На пороге его встречала чудесная Мара, улыбаясь тонкими бесцветными губами. Уже не та усталая женщина в замшевом платье с костяными бусинками, а богиня, каковой он и привык ее видеть: в искрящемся зеленом платье, кокошнике, украшенном жемчугами, и со строгим, словно вытесанным античным ваятелем из мрамора лицом.
– Ну, вот ты и пришел… Здесь, за ледяной стеной, в мире добра и покоя, тебе будет хорошо… – властительница смерти протянула ему руку, грудь сперло удушье – и Олег стремительно покатился назад, прочь, в бездну, в темноту и ужас, чтобы уже через мгновение перевести дух, сидя на полу храма у ног семи склонившихся над гостем голубиц.
– С-с… спасибо… – не без труда выдавил из себя Олег.
Женщины молчаливо отступили, разошлись по местам, снова взялись за веретена и потянулись за куделью. В своем странном занятии повидали они, наверное, и не такое, а потому никакого удивления или беспокойства не выказали.
Ведун же, с трудом поднявшись на ноги, выбрался за дверь, осторожно закрыл за собой створки и сел на ступени, медленно приходя в себя после пережитого.
– Ну что, смертный? – подошла к крыльцу Магура в золоченых доспехах. – Тебе открылась тайна богини Мары?
– Да, открылась, – передернув плечами, выдохнул Олег.
– И в чем же она, ведун?
– Прекрасная Мара не приносит смерти, – поднял глаза на богиню Середин.  – Мара ее забирает. Впитывает, испивает, принимает в себя, дабы даровать умершим возможность существовать в ином, лучшем мире. В Золотом царстве Мары. Забирает из небытия и отводит куда-то за ледяную стену.
– Да, я слышала, – кивнула дочь громовержца.  – Когда-то очень давно, еще до моего рождения, наш мир был поделен надвое, на мертвое царство льда за великой стеной и царство живых по эту сторону. Именно там, среди мертвых ледяных отрогов, и построила Мара одно из своих царств. За то, сказывают, ее «ледяной» и прозвали.
– А разве у Мары несколько царств? – насторожился Олег.
– Может, несколько. А может, и одно, только ворота разные, – пожала плечами Магура, подходя ближе и ставя ногу на нижнюю ступеньку крыльца.  – Один вход – для воинов, через Калинов мост над рекой Смородиной, и пройти его сможет только тот, кто еще раз храбро сразится супротив поверженных в этом мире недругов и найдет помощь друзей, за которых здесь вступался и которым здесь помогал. Сторожит сей мост Змей-Горыныч от чужаков со стороны живых, а богатыри русские – от чужаков из мира мертвых. Другой вход – для людей мирных, немощных, малых али просто баб. Сражаться там не надобно, довольно воли богини твоей, чтобы пройти. Тот вход охраняет богатырь Святогор, мощью своей и статью даже сих окаменевших великанов превосходящий.
– Точно, помню, – прикрыл глаза Олег.  – И про мост, и про Святогора. Первый сам видел, про второго Ворон сказывал. Они и вправду в разных местах границу с миром мертвых оберегают. Выходит, у Мары и вправду царствие не одно, а несколько? Святогор где службу несет?
– Не знаю, – вновь пожала плечами воительница.  – После того как Сварог создал новый солнечный мир, ледяная стена растаяла, и богине смерти пришлось свое царство спрятать. Наверное, оно и ныне там покоится, где раньше холодная часть света была, токмо невидимо.
– Подожди, перуница… Ты мне что, помогаешь? – запоздало удивился ведун.  – Советуешь, знанием делишься? С чего вдруг такая милость?
– Ты так бился… – Магура поднялась на две ступени выше.  – Я подумала, что если бы смертный столь яро сражался ради моего поцелуя, я бы обязательно дала ему шанс.
– Желаю счастливчику удачи, – усмехнулся Середин.  – Подозреваю, его ждет незабываемое знакомство с отцом избранницы.
– А я ему помогу, – наклонившись вперед, шепотом призналась воительница.  – Подарок сделаю, чтобы в схватке с богами не погиб.
– Я полон зависти… Ты его еще не знаешь, а уже заботишься. От опасности оберегаешь.
– А ты? Ты узнал, как можно уцелеть после поцелуя Мары?
– Узнал… – вздохнул Олег.  – Никак! Она ведь не убивает, она забирает в себя чужую гибель. И за многие века настолько наполнилась, пропиталась смертью, что истребляет все живое даже простым дыханием или долгим взглядом. Жить мне или умереть – от ее желания не зависит. Моя прекрасная Мара суть сама смерть и несет кончину даже тем, кому желает добра.
– Мне жаль… – воительница прошла по ступени к перилам, оперлась локтями, поежилась. На ее плечах появился подбитый мехами плащ, в который она старательно закуталась. – Отец зол на тебя, ведун. Ищет, кого наслать на тебя, коли уж самому сражаться запретили. Но здесь места пустынные, нежилые. Натравить некого. Лесные дикари его не признают, своим духам молятся. Со стражей святилища Хорс клятву взял.
– Я понял. Когда доберусь до жилых земель, буду осторожен.  – Про плащ, который уберегает его даже от божьих глаз, Олег предпочел умолчать. – Благодарю тебя, Магура. Ты молода и красива. Думаю, если посмеешь показаться смертным, очень скоро найдутся богатыри, каковые ради твоего взгляда жизни не пожалеют.
– В землях северных, что на берегах Ледовитого океана лежат, люди живут, бьярмами рекомые, – сказала воительница, глядя перед собой.  – Жизнь их тяжела, без чародейства в холоде таком не уцелеть, а потому сильны они в колдовстве куда более многих. Нам, богам истинным, они не поклоняются. Поклоняются идолу золотому, стоящему на острове в устье Двины, неподалеку от крепости своей главной. Холмогорами град тот называется. Каждый бьярм, когда сын у него рождается, этому идолу монету золотую приносит и в землю втыкает. Посему остров тот истинно золотым давно стал, а дух идола, молитвами насытившись, самому Сварогу силою не уступает. Хорошо хоть, острова никогда не покидает, а то и до беды недалеко. Но нет лучших кудесников на свете, нежели бьярмы, а дух идола тамошнего их силой напитан и мудростью обучен…
– Ты хочешь сказать, дух бьярмов может знать способ, как уцелеть в объятиях смерти?!
– Я так мыслю, ведун, – повернулась к нему воительница, – народ сей не вымер по сей день во льдах своих мертвых токмо потому, что сноровку такую имеет. Спроси их, ведун. Призови их духа и спроси. Он не может не знать.
– Благодарю тебя за совет, дева Магура, – склонил голову Середин.  – Я твой должник.
– Ты отпустил меня, смертный, – отказалась воительница.  – Это за мною долг перед тобой остается. Стрибога можешь более не опасаться. Он, твою саблю на плече ощутив, более играть не желает. Да и Сварога, прародителя нашего, прогневать опасается. Но отец, Ярило или Полель могут отомстить. Удачи тебе, ведун. Прощай!
Она оттолкнулась от перил и исчезла.
Олег в задумчивости встал, спустился с крыльца храма, медленно прошелся по утоптанному за время долгой схватки снегу. В мыслях его по-прежнему царил разброд.
Богиня смерти внезапно оказалась не хозяйкой фатума, а его рабыней, «Голубиная книга» – голубицами, тайна выживания рядом с любимой сместилась на далекие северные берега… Да еще загадочная ледяная стена, за которой выстроила свое царство прекрасная Мара! Владения мертвенного холода, занимавшие когда-то половину мира, но завоеванные могучим Сварогом и освобожденные от вечных льдов.
Откуда оно взялось, это хрустальное царство смерти, куда сгинуло, вынудив прекрасную повелительницу смерти прятать свои владения с помощью магических чар? И еще интереснее – где именно оно находилось? Ведь узнай Олег, где стояла стена, он сможет найти и вход в царство Мары, за этой стеной спрятанный!
Причем в голове его что-то крутилось. Какая-то подсказка, что-то совсем простое и общеизвестное. Что-то, на что раньше он просто никогда не обращал внимания.
– Святогор… – пробормотал Середин, словно пробуя имя на вкус. – Обитатель гор… Гор-то на Руси у нас почитай, что и нет! Каменный пояс, который Урал, и… И все! Кавказ ныне за степями далекими, татарами накрепко отделен. Да и Урал ныне тоже не самое обжитое русскими место. Тогда где? Свято-гор… Раз есть имя, должно быть и место!
Ведун остановился, задумавшись над загадкой, прикидывая и так, и этак. Но в голову ничего не шло.
«Спросить бы у кого…» – подумал он, оглянулся на святилище.
Возвращаться было бессмысленно. «Голубиная книга» делилась тем знанием, которое сама получала от просителей. Мудрецы оставляли тут часть своего знания, смертные – часть своей судьбы, боги – историю этого мира. Когда-то здесь была ледяная стена, ледяной мир, потом они исчезли, повержены Сварогом. Он узнал это от Магуры, он увидел это в видениях книги. Что голубицы знали, то и поведали.
Стена была.
Больше нет.
Все.
– Надеюсь, из моей памяти они почерпнули информацию более внятную, чем эта каша, – искренне пожелал Середин.  – Теорию кузнечного дела, конструкцию мотоцикла, школьный курс, если от него в памяти еще хоть что-нибудь осталось…
Он осекся, наконец-то поняв, что именно упускает.
Ледниковый период! Когда-то давно половина русских земель была укрыта ледниками, причем чуть ли не километровой толщины! Вот тебе и стена! Вот тебе и горы! Выстроенные из хрусталя и самоцветов Рипейские горы, обитель Борея, бога северных ветров, источник всех рек древней Скифии… Вот тебе и Святогор, границы этого ледяного мира охраняющий!
Увы, само название «ледниковый период» – это было все, что Олег об этом помнил.
– Хорошо бы у кого-нибудь спросить… – он почесал подбородок, снова оглянулся на храм с пятью луковками. Махнул рукой: – Нет, от этих ничего не добьешься. Нужно чего попроще… Например, обычный справочник по геологии. Или… Или Интернет!
Он хмыкнул, разбежался, прыгнул и, раскинув руки, птицей спикировал в густую вечернюю тень за пологим склоном.

Колдовские сны

Вечерняя Венеция! Это было прекрасно. Таня сидела за крохотным столиком на балконе над каналом, грела ладонь над чашечкой кофе и смотрела вниз, на лодки у причала, с ярко-белыми мачтами; на дам, гуляющих в вечерних платьях со стройными молодыми кавалерами, на сбившихся в кучку гондольеров в облегающих синих штанах и коротких жилетках, на ровные чистенькие дома с подсвеченными изнутри чем-то розовым окнами.
Вся эта красота удваивалась в прозрачных водах канала, и отражение, дрожа, пыталось дотянуться своим краешком до ее ног, обутых в темно-зеленые туфли. Платье на Татьяне тоже было зеленым, на запястье сверкал изумрудный браслет, на пальцах поблескивали изумрудные перстни…
Послышался грохот – и от дверей кафе к женщине направился странный субъект бомжеватого вида: лохматый и плохо выбритый, в странной свободной накидке, сшитой из кусков оленьего меха, и меховых же сапогах, опоясанный широким ремнем, на котором висела сабля, нож, ложка и небольшой замшевый подсумок. Протискиваясь между столами, странный человек ронял стулья, задевал блюда, опрокидывал чашки и вазочки с цветами, обтирался накидкой об обнаженные спины жалобно вскрикивающих дам. Наконец он оказался рядом, улыбнулся и преподнес девушке букет пышных бордовых роз:
– Привет, Танечка! Как жизнь?
– Олег? Ты?! – У Тани медленно отвисла челюсть.
– Ты кто такой?! Чего тебе здесь надо? Пошел вон! – сразу со всех сторон устремились к ее столику портье, охранники и официанты.
Олег Середин, усевшись напротив, вытянул из ножен саблю и положил на стол, острием к залу. Портье, охранники и официанты моментально отвернулись. Олег рассмеялся:
– Какой прекрасный клинок! Даже во сне и то помогает!
– Откуда ты здесь, Олежка? – развела руками девушка.  – И почему в таком виде?
– Ты же помнишь, Таня, что я колдовством немного балуюсь? – Середин наклонился вперед, забрал у нее цветы, поставил в вазу и сдвинул на край стола.  – Вот этим я сейчас и занят. Пробрался к тебе в сон, чтобы угостить чашечкой кофе и поговорить.
– Мы же в Венеции? – неуверенно сказала девушка.
– Да, конечно, – согласился Олег.  – Какая красота!
В восхищении он раскинул руки, задев сидящую за соседним столиком женщину. Та вскочила:
– Что вы себе позволяете, мужлан?!
– О, простите, сеньорита! – Середин вскочил, низко поклонился, задев краем широкой накидки стоящую на перилах сумочку дамы. Та качнулась, сдвинулась – и булькнулась в канал.
– О боже! – вскинула руки к лицу женщина.
– Ой! – Олег дернулся следом, но сумочку не поймал, а лишь смахнул рукавом на пол все, что имелось на столике соседей: шампанское, вазу с фруктами, кофе и бокалы.
– Я немедленно вызываю полицию! – поднялся одетый во фрак спутник дамы.
– Да хоть две! – отмахнулся Олег и отвернулся к Тане.
– Откуда ты здесь, Олежка? Почему в таком виде? – повторила девушка.
– Просто я немного в отъезде, Таня, – вздохнул молодой человек.  – На самом деле я сейчас брожу в диких лесах где-то в окрестностях Перми. И не совсем в этом времени. Где-то примерно тысячу лет назад. Или полторы. Или вообще в другом измерении… Колдовство – это не точная наука, поди разбери. Я, например, до сих пор не врубаюсь, почему прекрасно понимаю всех и везде, от немцев до китайцев. Хотя языки вроде должны быть разные?
– Ты меня совсем за дуру держишь, Олег? Пермь, лес, другое измерение… Что за бред?
– Тань, не заморачивайся. Мы же во сне. Тут можно все!
К столику подошел официант, поклонился, протянул меню.
– Мне, пожалуйста, бенье и горячий шоколад, – небрежно распорядился Середин.
– Сию минуту, сеньор!
– О, ты заметила? – вскинул палец Олег.  – Венеция, а все по-русски разговаривают. В точности как в моем мире.
– Просто здесь всегда много русских туристов.
– Ладно, тогда считай, что я просто проходил мимо и заметил тебя у столика, – не стал спорить Олег и убрал саблю в ножны. – У меня тут просто вопрос один возник, а спросить не у кого. Ты не поможешь?
– Какой вопрос?
– Когда у нас на Русской равнине сошел последний ледник? Не в смысле весны, а в смысле Ледникового периода? Где этот ледник лежал, как отступал, где и когда кончился?
– Можно подумать, я помню! Валдайское оледенение вроде как десять тысяч лет назад завершилось. А Валдайское оно потому, что край ледника по Валдаю нынешнему проходил. На юг от него была тундра почти до Черного моря, мамонты гуляли и носороги шерстистые. Потом ледник стал уходить, биоценоз меняться… – Таня задумалась, мотнула головой: – Нет, так не помню!
– Какая ты умница! – восхитился Олег.  – С ходу ответила! Валдай – это ведь как раз середина Руси примерно получается?
– Смотря что считать Русью. Если всю Русскую равнину, то где-то треть, если средневековое государство – то да, середина.
– Можно я тебя поцелую?! – обрадовался Олег.
Татьяна окинула его взглядом, критически поджала губы:
– Ты не обижайся, Олег… Но давай как-нибудь в другой раз?
– Не обижаюсь, – рассмеялся Середин.  – Это ведь всего лишь сон! А где был центр ледника, куда он отступал?
– Говорю же, не помню!
– А ты не могла бы посмотреть? Когда проснешься, уточни, когда, откуда и куда, а я в следующий сон снова загляну.
– В сон? – вскинула брови Таня.
– Ты не веришь, что это сон?
– Все настолько реально… – девушка посмотрела по сторонам.
К столику подошел официант, поставил перед Олегом блюдце с пышкой и кофе:
– Приятного аппетита!
– Спасибо.  – Молодой человек пригубил шоколад, поднял взгляд на Татьяну: – Это верно, зачастую сны кажутся столь реальными, что, пока не проснешься, не поверишь.
– Смотри, полиция, – кивнула в сторону двери Таня.  – Они все-таки приехали. Как полагаешь, сколько суток сна они присудят тебе за маленький дебош и большую саблю?
– Твою руку, – поднявшись, Олег протянул ей ладонь.
– И что будет? – Таня тоже встала, с сомнением посмотрела на его пальцы. К ее удивлению, они были чистыми, и даже со стрижеными ногтями. И потому Татьяна послушалась, доверила свою ладонь молодому человеку. – Что теперь?
– Посмотри мне в глаза. Внимательно. Глаза в глаза.
– Ну, смотрю. Голубые. Ресницы все выгорели, и брови.
– Это, наверное, из-за Хорса, – сказал Середин и отодвинулся, позволяя порыву ветра ударить в лицо девушке.
Таня испуганно взвизгнула и прижалась к нему, крепко вцепившись обеими руками в накидку на боках Олега. Прямо от зеленых туфель начиналась слегка подернутая облаками пропасть, где-то далеко на дне которой рассыпались квадратики крыш.
– Где мы?!
– Техническая площадка обслуживания антенн на Останкинской телебашне.
– Как мы сюда попали?
– Во сне любой, кто в нем находится, может управлять событиями. Преимущество всегда у того, чей сон, но если он отвлекся, то у гостя развязаны руки, – улыбнулся Олег.  – У тебя тоже очень красивые глаза. И если ты все еще мне не веришь, мы можем спрыгнуть.
– Не-ет!!! – в ужасе вздрогнула Татьяна.  – Забери меня отсюда!
– Посмотри мне в глаза! Это же просто ветер… Морской ветер. Мы рядом с мачтой, паруса наполнены, под ногами не решетка, а тиковая палуба из мелких бежевых дощечек. Чувствуешь, яхта слегка раскачивается под ногами?
– А разве это не башня?
– Это море… И оно совсем рядом, рукой достать можно. Разве ты не чувствуешь брызг?
Таня осторожно скосила глаза, облегченно выдохнула, шлепнула его обеими руками по груди:
– Никогда больше так не делай! – Отступила, взялась за леер, глядя на проносящиеся мимо пенные волны. – Как ты это делаешь?
– Ворон научил… То есть учитель мой, у которого я занимался. Часами заставлял медитировать. Сперва созерцать какой-нибудь предмет, ни на что не отвлекаясь, потом думать над чем-то конкретным, на другие темы не спрыгивая, потом думать над целью… Он называет это «дисциплина мысли». Хочешь мартини?
– Да! – требовательно кивнула девушка.
– Стеклянный, чуть желтоватый фужер с широким округлым донышком, высокая тонкая ножка в две ладони высотой, – выставив перед собой ладонь, начал рассказывать Олег.  – Выше расширяется бутоном с чуть вогнутыми внутрь краями, а внутри колышется, постреливая пузырьками, чуть сладковатое вино. Ты это видишь?
Татьяна посмотрела на его ладонь, и там, прямо на ее глазах, возник бокал, в точности совпадающий с описанием.
– Здорово!
– Это ты сделала. Во сне желаемое достаточно просто ярко себе представить. Я рассказал, ты представила… Пей!
Таня хмыкнула, осторожно взяла фужер, сделала пару глотков:
– На вкус на газированный чай похоже.
– Прости, никогда не пил мартини. Думал, ты знаешь, какой вкус ощутить.
– Я тоже никогда не пила.  – Таня взяла молодого человека за руку, заплетя свои пальцы между его, сделала еще глоток: – Если не пил, почему предлагаешь?
– Звучит красиво, – пожал он плечами.  – «Марти-ини».
– И верно, красиво. Под таким названием даже газированный чай неплохо пьется.
На носу яхты прозвучал гонг, потом еще один.
– Склянки? – удивился Олег.  – Странно, я о них не думал. А ты?
– Кажется, это будильник… – неуверенно произнесла Татьяна.
– Ледник! – моментально вскинулся Олег.  – Узнай про ледник! Границы, центр, как и куда…
Молодой человек в оленьей накидке, яхта, море, фужер, зеленое платье – все рассеялось, и остались только комковатая подушка, тонкое одеяло из верблюжьей шерсти и край раскладного дивана, подпирающий девушке ребра. Таня открыла глаза, подняла перед собой руку, все еще помнящую прикосновение мужских пальцев… Но никаких перстней и морских брызг на ней, конечно же, не имелось.
– Приснится же такое… – вздохнула она и решительно поднялась.
Поспать Татьяна любила, а потому будильник ставила впритык, чтобы только-только собраться и доехать. Сорока минут обычно хватало, чтобы вскочить, одеться, наскоро накраситься, выпить стакан кефира – и пулей выскочить за дверь, чтобы ровно через семнадцать минут уже открывать дверь лаборатории зоопарка.
Дальше можно было уже, не торопясь, надеть рабочий халат, еще раз привести себя в порядок перед зеркалом, выпить чашечку кофе, после чего приступать к нудным однообразным занятиям: бакпосев, витамины в пищу, обход клеток и вольеров с осмотром подозрительных животных, и потом, если никто не заболел, небольшая передышка за чашкой кофе в ожидании обеденного перерыва.
В этот раз, на удивление, никто из животных не захворал. Посему ветврач городского зоопарка Татьяна Зорина смогла в полном спокойствии и одиночестве насыпать себе растворимого кофе, залить его кипятком и безмятежно развалиться в кресле, вяло помешивая быстро темнеющую жидкость в кружке.
«Сахар, что ли, положить? – заколебалась она, и в памяти всплыл бокал „Мартини” со вкусом холодного сладкого чая. Мысли перескочили на Олега и его „колдовство”. – Приснится же такое…»
Между тем память беспокойной белкой прыгала с одного воспоминания на другое, поскольку многие из предметов лаборатории напоминали об Олеге довольно ярко. Запыленная ваза, в которую она обычно ставила его букеты, теперь стояла наверху, над полками. Ящик со сброшенными кожами, рогами, когтями, перьями и прочим мусором, который Олег выпрашивал для своих ритуалов, за ненадобностью опустел, на холодильнике осталась бумажка – на ней некогда лежал столь неосторожно скраденный Олей амулет… Оля тоже пропала, хотя раньше заглянуть на кофе никогда не забывала.
Всплыл в памяти и скандал, связанный с Олей, амулетом и сумасбродной миллионершей, что охотилась то ли на Олега, то ли на его талисманы.
Таня подумала и, раз уж образовалось свободное время, потянулась к телефону, нашла среди контактов Олю, нажала вызов.
– О, Танечка, сколько лет, сколько зим! – моментально ответила уборщица обезьянника.  – Где сидишь, чего делаешь?
– Сижу у себя в лаборатории, пью кофе, – попыталась поддержать веселый тон подруги Татьяна.  – Подумала, давненько мы вместе не сидели. Хочешь, забегай!
– Я? – Оля на том конце трубки весело засмеялась и вдруг спросила: – Подожди, а у тебя скайп на компе рабочем есть?
– Есть…
– Ну, так чего мы мучаемся? Я тебе сейчас свой логин скину – и подключимся. Хоть посмотреть друг на друга получится, а то и правда давно не встречались!
– Хорошо, включаю… – Таня, отставив горячую чашку, потянулась к компьютеру.
Через минуту она увидела свою подругу на фоне огромного окна, с аккуратной стрижкой, при хорошем макияже, одетой в хрустяще-белую блузку, поверх которой красовался на золотой цепочке хорошо знакомый Татьяне амулет в виде змейки с алыми глазками.
Подаренный ей Олегом заговоренный кулон!
– Хорошо выглядишь, Танечка, – широко ухмыльнулась девочка.  – Похоже, сегодня без запарки?
– У меня все как всегда… А вот ты, смотрю, явно не на работе.
– Ты не поверишь, но я на работе, – Олина улыбка растянулась еще шире.  – Просто получила повышение. У меня теперь должность «консультанта по приматам» в одной инженерной фирме. Свой кабинет, визажист, массажист, оклад, косметолог и все такое… Ну, и живу на всем готовом.
– Здорово… – неуверенно пробормотала Таня.  – Когда ты только успела?
– Ну… – улыбка девочки стала виноватой.  – На самом деле это все твой амулет. То есть амулет твоего мага-поклонника.  – Она приподняла кулон, взяв двумя пальцами, посмотрела на просвет. – Он ведь защитный, и когда мне грозит опасность, то спасает. Или панику на меня наводит, и я что-то делаю, чтобы спастись, или просто дерется, будто ниндзя. В общем, несколько раз спасал. А еще эта дура на джипе, помнишь? Она твоего парня все пыталась из другого мира вытащить. Ну вот, она меня к одному колдуну с этим амулетом привезла. А тот предложил исполнить три желания. Я и загадала: денег, здоровья, любви. Меня после этого сразу в телохранители взяли вот с такой зарплатой, – девочка показала пальцами высоту «зарплаты» примерно в десять сантиметров.  – Ну, и папик, которого охраняю, тоже вроде неровно ко мне дышит. У него, правда, дочь моего возраста. Но он на самом деле мужик хороший. Нежадный, веселый и умный… как Эйнштейн. Причем нормальный совершенно, рыбалку любит, походы…
– То есть и ты к нему «неровно дышишь»? – сделала вывод Таня.
– Слушай, я не знаю! – наклонившись вперед, перешла на шепот Оля.  – Мне иногда кажется, что да, люблю, что без ума. Особенно когда он передо мной дверцу кроссовера распахивает и руку подает. Меня тогда всю словно мурашками пробирает и в воздух подбрасывает. Королевой себя настоящей чувствую, а не уборщицей за обезьянами. Золушкой из сказки, понимаешь? А потом я думаю: а вдруг это не любовь? Вдруг это просто заклинание действует? Колдун ведь предупреждал: ничего настоящего дать не может. Только суррогаты…
– Окстись, Оленька, – покачала головой Таня.  – Ты просто оглянись: мы с тобой сидим за компьютерами, разговариваем по скайпу, ездим на машинах, пьем растворимый кофе из пластиковых чашек с рекламой «Аэрофлота». Какие колдуны, какие чужие миры, какие заклинания?! Очнись, Оля, двадцать первый век на дворе! Разве можно верить в подобную чушь? Просто случайное совпадение. Бывает.
– Ну да! Бывает! Я три раза подряд избила по несколько взрослых мужиков. Какая забавная случайность! – Оля рассмеялась и сжала кулон в кулаке.  – Папик, можно сказать, не меня, он амулет в телохранители нанял. А я к нему – в качестве приятного бонуса.
– Ты с ним спишь?
– Еще чего! – презрительно хмыкнула Оля.  – Достаточно того, что он наслаждается моим обществом.
– Только что говорила, что любишь.
– Ну, не знаю, – пожала Оля плечами.  – А вдруг разочаруюсь? Да и он особо не настаивает. У него, когда контракты к подписанию готовятся, глаза горят, ушки домиком, смотрит в пустоту, говорит только цифрами… – Губы девочки опять растянулись в улыбке.  – Он сейчас как раз такой и есть. Забавный.
– Пока не проверишь, не узнаешь.
– Уж кто бы говорил! А ты своего Олега как, проверила? Сколько лет он вокруг тебя вьется? Смотри, уведет эта шмара лопоухая, будешь знать! Твой парень от нее аж в другой мир спрятался, но ее и этим не пронять. Нашла ведьму деревенскую, которая меж мирами видеть все умеет, притащила к себе. Сейчас лечит, потом опять Олега доставать будут.
– От чего лечит, от шизофрении?
– От перелома. В прошлый раз мы твоего парня из прошлого уже почти что вытащили, но в последний момент я старухе челюсть сломала.
– Ты?!
– Ну, не совсем я. Он, – девочка показала амулет.
– Слушай, Оля… Ты ведь уже взрослая. Как можно в твоем возрасте верить в подобные сказки?
– Смотри сама, подруга, – пожала плечами девчушка.  – Насколько я помню, гипс старухе должны были уже снять. Так что охота на твоего парня снова открыта. Не найдешь сама – найдут другие.
– Да не мой он, Оля, не мой! Просто приятель моего младшего брата. Дальний знакомый.
– Дело твое, – девчонка снова пожала плечами.  – Раз не твой, значит, Роксалане повезло.

* * *

Роксалана была само воплощение заботы и безмерного терпения. Она сидела за столом рядом со старухой – отмытой, причесанной и переодетой в темно-синий деловой костюм: дорогой, красивый, совершенно новый, не ношенный, но вышедший из моды. Ведьма теперь походила на ухоженную немецкую туристку, которая донашивала в поездках по миру остатки гардероба, сохранившегося в память о былом величии, и по привычке слегка капризничала, – но из природной осторожности не перегибая палку.
– Сочку мне налей, доченька, – попросила старуха, указывая трясущимся пальцем на стакан.  – Хороший у тебя сок, сладенький и на вкус пушистенький.
– С мякотью, Ираида Соломоновна, – миллионерша взяла графин. Она была одета всего лишь в джинсовый костюм, а потому казалась простой служанкой.  – Персиковый. Очень советую. Как в деревню свою заброшенную, без магазинов и электричества, вернетесь, всегда его к завтраку заказывайте. Я вам сайт запишу, на него обращайтесь.
– Да что же ты еще от меня желаешь, доченька? – правильно поняла ее намек старуха.  – Упырей я твоих извела, от сглаза, навета, порчи защиту на дом и родителя твого поставила, обереги защитные у порогов и в опочивальне твоей замуровала. Отчего гневаешься, милая? Коли меня при себе оставишь, так все по гроб жизни в целости сохраню, ни един чародей вреда причинить не сможет. Кушаю я мало, спаленка у меня крохотная. В тягость не стану…
Деревенской знахарке, которую полное лето и изрядную часть осени со всем тщанием выхаживали в особняке нефтяного магната, комфортная жизнь пришлась по вкусу, и возвращаться отсюда в свою полугнилую лачугу ведьма явно не рвалась.
– Олег, Ираида Соломоновна, – нежно улыбнулась Роксалана, поправляя свои густые и черные, как смоль, длинные волосы. – С упырями и сглазами я и сама управляться научилась. Ради подобной фигни не вижу смысла тратиться. Мне нужен мой чародей! Найдите мне его, колдунья. Иначе зачем вы мне нужны?
– А коли найду, тогда зачем нужна буду, кисонька? – так же ласково спросила старая ведьма.
Миллионерша зло оскалилась, но ничего не сказала. Долгие поиски настоящих колдунов, на которые девушка убила несколько месяцев, показали, что реальных магов в мире раз-два и обчелся. Причем половина из них ведуна знала и ссориться с ним не хотела. А иные и заступиться были готовы. Посему старуха, что старательно кушала рыбную котлетку с тарелки из тончайшего китайского фарфора, оставалась для Роксаланы чуть ли не единственной ниточкой к беглому избраннику.
– Договор заключим, Ираида Соломоновна, – наконец предложила девушка.  – О пожизненном содержании. Будете жить здесь на всем готовом до последнего дня.
– И ты проводишь меня в последний путь, – глядя в тарелку, тихо добавила ведьма.  – В смертный час рядом сидеть станешь и за руку держать.
– Хорошо, – у Роксаланы невольно дернулся вверх край губы. Она понимала, на что именно намекает старуха. Но ее подобная плата не пугала.
– И котлетки у тебя, деточка, тоже страсть какие вкусные, – отодвинула тарелку знахарка.  – В бумажку свою впиши: каждый день такими лакомиться желаю.
– Сперва, Ираида Соломоновна, докажите, что свою часть сделки исполнить сможете!
– То несложно, чадо мое любезное. Зови чернавку, что оберег носит. Усыпим ее от греха да враз до суженого твого дотянемся.
– Нет больше у меня девицы с амулетом, Ираида Соломоновна, – нахмурившись, призналась миллионерша.  – Сбежала. Крышу надежную нашла, не сковырнешь.
– Эва оно как! – ведьма задумчиво насупилась. – Бяда-а…
– Но ведь вы чего-нибудь придумаете, Ираида Соломоновна?
– Экая ты… – ведьма глубоко задумалась.
Роксалана вытерпела минуты три и спросила:
– Ну как, получится?
– Сказываешь, суженый твой? – подняла на нее блеклый взгляд знахарка.
– Да! Не один год вместе душа в душу прожили!
– Коли в мир выпущу, найдешь?
– Это как?
– Это когда мир весь бескрайний в себя впускаешь, прошлое его и будущее, небеса и землю, жизнь и нежить… Али душу свою на него растягиваешь. Сие кто как понимает, однако же чародейство единое.
– Да!
– Ты, чадо, поперва задумайся, надобно тебе сие али обойтись можно. Ибо мир бескрайний, в себя принятый, изнутри разорвать способен. Равно как и душа, растянутая в клочья, разорваться. Не всякий муку такую выдержит, не всякому силы выстоять достанет…
– То моя забота, Ираида Соломоновна, не парьтесь, – посоветовала Роксалана.  – Что нужно для обряда?
– Воздух небесный, да мать-сыра-земля, Триглавой издавна рекомая.
– А попроще?
– На землю тебе лечь надобно, деточка, да воздухом чистым дышать.
– Вообще-то, не май месяц на улице, – покосилась на окно миллионерша.
– Нечто подпола в доме твоем богатом нет, дитятко? Земля русская – она везде земля, хоть в поле, хоть в колодце, хоть под половицами домовыми. Для воздуха же окна распахнутого хватит.
– Подвал? – Роксалана дробно постучала пальцами по столешнице.  – Никогда туда не лазила. Пойду, посмотрю. А вы пока все нужное приготовьте, Ираида Соломоновна.
– А как же договорчик подписать, милая?
– У договора такой формы обратной дороги не имеется, – сказала Роксалана.  – Так что я сперва хочу убедиться, что чары ваши действуют. А то в последнее время колдунов многих повстречать довелось. Чудо обещали все. Исполнить не смог никто.
– Тогда и ты мне обещание дай, что проводником моим посмертным станешь.
– Обещаю, – кивнула девушка.  – Что-то еще?
– Не здесь, – покачала головой ведьма.  – На земле сырой землею поклянешься. Согласна?
– Не вопрос! – хмыкнула Роксалана и поднялась: – Готовьтесь!
Небольшой, сухой и относительно теплый подвальчик с земляным полом нашелся быстро – под кухней, в секции водовода, в которой из земли выходили трубы, а вниз нырял стояк канализации, были смонтированы распределительные краны и счетчик. Окно здесь тоже имелось – весной его полагалось отпирать для вентиляции. Правда, Роксалана не знала, выполняет кто-нибудь это правило или нет. Впрочем, ее это все равно не касалось.
С разрешения ведьмы на песок, которым был присыпан пол подвала, миллионерша постелила широкий коврик из своей спальни и поставила два масляных обогревателя, приготовила подушку и одеяло – во время обряда единения со вселенной чародеи часто впадали в озноб или жар, и их приходилось отогревать или остужать.
– Ложись, – кивнула на коврик ведьма, спустившись вниз. Она несла большой деревянный ковш с рукоятью в виде утиной головы на длинной изогнутой шее.  – Раскинь руки и раздвинь ноги.
– Зачем?
– Ну, штаны снимать я же не требую, – хмыкнула старуха.  – Хотя не мешало бы… Давить будут… Но тело твое.
Миллионерша поколебалась, решительно стянула джинсы, сняла и отбросила куртку:
– Так?
– Так, чадо, – кивнула ведьма.  – Ложись…
Она расставила свечи: по две черные по сторонам от ног, по две красные по сторонам от рук, одну белую над головой, зажгла, тихонько забормотала:
– Ты иди, Колядо светлый, по кругу небесному, но кругу земному, по кругу времен, по кругу жизней, по кругу смертей и рождений. Ты неси, Колядо вечный, свет свой из ночи черной к рассвету красному, ко дню белому, ты неси, Колядо мудрый, взор свой изо дня да в ночь, из жизни в смерть, из будущего в прошлое. Ты смотри, Колядо, на мир живой и мертвый взором всевидящим, и нам через взор твой на него глянуть дозволь. Ты иди, Колядо светлый, по кругу вечному…
Ведьма присела возле Роксаланы, принялась нежно оглаживать ее голову ото лба к вискам и тихо нашептывать:
– Как свечи затрещат, деточка, то значить будет, что услышал нас Колядо солнечный и в свое колесо коловоротное вовлекает. Ты при том дышать начинай глубоко. Как можно глубже, и не останавливайся, пока я тебе того не позволю… Чем больше воздуха в себя впустишь, тем быстрее своды небесные в тебя опустятся. Чем шире руки-ноги раздвинешь, тем быстрее владения Триглавы принять сможешь. Как готова будешь, почувствуешь… Тогда суженого своего и ищи! Ищи, выглядывай… Найдешь – метку поставь, по каковой отыскать его сможешь. Как он здесь оберег на девице оставил, дабы было за что зацепиться и обратно в мир сей выбраться, так и ты его пометь. Поняла?
– Как? – не поняла девушка.
– Как хочешь. Как сможешь. Как дотянешься… – напевно ответила ведьма и продолжила свою ворожбу: – Ты иди, Колядо светлый, по кругу небесному, но кругу земному, по кругу времен… Не забывай, зачем идешь. Смысл потеряешь, и сама потеряешься. Сгинешь, заблудишься, не вернешься… Ты смотри, Колядо, на мир живой и мертвый… Не бойся, дитятко, я тебе помогу. Коли клятву дашь, помогу…
– Какую клятву? – насторожилась миллионерша.
– Что в путь последний проводишь… Ты неси, Колядо вечный, свет свой из ночи черной к рассвету красному, ко дню белому… Подними левую руку…
Роксалана послушалась, и ведьма жадно уцепилась согнутым мизинцем за ее мизинец:
– Клянешься ли ты Триглавой земной, Даждбогом небесным, Волхом премудрым, что отпустишь меня в путь смертный, грехи земные приняв? Клянешься?
– Клянусь… – промолвила девушка, и знахарка тут же рванула палец к себе, разрывая сцепку.
Роксалана ощутила короткий стремительный укол, идущий от руки к голове, животу, к сердцу, но боль сразу же отпустила, а ведьма наклонилась, шепнула:
– Слышишь, свечи трещат? То великий Колядо на мольбы наши отозвался. Вот, пей… Отвар чувства все твои обострит…
Старуха приподняла ее голову, поднесла к губам ковш:
– Белены листок, дабы глаза открылись, мята с бадьяном, дабы душа проснулась, морозника черного, дабы духов услышать, вербены с барвинком, дабы голос громче зазвучал… Теперь закрой глаза и дыши, дыши глубоко, как можешь. Воздух в себя впускай, небесам открывайся, к могуществу Коляды вековечного тянись. Его глаза тебе надобны, ими смотреть придется. Он все дела на этом свете вершит, кружит, он дни и ночи ведает, он прошлое и будущее знает… Дыши, дыши…
И девушка дышала – глубоко, полной грудью, увлеченно, до самозабвения. Очень скоро у нее закружилась голова, но она не останавливалась, стремясь принять в себя как можно больше небесной плоти. Голова кружилась сильнее, внутри сверкали радужные искорки.
– Когда дышишь, небесам открываешься, – шепнула в самое ухо ведьма.  – Ноги с руками раскинешь, землю в себя примешь…
Роксалана рывком раздвинула руки и ноги еще шире, насколько смогла, и – провалилась вниз, в бездну. На миг испугалась – но сразу поняла, что парит… Нет – плавает в странном мире без верха и низа, без небес и земли, подсвеченном множеством огней, синих, белых и зеленых, не ослепляющих, а манящих, каждый к себе. Не очень понимая, что все это значит, она нырнула к одному из огоньков – и тот раскрылся ярким многоцветными миром, полным рек и полей, лесов и озер. Тут были сады, рощи, луга, полные цветов – и она завернулась в это разноцветье, словно в одеяло, закачалась в нем, засмеялась, чувствуя себя свободной и бесконечно счастливой.
– Встану раннею зарею, открою очи ясные, – зашептала над ее головой старуха, – умою их росою медовою, обсушу их зноем полуденным, на четыре стороны поклонюсь, берегиням-матушкам помолюсь. Ой вы, берегини-матушки, откройте очи мои ясные, откройте мои синие! Да не те, что поутру умываю, что в полдень осушаю, а те очи, коими во сне милого свого вижу, коими в грезах его касаюсь. Притяните к очам моим милого, дотяните до него мои руки, донесите до него мой голос. Пусть увидит меня, ровно рядом стою, и я его увижу!
– Милый? – проснулось любопытство в заигравшейся душе.  – Кто милый?
– Олег… Чародей ловкий, избранником твоим нареченный… – подсказала знахарка.
– Олег? – Роксалана воспарила из цветочного рая, снова оказавшись в мягком безличном небытии.  – Олег… Каков он, этот Олег?
Память услужливо подсказала образ, и взгляд Коляды повернулся в нужном направлении. Девушка устремилась в еще одно из светлых пятен. Белое, снежное, бескрайнее… Окунулась в этот трескуче-безмолвный мир, закрутилась вокруг серого дымка, нырнула, оказавшись в каком-то тесном замызганном чуме, возле жаркого костра.
Но она была здесь не одна. На куче поленьев сидела девочка в похожей на колокольчик меховой одежде и деловито выговаривала охотнику в просторной оленьей накидке:
– Взрослые охотники говорят, что я должна стать твоей женой, злобный Самсайока! Я разжигала тебе очаг, я готовила тебе угощение, я сберегала твои вещи. Это означает, что ты меня выбрал, я твоя жена. Если я стану твоей женой, ты всегда станешь защищать наш род, пригонять зверей в наши ловушки, наполнять рыбой наши сети и не подпускать к нашим детям черных мертвых духов, высасывающих жизни! Вот, возьми оберег. Я вырезала его специально для тебя, чтобы он заботился о тебе, когда меня не будет рядом. Это был волчий череп, в нем очень много звериной силы!
Маленький амулетик из чуть желтоватой кости изображал человечка в два ногтя ростом, с расставленными ногами, развевающимся плащом и двумя мечами на поясе, большим и маленьким.
– Альва, милая, – сказал мужчина, и Роксалана с изумлением узнала в нем Олега.  – Ты совсем забыла, что я дух нижнего мира, мерзкий, темный и подлый. Разве у темного и подлого существа могут быть жена и дети? Если ты станешь моей женой, я больше не смогу оставаться злобным Самсайокой, сражаться со светлыми воинами и отгонять от вашего стойбища других духов. Поэтому не нужно дарить мне этот оберег. Не спеши, Альва. Пройдет лет десять, ты вырастешь большой и красивой, и всякий молодой охотник вашего рода станет умолять тебя стать его женой. Ты выберешь самого храброго и сильного, самого красивого. Того, кто будет любить тебя сильнее всех, не побоится сразиться за тебя с любым духом или воином. Ты выйдешь за него замуж и родишь много красивых и сильных детей. А какие могут быть дети от духа нижнего мира? Нет, страшно даже подумать! – ведун мотнул головой.  – Поэтому завтра я уйду и навеки исчезну из твоей жизни. Ты не должна становиться женою духа. Ты должна быть женой человека!
– Охотники говорят, раз ты меня выбрал, то я должна стать твоей женой, – упрямо повторила девочка.  – Иначе ты обидишься и станешь вредить нашему роду и перестанешь отпугивать светлых воинов!
– Скажи охотникам, я выбрал тебя другом, а не женой! Если я соглашусь взять тебя в жены, то быстро подобрею и не смогу сражаться с врагами вашего рода. Чтобы оставаться плохим, я должен сидеть в нижнем мире, в темноте и сырости, и копить злость.
– А хочешь, я стану тебе плохой женой? – Девочка поднялась и обняла Олега за шею. – Тогда ты всегда будешь злым и сможешь за нас сражаться!
– Нет, – невольно рассмеялся ведун, тоже обнимая девочку. – Лучше я навсегда запомню тебя хорошей, чем всегда буду видеть плохой. Это будет самое чудесное воспоминание в моей темной мерзкой жизни.
– Вот, возьми, – девочка повесила костяной амулет на шею Олегу. – Когда тебе не нужно будет быть злым, ты посмотришь на него и тебе станет чудесно. Тебе захочется увидеть меня снова, и ты придешь в гости еще раз!
– Спасибо, Альва. Я сохраню его навсегда, – пообещал ведун.  – Но больше я не вернусь, прости. Я и так провел в верхнем мире слишком много времени. Завтра я уйду навсегда. Такова судьба духов. Приходить незваными и уходить, когда их не хотят отпускать.
– Я буду приносить тебе жертвы, злобный Самсайока! Каждый день, самые вкусные кусочки мяса и рыбы, самые сочные ягоды!
– Каждый месяц не надо, – забеспокоился ведун.  – Я растолстею! Приноси только по полнолуниям, когда небо совершенно чистое, без облаков. Если я проголодаюсь, то разгоню любые тучи!
– Ты же дух, Самсайока! Ты не можешь растолстеть! – отодвинувшись, засмеялась девочка.
– Лучше не рисковать, – покачал головой Олег.
Роксалана спустилась ниже, вгляделась в амулет. В нем было что-то… Что-то необычное. Она не только видела, она его еще и чувствовала!
«Метка!» – с полной ясностью поняла девушка, и в тот же миг внутри нее словно напряглась струна, задрожала от натуги и потянула наружу, прочь, в никуда…
Она резко выдохнула, села и закашлялась. Отбросила одеяло. Ведьма поднесла к ее губам ковш, подождала, пока Роксалана утолит жажду, и закинула ее руку себе на плечо:
– Идем. Я тебе помогу.
С помощью старухи миллионерша на дрожащих ногах добралась до спальни, упала в постель.
– Господи, что со мной?
– Ты чуть не заблудилось, чадо разноглазое. Три часа в нетях пребывала. Взять в себя мир огромный есть ноша тяжкая, мне ведомо. Отдыхай.

* * *

Зебры толкались и тявкали, толкались и тявкали, словно простуженные гиены. Вдобавок почти все лампы перегорели, а потому под низким потолком стойла было темно и муторно, и очень тесно. И кому пришло в голову загонять столько животных в такую тесную загородку?
В потолке открылся люк, опустилась голова, стрельнула глазами по сторонам, свесилась ниже:
– Руку давай!
Таня послушалась. Олег ухватил ее за запястье, легко поднял вверх, на залитый солнцем горный ледник, огражденный со всех сторон грубо вырубленными из камней отрогами.
– Что тебе за каша такая снится, Таня? – укоризненно покачал он головой и принялся старательно отряхиваться.  – Нешто тебе на работе весь этот скот не надоел?
В этот раз он был не в оленьей накидке, а в сверкающей полированными кольцами броне. Выглядел молодой человек, конечно, странно… Но весьма импозантно. Этакий богатырь в дозоре, косая сажень в плечах, меч на поясе, походная щетина на лице.
– Когда ты только успел так вымахать? – спросила Таня.
– Пил, ел, спал, – пожал плечами Олег.  – Но больше бегал и прыгал. Чаще всего с копьем или дрекольем. Ты узнала про ледники?
– Нет.
– Почему?
– Зачем? Ты ведь всего лишь сон!
– Я же просил, Таня… – Олег стал серьезным.
– Мой сон просил меня во сне! – рассмеялась она.  – Это же видения, тут все ненастоящее.
Олег, нахмурившись, прикусил губу. Потом сказал:
– Сны бывают разные…
Гора вздрогнула, грохнула жарким взрывом, ввысь взметнулись огромные раскаленные камни, из открывшегося жерла потекла быстрая бордово-красная лава, накатываясь на ледник. Вверх ударили столбы пара, лед под ногами оплавился и потек. Таня, теряя равновесие, вцепилась в руку Олега, в ужасе смотря, как лава накатывает с двух сторон, вздымается горбом всего в нескольких шагах. Скала закачалась, поползла, заставив девушку снова закричать от ужаса и еще крепче сжать рукав кольчуги. В окружении булькающей, шипящей, обжигающей лавы они помчались по огненной реке на маленьком раскачивающемся островке и на всем ходу врезались в океанские волны. Снова заревел пар, вздымаясь над кипящей водой, остров пробил плотную белую пелену и медленно поплыл дальше, покачиваясь на волнах.
Таня, закрывшая от страха глаза, открыла их и перевела дух.
– Извини меня, конечно, но… Но мне очень нужно узнать все про этот ледник. Валдайский. Ты ведь не хочешь, чтобы твои сны превратились в кошмары?
– Мы что, плывем по морю на гранитной скале? – непонимающе спросила девушка.
Остров мгновенно ухнулся вниз, в глубину, волны сомкнулись над головами. Таня, не ожидавшая такой подлости, открыла рот и, задыхаясь, выпучила глаза. Олег поднырнул, прижался в крепком поцелуе, выдохнул изо рта в рот, даруя несколько мгновений жизни, потянул за руку, поднырнул глубже, под край бочки – и они вынырнули внутри большого конуса, собранного из плотно подогнанных досок.
– Где мы? – спросила Таня, выбравшись на идущий вдоль края помост.
– Водолазный колокол, – Олег снял треух, с сожалением посмотрел на осевший мех и отбросил шапку. – С ходу ничего другого в голову не пришло. Кто тебя за язык дернул? Плыли и плыли…
– А поцеловал зачем?
– Если бы ты стала задыхаться, то проснулась бы, – пожал плечами молодой человек.  – Пришлось импровизировать. Ты знаешь, какая это морока – в чужой сон пробираться? Надо объект представить во всех мелочах, проникнуться им, овеществить, окружить сонным туманом, пробраться через него, ощутить чужой сон, подстроиться, войти, вникнуть…
– Только из-за этого? – прищурилась девушка.
Олег промолчал, и Таня вдруг поняла, что они больше не в колоколе. У нее под ногами стелился мелкий песок, причем совершенно черный. Слева поднимались низкие скалы, кое-где украшенные одинокими пальмами, справа на длинный, до горизонта, пустынный пляж накатывались морские волны.
– Что это, Олежка?
– Канарские острова, – вздохнул богатырь. – Кстати, у тебя вся одежда намокла.
Таня вдруг с ужасом поняла, что стоит совершенно обнаженная, и, пискнув от ужаса, скрючилась, пытаясь прикрыться руками:
– Ты что делаешь, негодяй?! Верни немедленно!
– Прости, но мне очень нужно узнать все про этот ледник. И у меня нет ничего, кроме твоих снов, чтобы получить ответ.
– Ах так? Так?! – Таня набрала полную грудь воздуха и решилась: выпрямилась во весь рост и убрала руки: – На, смотри! Смотри, мне стыдиться нечего. Я красивая. Красивее всех, кого ты только видел на этом свете!
И от совершенного поступка на душе у девушки вдруг стало легко и безмятежно. Она рассмеялась и выкрикнула:
– Чего мне стесняться, Олежка?! Это ведь сон! Просто сон!
Таня разбежалась, влетела в нежную, как парное молоко, воду, поплыла, соскальзывая с волны на волну. Нырнула, достала до дна, черпнула песок, вынырнула, поплыла к берегу.
Олег угрюмо сидел на скале, снимая с нее мелкие камешки и бросая на пляж.
– И чего он тебе дался, ледник этот?! – крикнула девушка.
– Говорят, на нем существовало царство смерти, – поднял голову молодой человек.  – Где-то в середине, наверное. Ледник ушел, царство осталось. Где-то на прежнем месте, наверное, спрятано. Вход хочу в него найти, ворота.
– Ладно, не грусти, богатырь, – Таня вышла на берег, отирая ладонями влажные волосы. – Завтра приходи. Так и быть, посмотрю, что это там за ледник. Если не забуду, конечно же. Сны, они такие… Откроешь, бывает, глаза, а они и выветрились.
– Ты чертовски красивая, – запоздало согласился Олег.  – Это верно.

* * *

Роксалана проснулась на рассвете – причем чувствовала себя словно помолодевшей, легкой и воздушной. Есть и пить не хотелось – хотелось летать, заворачиваться в звезды, петь и любить. Любить все равно кого, кто первый на глаза попадется. Но в такую рань особняк был еще тих и пуст, а потому она взяла планшет и приказала:
– Карту России.
Планшет пару раз моргнул и раскрыл интерактивную обзорную карту какого-то из поисковиков. Девушка прищурилась, вслушиваясь в странные внутренние ощущения, опустила палец на экран, вывела на центр, несколько раз увеличила масштаб, еще раз поправила, увеличила. Задумалась, глядя на зеленые пятна лесов, белые проплешины холмов и синие линии рек, увеличила еще раз. Прикусила губу. Потом бросила планшет на кровать, решительно распахнула шкаф и стала одеваться.
Спустя несколько минут она толкнула дверь ведьминой спальни:
– Мне кажется, он в верховьях Печоры, Ираида Соломоновна. В полусотне километров на северо-запад от перевала Дятлова. С добрым утром.
– Это хорошо, деточка, что тебе кажется, – ведьма, приоткрыв глаза, сладко зевнула.  – В деле нашем превыше всего важно к веяниям нутряным прислушиваться. К тому, что чудится, мерещится, кажется. Ибо иначе знание тонкое о себе поведать не способно. Ты метку-то поставила?
Роксалана заколебалась, пожала плечами:
– Девочка при мне амулет ему подарила. Маленький, костяной, в виде человечка. Он мне показался… особенным. Приметным. Я как его заметила, расслабилась сразу, успокоилась. И вернулась.
– Верно все, милая. Тебе с меткой повезло. С любовью, видать, оберег отдан. А чувство сильное, оно завсегда след свой оставляет. Как истуканы и иконы намоленные способности чудотворные обретают, так страсть искренняя саму смерть одолевает, так и любовь крепче кости и стали в мире нашем держится. Теперь избранника свого не потеряешь.
– Если любовный амулет положить в золотой клад, то он тоже через века отслеживаться будет? – прагматично поинтересовалась Роксалана.
– Коли золото дороже любви… – неуверенно пробормотала знахарка.
– Вы вставайте, вставайте, Ираида Соломоновна, – заторопила старуху девушка.  – Я уже маршрут заказала, нам две заправки по пути понадобятся, вертушку сейчас к вылету готовят. Пока доедем, как раз выкатят и проверят. Вечером будем там. На месте разберемся.
– Ох, мне бы твои годы, деточка, – приторно вздохнула ведьма.  – Встрепенулся – и полетел! Нам же, старухам, поутру чутка поесть надобно. А то как бы не сомлела в дороге.
– Ладно, – не стала препираться Роксалана, – я тоже перекушу. Пошли на кухню. Только быстро!
Дочь создателя корпорации «Роксойлделети» умела действовать быстро и решительно. И если она сказала: «Быстро!», то котлетки знахарке пришлось запихивать в рот стоя, а сок пить из пакета через трубочку, сидя в машине, несущейся к аэродрому. Ираида Соломоновна еще причмокивала, вытирая губы после сока, а миллионерша уже перекладывала рычаг управления шагом винта. Техники метнулись в стороны – вертушка прыгнула вверх и наклонилась вперед, устремляясь в сторону восходящего солнца.
Мчался вертолет быстро – однако же и расстояния пришлось одолеть немаленькие. Полторы тысячи километров, семь часов лета. Поэтому к знаменитой горе Маньпупунер путники добрались уже незадолго до сумерек. Экономя время, садиться на нее Роксалана не стала, просто описала рядом широкую дугу, дабы иметь представление об одной из известнейших достопримечательностей.
– Эка она ныне переменилась-то, – опечалилась ведьма.  – От святилища следа ни единого не осталось. Великаны осыпались да обветрились, скалы-скалами торчат. Одно токмо, вижу, и уцелело – проклятие запретное. Ни на самой горе ничего не растет, ни жилья окрест никакого на двести верст.
– На сто пятьдесят, – поправила ее девушка, снижаясь над лесом. Вертушка широкой змейкой пошла к северу, пока Роксалана, наконец, не вытянула шею: – Река!
Машина снизилась почти до самых вершин, помчалась над водой. Спустя несколько минут миллионерша потянула штурвал на себя, зависла у небольшой прогалины. Хмыкнула, сбавила обороты и аккуратно плюхнулась «лыжами» на песчаную отмель у излучины реки. Заглушила двигатель, скинула наушники:
– Пошли, Ираида Соломоновна, это здесь.
Женщины, приминая высокую, но уже пожухлую траву, пробрались в лес, под деревья. Место здесь оказалось дикое, нетронутое, нехоженое. Высокие гнилые пни не носили никаких следов бензопилы, повалившиеся деревья лежали аж в три слоя и заросли густым зеленым мхом. Их никто не убирал, и пока нижние просто догнивали, местами рассыпаясь в труху, верхние дожидались своей очереди. Дрова тут никому не требовались, бревна для изб – тоже.
– Здесь… – Роксалана остановилась, покрутилась. Развела руки, растопырив пальцы. – Такое ощущение, что его в землю вместе с амулетом закопали.
– Не в земле он закопан, а во времени, чаровница, – поправила ее старуха.  – Минувшее, дитятко мое, лопатой не раскопаешь.
– Ты смеешься надо мной, ведьма? – холодно поинтересовалась девушка.  – Ты обещала вернуть мне моего парня! Так где он? Как его достать?
– Не-ет, кисонька, я обещала тебе его отыскать! – отрицательно покачала пальцем ведьма.  – Теперь ты его нашла. Меточку поставила, проследить в любой момент способна…
– Нашла! – презрительно хмыкнула Роксалана.  – С равным успехом я могла его фотографию в альбоме отыскать! Ни за шкирку схватить, ни словом перемолвиться.
– Без оберега, с которым вы ко мне в первый раз приходили, дитятко, его сюда не вытянуть, – покачала головой знахарка.  – Больно далеко плавает суженый твой, одним лишь якорем здесь зацепившись. Коли за якорь, за цепь привязную, не ухватишься, то и лодку к берегу своему не притянуть.
– Я ведь нашла новую метку!
– Не твоя она, деточка. Да и поставлена не из мира нашего, а из того, чужого…
– Договаривай!
– К метке чужой, как к костру далекому, подобраться можно. Но самого костра к себе, знамо, не подтянуть.
– То есть, Ираида Соломоновна, вы можете отправить меня туда, к Олегу?
– Чему радуешься, девка? Назад-то пути ужо не будет.
– Ерунда. Один раз выбралась и второй вернусь! Олежку найду, старой дорогой по Белой вернусь, на кладе золотом метку оставлю… А там чего-нибудь придумаю. Кое-какие знакомые у меня в том мире имеются. Отправляй!
– Экая ты быстрая! – взмахнула руками знахарка.  – То ведь не река, чтобы с берега на берег по мосточку перебежать, то миры разные. Тут равновесие соблюдать надобно. Коли из одного мира убудет, а в другом прибавится, они ведь словно качели опрокинутся. Просто перекидывать нельзя, меняться надобно.
– Думаешь, Олежка с кем-то поменялся, и этот кто-то сейчас среди нас живет?
– А кто же его знает, милая? – развела руками ведьма.  – Чародейство, оно ведь у каждого кудесника свое. Каждый к своему роду-племени относится, у любого учителя и духи-покровители разные, богам тоже разным кланяются, земли и обереги иные. У баб и мужей, опять же, обряды свои. Поди знай, что за дверьми избранник твой пользуется? Я тебе про то, что умею, сказываю. За чужое мастерство не поручусь.
– Хорошо, – кивнула Роксалана.  – Говори, что тебе для твоей магии нужно?
– Метка на избраннике твоем стоит, чадо мое юное, – загнула палец ведьма.  – Стало быть, где он, нам ведомо. Коли из вещей его личных нынешних что-то ты принести сможешь, то гадание мы проведем, узнаем, где и когда метка тамошняя и след нынешний ближе всего сходятся. То и будет место тонкое, в каковом через ткань времен прорваться проще всего окажется. Но пуще всего надобно, чтобы в час обряда возле суженого твого кто-то из смертных пребывал, непременно полу женского. Бабу на бабу меж мирами поменять – то для равновесия урону не случится. Не заметят ничего весы вечности, не споткнется колесо Колядово, не дрогнут линии жизней человеческих.
– Как кассиров из разных супермаркетов местами поменять, – усмехнулась Роксалана.  – Люди окажутся другие, но ни для кого вокруг ничего не изменится.
Ведьма озадаченно промолчала. Похоже, о супермаркетах знахарка знала куда меньше, нежели о пространственно-временных континуумах.
– Ладно, проехали, – махнула рукой миллионерша.  – Когда ты все организуешь?
– Чары сии необычны, так сразу всего не упомню… – сложила ладони перед лицом старуха.  – Надобно поперва к духам глубинным обратиться, советы их услышать, о богах старых и существах древних вспомнить. Иных разбудить, иных побеспокоить…
– Мы не на рынке, Ираида Соломоновна, цену набивать не требуется, – остановила ее причитания Роксалана.  – С меня договор, с вас перемещение. Когда?
– Никак не меньше месяца, деточка…
– Ираида Соломоновна, – прищурилась Роксалана.  – Я ведь вернусь, я и не в таких переделках бывала. И если вы хитрите…
– Я сделаю все, что в моих силах, чадо. Великим Волхом клянусь, и пусть плоть мою сгрызут криксы, а душу высосут навки, если я пытаюсь тебя обмануть! – Ведьма округлила глаза, у нее побелели губы.
– Ты отправишь меня к Олегу? – добавила к клятве самую важную деталь девушка.
– Я сделаю все возможное, чтобы ты попала к нему, – уточнила Ираида Соломоновна.
Эта маленькая оговорка убедила миллионершу, что ведьма не пытается ее обмануть. Кабы врала – легко соглашалась бы со всем.
– Ладно, пусть будет месяц, – согласилась она.  – Я тоже хорошенько в дорогу приготовлюсь. Полетели.
– Так смеркается уже, деточка! – забеспокоилась ведьма.
– Ерунда, Ираида Соломоновна. Небо не шоссе, наверху тракторов или столбов никто не забывает. Посадочные площадки все подсвечены, за координатами навигатор проследит. В общем, мне мир дневной и ночной без разницы. Полетели.

* * *

Зеленый луг, разрезанный пополам коричневой извилистой тропинкой, вот-вот должен был закончиться, и тогда Таня, наконец, смогла бы отдохнуть. Но она шла, шла, шла – а луг все не заканчивался, как не заканчивалась и тропинка. Это длилось долго, целую вечность, пока девушка, наконец, не сделала над собой усилие и не свернула влево, в траву. Но оказалось, что тропа отвиливает туда же, упрямо ложась под ноги, и путь опять уткнулся в нудную бесконечность. Таня пошла вправо – тропа ловко извернулась под ноги. Повернула влево – опять то же самое.
Краем глаза Татьяна заметила что-то голубое, метнулась туда – и увидела ручей, по которому плыл зонтик. Но странным было не это. Странным было то, что в зонтике, опираясь левой рукой на его рукоять, стоял Олег в сверкающей кольчуге и пухлом лисьем треухе. Увидев свою знакомую, он приглашающе протянул руку. Таня вложила ладонь ему в пальцы, шагнула вперед. Неуверенно спросила:
– Что это?
– Зонтик, – ответил молодой человек.
– И куда мы плывем?
– Во Дворец дожей. Я долго думал, куда можно пригласить тебя на свидание. И решил, что картинная галерея должна тебе понравиться.
Проплыв по ручью, зонтик остановился у причала, за которым возвышалась монументальная колоннада в стиле барокко. Олег, поправив саблю, опять подал Тане руку, помог взойти по ступеням, и они попали в пустынный огромный зал, увешанный картинами. Таня пошла вперед, глядя на обнаженных нимф и сатиров, на сражающихся в битвах воинов, на королевские балы в роскошных залах.
– Нравится? – полушепотом спросил Олег и опять подал руку.
Таня вложила ладонь, и они взошли наверх, прямо в полотно. Зазвучала музыка, молодой человек обнял ее, закружил в вальсе. Один круг по залу, другой. Музыка стихла, молодой человек подвел ее к креслам, над которыми висела картина с парящим над горами вороном.
– Нравится? – прозвучал над ухом искусительный вопрос.
Девушка в ответ подала руку и взошла с Олегом на крыло птицы. Когда они добрались до спины, птица сорвалась с места и понеслась навстречу ветру. Описала широкий полукруг, спикировала к дубу, села на ветку, опустила крыло – и молодые люди спустились к просторному дуплу, в котором порхали крылатые люди, похожие на бабочек с грустными глазами.
– Почему они грустные? – спросила Таня.
– А ты расправь крылья! – сказал Олег и потянул ее за собой вниз с ветки.
Девушка в ужасе охнула – но за ее спиной раскрылись крылья, затрепетали, и вдвоем они понеслись меж ветвей и листьев. Увидели внизу хрустальный замок, опустились к нему, скользнули в окно. Там, в комнате, сидел мудрец в длинной серой мантии и островерхой шляпе с широкими полями. Руки его и плечи оплела паутина, в полах мантии прогрызли дыры мыши, на коленях свили гнездо птицы. И только шляпа была чистой, потому что крылатые люди приземлялись на нее и, как с горки, скатывались вниз.
Олег и Таня поступили так же и пошли по полю шляпы к ее краю.
– Мы такие маленькие? – удивилась девушка, взглянув вниз.
Как оказалось, склонился мудрец над открытой книгой, на страницах которой был нарисован отвесный край ледника, да так и окаменел, занеся перо над чистой страницей.
– Он не знает, что писать дальше, – пожаловался Олег.
– Какие пустяки! – фыркнула Таня.  – Сейчас я ему подскажу!
Она пробежалась по полю шляпы, схватилась за край, перегнулась, свесилась, спрыгнула мудрецу на плечо и, широко расставив руки для равновесия, дошла до головы. Крикнула в самое ухо:
– Пиши! Валдайское оледенение начало отступать десять тысяч лет назад! Его центр находился на Скандинавском полуострове, и именно туда и отступал ледник…
Мудрец крякнул, зашевелился и начал писать, распугивая птиц и мышей. Таня потеряла равновесие, ухнулась вниз, но ее почти сразу подхватил на руки Олег и помог встать. Выпрямившись, девушка обнаружила, что, стоя на полу, она ничуть не уступает мудрецу ростом.
– Самыми последними стали пригодны для жизни земли Скандинавии и Карелии, – продолжила она.  – Это случилось так поздно, что, когда две тысячи лет назад финские племена добрались до Карелии, та еще не была заселена. Именно поэтому на востоке Скандинавского полуострова финны и обосновались.
– Спасибо, премудрая Татьяна! – склонился перед ней Олег и поцеловал руку. – В благодарность за раскрытие тайны я дарю тебе этот хрустальный дворец!
– А что ты мне подаришь, если я открою тебе еще одну тайну, Олежка? – с ехидством поинтересовалась Таня.
– Смотря какую…
– Ворота в мир мертвых находятся как раз там, в Карелии, примерно посередине между Ладогой и Онежской губой, возле Гимольского озера.
– Почему ты так решила? – посерьезнел молодой человек.
– Я же помню, что ты спрашивал, – пожала плечами Таня.  – Я этот вопрос так, впрямую, в поисковик и вбила. Интернет первой же строкой ответил, что это Воттоваара, гора в Карелии. Название означает «Гора Смерти», и, по поверьям местных жителей, именно на ней находится вход в мир мертвых. Еще это аномальная зона, «русский Стоунхендж», центр психических излучений, эзотерических исследований и памятник природы, охраняемый государством. В общем, полный букет. Но место глухое и заброшенное, поблизости ни дорог, ни жилья. Туристы там не ходят. Наверное, смерти боятся…
– Танечка, ты просто чудо! – Олег в восхищении обнял девушку, их лица сблизились, почти соприкасаясь.
Олег наклонился еще чуть-чуть вперед… И порыв ветра развеял его по комнате.
Благодарного поцелуя Татьяна так и не дождалась. Ей остались только хрустальный дворец с полубезумным мудрецом, торопливо строчащим пером в книге, и крылья за спиной, пользоваться которыми отчего-то совершенно расхотелось.

Капкан для всемогущего

Забрав свои вещи и припасы из яранги Альвы, Олег уже привычно нырнул в тень и заскользил вдоль реки темными лесными дебрями. Лететь над снежным настом получалось, конечно, куда быстрее, нежели скакать верхом и уж тем более – топать ногами. Птицей не птицей – но примерно со скоростью мотоцикла… Когда деревьев на пути не очень много.
Однако, как ни мчись, расстояния в верховьях Печоры были немереные – лети и лети. Два дня он спускался вниз по реке, на ночь зарываясь в сугробы, стеля себе постель из малицы, а из налатника скручивая подушку. В норке под снегом тепло было на удивление, в поддоспешнике и меховых шароварах с сапогами – очень даже комфортно. Ночами ведун пробирался в сны Татьяны, благо для снов ни расстояний, ни времен не существует, и, убедив хорошую знакомую выяснить расположение ледника, узнал даже больше, намного больше, чем надеялся.
На третий день он свернул на охотничью тропу, ведущую на запад. Не то чтобы Середин хорошо знал здешние края – но как-то давно уже путешествовал и многолюдию земель не поразился. В здешних краях тропа, не сильно занесенная снегом, означала примерно то же самое, что накатанный тракт в десяток сажен шириной возле Ярославля или Мурома.
Два дня полета вывели путника в верховья другой реки. Ведун надеялся, что нашел Вычегду, но особого значения это уже не имело. Все едино любая река, текущая в этих местах, рано или поздно вольется в Северную Двину. Ту самую, в низовьях которой стояло святилище Золотого идола бьярмов.
В верховье Олег сделал долгую, на три дня, остановку. Отдохнуть и запастись продуктами: мясо над углями напечь, последних рыбешек приготовить. На морозе ведь припасы не портились – и чтобы сварганить в пути ужин, достаточно было поутру переложить за пазуху пару кусков. К вечеру еда отогревалась, и в норе перед сном можно было спокойно поужинать.
Затем снова продолжился полет и… И к полудню нового дня Середин увидел впереди крепость.
Пермь, столица одноименного великого княжества, размерами не впечатляла – всего где-то три сотни на сотню шагов, – однако высотой ничуть не уступала ни Рязани, ни даже Великому Новгороду. Плюс, как это и заведено всегда и везде, окрест рассыпались постоялые дворы, кузни и просто удобные выселки зажиточных горожан.
Таясь тенями, ведун обогнул город, присматриваясь и мучаясь сомнениями. Он помнил предупреждение Магуры о Перуне, затаившем на него злобу, и потому снимать плащ Карачуна без особой надобности опасался. Однако вот уже второй месяц Олег ни разу даже не разделся! Не говоря уж о том, чтобы помыться, выспаться в нормальной, мягкой и теплой постели, в протопленной спальне. Но в первую очередь, конечно, – страсть хотелось попариться в бане, выгнать пот и грязь, переодеться в чистое исподнее. Ну, и медом хмельным отпиться Олег тоже не отказался бы…
Колебания разрешил частокол святилища, возведенного на взгорке возле самой реки, над которым курилось несколько темно-серых дымков. Восславлений Олег не слышал, однако знал, что именно сейчас волхвы возносят свои молитвы, призывают богов, ищут их внимания и покровительства. И почти наверняка кто-то из повелителей мира находится сейчас рядом. Если заметят… Громовержец узнает об этом уже через несколько мгновений.
Ведун промелькнул мимо деревьев обратно, к восточной стороне Перми, подальше от святилища. Задержался там, с тоской смотря на череду избушек, срубленных возле самой воды.
Это, понятно, были бани. Хозяйские. В них раз в седмицу крепкие хозяева парятся. А следом за ними – дворня и слуги. А после полуночи – банщики и нежить…
На реке возле крепости имелось сразу три проруби. Одна большая под стенами, в которой женщины полоскали белье, одна перед святилищем – видимо, из нее черпали себе воду волхвы, и одна перед банями. Зачем – понятно любому русскому человеку. Впрочем, и сейчас, когда бани не топились, возле проруби то и дело появлялись с ведрами бабы и мужики. Что было странно…
Олег, перескакивая с тени на тень, добрался до реки, поднырнул под крутой берег, в полумраке под ним скользнул до идущей к проруби тропинки, затаился. Дождался очередной женщины, зачерпнувшей воды, перескочил в ее тень, «поехал» следом.
Тетка была зело упитанной. Во всяком случае – в нескольких юбках и шубейках, распирающих ее. Однако из-под коричневого пухового платка свисала толстая русая коса. Одна – значит, незамужняя. Без заплетенных в волосы лент – жениха нет и не на выданье. Пока просто ждет знакомства.
Девушка поднялась на берег, свернула к одной из бань, поднялась на приступку, толкнула дверь. Олег скользнул в нее первым, промчался вдоль стен, благо единственное крохотное окошко, затянутое промасленным полотном, свет пропускало скупо. Весь сруб-трехстенка, почитай, был одной большой тенью.
Баня оказалась добротной, с парилкой и предбанником, несколькими полками, медным котлом для горячей воды. Топилась, правда, по-черному – над сложенным из камня очагом имелось огороженное сажниками  отверстие. У стены стоял щит, которым люк для дыма по окончании топки можно было закрыть.
В общем, не «черная» была баня, а «полубелая».
Скинув в предбаннике тулуп, верхний платок и валенки, бабища превратилась в розовощекую деваху, жиром отнюдь не лоснящуюся, но крепкую собой, с ярко-синими, как васильки, глазами. Воду она отволокла в парилку, вылила в корыто, развела щелок, разболтала. Покидала груду тряпья, потоптала длинной увесистой колотухой, отерла лоб, отвернулась к корзине и принялась разбирать сложенные там вещи на «цветные» и «белые».
Похоже, девка была служанкой или холопкой. Или просто прачкой, стирающей за плату чужое белье. Во всяком случае, напачкать столько шмоток одной семьей не так-то просто. В этом мире ткани дороги, битком набитых шкафов даже у князей не бывает, и копить грязное белье несколько месяцев никто не станет. Испачкали, поменяли – сразу постирали, чтобы можно было вскорости снова поменять.
Однако в любом случае – в ее распоряжении была баня!
Покрутившись в поисках света, ведун взметнулся наверх, присел на засыпанном сеном жердяном потолке предбанника. Подобрался к окошку продыха для выпуска дыма, высунулся на свет и, обретя плоть, снял заплечный мешок. Расстегнул плащ Карачуна, вытянул нож и тихонько постучал им по верхним бревнам.
– Кто там? – громко спросила девица.
Олег выждал, постучал еще раз.
– Кто там? Входите! – Прачка прислушалась, ругнулась, вышла в предбанник.  – Да открыто, скаженные!
Дверь скрипнула на подпятниках. Похоже, девушка выглядывала наружу. Но едва скрип послышался снова, Олег тут же постучал.
– Кто тут балует? – дверь распахнулась решительно.
Ведун, пользуясь тем, что прачка выскочила наружу в поисках шутника, спрыгнул вниз, взял из печи уголек и быстро начертал на полу: «Баню протопи». Отступил в темный угол и запахнул плащ, взметнулся наверх, растворился в полумраке между крышей предбанника и кровлей.
Хлопнула дверь. Прачка вернулась, утирая лоб, – взвизгнула, увидев надпись, заметалась, сцапала колотуху. Перевела дух, спросила:
– Кто здесь?! – настороженно покрутилась на месте.  – Выходи, не то хуже будет!
Не дождавшись ответа, девушка поднялась на полок, взглянула вверх, на потолок над предбанником, на сажники, спустилась вниз.
Олег выдвинулся на свет, обретая плоть, снова постучал рукоятью по бревнам.
Девица опять вскочила – но уже без визга. Покачала колотухой. Заглянула за очаг, под полки:
– Здесь кто-то есть?
Олег, прижавшись к сену, стукнул.
– Чего ты от меня хочешь?
Ведун постучал мелко.
– Баню тебе истопить?
Олег стукнул сильно.
– Ишь, какой! С чего мне это делать, дух невидимый?
Ведун усмехнулся и бросил вниз монету, маленькую новгородскую чешуйку.
– Ай! – испуганно визгнула прачка и вылетела прочь из бани.
Олег спрыгнул, снова взялся за уголек, написал ниже предыдущего требования: «Протопишь – свечу зажги и уходи». Приготовил гривенник и снова затаился наверху.
В том, что девица вернется, он ничуть не сомневался: куда она от белья денется?
Да и любопытство, известно, страшная штука.
Он оказался прав – уже минут через десять дверь снова скрипнула. Девушка, осторожно ступая, прокралась внутрь. Громко и с возмущением хмыкнула:
– Воду ему натаскай, баню ему протопи, одного оставь, да еще и свечу зажги! Ты хоть знаешь, чудище неведомое, сколько свечи в лавке стоят?
Олег бросил вниз приготовленную десятикопеечную монету. Она звякнула, покатилась – но тут же была звучно прихлопнута и исчезла в горячей мягкой ладони. Прачка засопела, старательно приглушая дыхание – как пытается затаиться крадущийся к бабочке котенок, и ведун, запахнув плащ, сдвинулся со света.
– Ага!!! – над краем жердяного настила резко поднялась девичья голова. Торжествующее выражение на лице тут же сменилось разочарованием. Девушка даже пошарила в соломе рукой, вздохнула, спрыгнула.  – Скажи хоть, ты жить или нежить?
Олег, снова подставив тело свету, вытянулся во весь рост, негромко стукнул рукоятью ножа по бревнам.
– Давай так: один удар означает «да», а два удара «нет», – предложила прачка.
– А давай ты просто протопишь для меня баню, – не выдержал ведун, – и я просто заплачу тебе еще один гривенник!
– А-а-а-а-а-а!!! – Девица снова с воплями выскочила на улицу.
«Надеюсь, на помощь к ней никто не прибежит? – вздохнул Середин.  – А то плакал мой гривенник и грош в придачу. Психиатрам все достанутся. Точнее, волхвам. Они тут за здоровье населения в ответе».
– Мышь там, Парахатыч! Вот такая огромная! – явственно донеслось с улицы. – Чуть за ногу не укусила. Ты ее поймаешь, Парахатыч?
– Тьфу, оглашенная! Я те что, кот, что ли? Орешь, будто банник с овинником под юбку залезли. В следующий раз еще и от меня по шее схлопочешь… – снег мерно заскрипел под удаляющимися шагами.
Олег довольно улыбнулся: девица оказалась находчивой и быстро справлялась с испугом. Да оно и понятно: двугривенный в этом мире был хорошими деньгами, мешок хлеба можно купить, и еще на куриную полть останется. Прачке столько за месяц не заработать. А тут – один раз баню истопить.
– Ты еще здесь, чудище невидимое? – заглянула в парилку девушка.
– Невидимое и грязное, – весело ответил ведун.  – Не ори так больше, пожалуйста. Сажа осыпается.
– Так ты все-таки наверху?
– Ты получишь еще гривенник, если принесешь кувшин хмельного меда и мягкий тюфяк, чтобы в теплой баньке до утра выспаться.
– Не боишься здесь остаться, чудище? После полуночи в баню нежить париться завсегда приходит.
– Сегодня не придет, краса девица. Нежить меня самого пуще солнца ясного боится!
– А покажись мне, чудище неведомое, – прачка снова осторожно зашуршала, пытаясь незаметно подняться и выглянуть над сажниками.
– Не покажусь… Грязный я больно, нешто не поняла? – усмехнулся ведун и снова запахнулся в плащ.
Девица высунулась, осмотрелась. Медленно, старательно, останавливая взор на каждом темном уголке.
– Ты здесь, чудище невидимое? – Не дождавшись ответа, она спустилась к корыту, потыкала в белье колотухой: – Как тебя хоть зовут, гость неведомый?
– Самсайокой называй.  – Олег решил не произносить лишний раз своего имени. Мало ли, до лишних ушей долетит? – А тебя как кличут, красна девица?
– Снежаной, чудище… Накинь еще гривенник, я тебя сама попарю!
– Ты еще задатка не отработала, – попенял ей Олег.  – Огонь не горит, вода не греется.
– А у тебя много серебра, чудище?
Ведун в ответ дважды постучал ножом по бревнам.
– Да иду, иду, – поняла намек Снежана и стала заматывать голову платком.
Пока прачка ходила за водой, Середин выбрался на улицу, спрятал заплечный мешок и малицу под сруб, чтобы наверху не закоптились. Труда это не составляло, опорные камни ничем обшиты не были, только сугробами заметены. Оставить вещи в бане он побоялся – заметит ведь девка мешок, уж очень любопытная. Так что достал себе порты и рубаху сменные, несколько монет в подсумок переложил – а остальное спрятал.
Налив в котел три полных бадьи холодной речной воды, Снежана разожгла огонь и снова схватилась за ведра, таская воду уже в бочку. Наполнив до середины ее, взялась за белье, хорошенько помяв, потискав, выполоскав. Вытащила постиранное, набросала сухое, снова взялась за работу. После третьей, последней охапки – слила воду прямо на пол, накидала новых дров вместо прогоревших, принесла чистой воды, снова принялась мять и тискать. Через несколько часов, когда в бане было уже довольно жарко, перекидала белье в корзину, отправилась полоскать.
Олегу, вынужденно за всем этим наблюдавшему, намучившуюся девицу стало жалко, и потому, когда она вернулась, ее ждала на скамье еще одна монета.
– Свечу и мед хмельной купи, – сказал сверху ведун.  – И себе можешь отлить, чтобы не так грустно было.
– Быть по-твоему, чудище невидимое, – повела глазами по сторонам девушка.  – Куплю. Дров сейчас подброшу, да и сбегаю. А ты уж раздеваться можешь, греться.
– Я, красна девица, поперва меда дождусь, – усмехнулся Олег ее наивной хитрости.  – Да и не могу я без свечи мыться. Грязи на себе не вижу.
– Дело твое, чудище. Тогда жди.
Обернулась Снежана и вправду быстро, где-то через четверть часа принеся и угощение, и травяной матрас, хрустящий свежим сеном, и свечу. Подбросила еще несколько поленьев, зажгла свечу прямо из очага, поставила на край котла, поклонилась в сторону пустых полков:
– Парься в свое удовольствие, гость неведомый, легкого тебе пара. Ты, главное, как дрова прогорят, люк верхний закрой, чтобы тепло не уходило. А за тюфяком я утром приду, не беспокойся.
Дверь закрылась, и ведун вошел в свет. С наслаждением избавился от одежды, облился водой, натерся разведенным щелоком, ополоснулся, с наслаждением выпил холодного меда прямо из глиняной крынки. Запрыгнул на верхний полок, впитывая всем телом сухой жар, а когда стало совершенно невмоготу, окатился ледяной водой, аж взвыв от наслаждения, вновь выпил меда. Закрыл верхний люк, плеснул водой на раскаленные камни, снова забрался на самый верх, наслаждаясь забытым за время долгого пути ощущением бесконечной, жгущей, густой, как сметана, жары – проникающей в тело до самых костей, наполняющей каждую жилочку, распирающей давно слипшиеся поры.
– Вот это и есть счастье, – простонал ведун, закрывая глаза и вытягиваясь во весь рост.
Парился он долго и тщательно, до глубокой ночи, пока не кончились и мед, и вода. Только после этого начитал, от греха, заговоры от нечистой силы – дабы банники с овинниками и вправду в гости не заявились, перенес топчан в парную, размотав на нижнем полке, лег на него и провалился в сладкий глубокий сон.
Однако, как ни наслаждался он теплом, чистотой и нормальной постелью, сон по-прежнему оставался чуток, и когда снаружи заскрипел снег, Середин вздрогнул, как от толчка, открыл глаза.
– Там он, в бане был…
Слабый шепот за черным окном заставил Олега подняться, нащупать одежду. Он быстро натянул шаровары, поддоспешник, сверху надел кольчугу, опоясался саблей, нашел плащ Карачуна.
Женский голос забормотал что-то около двери, запахло смолами. Поняв, что происходит что-то неладное, ведун завернулся в плащ, привычно растворяясь во мраке, сместился в предбанник. Дождался, когда скрипнет створка, метнулся в щель и… Врезался в жесткую колючую преграду, отлетел обратно.
«Что за электрическая сила?! – Он снова кинулся к выходу и опять отлетел.  – Будь я проклят, заклинание!»
Ведун заметался в поисках выхода, но… Но люк наверх он закрыл своими собственными руками, окно затягивало полотно, щели в полу и между бревнами были слишком малы.
Благодаря плащу властелина мрака Олег был стремителен, невидим и неуязвим… Поскольку становился бесплотным. Бесплотному же существу не по силам приподнять ни даже самую тонкую крышку люка или порвать даже самую тонкую ткань. За все приходится платить. За крепкое тело – смертностью, за неуязвимость – бессилием.
Как всякий бесплотный дух, Олег был ограничен в своих передвижениях только мраком. Но если свет просто выбрасывал ведуна из невидимости в реальный мир, то солярные заклинания, похоже, намертво перекрывали дорогу. Или, может статься, кто-то из чародеев использовал именно такие запирающие наговоры – не убивающие или открывающие свету, а просто не пропускающие.
– Слышишь, Снежана, как его корежит? – злорадно хмыкнули из темноты. – Попался, нежить темная, не вырвется!
– Ах ты, подлая девка… – забывшись, Олег снова дернулся вперед и опять обжегся о перекрывающий путь заговор.
– И чего теперь будет, теть Зорь? – голос был уже девичий.
– Теперича все славненько у нас получится, – напевно ответила «тетя Зоря».  – Коли духа настоящего мы в полон захватили, то княгинями отныне заживем. Все желания наши сполнять этот дух станет, златом и яхонтами осыпать, хоромы строить, в шелка заматывать. Тебе жениха сыщет достойного, мне мужа крепкого.
– А можно Рыкуна, гончара сына, мне в женихи сосватать? – попросила девушка.  – Он парень хороший и на меня поглядывает. Это токмо отец с матерью у него против, с бесприданницей родниться не желают, он уже и спрашивал.
– Дык они сами голь перекатная!
– Может, и небогаты, теть Зорь, да токмо за мной и вовсе ничего нет!
– А чего раньше не сказывала, сиротка? Я бы тебе по-родственному свой сундук девичий отдала. Мне он, вестимо, более без надобности. Не те годы давно, в невестах ходить.
– Ой, спасибо, теть Зорь!
– Да чего теперь? С духом-то твоим мы ныне средь купцов да бояр женихов выбирать сможем!
– Я вам выберу! – зло пообещал Олег.  – Я вас такими яхонтами осыплю, что ноги от ушей расти станут! Но только потому, что я головы вам в то место воткну, которым вы сейчас думаете!
Он рыскал от угла к углу, прижимался к окну, метался перед дверью – но, как назло, ни единого лучика, чтобы обрести обычную, человеческую плоть, сыскать не мог.
– Серебро сыпало без счета чудище невидимое, тетя Зоря, – припомнила молодая прачка.  – Два гривенника кинул токмо за то, чтобы я воды поносила да огонь разожгла!
– Это хорошо, что без счета! Мы теперича серебро из его казны сами посчитаем.
Женщины вошли в баню, в слабых ночных сумерках различимые лишь как две большие тени, медленно прокрались в парную.
Олег резко взмахнул руками, но ни схватить, ни ударить подлых баб не смог – бесплотный дух, он бесплотный и есть. Сам неуязвим – но и другим вреда причинить не может.
– Он точно здесь? Может, уже сбежал?
– Здесь, племяшка, здесь, слышу я его. Слышу и чую…
– Ничего, рассвета дождемся, я вам устрою! – пообещал гостьям ведун.
– Слышь, племяшка, как воет? – вскинула палец тетка.  – Здесь он, голубчик, попался. Никуда теперича не денется.
«Вот как окно засветится, тогда и посмотрим, кто от кого денется», – Олег остановился посреди бани. Все едино без света он ничего поделать не мог.
– Так, – решила женщина.  – Поперва надобно дверь запереть и клинышками подбить для крепости. Чтобы уж точно не убегло чудище твое неведомое. Опосля стены угольком обвести и руны защитные начертать… Фу, жарко-то здесь как! Надо хоть тулуп скинуть.
Женщины засуетились. Разделись, постучали чем-то около двери. Потом старшая, опустившись на четвереньки, поползла по кругу, что-то рисуя. Олег, пройдя следом, в нескольких местах пересек черту – промахнулась с ней знахарка деревенская, не действовали руны. Правда, пробить стену ведуну было не по силам, и эта ошибка ничего не меняла.
– Вроде крепко получилось, теть Зорь, – произнесла из предбанника девица.  – Теперича чего делать?
– Теперича? – приподнялась женщина.  – Окно чем-нибудь заложи, дабы снаружи неладного кто не заметил.
«Не-ет!» – кинулся наперерез ведун… и проскочил сквозь девушку.
Снежана подобрала что-то с пола, повернулась – и в парной стало еще темнее, чем прежде.
– Ква! – устало выдохнул Олег.  – Да чтобы вам всем повылазило!
– Зде-еся он… – сказала тетка.  – Скулит, плачет, мечется. Слышишь? Все, голубок. Завяз коготок – всей птичке пропасть. Теперь рабом нашим будешь до скончания веков! Не знал, чудище, как серебром собранным распорядиться? Мы тебе подскажем.
– Интересно, откель у него серебро, теть Зорь?
– А кто его знает, деточка? Коли чудовище горное, из камней выбралось, так оно само могло накопать. Горная нежить маленькая, через трещинки и щели любые в толщу земную пробирается и там сокровища всякие с легкостью выискивает.
– Так монеты были обычные, человеческие!
– Малый народец рукастый, глаз у них острый. Они так все подделывать умеют, лучше нашего получается. А лесные духи, пущевики, клады умеют искать. Пущевик, верно, мог и в баню спроситься, и гривенник за помывку заплатить.
– Два гривенника.
– Вот то-то и оно! Пущевики серебру цены не знают, вот и разбрасываются. Собою они огромные, суровые, могучие, потому вида свого стыдятся. Ровно как гость твой неведомый. А есть еще духи кровожадные, игоши, что души у путников в темноте высасывают, мясо с костей жрут, кровь пьют… Но таковой у тебя ничего просить бы не стал. Саму бы сожрал, кровью умылся, в брюхе отогрелся.
– Страсть какую сказываешь, теть Зорь!
– Да не бойся, милая. Видно же, твое чудище не кровожадное. На шуликона больше всего походит. Эти весельчаки – у одних таскают, другим раздают. Самим ничего не надобно, токмо посмеяться. Баню попросить да серебра за то горсть отсыпать – на них похоже.
– С шуликона, выходит, и взять нечего?
– Да есть чего! Коли потребуешь, любого добра тебе натаскает. Но я так мыслю, пущевик нам попался. Уж очень вида свого не кажет. Они завсегда прячутся, с двух шагов не узришь. Зато клады средь чащоб… – женщина мечтательно поцокала языком.  – Бездонные! Озолотимся.
– А он нам ничего не сделает, теть Зорь?
– Не, племяшка, ничего! Мы же его заперли, ровно чижа в клетке. Без нашей воли отныне шагу ступить не сможет. Это он нас теперича бояться должен, а не мы его.
– Ох, теть Зорь, нам же даже неведомо, каков он собою?
– Что тебе до вида его, Снежана? Главное, чтобы серебро не переводилось, а с вида воду не пить… Слышь, мается как, бьется, воет? Свободою поманим – и все, что угодно, исполнит.
– И что делать теперь надобно?
– Так, дверь заперли, окно закрыли, линию начертали… Самое главное сотворили, не вырвется. Нонеча все, чего осталось, так это заклинание защитное сотворить, окрест себя руны защитные начертать, кольцо составить со знаками солнечными, кольцо со знаками ночными. Тогда чудище, в каком виде ни появись, до нас дотянуться не сможет, боги оборонят. Дневные знаки ночному духу не позволят имя свое переступить, ночные – дневному. Завсегда кольцо двойное супротив нежити любой действует. А как защиту полную сделаем, так и пред очи свои его вызовем. С именем своим он тебя, понятно, обманул. Истинного имени нежить никогда не называет. Но я тоже не лыком шита. Так звать умею, любой дух на зов мой отзовется, мига лишнего во мраке не усидит.
Его поработительницы зашуршали, зашевелились, что-то тихо бурча. Наконец послышался тихий стук, дуновение.
– Ты чего делаешь, теть Зорь? – спросила Снежана.
– Погодь чуток… Дай раздую… Сама помысли: как мне в темноте руны-то рисовать и круги замыкать – на ощупь? Окно закрыто, света в бане никто не увидит… Ага, разгорается…
Длинная широкая лучина занялась высоким алым пламенем, по стенам поползли, словно змеи, качающиеся тени.
– Сейчас между камушками пристроим, – напевно пообещала женщина, – и начне-ем.
– Начнем… – согласился Олег, вошел в свет, положил руку на рукоять сабли и резко наклонился вперед, едва не упершись лицом в лицо знахарки: – Ну что, тетя Зоря, здравствуй. Звала?

* * *

– Почему меч тупой?
– Так ведь иначе нельзя, Роксалана Юрьевна, холодным оружием будет считаться! Менты требуют, чтобы режущая кромка была затуплена, не меньше миллиметра ширины.
– Тебе кто за клинок платит, я или полиция?! Сделай так, чтобы клинком бриться было можно, понял?
– Дело ваше, мое дело предупредить, – пожал плечами мастер. – Все едино доводить перед полировкой надобно. Как байдана? Не жмет?
– Вот с бронею ты, Дима, угадал… – Девушка еще раз крутанулась перед пыльным зеркалом, висящим на стене кузни. Золоченая крупнокольчатая кольчуга ладно обнимала сильное тело, удерживая спереди сдвоенный нагрудник с двумя гривастыми львиными мордами.  – Шлем где?
– Еще не готов, Роксалана Юрьевна. Вы же просили, чтобы рисунок совпал. Тут львиная морда и на голове такая же. Вот я и не торопился, хотел, чтобы вы сперва эту работу приняли.
– Принимаю, – кивнула девушка.  – И давай, Дима, без выходных! Боевой комплект может понадобиться мне в любой момент.
– Как скажете, Роксалана Юрьевна. С вами приятно работать. Вы знаете, чего хотите. Вес, баланс, изгиб, рукоять… Все остальные картинки показывают. Хотят «красиво». А вы словно воевать собираетесь.
– Только если повезет, Дима, если повезет, – рассмеялась Роксалана.  – Но надежда есть. Броню можно забрать?
– Да, – кивнул мастер. – У меня есть трафарет.
– Отлично.  – Золотая воительница вернулась к столу, взяла свой планшет, откинула крышку, постучала пальцами.  – Все, платеж ушел. Десять процентов премиальных за качество и скорость. Заслужил.
– Всегда обращайтесь, – улыбнулся мастер. – На шлем сталь три миллиметра пускаем?
– Да. У тебя три дня.
Как была, в сияющей байдане поверх кевларового поддоспешника, миллионерша вышла из кузни, села в стоящий у ворот мастерских джип, вдавила педаль газа, вылетая на трассу, и через полчаса проехала в ворота отцовского особняка. Выйдя из машины, первым делом отправилась в оранжерею, где среди розовых кустов и сельдерея дымила своими травами над Олеговым котелком старая знахарка.
– Как успехи, Ираида Соломоновна?
– Извилиста линия жизни суженого твого и странна, дитятко, – вздохнула ведьма.  – То исчезает она, то снова возвертается, то опять пропадает. Ровно не живет он, а прыгает по жизни, по кусочкам ее ведет. Чудится мне, на Святых горах ждет его час неровный, когда миры наши столь близко сойдутся, токмо шаг един тебя от него отделять будет. И столь простым шаг мне сей мерещится, что не верится в чудо сие. Иным путем проверить надобно, чтобы не ошибиться. А то как бы в безмирье тебе не повиснуть, деточка. Сего кошмара для тебя никак не хочу.
– Все снаряжение для путешествия у меня через две недели готово будет, Ираида Соломоновна. Постарайтесь и вы к этому сроку не опоздать.
– Да уж стараюсь, чадо. Что есть силы стараюсь. Оберега колдовского сильно мне не хватает. Он бы в чародействе нашем зело пригодился…
– Если нужен, попробую разжиться. В конце концов, помимо шантажа, человека можно просто уговорить или заплатить, – пообещала девушка.  – Но вы не расслабляйтесь, Ираида Соломоновна. Зуб у девицы на меня. Так что, скорее всего, придется обойтись так.
Колдовской оберег в это самое время мчался в салоне стремительного кроссовера по шоссе мимо Нового Уреня, стремительно приближаясь к Ульяновску. Разумеется, не сам по себе, а покоясь на груди совсем еще юной девушки, уютно спрятавшись в ложбинке между двумя упругими бугорками.
– Надеюсь, через три дня все наши страхи окончатся, Оленька, – захлопнув папку, Виктор Аркадьевич спрятал ее в портфель. – Сегодня сдаю затребованные спецификации, завтра комиссия их рассматривает и дает рекомендации профильному комитету, послезавтра комитет оценивает заявки и оглашает результаты тендера. После этого все. Или я ставлю подпись под контрактом, или не ставлю. Но пугать и убивать меня с этого мгновения смысла больше не будет. Финансирование пройдет утверждение, и назад его ни одна сила не вернет.
– И я наконец-то смогу вернуться в свой обезьянник, – сделала вывод девушка.
– Нет, милая, больше никаких обезьянников, – бизнесмен накрыл ее ладонь своею. – Если мой консультант по приматам бросит меня с таким треском, люди не поймут. Почуют неладное, пострадает репутация концерна…
– То есть, Виктор, ради репутации концерна ты готов на все? – уточнила Ольга, руку, однако, не убирая.
Мужчина подумал и покачал головой:
– Нет, не на все. Ради своей семьи я пойду на большее. К счастью, чаще всего интересы семьи и фирмы совпадают. Например, ты нужна и мне, и дочери, и концерну. Раз пять от катастрофы всех нас спасала точно. Так что выбирать мне легко и просто.
– Преувеличиваете, Виктор Аркадьевич.
– Я инженер, Оленька. Я не преувеличиваю, я трезво оцениваю факты.
Кроссовер свернул на Московское шоссе, сбросил скорость.
– Если все зависит от обсуждения содержимого этой папки, то самый опасный день выпадает сегодня, – после небольшой паузы сказала девушка.  – Твоим конкурентам нужно, чтобы ты не смог передать документы комиссии, правильно?
– Ты стала рассуждать, как настоящий телохранитель, Оленька, – улыбнулся бизнесмен.  – Раньше всегда на амулет защитный ссылалась.
– Учусь, расту над собой. Каждый вечер по боевику с Кевином Костнером смотрю для повышения квалификации.
– Я думал, вы с Алевтиной развлекаетесь, – рассмеялся Виктор Аркадьевич, – а вы, оказывается, самообразованием заняты!
– А то! – И Оля наклонилась чуть вперед: – Наступает самый ответственный час, Юра! Будь особо внимателен, машину не глуши, смотри во все стороны, пистолет держи наготове, нож в зубах!
– Буду стараться! – пообещал водитель, с улыбкой глянув в салонное зеркало.
– Так поэтому самолетом и не полетели, – сказал бизнесмен.  – У самолета и поезда маршрут всегда известен, а на машине можно и кружными буераками пробираться. Кроме конечной точки пути, ничего не известно.
– Это и беспокоит, Виктор Аркадьевич. – Юра повернул на улицу Гончарова, медленно поехал по тесной двухполосной улице, лежащей между пожухлой осенней аллеей и малоэтажной «купеческой застройкой» то ли девятнадцатого, то ли вовсе восемнадцатого века.
– Тридцать восьмой дом, – бизнесмен втянул воздух между зубами.  – Самому чего-то тревожно. Все решает последний дюйм.
Корпус администрации ничем не отличался от окружающих домов. Синяя трехэтажка с магазинами на первом этаже, белые деревянные окна с небольшими стрельчатыми козырьками, десяток кондиционеров, задумчиво вращающих вентиляторами. Напротив – просторная парковка перед торговым комплексом.
Водитель приткнул «Акуру» на свободное место у тротуара, с трудом втиснувшись между потрепанным желтым «Опелем» и относительно свежим, но маленьким «Фольксвагеном», поставил коробку на «паркинг», отстегнулся, вышел из машины, осмотрелся, держа руку под полой пиджака, и забрался в салон:
– Вроде обыденно все…
– Тогда пошли, – Ольга одернула бежевый пиджак, первая выпрыгнула из машины, подождала, пока выберется Виктор Аркадьевич, двумя руками сжимающий папку.
Вместе они пошли через тротуар. И тут вдруг в лицо девушки ударила ледяная упругая волна. Острой болью, словно иглой, пронзило грудь под змейкой-оберегом, душу скрутило страхом, Оля громко заорала: «Ложи-ись!» – и прыгнула всем телом на бизнесмена, сбивая его с ног.
Что-то свистнуло в воздухе, цокнуло о каменные плитки тротуара. Запоздало докатился хлопок выстрела. Девушка приподнялась, сидя на растерянном мужчине, и Виктор Аркадьевич увидел, как из ее груди вылетают красные капельки, на пиджаке появляется темное отверстие. Потом еще одно – и опять на лицо бизнесмена вылетели капли.
«Акура» взвыла на предельных оборотах, сорвалась с места, сминая багажник «Фольксвагена», вывернула колеса и выскочила на тротуар, встала поперек, закрывая лежащих людей своей массой. В дверцах посыпались стекла, пару раз звякнуло железо – но прошившие дверцы пули бесцельно врезались в тротуарную плитку, срикошетировав в небо.
Амулет на груди девушки хищно сверкнул алыми рубинами – и глаза змейки погасли.

* * *

– Звала? – ласково поинтересовался Олег, в упор глядя в глаза женщины.
Первой отреагировала Снежана – молодая прачка, визжа так, что закладывало уши, кинулась в предбанник, врезалась в дверь, отлетела, как давеча ведун, с разбегу врезалась снова, начисто забыв, что сама же закрепила створку клиньями.
Олег цыкнул зубом и быстренько, пока не погасла лучина, скинул сетчатый плащ Карачуна, спрятал за пазуху.
– На море-окияне, на острове Буяне стоит бел-горюч Алатырь-камень… – торопливо забормотала знахарка, перебирая свисающие на грудь амулеты. – От белого, от черного, от кривого и хромого…
– Ага, – согласно кивнул Середин и вытянул саблю.
Тетка взвыла не хуже племянницы, кинулась бежать, взлетев вверх по полокам и даже попытавшись забраться на сажные навесы, ухватившись руками за край. Никак не рассчитанный на подобную тяжесть навес с грохотом оборвался и осыпался вниз, распадаясь на отдельные жердины и погребая под собой неудачливую ведьму. Ведун трижды рубанул наотмашь, подобрал обломки тонких сухих палок, положил в очаг, подсунул горящую лучину снизу – опять остаться без света ему не улыбалось.
Знахарка забилась под полки и выла оттуда. Прачка, громко пыхтя, безуспешно пыталась выковырять клинья. Олег поймал ее за ворот, метнул к тетке, попробовал пальцем острие клинка.
– Значит, сказываете, рабом при вас стану бессловесным? Значит, сказываете, капризы любые исполнять стану?
– Ой, прости-помилуй, пожалей-пощади! Лихоманка попутала! – заскулила из-под полков женщина.  – Шуликоны ночные глупость нашептали!
– А ты, зараза мелкая? – острие сабли уперлось в горло девушки.  – Я тебя, девицу работящую, за трудолюбие да по доброте дурной серебром одарил – а ты меня сразу на всю казну обобрать захотела?
– Смилуйся, чудище ночное! – упала на колени Снежана.  – Уж не знаю, откуда глупость такая в голову пришла. Не иначе, от серебра несчитаного ошалела, разум помутился… Вот, забери, – полезла прачка рукой за пазуху. – Не надобно мне ничего. Путника приветить дело святое, за то платы не берут.
– Оставь… – отмахнулся Олег и убрал саблю. Не убивать же в самом деле двух наивных дурочек, возомнивших, будто они способны подчинить своей воле потустороннее существо? – Скажите спасибо, что на меня нарвались, а не на игошу настоящего и не на бога, по миру гуляющего. Быть бы вам тогда или жарким на вертеле, или жабами морожеными.
– А ты кем будешь, чудище? – облегченно перевели дух женщины.
– Не чудище я, а самый обыкновенный человек! – отмахнулся ведун.  – Просто от богов славянских прячусь, потому обличье и меняю. В духа бесплотного обращаюсь, углами темными таюсь, норами снежными отсиживаюсь, во мраке прячусь. Так, в общем, на север и пробираюсь. В бане захотелось в кои веки попариться – и то через квакушку болотную все вышло!
Женщины молчали, изумленно отвесив челюсти.
– Чего уставились? Думаете, у меня вражда с богами? Ничего подобного! Просто размолвка небольшая. Многие так и вовсе подсобить не против. Магура, например, пару советов дала, об опасностях предупредила… Чего вы на меня так смотрите?!
– Прости, человек смертный, что побеспокоили… – тетя Зоря вылезать из-под полков явно не собиралась. – Дозволь удалиться нам с племянницей, дабы сну твоему мирному более не мешать…
– Поспишь тут теперь, как же! – поднял глаза к потолку Середин.  – Сажник обвалился. Теперь баня моментом выстудится. И постель вся грязная. Чувствую, кончился мой отдых. Дальше придется лететь…
– Воля твоя, смертный человек, – стукнула лбом в пол тетя Зоря.
– А дозволь, исподнее твое постираю? – предложила Снежана.  – Переоделся, поди, после бани-то?
– Мне, девица…
В этот миг разум ведуна словно зацепили крюком, рванули куда-то в высоту. На миг Олег увидел перед собой испуганное лицо какого-то мужика в костюме и галстуке, тротуарную плитку у него под затылком. Середин приподнялся, ощутил два удара в спину, словно от ударов молотка, и… И снова оказался в бане. Боль от ударов вернулась вместе с ним, в груди ощущалась холодная тяжесть, словно туда положили кирпич. В замешательстве он произнес:
– Я же в кольчуге…
И все кончилось. В глазах стало темно, и ведун кулем повалился наземь.
Женщины выждали, потом подобрались ближе. Прислушались…
– Чего это с ним? – неуверенно прошептала девушка.
– Сам же признался, чудище, что с богами в ссоре… – облизнула пересохшие губы знахарка.  – Вестимо, кара высшая нашла.
Снежана подобралась ближе, поднесла ухо к губам:
– Теть Зорь, да он не дышит! Помер!
– Ты грудь, грудь слушай! Сердце стучит?
Девушка прижала ухо к груди мужчины, замерла. Выпрямилась, прижав ладонь ко рту:
– Ой, теть Зорь, он мертвый! Не стучит!
– Стало быть, и верно боги отыскали, – с облегчением выдохнула знахарка, вылезая из-под полков.  – Не зря он углами темными хоронился.
– А-а-а!!! – отскочила к окну Снежана.
– Ты чего? – снова присела женщина.
– Он моргнул!
– Ну, у мертвых это бывает. – Знахарка осторожно придвинулась к лежащему воину, закрыла ему глаза.  – Покойся с миром.
– Он опять открыл, теть Зорь… – в ужасе вцепилась зубами в ногти прачка.
– И верно… – женщина задумалась.
Выдернула косарь из ножен воина, ушла в предбанник, выковыряла ножом клинья, приоткрыла дверь, сунула клинок в сугроб. Подождала. Вернулась в парную, поднесла лезвие к губам мужчины, сама присела рядом.
– Вот лихоманка болотная, живой! Сталь-то запотевает! Выходит, дышит чудище. Токмо так слабо, что и не заметить…
– И что теперь делать, теть Зорь?
– Ты смотри, сталь-то какая добротная, – покрутила перед собой нож женщина.  – Дорогого такая стоит. И меч сказочный, отродясь похожих не видала. Рукоять наборная, самоцветная. Да и весь поясной набор хорош. Рублей пять, мыслю, сразу дадут, не торгуясь. Кольчуга и вовсе на гривну потянет. В сумке поясной, верно, серебришко имеется.
– Теть Зорь…
– Может, раздеть его, пока никто не ведает, да в сугроб кинуть? – шепотом предложила знахарка.  – Разом и разбогатеем.
– Не, теть Зорь, один раз по-недоброму мы разбогатеть уж попытались… – покачала головой Снежана.  – Эвона чем кончилось. Давай теперь по совести?
– По совести его выхаживать надобно, – тяжко вздохнула знахарка.  – А дело сие есть долгое и тяжкое. Да еще и неведомо, чем кончится. Он ведь сказывал, с богами в ссоре. Нешто ты, несчастная, из-за чудища неведомого гнев божий на себя вызвать хочешь? Говорю тебе, забрать надо добро да тело выбросить. Сие еще и за дело доброе зачтется, раз супротив небес чудище поперло!
Девушка промолчала.
Женщина вздохнула еще раз и махнула рукой:
– Ох ты ж, горюшко мое неразумное… Ладно, на двор ступай, за санями. Не на руках же его, лося этакого, тащить?

* * *

– Доброго дня, Ираида Соломоновна, – войдя в оранжерею, Роксалана остановилась у порога: черноволосая, пышногрудая, в черном коротком платье, плотно облегающем стройное тело.  – Как успехи?
– Почти, милая, почти, – забеспокоилась ведьма.  – Хорошо, что ты сюда заглянула, деточка. Я ужо полагала сама бежать. Подь ближе, милая. Зараз последнюю попытку сделаем место нужное найти.
– Хотела сказать, Ираида Соломоновна, что с амулетом Олежкиным у меня ничего не получилось, – миллионерша прошла вперед, к накрытому столу. – И, видимо, вообще не получится. Думала, миром договорюсь, денег заплачу, контракт протолкну али еще чего-нибудь. Но, оказывается, девка та, что амулет носит, в больнице лежит. Две пули словила. Теперь в коме, на двух аппаратах жизнеобеспечения. Дыхательном и кровообращения. Я справки навела… Если доктора с того света и вытащат, то не скоро. Да и то шанс не очень большой. Так что проще не рассчитывать, идти по основному варианту.
– Дрогнула, выходит, душа твоя, деточка? – вскинула на нее белые глаза знахарка.  – Не захотелось самой во бездну проваливаться, к себе подумала суженого вытягивать?
– Вы не понимаете, Ираида Соломоновна, – покачала головой Роксалана.  – На кону стоит вопрос тонны золота. Валютный запас среднего государства. В таких вопросах рисковать нельзя, здесь всегда нужно готовить запасные варианты. Надежнее всего будет найти его самой. Поставить метку, сделать привязку к местности. Потом вернуться и забрать. А уж если не получится, тогда достать Олега и расспросить его здесь.
– Не понимаю я тебя, чадо, – нахмурилась ведьма.  – То о любви сказываешь, то о золоте. Возвернуться обещаешь – а как, даже близко не ведаешь.
– Одно другому не мешает, Ираида Соломоновна, – рассмеялась Роксалана.  – Золото для дела, Олежка для души, иной мир для приключения. С тем, что я рядом с Олегом пережила, никакие горные лыжи, никакие прыжки с парашютом и уж тем паче никакой пейнтбол не сравнится. После того как я вернулась, мне все здешнее существование аскетизмом в келье кажется. Тоска смертная. Словно из настоящей жизни вынули и в зрительный зал в кино посадили. Кроме попкорна и зависти – никакого удовольствия.
– О-от оно, стало быть, как… – протянула ведьма.
– То самое, Ираида Соломоновна, – хмыкнула Роксалана.  – Меня полтора года учили лучшие фехтовальщики, я набрала пять кило мышечной массы, со ста шагов сбиваю из лука летящий теннисный шарик и уже черт знает сколько времени зубрю все виды магии, которые только знает наша этнография! Неужели вы думаете, что все это умение я собиралась похоронить здесь?
– Опасные игры затеваешь, деточка…
– Опасно, Ираида Соломоновна, на наркотики подсесть али за воротник каждый день закладывать. А с приятелем толковым по мирам погулять – это просто развлечение, – подмигнула ведьме Роксалана.  – Или вы думаете, когда крепко припечет, он меня оттуда не вытащит?
– Тот, каковой оберег со змейкой ковал? – прищурилась старуха.  – Этот, коли пожелает, откель угодно достанет.
– В этот раз я снаряжусь хорошо, – пообещала Роксалана.  – Никому мало не покажется.
– Вот, тоже возьми, – протянула ей тонкий и раздвоенный в рогульку прут ведьма.
– Что это?
– Лоза ореховая. Коли ее в ладони взять и над монетой провести, комель вниз опустится. Попробуй.  – Ираида Соломоновна бросила на застеленный картой стол двухрублевик.  – Токмо сильно прутик не зажимай, дабы поворачиваться не мешать. Попробуй.
Девушка, пожав плечами, взяла рогульку двумя руками, провела над монетой. В нужном месте комель действительно опустился вниз, указывая точно на цифру «2».
– Ну и что?
– А то, что он и на камни реагирует. – Знахарка убрала монету и положила на стол камень. – Давай!
Роксалана повторила опыт, и опять комель повернулся, едва оказавшись над камнем.
– Чего ради я тут время трачу, Ираида Соломоновна?
– А ради того, чадо мое несмышленое, – отбросила камень ведьма, – что не на воду, не на деньги и не на камни лоза реагирует, а на желания твои. На то, что ты, именно ты найти желаешь! Метку помнишь, что на суженом своем оставила? Представь ее пред собою. Как можешь ярче представь! К ней всеми помыслами устремись. Найти ты желаешь место, к метке оной самое близкое. То, где дотянуться до нее проще всего. То, куда она в скитаниях своих в час переломный доберется. Метка твоя, желания твои, суженый твой, воля твоя… Ищи!
Знахарка отступила и раскинула руки над картой.
Роксалана поджала губы, посмотрела на стол. Сделала глубокий вдох и медленно повела лозой над картой. В одну сторону, в другую… Наклонилась дальше, провела еще раз от края и до края, потом еще раз. И вдруг, нежданно для нее самой, лоза уронила свой комель и ткнулась им в коричневый овал, означающий возвышение с крутыми склонами.
Ведьма мигом подскочила, положила под комель монету.
– Вы уверены? – исподлобья посмотрела на нее Роксалана.
Ираида Соломоновна вытащила из-под стола и развернула еще одну карту, потом еще. И на обеих метка стояла в одном и том же месте:
– Три раза гадала, деточка. И все знаки неизменно воедино сходятся. Ты ведь помнишь? – ведьма подняла согнутый мизинец. – Уговор меж нами. Посему дорога ты мне, ако чадо кровное. Коли пропадешь, кто клятву сполнять станет?
– Когда? – коротко спросила Роксалана.
– О сем ты мне скажи, милая.
– Тогда через неделю.
– Не-ет, милая, не то ты сказываешь, – покачала головой Ираида Соломоновна.  – О кудесничестве ты, сказываешь, спрашивала? Обряды, сказываешь, учила? Неправда все сие, деточка. Не в знании кудесническом, не в подсчетах точных, не в записях подробных, не в обрядах шаманских. Здесь чародейство спрятано, – ткнула знахарка пальцем в ее живот. – В душе, в чувствах, ощущениях… В единении с небесами воздушными, с водами текучими, с землею сырою, с солнцем жарким. С ними воедино кудеснику слиться надобно, ими пропитаться, их токи, желания и возможности познать, ако самого себя. Песни, обряды, танцы и заговоры суть лишь помощники малые, дабы в деле сем тонком подсобить. Но не в них сила. В душе она, в тебе, в понимании и принятии мира нашего.
Знахарка обошла стол, взяла голову миллионерши в ладони:
– Ну же, чадо! Закрой глаза, о хлопотах забудь, внутрь себя оборотись, о прочем забывая. Безмирие вспомни, в котором парила. Миры, в каковые заглядывала. Пути, которыми летела. Метку вспомни. В руку свою метку сию возьми, через безмирие до нее дотянись. Не сама думай, ее слушай! Коснись ее, чадо… Ты чуешь ее? Видишь? – Ведьма чуть выждала и спросила: – Когда?
– Седьмого апреля… – выдохнула Роксалана и села прямо на землю, ощутив внезапную слабость.
– Воля твоя, деточка, – ласково улыбнулась ей старуха и принялась сворачивать карты. – Сказываешь, помирает метка чародейская? Плохо сие, чадо. Ой, плохо. Как бы ниточка меж мирами да не порвалась…

* * *

Едва дверь отделения реанимации распахнулась, Виктор Аркадьевич, нервно меривший шагами коридор, кинулся к врачу:
– Как она, доктор?!
Худощавый и малорослый, наголо бритый и с длинными черными, словно накрашенными, ресницами вокруг голубых глаз, завотделением замедлил шаг, пожал плечами:
– Даже не знаю, что сказать. У нее пробито сердце и правое легкое. Немудрено, что на «Скорой» смерть диагностировали. По всем законам она уже давно… – врач запнулся, мотнул головой: – Но рефлексы есть, энцефалограмма нормальная, мозг активен и, есть надежда, даже не поврежден. Не представляю, как такое могло быть? Четыре часа без сердца – и она просто видит сны!
– Может, что-то нужно, доктор?
– В настоящий момент ваша… Простите, Виктор Аркадьевич, кем приходится вам пострадавшая? – врач остановился.
– Невеста, – не моргнув глазом ответил бизнесмен.
– Н-н-невеста, – врач задумчиво постучал пальцами по бейджику. – Как бы это сказать… Нам еще никогда, Виктор Аркадьевич, не приходилось лечить пострадавших с пробитым навылет сердцем. Оно, можно сказать, надвое разорвано.
– Может, ее тогда в Военмед перевезти?
– Во-первых, можете мне поверить, подобных ранений не встречалось даже им, – опять застучал пальцами завотделением.  – Во-вторых, в настоящий момент аппараты искусственного жизнеобеспечения поддерживают ее в достаточно стабильном состоянии… Если можно употребить это слово. А перевозка чревата… Ну, а в-третьих, со специалистами Военно-медицинской академии мы постоянно консультируемся.
– Какие варианты?
– Пересадка сердца, наложение швов на ее собственное, полный перевод на механический кровоток. В последнем случае, понятно, она навсегда окажется привязана к чемоданчику. Маленьких сердец мы делать пока еще не умеем. Лично я склоняюсь к варианту два. Так не будет трудностей с отторжением. А вот вояки считают, что «штопаное» сердце расползется, что его не получится запустить, что шрамы будут несовместимы с полноценной жизнью… Но другие варианты тоже не сахар.
– Вот проклятие! – сжал кулак бизнесмен.  – Лучше бы они мою башку прострелили!
– Тогда то же самое сейчас я слышал бы от нее, – вздохнул доктор. – Вы извините, но говорить о последствиях сейчас трудно. Случай действительно уникальный.
– Да, я понимаю, – бизнесмен отступил к стене.
Заведующий отделением ушел, и к нему приблизился водитель:
– Виктор Аркадьевич, а вы чего… Это… С Олей… И правда?
– Дурак ты, Юра! – отмахнулся бизнесмен.  – Если я не родственник, мне вообще ничего не скажут. А папой назваться не могу, настоящий вот-вот приедет. Так что, будем считать, мы хотели пожениться.
– Да, – потупил взгляд мужчина.  – Называть эту малышку телохранительницей звучало бы еще глупее.
– Но спасла меня все-таки она, а не ты!
– Я же в машине был, Виктор Аркадьевич! – вскинул голову водитель. – Сделал что мог!
– Молчи лучше, – отмахнулся бизнесмен.  – И Алевтине не проболтайся.

* * *

– Странно зело сие, – пробормотала знахарка, укрывая бесчувственного мужчину вытертой кошмой.  – Ни раны нет, ни царапины единой, ни укуса. С чего свалился? Неведомо. И ладно бы жалился на что, вел себя странно. А то здоров был, здоров, да с тем и упал.
– Ты же сама про божью кару сказывала, теть Зорь! – Снежана подоткнула край одеяла.
– Так ведь от кары небесной тоже следы остаются, племяшка.  – Женщина поднялась: – Пойду, дров принесу. Теперича и их куда более уходить будет! А ты ступай, белье с веревок сними. Выморозилось уже, мыслю. Теперича еще и этого кормить придется. Никаких сил не напасешься.
– Как же его кормить-то, беспамятного?
– Бульончиком крепким, в ротик ложечкой, – знахарка стала одеваться.  – Пожрать – оно даже беспамятные мужики завсегда любят. Но на болтушке морковной не выкормишь, тут мясо надобно.
– Ну, он ведь мне два гривенника дал.
– Надолго ли этого серебра хватит? А в сумке, вон, я посмотрела, еще три всего и несколько чешуек.
– Ты в его сумку лазила, теть Зорь? – возмутилась девушка.
– А чего не посмотреть, коли хомутом на шею свалился? Ступай давай за бельем, еще разнести дотемна надобно.
Серебро, уплаченное прачке за помывку в бане, вечером превратилось в баранью полть. Купленную половину туши женщины разделали, вечером сварили густой бульон, каковой, когда остыл, терпеливая Снежана по ложечке стала заливать больному в рот. Тот и вправду глотал, хотя больше никаких признаков жизни не подавал. Даже дышал еле-еле, в полушаге не слышно.
– Одно хорошо, сами в кои веки мяса поедим, – сварливо сказала знахарка, обдирая вареное мясо в миску. – Ему твердого ничего не проглотить.
– И долго он так лежать будет, теть Зорь? – оглянулась Снежана.
– Ты корми, корми. Первый день всего лежит, а уж притомилась. Сколь на роду ему написано, столько и пролежит.

* * *

Обедал Виктор Аркадьевич в больничной столовой, кататься по ресторанам настроения не было. Впрочем, есть тоже не хотелось. Но – нужно. Организму полагается. Вот и ковырялся бизнесмен алюминиевой вилкой в куриной котлете, больше похожей на криво раздавленную картошину. Поэтому звонок телефона он воспринял с облегчением, поднес трубку к уху:
– Здравствуй, Алевтина. Как ты там?
– Мне-то чего сделается, пап? Скажи, как Оля?
– Медики сошлись на решении сшивать. Дадут некоторое время, чтобы заросло, пока на искусственной циркуляции лежит. Потом пустят кровоток в мышцу и попытаются запустить. От операции сложностей не ждут, но вот как пойдет заживление, даже гадать не пробуют.
– Понятно. А вы с ней что, решили пожениться?
– Вот, черт! Это тебе Юра проболтался?
– Нет, в Интернете прочитала, на форуме больничном. Много интересного узнала, как богатого папика захомутать можно.
– Да очень просто! – не выдержал бизнесмен.  – Две пули вместо него на себя принять!
– Пап, ты чего? Да женитесь, сколько хотите! Я же взрослая, я понимаю… Уж лучше Оля, чем блондинка какая-нибудь придурочная. Оля стремная. И рыжая.
– Да слухи это, дочь. Я так сказал, чтобы родственником считаться.
– А-а, так она не в курсе? – сразу повеселела Алевтина.  – Ну что, папа, могу только посочувствовать. Вот возьмет и откажется. Во-первых, останешься без нормальной подруги, а во-вторых, тебя все знакомые сожрут за то, что ты ее бросил.
– Пусть сперва вылечится, потом разберемся, – Виктор Аркадьевич отключил телефон. Посмотрел на котлету, на вилку и бросил ее на тарелку: – Самое мерзкое – это когда ничего сделать не можешь. Только сидеть и ждать, чем все кончится. Еще и кормят здесь отравой!
Он поднялся и рассерженно вышел из столовой.

* * *

– Лежит? – вернувшись с торга, спросила с порога знахарка.
– Глаза иногда открывает, – вздохнула Снежана.  – И ничего более.
– Десятый день, – мрачно добавила женщина, вешая тулуп на старый вытертый олений рог у двери.  – Ныне новолуние, лучшая ночь заговоры на исцеление читать. Коли чего усилить желаешь, это на растущую луну кудесничать надобно, а коли избавиться, извести – то на убывающую.
– Кого извести? – испуганно переспросила девушка, не переставая, однако, ложечкой вливать бульон между губ больного.
– Прыщики извести! – буркнула женщина и выложила из мешка на стол метелку полыни, сброшенную змеиную кожу и две тощие черные сальные свечи.  – Али думы тяжкие. Али мышей из амбара. А коли здоровья, урожая, любви добавить хочешь али косу погуще отрастить – колдовать надлежит после новолуния. Но чем раньше, тем лучше.
– Он же сказывал, прячется от богов, теть Зорь, – попыталась возразить прачка.
– Так я богов звать и не помышляю. Токмо духов ночных, да силы земные, – знахарка развязала платок и принялась расплетать косу. – Сама видишь, не становится лучше чудищу нашему. Коли не делать ничего, так и вовсе в мир иной отойдет. Ладно бы сразу бросили… А ныне потратились ужо, и мороки сколько натерпелись. Обидно выйдет, коли понапрасну.
Женщина присела возле печи, заглянула в топку. Кинула на угли несколько поленьев, выпрямилась, тряхнула головой, запустила пальцы в распущенные волосы, разбрасывая их по плечам. Повернулась к племяннице:
– Ну что, покормила?
– Да, теть Зорь, – девушка поднялась, допила через край остатки бульона, облизала ложку.
– За очаг на лавку сядь и молчи! – Знахарка, взяв миску, вышла из избы, вернулась с ней, полной снега, поводила сверху рукой, что-то бормоча, решительно кивнула: – Под луной лежал, светом вдосталь напитался.
Она зажгла свечи из очага, прикрепила их в изголовье, подтянула ближе снег, зачерпнула полной горстью, размазала по лицу больного:
– Ты, вода небесная, ты, вода чистая, из-за гор прилетела, из-за лесов примчалась, ветрами очистилась, луной высветлилась. – Знахарка сдвинула кошму и одеяло, продолжила растирать тело.  – Смой, вода, с чада смертного сглазы черные, пятна лихоманковы, черноту морозную, судьбу горькую, хворь нутряную и верхнюю, боли душевные, смой уроки и призоры, смой наветы-разговоры. Стекай, вода, ручьем с чада сего и чужое все с него с собой унеси. Имя же чаду немощному сама изведай!
Знахарка вздохнула, отставила снег, бросила в огонь полынь и взялась за змеиную кожу:
– Под снегом белым кожа белая, под белой кожей кровь красная, под кровью красной кость крепкая; не кипит, не горит, огнем не жжет. Расступитесь, звезды небесные, пропустите луну ясную. Найду аспида небесного, найду аспида земного, призову аспида на порог телесный.  – Знахарка взяла кожу и принялась натирать тело больного.  – Заползи под кожу белую, нырни в кровь красную. Вокруг больной кости, аспид, обвейся, болью чада смертного напейся. Высоси боль чада смертного до конца до капельки, забери с собой в края дальние, унеси в земли неведомые, за леса, за горы, за глубокие овраги. А имя чаду тому ты сам изведай. Уползай, аспид, на веки вечные, приходи, луна светлая. Напои, луна, кости белые светом чистым, силой свежей… Имя же чада сама изведай!
Женщина крутанулась и со злобой швырнула отравленную болезнью шкуру аспида в пламя.
– Если ничего не выйдет, твое чудище само будет виновато! Как можно отчитывать человека, не зная его имени? Так и будет валяться с нами до скончания веков чурбаном полумертвым!
Изба вздрогнула от тяжелых ударов в дверь.
– Кто там еще? – проворчала женщина, торопливо собирая волосы в хвост и сматывая на затылке.  – Снежана, глянь!
Девушка осторожно пробралась вдоль внутренней стены, вышла в сени, откинула засов, толкнула створку. И тут же шарахнулась назад под напором плечистого старика с посохом, в синей искрящейся шубе, подбитой соболями, в песцовой пушистой шапке.
– Кому безымянному здесь здоровья испрашивали? Ну-ка посторонись!
Гость шагнул в избу, разом наполнив ее собой. Согнувшись под низкими сажниками, похлопал по груди пухлой варежкой. В воздухе закружились искрящиеся снежинки, причем заискрились настолько ярко, что в горнице стало светло.
– Вот, стало быть, куда ты сгинул, жалкий смертный… – буркнул старик.  – Эй, кто тут искал от меня помощи сему червяку? Когда он проснется, передайте, что я разочарован. Он не узнал тайну смерти в «Голубиной книге», он упустил идола бьярмов, он не нашел Золотое царство… И скажите, что я забираю свой подарок, раз уж ведун не смог достойно им воспользоваться.
Старик повернулся, наклонясь перед дверным проемом почти вдвое, но замер, оглянулся через плечо:
– Ах да… Ты просила помощи и покровительства, смертная, и я откликнулся на твой зов.  – Гость пошарил по кушаку, в руке сама собой оказалась фляга.  – Вот, возьми. Дай ему выпить. В прошлый раз это помогло.
– Но как ему дать? Он же без чувств!
– Не знаю, – пожал плечами старик.  – В прошлый раз он пил зелье сам.
Гость вышел за порог и рухнул вниз, осыпался, обратился в часть снежного сугроба.
– Мама… – выдохнула девушка.
– Дверь закрой, племяшка, дует! – закричала знахарка.  – Карачун нам на голову, холод-то какой! У меня сейчас уши отвалятся… И дров подбрось в топку, пока руки-ноги не отморозили.
Она выдохнула и в некотором недоумении взглянула на флягу в руке.
– Ты глянь, серебряная. Выходит, не померещилось? – Знахарка перевела взгляд на больного, потом опять на флягу, снова на больного.  – Снежана, подь сюда! Вот, напои чудище, у тебя сие славно получается. Чудится мне, сие зелье исцелить его должно.
Как завороженная, девушка приняла флягу, поднесла к губам бесчувственного мужчины и глоток за глотком влила. Женщины отступили, замерли…
И ничего не произошло.
– Вот они какие, боги мрака, – сглотнула Снежана.  – В любой дом только холод несут, и зелья у них… мертвые!!!
Она отвернулась и села перед пламенем очага.
– Кабы мертвое, так и убило бы, мыслю, – вздохнула знахарка.  – А он, смотри, токмо порозовел.
– Топим хорошо, вот и розовеет. Коли жизнь вернуть хочешь, не к духам ночным, к дневным богам обращаться надобно!
– Нельзя к дневным, племяшка. Сказывало же чудище твое, гневаются на него боги. Сгубят.
– А ныне он каковой? Не сгубленный?
Знахарка, подойдя ближе, задумалась, потом махнула рукой:
– Может статься, и ладно. Сгинуть быстро – и нам, и ему легче станет, нежели бревном-то лежать. Вот только…
– Что, теть Зорь? – вскинулась девушка.
– Ты помнишь, перуницу он поминал, Магуру? Коли и кланяться, так, верно, ей надобно. А ее истукана в нашем святилище нет. Детям Перуна никто в краях здешних отродясь не молился. Буйные больно, токмо ветрами, ливнями да молниями и балуют. Чего у них просить?
– Что делать тогда?
– Волхва, Седогласа о чуре новом просить, – ухмыльнулась женщина и запустила пальцы в волосы. – Коли поклониться уважительно, так смилуется, поставит. Чего ему дочь Перунову не уважить? Перун-правдолюбец средь мужей уважаем, к нему завсегда за справедливостью идут… Да ты не бойся… Уговорю.

* * *

– Что, доктор, что?! – В этот раз возле реанимационной палаты заведующего отделением ждала солидная толпа, в большинстве состоящая из журналистов с микрофонами и фотоаппаратами. Было даже две камеры от центральных каналов. Все же – уникальная операция, редчайший случай.
– Все хорошо, – сняв маску, кивнул врач. – Операция прошла успешно, через сердце пущена кровь. Как вы знаете, кислород и питательные вещества разносит именно она. Но кровоток обеспечивает аппарат искусственного кровообращения. Теперь остается только ждать. Насколько успешно идет заживление, мы узнаем не раньше, чем через месяц. Тогда и будет решаться вопрос о стимуляции сердечной мышцы.

* * *

Снежана так и не узнала, как ее тетушке удалось убедить Седогласа установить в городском святилище нового истукана. Однако на третий день, вернувшись домой уже глубокой ночью, тетушка Зоря сняла с головы платок и довольно улыбнулась:
– Какой он все-таки упрямец, этот старикашка! Но крепок на диво. Боги явно благоволят ему и дают настоящую силу. – Женщина вошла в горницу, села на скамью, зевнула, легла на спину и сладко потянулась: – Ночью перед рассветом новый идол появится. Маленький совсем, конечно, как дитю и положено. Рядом с отцом. Можешь завтра пойти и оставить ей курительницу с травами и какое-нибудь подношение.
– Какое?
– Дабы привлечь внимание, надобна яркая жертва. Крупная. Однако бык или корова нам не по силам, равно как и волхву заплатить за молебен старательный. Тебе серебра хватит токмо на петуха простого, да самой на коленях постоять и губы новому идолу кровью помазать.
– Может, ты, тетушка, попросишь Седогласа?
– Нет, милая, открыто мне старый хрыч помогать не станет, – ухмыльнулась женщина.  – И возле нового истукана мне появляться не стоит, дабы слухи глупые не появились. Тебе придется самой.
Слова тетушки Снежану особо не испугали. Что может быть сложного в молитве богам? Обратиться вежливо и почтительно, дабы не оскорбились, просьбы свои рассказать понятно, дабы ничего не напутали, и подарок какой-нибудь принести, внимание на себя обратить. Если подарок хороший и искренний – не могут боги в ответ не помочь. Иначе несправедливо будет. А боги русские справедливы. Коли ты хорошее что-то сделал – то и тебе добром воздастся. Зло учинил – оно тоже возвернется обязательно.
Одно плохо – малого подарка боги могут и не заметить, али ответным добром отзовутся совсем маленьким. Посему люди богатые – князья, купцы, бояре – подарки делают весомые. Обновляют, а то и строят святилища, украшают идолов серебром и златом, в жертву приносят баранов, а то и быков, балуют волхвов домами и звездочетнями. А волхвы, содержащие святилища в должном порядке, ведущие счисление дням и праздникам, возносящие молитвы по особым дням и знающие личные предпочтения каждого из небесных вседержителей, пользуются, понятное дело, особой благосклонностью богов.
Коли есть смертному чем заплатить за жертвоприношение и волхвов – то и боги отвечают взаимностью. Коли нечем человеку привлечь благосклонность – боги помогают ему в делах с понятной ответной леностью. Извечный замкнутый круг, вырваться из которого не дано никому: богатые получают все, что просят, становясь еще богаче, а бедные беднеют, брошенные на произвол судьбы и радуясь каждой мелочи.
Но, коли уж нечем заплатить волхву за службу, можно поклониться и самому.
На рассвете, разнеся постиранное белье по домам, Снежана выпросила в долг у последнего из хозяев молодого краснохвостого петушка с черной спиной и синей грудью, отправилась в святилище.
Здесь было тихо и безлюдно. Светлым днем горожане предпочитали работать, а волхвы, судя по тому, что вокруг все было опрятно, снег бел и утоптан, а плетеные ивовые подставки перед идолами пусты – волхвы свой долг исполнили.
В центре святилища возвышались, понятно, самые великие из богов: Велес, его жена Макошь, рядом – Даждбог и Сварог. Чуть далее, округ главных повелителей мира, стояли идолы поменьше: хранительница семьи Лада, супруга Сварога, Похвист и Стрибог, Троян и Карачун, Додола и Полель – владеющие ветрами, дождями, любовью и плодородием. Вдоль самой стены пристроились небольшие, человеку едва до пояса, рожаницы – покровители отдельных родов и семей Перми, Святибор и Тара, повелевающие лесами и рощами, Сива и Хмель, заведующие плодородием садов, Ярило с Примекалой – боги жары и сладострастия.
Такими же невысокими были Чур, бог межи и очага, стоящий справа от входа, и Перун, бог гроз и правосудия, стоящий слева. При всей важности правосудия – честным людям требовалось оно не часто, обычно сами меж собой споры решали, потому и кланяться Перуну было в Перми почти некому. Равно как и Чуру. Границы правильные нужны всем – да токмо кто же умышленно межевание, людьми и князем утвержденное, нарушать станет? Пока целы – просить не о чем. Посему прозябали два идола богов законности и порядка в уважении, но забытости. Токмо волхвы в положенные сроки требы им и приносили.
Нетрудно догадаться, на какое внимание мог рассчитывать совсем маленький, немногим выше колена, идол Перуновой дочки, поставленный рядом с отцом. Причем не вкопанный, а просто приклеенный смолой к куску плоского известняка и пристроенный в снег чуть позади Перуна.
Снежана, проявляя уважение, обошла все святилище, низко поклонившись каждому из старших богов в отдельности, со склоненной головой обойдя властителей второстепенных и бегом обежав менее значимых. В конце она вернулась к воротам, поклонилась стоящему на кривых медных ножках Перуну и опустилась на колени перед маленькой перуницей:
– К тебе обращаюсь, богиня Магура, носительница молний, храбрая воительница. На твою милость уповаю, на твою милость надеюсь, к твоей доброте взываю, светлая богиня. Снизойди к беде путника неведомого, чудища безымянного, из мрака ко мне пришедшего. Избавь его от болезни, верни его телу душу и разум, вдохни в него силу. Прими дар мой скромный. Не обессудь, что невелик… Все, что имею своего, то тебе и отдаю… – Вытащенный из мешка петушок захлопал крыльями, буйно прокукарекал в последний раз, и через миг его кровью молодая прачка помазала губы идола.  – Испей, Магура грозная, горячей крови. Насыться подношением моим. Исполни просьбу мою.
Снежана еще раз поклонилась маленькому истукану, выпрямилась. Прислушалась к происходящему вокруг, повела зрачками по сторонам. Если богиня услышала молитву, приняла жертву – должен быть какой-нибудь знак.
Увы, мир окрест словно вымер: ни звука, ни шевеления. Поди угадай, правильно она все сделала или нет?
Дома девушку уже ждали полные корзины грязного белья. Стирать зимой – удовольствие небольшое, а потому в холода многие хозяйки предпочитали лучше заплатить, но самим не мучиться. Для Снежаны же морозы – удачная возможность лишнюю монетку на будущее заработать.
– И что за больные у тебя тут валяются, красна девица?
Прачка вздрогнула от неожиданности, обернулась и попятилась, увидев совсем рядом закутанную в мешковину сгорбленную старуху с клюкой. Дверь не хлопала, не скрипела, холодом не веяло… Откуда взялась, как вошла?
– Да вот… Добра молодца никак не разбудить… – кивнула на постель Снежана.
– Видно, плохо стараетесь. – Старуха подкралась ближе, вытянула шею, к чему-то принюхиваясь, потом вдруг размахнулась клюкой и с силой ударила ею немощного в грудь: – А ну, вставай!
Снежане с перепугу померещилось, что в момент удара клюка превратилась в золотое копье, а в стороны сыпанули искры. Но тут «чудище неведомое» вдруг вскрикнуло, изогнулось, захрипело, словно подавившись – и село в постели, ошалело хлопая веками:
– Где я?!

* * *

Виктор Аркадьевич недовольно покосился на завибрировавший телефон, посмотрел имя абонента, поднял трубку:
– Да, дочка.
– Ты на работе?
– Да, и занят.
– Тогда я коротко. На сайте больницы повесили сообщение, что у Оли самопроизвольно забилось сердце. Кардиограмма нормальная, готовят к отключению от аппарата искусственного кровообращения. В общем, готовь колечко, скоро выпишут. Я тут перстень с двумя рубинами в галерее видела. Очень симпотный и к амулету ее подойдет. Если Оля тебе откажет – чур мое.

Необоримый сердцеед

– Ой-ей-ей, электрическая сила!!! – оскалился Олег.  – Чего так больно, тетя Зоря?
– Хочешь, чтобы зажило быстрее, терпи! – продолжила замазывать пролежни знахарка.  – Дня через три кожа нарастет, сможешь опять одетым ходить, на спине лежать. А седмица минует – так даже и на попе сидеть.
– Ква-а-а! Ква! – громко застенал ведун.  – Ты чего туда, горчицу кладешь, шаманка? Как огнем печет!
– Жир барсучий, ноготки тертые, чистотел сушеный, гвоздики и душицы чутка для запаха…
– Мяту добавить пожмотилась?
– Да и без нее не загниет, добрый молодец! – женщина закрыла туесок.  – Спасибо скажи, что каленым железом не прижгла, как иные лекари советуют. Али солью не присыпала.
– Мне так кажется, хуже бы не стало, – тяжело выдохнул Середин.
– Ты лежи, лежи, – приказала ему знахарка.  – Пусть мазь впитается да рана обветрится. Опосля чистое наденешь. И без того Снежане одежу всю перестирывать придется, сердешной.
Ведун послушно вздохнул. Он не хуже женщины знал, что обширные раны с загниванием плоти, что появляются от долгого неподвижного лежания, за пару дней не затянутся, и даже через первую молодую кожицу будет поначалу сочиться сукровица.
– Ты мне вот что скажи, тетя Зоря, – опустив голову на сложенные руки, начал Олег.  – Как так получается, что у тебя с сиротой на двоих и изба неплохая возле самого города, и баня, прямо скажем, роскошная имеется? С одной стороны, нищенствуете, с хлеба на воду перебиваетесь. А с другой – так очень даже зажиточно получается.
– Это мне от отца наследство, чудище приблудное, – знахарка отошла к столу. – Отец углежогом был, все кузни городские и медни на нем держались. Жили крепко: одна изба в городе, за стеной, для зимы и на случай набега. Вторая сия, со двором. Тут летом и скотину держали, и сами жили в вольготности, и баня тоже не в тягость была. Насилу помещались семьей-то большой. А как отец судьбу свою закончил, мы с братом по совести добро наследное поделили. Мне – двор и баню, и матушка со мною поселилась. Ему же – изба в крепости и дело все углежогское.
Олег повернулся на бок:
– Коли Снежана племянница твоя, хозяйка, то, выходит, с братом неладное что-то случилось?
– Жена его родами померла, – сухо ответила знахарка.  – А любил он жену-то, души не чаял. Потому и Снежану невзлюбил, да и сам к хмельному пристрастился. Поначалу работать продолжал, да токмо уголь все хуже и хуже у него получался. Медники и кузнецы взроптали, к князю пошли. На круг серебро собрали, да волей княжеской дело у него и выкупили, сами жечь стали. Брат же с серебра сего шального пуще прежнего запил. Как кончилось, дом тоже пропил. Опосля сгинул где-то, никто и не схватился. Снежана к тому времени у меня давно обитала. Я гадала – мертвый выходит. И смерть мирская. То ли замерз, то ли утонул, то ли еще чего вышло, как оно во хмелю-то бывает. Не убивал его никто. Да и к чему? Взять-то с него уж нечего было… С тех пор вдвоем и маемся. Она стирает, я бабам помогаю. Кому повитухой, кому лекарем. Кого слушаю, кого жалею, кому заговорами помогаю. Так и живем.
– А сама отчего одна?
– Слух дурной прошел, – вздохнула женщина.  – Будто с нежитью я лесной путалась. Вот парни как от порченой и шарахались. Тогда шарахались – ныне ровно мухи на мед льнут. Свои жены теперь постылые, моих ласк хотят. Да разве минувшее обратно возвернешь? Задушила бы их всех собственными руками! – внезапно зло выдохнула хозяйка и даже поднесла к лицу скрюченные пальцы. – Да токмо без подарков их мы со Снежаной вовсе ноги протянем.
Олег понял, что разговор попал знахарке по больному месту, и предпочел сменить тему, указав в потолок:
– Чего сверху ни сеном, ни соломой до сих пор не застелили? Холодно же! Все тепло через верх уходит.
Изба у женщин была построена так же, как и баня, по «полубелому», просто размеры имела раз в пять больше. Печь тоже была больше и немного аккуратнее, отличаясь от банного очага высокими боковыми стенками из скрепленных глиной валунов, слегка сходящимися наверх. Над топкой в потолке имелся квадратный проем для выпуска дыма, жилую часть от сажи закрывал сверху жердяной потолок.
– Коли углы одни засыпать, толку не выйдет, – ответила хозяйка.  – А коли весь, солома вниз сыплется и с края над огнем свисает. Так и до пожара недалеко.
– Обить края надо, – прищурился Олег, бочком сполз с постели.  – Лестница у тебя есть, хозяйка? Коли сидеть нельзя, буду лазить. Лежать надоело.
– Лестница, знамо, найдется. Но больше в хозяйстве ничего не осталось, чудище. Руки бабьи слабые, а нужда большая. Так потихоньку и продалось.
– Топор-то хоть есть? И чурбаки сосновые без сучков. Дрова уже все покололи али большие калабахи еще остались?
Выглянув на чердак, ведун в очередной раз поразился русской смекалке. «Полубелая» топка, как оказалось, была не недостатком, а главным достоинством в доме бывшего углежога. Судя по навязанным вдоль стропил перекладинам с петлями и крючками, на них когда-то развешивалось изрядно всякого добра. Скорее всего, рыба, мясо, птица, окорока и прочие вкусности. Когда дом топили, дым шел наверх и все естественным образом коптилось. Возможно, очаг вообще не для тепла, а для копчения и делался. Дом-то летний! Чего его утеплять?
– Надеюсь, соломой-то у вас в Перми разжиться можно? – спустившись, спросил Олег.  – Топор принесла?
Дальше работа была простой и привычной: чурбак на пол, боковины отколоть – и в печь, сердцевина сильными ударами расщипывается на пластинки в мизинец толщиной. Пять минут – и чурбак превращается в стопку дранки и четыре «горбылины».
Наколов груду дранки примерно по колено высотой, ведун прицепил ее к куску старой кожи, залез наверх и прибил деревянными шипами сверху на дымовой продых, к нижней части привязал веревку. Теперь, если нужно топить, достаточно потянуть снизу за веревку – и продух открывался, а когда дрова догорали – закрывался. Кроме того, одна дырка в минус – в доме уже теплее.
Вторым заходом Середин нащипал и прибил рейки по сторонам от дыры над очагом и вогнал в нее несколько длинных пластин дранки. Их можно было двигать. А значит, открывать и закрывать «дымоход». Минус две большие дыры – в горнице стало теплее уже ощутимо. Дальше – сшил из дранки короб и огородил дымовой проход сверху. Остальное пространство деревянными пластинками просто застелил. Теперь можно было не бояться, что через щели или через край утеплитель просыплется вниз.
Тут как раз вернулась со своей работы румяная от холода прачка, сразу подбежала к печи, положила руки на теплые камни. Покосилась на ведуна:
– Ты как, чудище неведомое? Хворь отпустила?
– Зови меня Олегом, – сказал Середин.  – Все едино обо мне уже всем богам и духам ведомо.
– Чем занимался?
– Пачкался, – показал свои руки и плечи ведун.  – Похоже, придется тебе опять баню для меня топить.
– Коли нужно, протопим, – смиренно кивнула Снежана.  – Ты токмо после нее опять не усни… Ты чего, теть Зорь?
Знахарка, делавшая бровями и глазами страшные знаки и слегка кивая в сторону гостя, резко выдохнула:
– Ты глянь, что значит, когда мужик в доме! Потолок сделал, продых сделал, дымоход сделал. Коли соломой завтра разживусь, застелим жерди слоем этак по колено, или сколько хватит, и в доме наконец-то тепло будет! Один раз ввечеру протопим, и до утра без одеяла спать можно.
– У тебя золотые руки, чудище, – улыбнулась девушка.  – Спасибо.
– Да, золотые! – громко согласилась знахарка и опять кивнула на Середина.
– Ах да, гость дорогой, – спохватилась прачка, – ты, мыслю, голоден?
– Тьфу, бестолочь! – не выдержала женщина.
– Я затоплю, – сказал Олег.  – А то дом выстыл весь, пока возился. Заодно и проверю, как все работает.
Он встал на цыпочки, сдвинул с отверстия над очагом дранку, потянул за веревку, подвязав ее к сучку на одной из жердин, похлопал себя по животу:
– Пояс… Сумка моя поясная где? Огниво в ней было.
– Оставь, Снежана затопит, – приказала знахарка.  – За стол сядь, у меня к тебе разговор имеется.
Ведун послушался. Хозяйка дома опустилась напротив, поправила платок на волосах, одернула душегрейку:
– Слушай меня, чудище неведомое, Олегом рекомое. Племянница моя за тобой, словно за дитем малым, половину месяца ходила. Кормила с ложечки, обтирала-убирала, укрывала, на еду тебе зарабатывала, от себя крохи отрывая. От смерти лютой тебя спасла. Теперь, по чести и совести, ты на ней жениться обязан и уже сам под свою опеку взять.
– Тетя Зоря! – возмущенно крикнула от топки Снежана.
– Не то говоришь, хозяйка, – мотнул головой ведун.  – У нее, насколько я слышал, свой избранник имеется. Чего ей со мною мучиться?
– То глупость детская, – отмахнулась знахарка.  – Несмышленыш малой. Ты же, видно, муж бывалый и опытный, рукастый и сообразительный. С тобою она точно не пропадет. А любовь что? Блажь пустая. Стерпится – слюбится.
– Не-е, теть Зорь, так дело не пойдет, – отрицательно покачал пальцем перед ее лицом Олег.  – Я именно бывалый. Знаю, что ты меня сразу в бараний рог скрутить попытаешься и к ногтю прижать. На фиг мне такое счастье. Пусть ее горшечник подобной жизни радуется. Я в петлю добровольно не полезу!
– Какая петля! – возмутилась знахарка.  – Я если только помочь да поддержать! Приданое дам, у меня сундук полный, в дом пущу, слово в семьях разных за тебя замолвлю, дабы работу сыскать.
– Нет, не нужно мне такого приданого. Ни сундука твоего, ни тебя самой!
– У тебя совесть-то есть, чудище иноземное?! – хлопнула ладонями по столу женщина.  – Девушка все жилы из себя на кулак намотала, дабы тебя с того света вытащить, ты же ее как ветошь попользованную бросаешь!
– Совесть, совесть, совесть, – прищурившись, припомнил Олег.  – По совести не жениться я должен, а приданое сироте работящей дать, дабы по желанию своему жениха выбирала.
– Какое с тебя приданое? Нешто я сумки твоей не видела? Два кресала да вошь на аркане!
– А-а… А баня твоя еще цела, хозяйка?
– Стоит, чего с ней сделается?
– Так я свой мешок походный под нее сунул, прежде чем в парилку идти, дабы не промок. Там в заначке еще кое-что ко вши арканной имеется.
– Ох, ты ж, да что же ты молчал! – всплеснула руками знахарка.  – Пропадет же! Заметит кто, увидит, утащит!
Она сцапала тулуп и выскочила из дома.
Ведун подошел к Снежане, присел рядом:
– Разгорается?
– Сейчас полыхнет, щепы много… – Она покосилась на него: – Спасибо тебе, чудище. Хороший ты, вижу. По уму, за тебя идти надобно. Но сердцу не прикажешь.
– Меня самого лучшая женщина мира ждет. Ей подобной нигде больше не сыскать! Ни в землях других, ни в мирах, ни в прошлом, ни в будущем. Душа яркая, как огонь этот. Воля, что лед на реке зимней. Глаза цвета солнца небесного, и красива, как весна зеленая. Вспомню про нее – сразу сердце от тоски сжимается.
– Ой, у меня у самой застучало, – прижала ладонь к груди девушка.  – Вот бы про меня кто из молодцев речи такие же сказывал… Я бы для того ничего не пожалела! Ни себя, ни души, ни сил своих.
– А что парень твой?
– Рыкун… – запнулась Снежана.  – Он как солома полыхает. Как увидимся, обжигает до боли. А как нет рядом, так и не знаю. Не слышно не видно. Не чувствую. Вот твоя суженая, мыслю, постоянно думу и страсть твою чует. Греется ею, ждет, надеется. А я…
Хлопнула дверь, в избу зашла знахарка:
– Вот, сразу увидела! Что же ты, оглашенный, добро свое так бросаешь? А ну, мимо бы кто прошел?
– Так я здесь задерживаться не собирался, – ответил Олег, подтянул к себе мешок и развязал узел.  – Интересно, мыши мясо не нашли? Иначе угостить вас у меня сегодня не получится. Нет, все цело! Давай тогда, хозяйка… Огонь горит, припас имеется. Готовь нам праздничный ужин. А я пока до дна докопаюсь…
Ненужное в походе серебро, наменянное еще в Пскове, и замотанное в платок зеркало нашлись на дне заплечного мешка в целости и сохранности, резко подняв знахарке настроение. Олегу про женитьбу она больше не говорила – однако Снежане намекала на богатого жениха столь старательно, что это замечал даже Середин.
Впрочем, девушка держалась, а серебро стало быстро превращаться в утепление для потолка – три возка соломы и пять циновок, чтобы накрыть его сверху, – в толстую кошму на стены, в балки и тес для пола. Земляной ведуну никогда не нравился.
Олег бы еще и печку перебрал, доведя стенки до потолка – но свежую кладку, известное дело, нужно с полмесяца выдерживать в тепле для равномерной просушки, и только потом топить в первый раз. Для северной зимы – условие совершенно невыполнимое.
Однако через пять дней женская изба все равно стала походить на нарядную шкатулку. Щели меж бревен больше не продувались, потолок держал тепло, пол не студил помещение, стены стали нарядными и приятными на ощупь. Да и на обеденном столе стояли теперь не миски с квашеной капустой и пареной репой, а блюда с копченой или печеной рыбой, грудинка и окорока, ягодная пастила на меду и заморские изюм с курагой.
Пролежни перестали беспокоить ведуна настолько, что ночью он уже начал переворачиваться на спину, а днем иногда присаживался на скамью, не испытывая при том ни боли, ни беспокойства. Руки-ноги тоже размялись и работали неплохо, боли в груди прошли. И потому, закончив с ремонтом избы, как-то поутру он оделся по-походному, не забыв влезть в кольчугу и опоясаться саблей, и убедившись, что снаряжение сидит ладно, нигде ничто не трет, не мнет, боли не причиняет, полез в свой мешок.
– Ты куда собрался, добрый молодец? – забеспокоилась знахарка, когда он еще только потянулся к налатнику. – Нешто бросить решил сиротинушек?
– На торг, тетя Зоря, – объяснил Середин, щелкая косарем и саблей: оружие выходило легко, не отсырело, не заржавело, ножны тоже не «повело».  – Снежана, работу покамест отложи. Я тут чужой, ничего не знаю. Проводи, пожалуйста. Ну, и с покупками помоги.
– Сейчас, чудище. Токмо платок нарядный повяжу!
Привычка – вторая натура. Имя ведуна женщины знали, однако же обращались чаще по-прежнему.
– На что тебе броня на торгу, молодец? – усомнилась знахарка.  – Да еще и мечи грозные.
– С моим товаром ухо нужно держать востро, тетя Зоря. Сколько раз ни торговал, завсегда после того ограбить пытались!
– И чем сие заканчивалось? – испуганно вскинулась девушка.
– А ты угадай! – подмигнул ей ведун.
– Ой, чур меня, – отмахнулась Снежана.  – Зря спросила.
– Жизнь моя такая… Ну что, готова? Тогда пошли.
Пермь была типичной русской крепостью. Массивные бревенчатые стены из могучих, в два-три обхвата, бревен поднимались на высоту пятиэтажного дома. Да не над землей, а над крутыми откосами холма, щедро политыми водой и сверкающими толстенной ледяной коркой. Башен на ней было всего три. Одна высилась у реки, поднимаясь над стенами еще на пять саженей, две – по бокам ворот с обратной стороны. К воротам тянулся деревянный настил, который заканчивался подъемным мостом. Однако вход в город, пусть даже висящий над обрывом на высоте трех этажей, все равно всегда и везде считался самым слабым местом обороны.
Скорее всего, вокруг крепости имелся еще и ров – однако под сугробами этого было не видно.
Как и все русские крепости, Пермь была выстроена с предельной прагматичностью. Размеры – только-только окрестных жителей вместить. Строить твердыню для эха, гуляющего меж стен, никто не собирался. Стены, кстати, тоже не пропадали – изнутри к ним были пристроены высокие амбары, житницы, просто жилые дома.
Само собой, самое удобное место – возле башни над рекой – облюбовал себе князь, дворец которого отступал от стены внутрь на три десятка шагов. Дальше теснились избы простого люда: купцов, ремесленников, промысловиков, пахарей. Они тоже были узкие и высокие – места хватало только-только пятистенок срубить. Посему первый этаж у купцов занимали лавки, а у пахарей – хлев, выше – склады-амбары и уж над ними – собственно жилье.
Правда, тесной и душной жизнь горожан только казалась. На самом деле постоянно в крепости обитали только князь да дружина – причем в относительно просторном дворце, – да часть купцов. Большая часть жителей относилась к жилью в городе скорее как к схрону, хорошо охраняемому месту, куда можно спрятаться в случае вражеского набега или укрыться на зиму, чтобы не остаться занесенным сугробами наедине со стихией. Мало ли чего? Жили же люди на выселках, возле своих полей и промыслов, у мастерских или тоней, в домах куда более просторных и удобных.
Лавки, понятно, тоже находились в крепости, в полной безопасности от воров и грабителей. Тут ведь даже если кто на преступление и отважится, достаточно крикнуть погромче – ворота для татя враз и захлопнутся, никуда не денется. Быстро отловят и вздернут в ближайшем лесочке, дабы другим неповадно было.
– Ювелирная лавка где? – поинтересовался Олег, под удивленными взглядами стражников войдя в ворота.
– Тканями дорогими и златом с самоцветами у дворца торгуют… – указала вдоль центральной улочки Снежана и пошла вперед, поминутно кивая встречным прохожим и здороваясь.
После двух перекрестков город кончился. Улица уперлась в княжеский дворец – сруб в три жилья с бойницами вместо окон ни с чем не перепутаешь. Девушка повернула вправо, остановилась перед дверью, украшенной большим деревянным колье, старательно промазанным желтой олифой, но на золотой все равно не похожим.
Внутри гостей встретил мужичок с маленькими бегающими глазками и большим рыхлым носом. Все остальное тонуло в пышной рыжей бороде, даже рта не разглядеть. Хозяин что-то ел, сидя в углу на табурете, но при виде посетителей сразу вскочил и кинулся навстречу:
– Что желают гости дорогие? Кольца, сережки, ожерелья? Есть коралловые, янтарные, египетские самоцветные, совсем недорого.
– Недорого нам не интересно, – покачал головой ведун.  – Хотим дорого, золотое и с самоцветами индийскими, а не стекляшки заморские. Но поперва, дабы было чем расплатиться, свой товар продать желаем.
Олег достал из сумки зеркало в деревянной оправе и выложил на стол перед купцом.
– Какая вещь! – жадно блеснули глаза ювелира.  – Два рубля даю и не сомневаюсь!
Снежана радостно вскрикнула, ведун улыбнулся:
– Не два, а двадцать. И не рублей, а гривен.
– Да ты смеешься, ратник, – махнул рукой мужичок.  – Двадцати рублей и большое зеркало не стоит!
– Это какое? Покажи!
– Да вот… – Купец прошел вдоль стены, достал из сундука большой, в два локтя, тщательно отполированный серебряный диск с чеканкой по краю, положил рядом. Серебряное зеркало исполнено было великолепно, хорошо отражая потолок и обоих мужчин. Правда, с мелкими искажениями на невидимых глазу неровностях, чуть тускловато, немного меняя цвет. Зеркало Олега рядом с ним не просто отражало – оно казалось окошком в другой мир, прямо хоть руку просовывай. Разница была столь разительной, что купец смирился и сам сказал: – Ладно, две гривны даю.
– Двадцать.
– Окстись, ратник! – воскликнул мужичок.  – Да таковых денег даже в казне княжеской не наберется! Кому товар за цену такую продашь? Нет, больше трех не дам.
– Здесь не наберется, а в Новгороде али в Русе – легко.
– Ну вот туда и вези!
– Ладно, нет так нет. Пойду, соседу твоему предложу, – потянулся за зеркалом ведун.
– Хорошо, четыре! – выдохнул купец. – Больше четырех тебе никто в Перми не заплатит, можешь и не надеяться!
– Эх, разорение одно с вами… – закручинился ведун.  – Твое счастье, деньги нужны сильно. Причем здесь, а не на Ильмене. Бери за десять.
– Ты шутишь, ратник! И так двойную цену плачу! Хорошо, пять. Но уже себе в убыток.
Сторговались на шести. Каковых, впрочем, у купца все равно не набралось, и опять пришлось брать плату арабским и персидским серебром по весу, новгородским золотом по счету, плюс кольцами и ожерельями да янтарными бусами. Недостающие рубли мужичок додал «честным словом» – под которое в ближних лавках Снежане купили горностаевую шубу, соболью шапку, синие сапожки, шитые серебром, и еще изрядную охапку ленточек, платочков, шелков, отрезов и прочего тряпья, в надобность которого ведун особо не вникал.
Слух об иноземном богаче, невесть откуда взявшемся в городе, молниеносно разлетелся по Перми, и от лавки к лавке стала собираться толпа любопытных, издалека наблюдающих за загулом нищей прачки, без счета сорящей серебром. Олегу все это не нравилось – но поделать ничего он не мог, радуясь лишь тому, что не поленился надеть броню и прихватить саблю.
В Пскове его маленькая торговая авантюра такого внимания не привлекла. Но Пермь, увы, – городок маленький. Отсюда с шестью гривнами незаметно не уйдешь.
Снежана же тем временем завернула в лавку со сластями, набрав изрядно и пастилы, и смоквы, похожей на мармелад, но с ягодными косточками, и цукатов – уже без косточек, и левашей, и медовых пряников…
– Деточка, нам столько будет не унести, – не выдержал Середин.  – Давай, милая, к дому поворачивать.
– Идем, чудище неведомое, – счастливо улыбнулась прачка.  – Токмо не сразу домой! В святилище нужно зайти обязательно, богине поклониться, за милость поблагодарить.
Девушка, похоже, даже не заметила, что от лавки вслед за ней и Олегом двинулось полтора десятка мужчин и женщин, пусть и удерживаясь в полусотне шагов позади.
Пермское святилище, на взгляд ведуна, ничем особенным от прочих славянских не отличалось. Тот же частокол, похожие идолы. А то, что в числе самых главных не оказалось ни Трояна, ни Карачуна – так в разных местах разных богов за старших почитают. У Балтики, например, кое-где таковым даже Перун оказывается! А на юге – Сварог. Причем Велесу некоторые там и вовсе не молятся.
– Низкий поклон тебе, добрая и великая Магура, – повернув влево, опустилась на колени перед самым маленьким божком Снежана.  – Благодарю тебя, могучая, за милость, за щедрость, за спасение. Прими за сие подарок из рук моих и чудища, тобою спасенного. Угостись, порадуйся вместе с нами. Да пребудет сила с тобою, великая Магура. Не забывай о преданной служанке своей!
Девушка надела на грубо вырезанную шею идола янтарное ожерелье, вызвав у других молящихся тихое изумление, разложила изрядное количество сластей, несколько раз коснулась лбом земли.
– Благодарю тебя, великая Магура, – Олег на колени опускаться не стал, поклонился стоя.  – За милость, за исцеление, за внимание.
– В гости ко мне не зайдешь, добрый молодец? – неожиданно спросила его в самое ухо подкравшаяся горожанка, укутанная в заячью шубейку и красный набивной платок.
Ведун от неожиданности шарахнулся, поманил Снежану:
– Ну хватит, пойдем…
– А зовут-то тебя как, молодец? – спросила молодая упитанная деваха из глубины святилища.
– Устал небось с дороги, путник? – устремилась следом горожанка в шубе.  – Пойдем, обогрею!
– Ко мне иди, у меня баня истоплена! – ринулась наперерез другая.
– Ко мне! Я всяко помоложе и красивше буду! – заявила четвертая.
– Электрическая сила! – Олег схватил Снежану за руку, потянул в ворота.  – Кажется, пора драпать. Сабля тут не спасет…
– Как тебя зовут, молодец? Ко мне иди, приголублю! Меня приголубь!
Первые из горожанок, решившиеся подойти, стали чем-то вроде спускового крючка. Женщины и девки, толкаясь, ринулись к Олегу. Он, торопливо пятясь, отпихивался, выворачивался, стряхивал с себя руки – но горожанки лезли и лезли, толкаясь и затевая драки. Когда ведуна дважды попытались поцеловать, он отпихнул Снежану, крикнул: «Беги!» – и тут же на шее у Середина повисла толстуха лет сорока, жадно впившись губами в его рот. Ведун упал набок, но тут женщину оттащил за ворот чернобородый мужик:
– Милана, ты чего, взбеленилась?
– Уйди, постылый! Его хочу любить!
– Ко мне иди, любый! – хватала Олег уже другая баба.
– Электрическая сила! – ведун бессильно брыкался, разрываемый на части и покрываемый поцелуями.  – Пустите!
Помощь пришла, откуда не ждали: сильные руки оторвали его от земли, поставили ровно:
– Ты пошто жену мою охмурил, нежить иноземная?!
Могучая оплеуха сбила ведуна с ног. Олег даже не понял, кто это с ним сотворил. Он лишь ощутил, что на миг оказался свободен, перевернулся на живот, поднялся и, не оглядываясь, со всех ног задал стрекача.
Снежану ведун догнал уже возле избы, влетел в дверь первым, затянул девушку, захлопнул дверь, наложил засов:
– Хозяйка, лавки тащи! Заложить нужно, выбьют!
– Чего у вас случилось, оглашенные?! – выглянула в сени знахарка.
– Зелье отворотное есть?! Хотя, как их выпить заставишь… Лавки тащи!
– Бабы на чудище наше кидаться вдруг стали, теть Зорь, – девушка скинула шапку. Она тоже была изрядно напугана.  – Тискают, целуют, к себе тащат. Любить, кричали, жаждут. Иные прямо от мужей набежали.
– Это Полель! – тяжело дыша, объяснил Олег.  – Кто еще, кроме него, безумие подобное сотворить способен? Меня предупреждали, что он зуб на меня затаил! И чего мне теперь делать? Не могу же я саблей от них отмахиваться!
Изба затряслась. Десятки кулаков били в двери и в стену, требуя открыть.
– Сперва они тебя затискают, а опосля мужья их забьют, – предсказала знахарка.
– Вот это попал! – согласился Середин.  – Электрическая сила, с танками и пулеметами проще управиться.
– Открывай! – требовали женские голоса.  – Выходи, молодец! Выбирай суженую!
– Плащ! – встрепенулся ведун.  – Тенями уйду, никто и не заметит. Вам они ничего не сделают, Полель на меня томление направил. Если исчезну, тем буча и закончится. Теть Зорь, среди вещей моих сетка такая была невзрачная. Я, как очнулся, найти ее так и не смог!
– Че за сетка-то?
– То не сетка на самом деле. То плащ Чернобога, тенями ходить. Карачуна, иначе говоря, бога мрака, зимы и холода.
– Так это Карачун приходил?! – округлились глаза женщины. – Свят-свят! Ужас какой!
– Карачун приходил?! – подступил к ней ведун.  – Когда?
– Когда ты в беспамятстве лежал, дед могучий явился. Сам выше потолка, морозом во все стороны так и дышал. Велел передать, недоволен он тобой остался. Книгу ты не прочитал, идола золотого упустил. Сказал, подарки свои забирает.
– Доквакался! – схватился за голову Олег, привалился спиной к стене и сполз вниз.  – Вот теперь я точно влип…
Снаружи стало чуть тише. Потом дверь опять затряслась:
– Зоряна! Открой!
– Это Седоглас! – обрадовалась знахарка и устремилась в сени.  – Он умный, он ныне все выправит…
Женщина разгребла лавки, тут же хлопнула дверь.
– Ты чего опять натворила, ведьма старая?
– Это кто тут старый?! – моментально взъярилась женщина.  – Как под юбку лезть, так лелечка-малелечка, а как сам нужен, так сразу старая?!
– Какая «лелечка», дура?! Ты знаешь, что мужики вас с племянницей запалить собрались? Сжечь вместе с домом и порчей всей, и мороками черными!
Волхв выглядел лет на пятьдесят, был лыс, бороду имел узкую и куцую и, несмотря на холод, носил длинную суконную рубаху на голое тело. Во всяком случае, ребра и бедра его костлявого тела явственно выпирали наружу.
– Это Полель балует, – вышел в сени Олег.  – Нужно как-то порчу эту с женщин со всех снять. Вот только я таких наговоров не знаю.
– Значит, есть все же молодец? – указал на него пальцем волхв.
– Он не мой, щуренок! – отмахнулась знахарка.  – То Снежанка бродяжку подобрала.
– Бродяжку с мешком золота?! И мороком приворотным?!
– Я же не приворотилась, щуренок? – знахарка поймала лицо волхва в ладони.  – Нешто ты ревнуешь?
– Правильно вас сжечь решили!
– Щуренок, но ты же их разгонишь?
– Порчу надо с женщин снять, – повторил Середин.  – Тогда все само рассосется.
– Такая порча вожжами с первого раза снимается, – смачно просветил его Седоглас. – Но вот мужики жен беглых тебе точно не забудут!
– Я же ни одной даже не коснулся!
– Ладно, сидите, – хмуро потер нос волхв.  – Авось, отболтаю. И носу отсюда не высовывайте!
– Он у меня умница, он смердов охмурит, – знахарка вернулась в горницу, облегченно вздохнула и потянулась к мешкам племянницы: – Ну, чего вы там понакупали?
– Да нет там ничего толком, – махнул рукой Олег.  – Немножко сластей, немного тряпок, немного денег.
– Целый день ходили, и ничего не… – знахарка подняла голову и всплеснула руками: – Племяшка, какая же ты красивая! О, боги! Эта шуба, верно, рублей пять стоит!
Середин приподнял мешок, тут же уронил его обратно на пол. Тяжело звякнуло серебро.
– Пять рублей – это пустяк. Я обещал Снежане приданое – оно ваше. Теперь мне хорошо бы унести отсюда ноги. Туда, где нет ни одной женщины. Никогда не думал, что Полель может быть столь опасен.
– В этом мире женщины есть везде! – злорадно ухмыльнулась знахарка.  – Разве токмо ты уйдешь в лес за великие болота, выроешь берлогу и никогда из нее не вылезешь. Но коли женишься на моей племяннице, я сделаю для тебя такой сильный амулет, что все бабы на версту вокруг будут разбегаться от тебя прочь. Ради Снежаны я уж постараюсь, можешь не сомневаться!
– Ничего. Я знаю место, где сила Полеля не так уж и велика, – сказал Олег.  – И знаю женщину, шутить с которой он не рискнет.
– Синий атлас! Светится, что серебро! – женщина, которая во время разговора не переставала разбирать мешки, достала отрез ткани.
– Это я себе сарафан сшить хотела, теть Зорь! – торопливо подскочила девушка.  – Чтобы сапогам и шубе в один цвет совпадало. А тебе зеленый и малиновый купила, и шелк, и полотно. Мы сможем перешить себе всю одежду!
– Да… – стала доставать ткани женщина.
– И еще я купила ленты, тетя Зоря. Я ведь могу теперь вплести ленту в косу? Я теперь на выданье?
– Полагаю, деточка… – Женщина заглянула в мешок.  – Полагаю, теперь и без моего сундука ты знатная невеста выходишь.
В дом больше никто не ломился, но Олег предпочитал не рисковать и наружу не выглядывать. Он пытался вспомнить хоть один заговор, оберегающий от женской благосклонности. И не мог вспомнить ничего. Обычно мужчины стремились к прямо противоположному.
Наконец в дверь постучали.
– Зоряна, выходите!
– Ага, вот и Седоглас!
Олег вышел вместе со знахаркой и невольно схватился за саблю: на утоптанной широко вокруг дома площадке стояли два десятка ратников с копьями и щитами, за ними – несколько мужиков. Зато не было женщин – сейчас они пугали ведуна куда сильнее воинов.
– Князь призывает вас на суд! – торжественно провозгласил волхв.  – Только он и никто иной имеет право решать в сих землях, кого карать, а кого миловать!
Похоже, «щуренок» заполучил воинов, надавив на самолюбие здешнего правителя. Дружинники разогнали толпу, но теперь за эту помощь придется платить.
– Ладно, пошли, – не стал спорить ведун.  – Покончим с этим, и я завтра же унесу отсюда ноги.
Тронный зал пермского князя находился на верхнем этаже его дворца, под самой кровлей. Хотя, возможно, это был пиршественный зал или еще какой, на время освобожденный и украшенный одним-единственным креслом, покрытым вычурной резьбой. Главное, здесь вмещалось больше трех сотен людей – и княжеских ратников, и горожан. Суд должен был быть прилюдным и справедливым, и получить общее одобрение.
Властитель города произвел на Олега хорошее впечатление: мужчина лет сорока в меховом плаще, черноволосый, скуластый, с короткой острой бородкой. Наборный пояс, широкий меч, кожаная куртка с позолоченными пластинами на груди, скорее декоративными, чем защитными. В таком возрасте мужи уже набираются опыта и не совершают глупостей, не поддаются страху и эмоциям.
Стража зашла за трон, выстроилась там полукругом. Олега и женщин волхв отвел к наружной стене, вблизи поражающей своей монументальностью. Середин даже примерно не мог себе представить, как такие громадные бревна удалось поднять на подобную высоту.
– Подойдите ближе, – подманил всех четверых князь. – Ответь мне, женщина, как и откуда в твоем доме взялся этот мужчина?
– Он пришел в наш город, княже, и попросил ночлега.
– Когда он пришел, женщина?
– Двадцать дней назад, княже.
– Откуда?
– Я не спрашивала, княже.
– Теперь ты, девица. Ты знаешь, когда появился в городе этот муж и откуда он пришел?
– Я не спрашивала, княже. Он попросил истопить баню, чтобы попариться, и я…
– Достаточно! – вскинул руку князь. – Я спрошу у него самого. Итак, гость, поведай нам, кто ты таков, откуда держишь путь, куда направляешься и когда пришел в наш город?
– Меня зовут Олегом, но чаще меня называют просто ведуном. Я иду с верховьев Печоры, направляюсь к городу бьярмов Холмогоры, надеюсь поклониться тамошнему золотому идолу. Остановился в городе двадцать дней назад, заболел и очень благодарен женщинам, что они приютили меня и вылечили.
– На чем ты пришел?
– М-м… пешком, – не очень понял вопроса Олег.
– Пешком? По снегу?
По залу прокатился смешок.
Ведун прикусил губу. Князь был прав – зимой через здешние сугробы ни на чем, кроме лыж, не проберешься. Но если он скажет о лыжах – их попросят показать! Олег кашлянул и попробовал сказать правду:
– Мне помогли перенестись боги!
– Боги? – улыбнулся князь. – Если тебя перемещали боги, почему они не доставили тебя прямо в город бьярмов? Почему оставили здесь?
Горожане и ратники снова захмыкали.
– У меня был чудодейственный плащ… Который боги забрали у меня здесь, в Перми.
– У тебя был колдовской плащ, которого нет, – согласно кивнул князь без тени усмешки.  – Пускай. Поведай нам, откуда ты родом?
– Из Великого Новгорода.
– Подробнее. В этом зале много купцов, гостивших в Господине Великом Новгороде по торговым делам. Они, несомненно, вспомнят места, о которых ты расскажешь.
Олег прикусил губу. Ему больше уже не нравилась многоопытность князя.
– Ты не можешь рассказать о месте своего рождения, – утвердительно кивнул князь. – Ты не можешь сказать, как добрался до Перми. И тебя никто не видел на пути в наш город. Или кто-то сомневается в бдительности наших дозоров, оберегающих город и стерегущих подступы к нему? – повысил голос правитель. – И ты, полагаю, не сможешь рассказать нам, откуда у тебя все то богатство, которым ты поразил сегодня наших купцов, волхвов и смердов?
Ведун вздохнул. Он мог бы, конечно, рассказать правду. Но кто поверит? А если врать – легко запутаться и опять оказаться посмешищем. Здешний князь, увы, отнюдь не дурак.
– Что же, – хлопнул ладонями по подлокотникам правитель Перми.  – Мы узнали все, чего желали. Теперь слушай меня, женщина! Ты обвиняешься в том, что, обезумев от нищеты и голода, отдалась черному колдовству, разъедающему души и губящему рассудок. По твоему наущению нежить из царства мрака создала плотский морок, навевающий на людей безумие, разрушающий покой и благополучие, отнимающий у детей их матерей и жен у мужей наших. Ты привела морок в город, и он попытался похитить всех наших женщин, увести их в дикие леса, в царство мрака и холода. Только случайность разрушила колдовские чары. Мужья успели поднять тревогу и позвать волхва слишком быстро, и морок не успел забрать добычу с собой. В награду за сие предательство ты получила от морока золото. Богатство в уплату за женщин моего княжества. Что ты можешь сказать в свое оправдание?
– Это неправда! – упала на колени знахарка.  – Это просто путник! Обычный воин. Мы вылечили его, и в благодарность он захотел оставить нам все свое богатство!
– Ратник, никогда не рождавшийся, никогда не приходивший, никем не виданный и поселившийся у нищей прачки, обладая несметным богатством? – Князь откинулся на спинку кресла.  – Кто-нибудь в этом зале верит в ее слова?
И опять среди ратников и горожан пробежал смешок.
– Я могу подтвердить, что это не морок, а простой смертный! – выступил вперед волхв.
– Ты полагаешь, никому не ведомо о твоих шалостях с Зоряной, Седоглас? – приподнял подбородок князь. – Ступай в святилище, волхв. Сегодня твои слова не заслуживают доверия.
– Но княже…
– Довольно! – вскинул ладонь князь. – Ты уйдешь сам или мне отдать приказ страже?
– Княже!
– Стража!
Несколько дружинников подошли к волхву, подхватили под руки, потащили к дверям.
– Княже, я могу доказать, что я не морок! – поклонился правителю ведун.
– Увы, нежить, но твои слова заслуживают еще меньшего доверия, нежели несчастного волхва, – покачал головой князь.
– Не нужно верить мне! Я прошел долгий путь, и на Руси меня знает множество людей от самого князя Русского до простых ремесленников из Углича. Найдется много людей, которые согласятся приехать сюда и подтвердить мою смертную сущность.
– Женщины моего города обезумели, морок. Я не могу ждать так долго. Сегодня же ты и породившие тебя ведьмы будут преданы огню. После вашей смерти чары утратят силу и развеются.
– Нет, нет! Смилуйся, княже! – завыли женщины, на коленях подползая к трону. – Мы не виноваты! Мы ничего не делали!
– Так вам и надо! Сжечь! Туда вам и дорога! Гнусные ведьмы! – покатился по залу злорадный шепоток мужчин.  – Будете знать! Сдохните!
Олег их отлично понимал. Когда жена открыто посылает тебя куда подальше и кидается на другого – кому угодно захочется убивать.
– Ты так спокоен, морок? – удивился князь. – Похоже, ты даже не успел ощутить вкус жизни.
– Я пытаюсь найти ошибку в твоих рассуждениях, княже, – пожал плечами Олег, – и не вижу ни одной. Я не в силах назвать место своего рождения, не могу объяснить, как пришел в город, и никогда не смогу объяснить, почему так богат. Мое появление совпало с безумием женщин города. Столько странностей одновременно… Разумеется, это не было совпадением. Но женщины невиновны, они просто приютили усталого путника. Да и у меня нет никакого злого умысла. Я не коснулся ни одной из этих женщин, ни одна из них не опозорена. Они стали жертвой порчи, и если ее отвести, все жены и девицы с радостью вернутся в свои семьи.
– Ты умело пытаешься спасти свою жизнь, морок, – кивнул князь. – Но именно поэтому твои слова не заслуживают доверия. Чары должны быть разрушены как можно быстрее. Вы будете сожжены немедленно!
– Тогда, княже, я должен просить у тебя прощения за некоторую задержку, – поклонился Олег и обнажил клинки.  – Сперва вам придется меня убить.
– Какая утонченная вежливость, – усмехнулся правитель Перми.  – Я восхищен. Что же, сожжение мертвых тел разрушит чары так же надежно, как и казнь живых чародеек. Не станем приумножать количество страданий на нашей земле без особой нужды… – Князь поднял руку, резко махнул вперед: – Убейте их!
– Довольно… – вперед протолкалась, опираясь на посох, сгорбленная старуха в рубище.
– Это еще кто? – Князь повысил голос: – Кто пустил сюда эту каргу?!
– Я сказала: довольно!!! – рявкнула старуха так, что у всех заложило уши.
Она резко распрямилась, разводя руки. Обрывки истлевшей мешковины разлетелись, открывая взорам золотую броню. Богиня вскинула копье, ударила ратовищем об пол. Дворец вздрогнул от раската грома, в месте удара черным цветком разбежались по полу в стороны извилистые обугленные полосы.
Люди шарахнулись, ударились в стены, прижались к ним. Магура же в переливчатой кольчуге и островерхом шлеме, с рассыпанными по плечам волосами, ростом превосходя всех чуть не вдвое, встала рядом со Снежаной:
– Довольно! Эта девица находится под моим покровительством. Я прислала своего слугу, дабы тот даровал ей приданое, достойное моего имени. Не ведаю, что за глупый шутник наслал на Пермь помешательство в час его прихода, но он будет найден и наказан!
– Великая и непобедимая Магура, дщерь Перунова! – Ведун спрятал оружие и опустился на колено, склонил голову: – Мое почтение богине!
Все воины в зале торопливо последовали его примеру:
– Наше почтение великой и непобедимой Магуре!
Простые горожане и вовсе упали на колени, ткнувшись лбами в пол.
Князь Пермский, после краткого колебания, тоже спустился с трона и преклонил колено:
– Мое почтение богине!
– Я даровала девице сей именем Снежана свое покровительство и хорошее приданое, – медленно прошла по залу небесная воительница.  – Теперь я ищу для нее достойного мужа. Кто из вас, воины, готов составить ее счастье и получить мое покровительство в сражениях и походах? – Она остановилась. – Пусть вперед выйдут те, кто еще не обзавелся женой!
Дружинники зашевелились, десятка полтора поднялись с колена, выступили под взор грозной перуницы.
– Кто из вас желает обрести мое покровительство? Все? – Магура повернула голову к прачке: – Снежана, выбирай, кто тебе по душе?
Олег взглянул в горящие глаза девушки и понял, что несчастный горшечник Рыкун уже начисто выветрился из ее памяти.
– Дозволь слово молвить, богиня! – поднял голову князь. – Покровительство воину – это покровительство воину. Покровительство князю – это покровительство дружине и всему городу. Мой младший сын, Годислав, сейчас на охоте, но через два дня вернется. Он уже достаточно возмужал, чтобы привести в дом невесту. Весь город знает Снежану. Она трудолюбива, добра и скромна. И красива. Стараниями нашего гостя ее красота стала особенно яркой. Полагаю, она станет прекрасной княгиней.
– Электрическая сила… – пробормотал себе под нос ведун.  – Вот это поворот!
– Ты знаешь моего сына, Снежана? – повернулся к прачке князь.
– Да, княже… – потупила взор девушка.  – Княжич… прекрасный… отрок… Но, может быть, его сердце уже занято?
– Об этом лучше спросить его самого. Через два дня.
– Да будет так! – решила Магура.  – А ты… – наконечник копья лег ведуну на плечо и с силой уперся в шею острой боковой гранью. – Тебе поручаю заботиться о сей девице до того часа, пока не передашь ее в руки достойному супругу!
– Слушаю и повинуюсь, непобедимая, – склонил голову Олег.
По залу прокатился гром, пахнуло едкой грозовой свежестью, и богиня исчезла.
Утром в святилище произошло чудо. Крохотный идол перуницы Магуры за ночь вырос в несколько раз, сравнявшись размерами с Трояном и Похвистом и заняв место справа от главных богов и чуть впереди. На шее богини тем не менее осталось подаренное Снежаной ожерелье, губы темнели от крови, а просторную подставку, сплетенную из ивовых ветвей, заполняли цукаты, пряники и курага. Ведун подозревал, что «чудо» свершили Седоглас и сотоварищи – остальные же горожане вроде и вовсе ничего не заметили, восприняв появление нового идола как нечто само собой разумеющееся, и с рассвета несли к нему все новые подарки и угощения, кланялись, молились и просили милостей.
Два дня ушли у знахарки и девушки на пошив новой рубахи и сарафана с рукавами – пышного, атласного, с шелковым воротом и белыми вставками на груди и у обшлагов. Серьги, колье с самоцветами, широкие браслеты, височные кольца и сверкающий изумрудами обруч, тяжелая коса, украшенная драгоценной заколкой и вплетенной в хвост лентой… Новое одеяние настолько преобразило вчерашнюю прачку, что ведун и сам невольно стал относиться к ней с куда большим почтением: отвешивая поклоны вместо прежних обыденных кивков, приглашая в путь, а не зовя, поддерживая под локоть, а не подхватывая за него.
Когда утром третьего дня он доставил свою подопечную во дворец – стража кланялась гостье, еще даже не узнавая, у князя заметно отвисла челюсть, а у княгини исчез суровый взгляд и на лице заиграла улыбка. Она поняла, что принимать придется не обласканную перуницей замарашку, а настоящую княжну. У княжича брови уползли на лоб, безо всякого понукания он сбежал по лестнице навстречу Снежане, взял ее руку и почтительно поцеловал кончики пальцев:
– Как же я раньше тебя не видел, красна девица? В одном вроде городе живем!
– Да я больше за городом, княже, – зардевшись, потупила взор девушка, высвободила локоть из ладони Середина и подала руку младшему княжичу.
Свадьбу назначили через седмицу – что еще делать снежной зимой русскому человеку, как не пировать и веселиться? Ракитов куст ради такого случая очистили от снега, украсили лентами и костяными амулетами в виде маленьких носатых человечков, а дорожку присыпали чистым речным песком, добытым ради такого случая из проруби.
Праздничные столы были накрыты и на улице, и наверху, в пиршественном зале, а сгорбленную старуху с клюкой пермяки встретили восторженными криками и забросали цветными ленточками. Разумеется, когда Магура распрямилась в этот раз, ни гром, ни золотые доспехи уже никого не напугали.
Воительница опустила наконечник на плечо княжича и торжественно объявила:
– Тебя награждаю, воин, сей чистой, скромной и прекрасной девой! Береги и лелей ее, и она родит тебе могучих сыновей и красивых дочек. С тобой отныне пребудет мое покровительство в битвах и походах. Вот, прими мой дар! – богиня бросила на стол широкий наборный пояс из медных пластин, украшенных разноцветной эмалью и янтарными глазками.  – По сему поясу тебя и потомков твоих отныне отличать стану. Будь достоин моих милостей!
– Благодарю тебя, могучая Магура, – поднявшись, склонился княжич. – Клянусь небом, я оправдаю твое доверие!
– Слава богине! Слава великой Магуре! Любо перунице! – вскинули ковши и кубки гости.  – Славься во веки веков, властительница молний!
Молодожены вскоре удалились в опочивальню, а свадьба продолжала гулять и веселиться. И первый день, и второй, и третий… Так что на четвертый Пермь, считай, вымерла. Город стоял тихий и холодный, с пустыми улицами, закрытыми лавками, поднятым мостом. Народ после долгого отдыха отлеживался и отпивался, медленно приходя в себя.
В святилище тоже было пусто. За ночь сюда намело снега, но прибрать его никто не озаботился – волхвы тоже люди, и тоже нуждались в передышке. И потому при каждом шаге из-под ног доносилось громкое похрустывание.
– Благодарю тебя, Магура, – остановившись перед истуканом перуницы, поклонился Олег.  – Ты спасла мне жизнь, когда я уже ни на что не надеялся.
– Почему ты думаешь, что я спасала тебя? – раздался голос за его спиной.
Ведун вздрогнул, но оборачиваться не стал.
– Тогда кого? – спросил он.
– Разве ты не слышал, смертный? Я приняла под свое покровительство деву.
– Чем же она заслужила такую честь? – повернулся ведун.
– Она стала первой смертной, которая поклонилась мне, принесла дары, попросила помощи.  – В этот раз перуница выглядела так же, как и во время их первой встречи: обычный рост, не особо яркие доспехи, шлем с жестяными крылышками.  – Твои приключения, ведун, вызывают интерес у многих богов. Смертный выступил против могучей богини! Любопытно, чем кончится. Но любопытно, и все. Тратят на тебя время и силы только некоторые.
– Интересно, кто?
– Полель пошутил и умчался. Стрибогу гоняться за тобой уже наскучило. Мыслю, ныне токмо отец и Ярило помнят о твоем существовании.
– Мне ждать их в гости?
– Нет, смертный. Они хотят уничтожить золотого идола бьярмов, чтобы ты не смог испросить помощи у их духа-покровителя. Перун убедил нескольких нурманских вождей выступить в поход на Двину, и аккурат сейчас они штурмуют Холмогоры.
– Электрическая сила! А мне теперь самое меньшее месяца два туда добираться. На лошадях через сугробы не пробиться, придется на лыжах топать. А без накатанной лыжни по снегу особо не разгонишься. Там уже весна, половодье, распутица… Так что, может, даже не два месяца, а все четыре получится.
– Да, на лыжах по воде особо не разгонишься, – согласилась Магура.
– Смотри, – указал в середину святилища Олег.  – Для пермяков ты уже выше самого Перуна числишься. Если так и дальше пойдет, через год-другой ты займешь в их сердцах место самого Велеса. Именно тебе будут приносить требы, в честь тебя проводить празднества, тебе возносить молитвы. Тебе станут поклоняться, отдавать свою любовь и открывать души. Душевные силы смертных станут перетекать в тебя, и ты станешь намного, намного сильнее, нежели сейчас.
– Твоя речь звучит как искушение, смертный.
– Я ведун, Магура. Меня не очень тревожат дела богов, но заботит благополучие людей. Покровительство перуницы пойдет Перми на пользу.
– Смертный искушает богиню, – рассмеялась небесная воительница.  – Напрасно стараешься. Что я могу? Метать молнии и помогать князю в бою? Война случается нечасто. Много ли выйдет пользы от такого покровительства?
– Ты можешь очень многое, Магура, – покачал головой Олег.  – Предупреждать о ненастье, натягивать дожди в засуху, поднимать тревогу при появлении врага. Творить те многие мелочи, что ничуть не тяготят богов, но недоступны смертным. И само собой, вставать в битве рядом с князем, защищая его и спасая от глупой погибели.
– Поклонение смертных приятно, – задумчиво согласилась воительница.
– И ты обещала свою поддержку Снежане. А теперь еще и ее мужу.
– Я помню.
– Твоя слава в Перми ныне высока, Магура, а может упрочиться еще больше.
– Ты о чем, смертный?
– Ты объявила меня своим слугой, богиня. Я пришел из ниоткуда, чтобы даровать богатое приданое твоей подопечной. Будет красиво, если после ее замужества я исчезну так же таинственно, как появился.
Перуница расхохоталась, покачала головой:
– Хитрец!
Ведун пожал плечами:
– Пытаюсь воспользоваться любым шансом.
– Что же, будь по-твоему, смертный. Сбирайся, я дарую тебе твой шанс.

Большой пир

Хорошо быть богиней. Магура привлекла ведуна к себе, запахнула плащ, раскрыла – и Олег понял, что находится в незнакомом городе. Именно в городе, а не крепости – улица тянулась в обе стороны дальше, чем на сотню саженей. Здесь густо пахло гарью, слышался звон мечей и крики ярости, под самые ноги тянулись широкие кровавые полосы.
– Прощай, смертный, – отступила от него перуница.  – Я ухожу. Не желаю поссориться из-за тебя с отцом.
Она запахнула плащ, закружилась – и исчезла.
– Отлично…
Олег посмотрел налево, направо. Пусто. Однако шум сечи раздавался где-то совсем рядом. Ведун быстрым шагом пошел вдоль улицы. Увидел лежащую колоду, запихал мешок с вещами под нее, перешел на бег, на перекрестке повернул вправо. Там, в конце переулка, рубились. Два человека в толстых кожаных куртках пятились, прикрываясь щитами, на них напирала троица в шлемах, с длинными топорами. Прежде чем ведун добежал, один топорник упал, и мечники, приободрившись, выдавили двух других за поворот.
– Плохо, что форму носить еще не придумали, – буркнул себе под нос Середин.  – Поди тут разбери, кто из них кто и за кого.
Однако за переулком все стало ясно и понятно. В длинной крепостной стене зиял обугленный проем, уходящий наружу вниз, перед ним выстроилась плотная цепь воинов со щитами. На защитников пролома напирала такая же плотная линия щитов. В воздухе мелькали мечи и топоры, задние ряды пытались колоть вперед копьями.
Атакующие явно одолевали – нижние ряды медленно отжимали защитников, ближний к Середину край строя начал рассыпаться. Воины дрались, почитай, уже по одному.
Упал еще один воин, топорники ринулись вперед…
– По-оберегись! – Олег рубанул саблей одного, косарем ткнул другого, подскочил ближе, с ходу ударил второго ногой в пах, повернулся к первому, отдергивая саблю выше, под лезвие топора, понизу уколол ножом, тут же с разворота рубанул второго, пока тот не успел прийти в себя от боли, двинулся дальше: – Сюда! Я здесь!
Крайние нурманы повернули навстречу, тоже раздвигаясь в строй по одному. Олег налетел на крайнего, ударив всем весом в щит, вынудил попятиться и присел, поворачиваясь. Меч соседнего воина прошелестел над головой, а вот сабля вонзилась нурману острием в бедро. Ведун отскочил, парировал косарем меч второго врага, поднял саблю над головой. Нурман ожидаемо вскинул щит – ведун быстро опустил клинок, вогнав в ступню, снова ударил всем весом в щит. Раненый враг упал на спину, Олег пробежал вперед прямо по нему:
– По-оберегись!
Атакующие, поняв, что им за спины вот-вот прорвется враг, быстро попятились. Их строй изогнулся, смялся. Спасая спины, они шарахнулись назад уже все вместе, скучились в проломе, побежали вниз, прикрываясь щитами от летящих вслед копий.
– Трусы! Бабы! Жалкие крысы! – восторженно кричали им вслед защитники города.
Некоторые даже спускались в пролом следом, делали неприличные жесты и, подобрав свои копья, возвращались.
– Слушай меня! – громко закричал упитанный чернобородый старикан в кольчуге.  – Разбирайте дегтярную избу, тащите бревна сюда!
Горожане быстро принялись за дело. Ворвавшись во двор напротив пролома, раскидали кровлю дома, спихнули вниз стропила, затем стали скатывать бревна сруба. Внизу их принимали другие холмогорцы, оттаскивали к пролому, внахлест связывали между собой, наращивая в длину, подтаскивали к стене, накидывали на пролом.
Нурманцы, спохватившись, стали забрасывать работников стрелами – пока ни в кого не попали. В ответ на стены поднялись местные воины, тоже принялись пускать стрелы, отгоняя чужаков. Горожане же, перекрыв пролом, стянули длинные бревна поперечинами, тут же набросали второй настил из бревен, лежащих уже поперек, подперли укрепление несколькими бревнами. Напряжение стало потихоньку спадать. Холмогорцы рассаживались у стены на бревна и комья земли, утирали пот, приходили в себя.
– Ну все, братья! Отдохнули, и хватит, – опять подал голос окольчуженный старик.  – Увечных соберите, отнесите к святилищу. Нурманов раненых в детинец волоките, в нижний амбар. Так, а ты откуда взялся?
– Тебе нужно знать, откуда я взялся, или нужен мой меч? – спросил в ответ Середин.
– У тебя есть броня, меч и мастерство… – поджал губы старик. Вблизи борода у него оказалась с проседью, ростом он уступал Середину почти на голову, кольчуга была изрядно потрепана, однако плечи – широки, да и живот выпирал не меньше, нежели по первом впечатлении.  – Если ты готов сражаться за мой город, мне все равно, откуда ты взялся. Как зовут моего нового воина?
– Чаще всего меня зовут ведуном, именем Олег. А кто мой новый повелитель?
– Князь Гарнат, старшина народа бьярмского, властитель Холмогор, Берга и Старгорода, – прижав кулак к груди, чуть склонил голову князь. – Какую плату ты хочешь за службу, ведун Олег?
– Я хочу поклониться духу золотого идола, покровителя бьярмов, и получить у него ответ на очень важный для меня вопрос.
– Ты просишь беседы с великим духом бьярмов? И все? – вскинул брови старик.
– Это самонадеянно? – Олег тоже приподнял брови.
– Обычно воины просят золото, и только золото. Но коли тебе хватит беседы… – Князь рассмеялся.  – Все бы мои дружинники обходились такой платой! Я бы уже повелевал миром. Что же… Ты не знаешь города и здесь помочь не сможешь. Ступай на стену, проследи за нурманами до сумерек, потом приходи к пиру.
– Будет исполнено, княже, – поклонился Олег и отправился к лестнице.
Приказ князя Гарната оказался Олегу на руку. Сверху он смог осмотреться и получить хоть какое-то представление о том, куда попал.
Город бьярмов был огромным. Не таков, как Новгород, конечно же, но ничуть не меньше Мурома. Почти полверсты в поперечнике, пятнадцать башен, четверо ворот. Похоже, новые стены появились недавно, и выселок за ними еще не настроили. Хватало пока места и внутри. От Холмогор во все стороны тянулось бескрайнее заснеженное пространство, скрывающее и поля, и луга, и реку. Единственным, что разрывало белизну, было бесформенное грязное пятно нурманского ратного лагеря, окруженного положенными набок телегами. Внутри полоскало ветром около сотни шатров, горели десятки костров.
Ход осады опытному в походах ведуну стал понятен с первого взгляда. Скандинавы выставили дозоры у ворот, подвели к стене навес, подкопали вал, сложили внизу большую поленницу и подпалили. Сильный огонь выжег клети, укрепляющие землю и стену над валом, после чего нападающие разрыли угли и жженую землю, прорвались внутрь… К каковому моменту Середин и поспел.
Рассказать это, понятно, куда проще, нежели сделать, и храбрые викинги наверняка убили на все свои работы никак не меньше месяца и потеряли немало воинов. Но в Скандинавии всегда хватало лишних мужчин. Она и жила-то, прежде всего торгуя кровью своих воинов – наемники из этих земель имелись во всех армиях от Русы до Византии, нередко складывая свои головы во славу десятка золотых, а то и серебряных монет в самых дальних краях.
В лагере нурманов было шумно, но затевать новый штурм в наползающих сумерках они явно не собирались. Да и нечем им было атаковать – новую стену теперь опять разрушать нужно, а мечом и топором этого не сделать, тут огонь требуется.
Олег перешел на другую сторону боевого настила, посмотрел внутрь крепости. Горожане, подтаскивая откуда-то землю, сыпали ее между бревнами наскоро сколоченного укрепления, наваливали изнутри.
Да, теперь так просто здесь не прорваться.
К пролому ведун приближаться не стал – как бы края стены не обвалились. Повернул в другую сторону и, не выпуская вражеского лагеря из глаз, добрел до соседней башни. Сквозь нее пробрался на следующий участок стены, двинулся дальше, остановился на полпути к реке. На снегу береговая линия различалась великолепно – по множеству причалов, уходящих в ровное снежное поле. Кое-где выше причалов лежали перевернутые ладьи, струги и ушкуи, дожидающиеся весны.
Да, Холмогоры, похоже, и сейчас были городом не ремесленным, а торговым, главными воротами Руси в северные моря. Правда, Середин не был особенно уверен – можно ли отнести Бьярмию к русским княжествам или она стояла наособицу? До письменных времен это государство, увы, не дожило…
Впереди, над воротами, маячили лучники, и ведун повернул назад, через пустующие башни к пролому. Князь Гарнат силы понапрасну не распылял, по всему укреплению стражу не выставлял. Понятно же, что на высоченную стену ни кошки человеку не закинуть, ни лестницу к ней не прислонить. Коли так – чего понапрасну воинов утомлять? В опасных местах, у ворот и пролома, люди за ворогом приглядывают – и хорошо. Коли неладное случится – тревогу поднимут. Опять же – ночью никто не воюет. Зато днем отдохнувший ратник двух невыспавшихся стоит.
Ночь сгущалась, и вражеский лагерь из грязного пятна на снегу быстро превращался в светлый остров среди непроглядной тьмы. Олег остановился, облокотился на стену между выпирающих чуть вперед заостренных зубцов. Разглядеть что-либо стало уже невозможно, оставалось надеяться только на слух. Читать заговор «на кошачий глаз» и звериный слух ведуну было лень. Не видел смысла.
– Эй, воин! – полушепотом спросили из темноты. – Воин, ты где?
– Здесь я, кто там?
– Князь повелел на посту тебя сменить, ратник. На пир кличет… – человек подошел ближе, и во мраке наконец-то удалось различить мальчишеское лицо.
Все правильно. Заорать, если что, может и ребенок. Крепкие воины ночью должны спать.
Найти место пирушки труда не составляло – единственное светлое место в городе. А вот искать свой мешок Олегу пришлось практически на ощупь. Улица стояла тихой и пустой.
Добравшись до срубленного у реки детинца, ведун постучал в ворота, был пропущен в калитку и оказался словно посреди светлого дня – пять огромных полыхающих костров заливали небольшой двор светом и теплом.
– Иди сюда, мой новый дружинник! – поднял кубок князь, сидящий на бревне меж двух костров, в окружении старших воинов. Старших в смысле по возрасту. На вид им было лет по пятьдесят. Лысые и бородатые, крупнотелые, в грубых куртках из странной толстой кожи, происхождение которой Олег так с ходу определить не мог. Возможно, тюленья или моржовая. Все же море рядом, морского зверя здешние жители били. Молодые безусые воины сидели в стороне, у других костров.
– Все спокойно на стене, княже. Нурманы еду готовят, потом укладываться будут.
– Илай, налей вина воину! – приказал правитель бьярмов.  – Скажи мне, ведун Олег, как ты полагаешь, отобьем мы пришельцев али прорвутся?
– Коли дней десять выдержим, уйдут. Весна скоро, викингам нужно торопиться.
– Два месяца еще до весны, иноземец! – возмутился один из старших.
– Это для вас два месяца.  – Олег принял из рук подошедшего паренька полный ковш пахнущего торфом темного вина, благодарно кивнул.  – Для вас два месяца, а для них последние деньки. Они же на санях и телегах пришли, значит, и вернуться посуху должны. В смысле, пока лед не сошел. Причем не только здесь, но и там у них, во фьордах. А то недолго и в море на льдине уплыть. Нурманам уже сейчас трогаться пора, но они добычу почуяли, вот и рискуют.
– Ага, что я говорил? – торжествующе взмахнул кубком князь Гарнат. – Твое здоровье, ведун!
– Твое здоровье, княже! – поднял ответный ковш Середин, сделал несколько глотков.  – Дозволь спросить, повелитель Бьярмии. Отчего в таком огромном городе так мало воинов? Мне кажется, больше двухсот дружинников здесь не наберется.
– Меня упреждали о нападении нурманов, иноземец. Донесли торговцы. Но сказывали, нацелились они на Старгород, что на Мезени стоит. Отсель пути больше полумесяца. Я туда почти всю дружину и отослал, дабы удержали. Тягло ослабил, припасами повелел запастись. А они, вишь, сюда ударили. Обманули!
– Ничего. Стены крепкие, люди у тебя еще крепче. А нурманов мало. Выстоим, не прорвутся.
Олег допил вино и опрокинул ковш, демонстрируя, что не осталось ни капли. Протянул пареньку. Тот убежал, но быстро вернулся, неся еще ковш и миску с рыхлым розовым мясом, из которого торчали тонкие рыбные косточки.
После третьего ковша у ведуна зашумело в голове, а набитый живот и без того направлял мысли Середина ко сну. Отправившись вслед на молодыми воинами, время от времени уходящими в дом, он нашел людскую, забрался там на свободные полати, подстелив под бок чью-то кошму и сунув под голову свернутый налатник, и провалился в сон.
Новый штурм викинги начали с рассветом, под прикрытием щитов волоча в пролом охапки валежника и поленья. Бьярмы сверху, со стены, пускали в них стрелы, опрокидывали кадки с водой. Но без особого успеха – щитов стрелы не пробивали, вода же и вовсе развеивалась в мелкие брызги, не причиняя вреда. Пользу могли бы принести падающие на головы нурманов ледяные глыбы, бревна, колоды – но после прошлого штурма часть стены над проломом прогорела. А сбоку ничего тяжелого до врагов было не добросить.
Главная борьба сейчас шла не на стене, а внизу – там, где с одной стороны люди разжигали огонь, а с другой – заливали укрепление водой.
Где-то с час невидимая битва шла без особого результата, но потом над местом пролома повалил белый пар. Поначалу просто густой, а потом еще и горячий. Бьярмы попятились, выплескивая воду издалека – нурманы же торопливо таскали и таскали охапки хвороста.
К полудню стена сдалась, и высокие языки пламени прорвались внутрь, быстро обжирая края бревен. Дальше все тоже произошло ожидаемо: нурманы ударили тараном, раскидывая выгоревшие куски бревен, полыхающий хворост и угли в стороны, прямо на дружинников, а следом внутрь ворвались самые крепкие из скандинавов: те, что были в кольчугах и колонтарях, с крепкими тополиными щитами и широкими мечами. Их встретили такие же опытные воины, завязалась сеча.
Олег стоял в третьем ряду и поначалу просто удерживал какого-то могучего старикана перед собой, мешая ему пятиться. Однако скандинавы давили мощно, вынудили отойти на шаг, второй. Воины ругались, из-за тесноты вынужденные просто стоять и ждать, что будет дальше.
Внезапно прямо перед лицом ведуна мелькнул топорик, пробив старику кожаный ворот и глубоко уйдя в шею. Дружинник повалился, и Олег вскинул косарь с саблей, ловя сразу и пику, и топорик, нацеленные в голову, потом резанул саблей в обратную сторону, полосуя чье-то лицо. Нурман завыл, задергался, забыв о сече, и ведун нанес быстрые уколы ему за спину – вправо и влево, опять отбил косарем наконечник копья, ударил сам, откачнулся, прячась за раненого скандинава, подсек чью-то руку, качнулся в обратную сторону, отмахнулся от копья.
Нурман перед ним получил от кого-то прямой укол в горло, осел, и на Олега с грозным ревом ринулись два топорника, занося над головой секиры. У ведуна екнуло внутри, но кто-то выставил над его головой щит, и лезвия гулко врезались в него. Олег присел на колено, ударил врагов по незащищенным ногам. Топорники повалились, на миг вокруг стало свободно, но только на один вздох. Послышался грозный рев, справа и слева мелькнула сталь, в щиты и тела скандинавов врезались копья. Напирая на них, вперед вышли княжеские дружинники, буквально запихивая врагов обратно в пролом.
Ведун задержался, пряча косарь и подбирая чей-то щит – с ним в схватке все-таки удобнее. За эти короткие мгновения нурманы успели расступиться, пропустить дружинников и снова сомкнуться, отрезая тех от главных сил. В азарте схватки копейщики не заметили подвоха и скрылись в проломе.
– Электрическая сила! – Олег ринулся в атаку, пытаясь помочь соратникам, врезался щитом в щиты, рубанул, прикрылся, рубанул, прикрылся.
В тесноте у пролома для маневра места не хватало, в лобовой же схватке врагам получалось только кромсать друг другу щиты. Почти четверть часа они бессмысленно мутузили друг друга, накрошив груду щепы и не причинив ни царапины, а потом из-за спины ведуна выдвинулись дружинники, машущие мечами со свежей силой.
Середин попятился, отошел на несколько шагов и встал на колено, опустив саблю и поставив щит на землю. Ему нужно было отдохнуть, перевести дух. Рядом точно так же поступили еще трое дружинников, выбравшихся из сечи невредимыми.
– Полагаешь, они и вправду уйдут через несколько дней, иноземец? – спросил старик справа.
В дружине князя Гарната состояли только старики и совсем молодые мальчишки. Наверное, главный костяк, зрелые мужи, отправились на Мезень.
– Уйдут, друже, никуда не денутся, – кивнул Олег.  – Я знаю, как далеко им добираться.
Мальчишки, втянувшись в глупое стучание мечами по щитам, расслабились – и тут в пролом ворвалось два десятка топорников. Вставая за спины мечников, они наносили быстрые удары вперед и тут же рвали топор к себе.
Уклонившись от лезвия, неопытные дружинники облегченно переводили дух – а топоры, отодвигаясь, цепляли верх щита, оттягивали, и мечники первого ряда моментально наносили уколы в открывшуюся щель. В считаные мгновения пятеро бьярмов упали с пробитой грудью, нурманы прорвались…
– За мной! – Олег поднялся, ударил вперед, высоко поднимая щит и закрывая врагу обзор, уколы же при этом нанося в сторону.
Опытные старики, пользуясь его уловкой, рубанули скандинавам ноги, выпирающие из-под щитов ступни. Трое врагов упали, остальные попятились – прорыв закрылся.
Сверху упал топор, зацепил край щита, потянул на себя. Олег опять толкнул щит вверх, еще выше, чем раньше, нажимая плечом, навалился на врага, быстро кольнул три раза в щелку между деревянными дисками – ниже своего и выше вражеского, и похоже, куда-то попал. Враг поддался, Олег ступил на него, прыгнул вверх и вперед, наваливаясь щитом на топорника, рубя другого, тут же коля дальнего и скатываясь в его сторону.
– Бей нурманов!!! – ломанулись следом старики.
Вместе они снова почти вбили скандинавов в пролом – но опять в самый последний момент оттуда высунулись копья, уперлись в щиты, надавили. Сразу три врага просто отшвырнули ведуна в город, опрокинули на спину, затеяли сечу прямо на нем. Олег насилу выбрался из самой гущи сражения. Выбрался позорно – на четвереньках и потеряв щит. Но выпрямиться среди дерущихся людей, встать на ноги, увы, не получалось.
Отойдя к переулку, ведун снова опустился на колено, тяжело дыша. Так сильно он не уставал, даже работая в кузне. А уж молотобойцу-то прохлаждаться точно некогда!
Неожиданно нурманы отступили, исчезая в проломе, оттуда повалил густой едкий дым, ударили языки пламени. Дружинники, сунувшиеся было вслед врагу, попятились – а огонь становился все сильнее и сильнее.
– Воду! Несите воду!
Олег поднял глаза к небу. Оно начинало темнеть. Оказывается, день подошел к концу. Нурманы отступили не перед бьярмами, а перед лицом наступающего мрака.
Вечер закончился быстро – получив от слуги в детинце полную миску пареной семги, Олег быстро съел ее, засыпая на ходу, запил ковшом жуткого бьярмского вина, забрался в людскую и провалился в сон.
К первой утренней атаке он опоздал – как и половина ратников. Не по лени, просто скандинавы организовали нападение еще в темноте, застав молодых дружинников врасплох и прорвавшись в город. Останавливать викингов пришлось уже на улицах – перехватывать, не давая разбежаться.
Ведуну повезло: на улице, на которой оказался он, князь Гарнат и еще нескольких бьярмов, находились одни топорники. Сомкнув щиты, защитники города составили живую стену от дома до дома, двинулись вперед, сминая отдельных нурманов, заставляя их пятиться. В конце проулка викинги тоже сомкнулись, уперлись, составив свою стену. Топоры обрушились на ратников сверху, пытаясь попасть по головам и плечам, отдергивая щиты. Но без мечников впереди эта тактика была бессмысленной – топором ведь в щель не уколешь. А вот дружинники, едва только появлялся просвет между щитами, кололи в него со всей яростью, на всю длину клинка. Кололи наугад – но ведь враг стоял плотно, а доспехи скандинавов оставляли желать лучшего.
Упал один топорник, другой, третий… Строй посыпался, викинги побежали, спасая свою шкуру. Бьярмы помчались по пятам, но недалеко от пролома князь Гарнат вдруг вскинул меч, замедлил шаг:
– Стоять! За мной! – и повернул в соседний проулок.
Правитель бьярмов был не прав – перекрывать нужно было пролом, главную связь скандинавов с лагерем. Но приказ есть приказ, ведун побежал за князем, перепрыгивая раненых. Те закричали, предупреждая своих об опасности, и нурманы, теснящие молодых дружинников, оглянулись. Задние ряды развернулись, выставили щиты, о стену которых и ударились в бессилии мечи стариков и сабля Олега. Однако, чтобы перекрыть всю улицу, скандинавов оказалось слишком мало, они отступили к стене дома, ощетинившись клинками. Бьярмы сомкнулись воедино. Стало видно, что защитников города собралось раз в пять больше, чем скандинавов.
– Стойте! – закричал кто-то из нурманов.  – Хватит драться. Давайте поговорим.
– Бросай мечи, тогда и хватит! – рявкнул князь Гарнат. – Не то перебьем.
– Ладно, остыньте! Ваша взяла, сдаемся. Поклянитесь, что не тронете!
– Слово князя!
– Идолом золотым поклянись!
– Клянусь великим духом земли и неба, убивать не станем. Бросайте мечи!
Викинги опустили щиты, выкинули оружие вперед, под ноги победителям, стали снимать пояса. Часть дружинников остались с ними, большинство кинулись к пролому, возле которого разгоралась очередная схватка. Или, точнее – схватки. Для правильного строя ратников уже не хватало, поединки шли один на один.
Князь Гарнат столкнулся с безусым нурманом, одетым в куртку, обшитую толстыми костяными пластинами. Олег проскочил дальше, подставил щит под падающий на голову топор, рубанул саблей вдоль края, подсекая руку врага чуть выше локтя, метнулся вперед, столкнулся с мечником. Тот сразу ударил ногой в низ ведунского щита, а когда верхний край откачнулся, уколол мечом сверху. Попал точно в грудь – острие зловеще прошелестело по кольцам брони. Олег, не мудрствуя, тут же хлестнул клинком по открытому запястью врага, ударил в щит плечом, отталкивая раненого, сделал еще два шага, отмахнул в сторону топор. Его владельца саданул под руку окантовкой, ломая ребра, сделал еще два шага, принял на щит удар сверху, при этом приседая, рубанул врага понизу, над самой землей, выпрямился, толкнул, переступил.
До пролома оставались считаные шаги.
Еще один топорник с секирой на длинной рукояти. Олег под его удар просто поднырнул, позволяя тяжелому лезвию упасть куда-то за спину, вскинул щит, ломая окантовкой вытянутые руки, отвесил прямой в подбородок, перешагнул, столкнулся с мечником. Тот поднял меч, явно привлекая внимание – и ведун торопливо отдернул ногу. Догадка оказалась верной – нурман ударил окантовкой щита вниз, надеясь раздробить ступню. При этом открыл лицо, и Олег ударил в подставленный нос оголовьем рукояти. Для замаха, увы, не было ни места, ни времени.
– Ага-га! – выскочив из пролома, кинулся прямо на ведуна громадный викинг: обнаженный по пояс, черные растрепанные волосы, пена на губах, выпученные глаза, в обеих руках по мечу. Наверное, берсерк.
Олег повернул щит волокнами вверх, подставил под удар, а когда опустившиеся клинки глубоко засели в древесине – качнулся вправо, рубанул из-за головы по рукам чуть выше запястий. Обратным движением снес безумцу голову, бросил отяжелевший щит, выхватил косарь, сделал шаг в проем. Оттуда навстречу поднялся могучий бородач в сверкающих золотых доспехах, с украшенным расходящимися от умбона молниями щитом, с громадным широким мечом. Клинки скрестились и…
– Да будь ты проклят! – отступил воин.
– Перун! – чуть попятился Середин.
Несколько долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза. Ведун не решился напасть первым, понимая, что без плаща Карачуна у него против бога шансов нет. Громовержец же, похоже, вспомнил о запрете Сварога на драку со смертным.
– Ладно, – первым опустил оружие Перун и закричал: – Эй, князь! Князь Гарнат! Хватит веселья! Видим мы, крепки мечи бьярмские! Выходи о мире говорить!
Звон мечей начал стихать.
– Хватит, так хватит, – спустя полминуты крикнул правитель бьярмов.  – Не мы к вам пришли.
– Тогда людей моих выпускай! Я велю кошмы перед проломом расстелить. Через час выходи уговариваться!
– Кто цел и с мечами, пусть уходит, – разрешил князь Гарнат. – А кто упал, такова, выходит, у того доля.
– Не по совести, князь! Коли не забрал, стало быть, не в полоне!
– Так давай продолжим, нурман! – предложил правитель бьярмов.
Перун исподлобья глянул на Середина и приказал:
– Уходим в лагерь, побратимы! Время битвы кончилось, настало время мира!
Нурманы попятились с еще занятых улиц и один за другим скрылись в проломе. Перун постучал мечом о щит, спрятал оружие в ножны и, громко хмыкнув, последним скрылся за стеной.
– Уберите раненых, – распорядился князь Гарнат, отирая меч о спину распластавшегося у его ног топорника.  – Пересчитайте их всех по головам. Отдельно увечных, отдельно полоненных. Коли кого из вождей исчислите, зараз сказывайте.
– Сделаем, княже… Исполним… – бьярмские дружинники стали убирать клинки.
– Ведун Олег! – кликнул он Середина.  – Этот нурман тебе ведом?
– С кем токмо драться не приходилось, – ведун дохнул на изгиб сабли, отер локтем.  – Опять меч весь в зазубринах. Придется перековывать.
– Сказываешь, опытен, воин иноземный? – задумчиво прищурился правитель бьярмов.  – Со мной пойдешь. Может статься, твой опыт и пригодится, коли обмануть хитро попытаются, али подлость какую затеют. Да и в сече десятерых стоишь… На случай ловушки.
– Воля твоя, княже.
Через час князь Гарнат в сопровождении четверых воинов вышел прямо через пролом, спустившись по комковатой тропе, наискось пробитой сквозь мерзлый вал. Внизу, на расстеленной кошме, его уже дожидались викинги – тоже пятеро, в суконных плащах, шлемах, кольчугах. Хорошая броня – главный признак знатного воина.
К удивлению Олега, Перун был не главным переговорщиком, а скромно маячил в самом заднем ряду.
– Здрав будь, князь Гарнат! – громко приветствовал правителя бьярмов довольно молодой, лет двадцати, воин в похожем на крупную рыбью чешую колонтаре и островерхом шишаке.  – Все мы, я и мои побратимы, восхищены вашей храбростью и отвагой. Если вы присягнете на верность мне, ярлу Стурлаугу, станете выходить в походы под моей рукой и платить мне дань, мы прекратим войну и вернемся восвояси.
– Если вы принесете мне, князю Гарнату, покровителю Бьярмии, клятву верности, я отпущу вас восвояси живыми и здоровыми и не стану истреблять до последнего воина! – невозмутимо сказал князь, опустившись на кошму напротив нахала.
Похоже, подобное начало переговоров было для викингов в порядке вещей. Интересно, хоть кто-нибудь, хоть раз на их бессовестную попытку поддался?
– Вы не только храбры, но и умны! – похвалил князя скандинав.  – Вы сражались достойно, сражались весело и безжалостно! Но любому празднику наступает конец. Посему предлагаю попировать на прощание, обменяться пленными и разойтись до новых столь же славных битв и приключений!
– Зачем меняться? – поспешил встрять в беседу Олег.  – За пленных выкуп просить положено. Давайте, вы своих выкупите, а мы своих. Так будет веселее.
Князь Гарнат покосился на Середина и одобрительно хмыкнул.
– Зачем мелочиться? – мотнул головой нурман.  – Битва окончена! Надобно пировать и праздновать. Вы наших ратников изрядно захватили, мы – ваших. Мы всех ваших возвращаем, вы – всех наших. Опосля посидим все вместе за столом общим, осушим по ковшу пива пенного, да и разойдемся к очагам отчим!
– Да конечно вернем, – усмехнулся Середин.  – По пять гривен за каждого!
– За увечных могу скидку малую сделать, – пообещал довольный собой правитель бьярмов.  – У меня таковых двадцать семь воинов выйдет. Да одиннадцать здоровых. А у вас моих сколько в полоне? Раненых ни одного, это точно. А сдавшихся? Двое? Трое?
– Семеро! – недовольно буркнул ярл.  – А если мы им всем головы поотрубаем?
– Так ведь и я так же захватчиков иноземных покарать в силах. Семеро супротив тридцати семи? Полагаю, это будет достойный обмен, жизнь бьярма супротив нескольких нурманских.
– Всех на всех? Но ведь таковой обмен я и предлагаю! Всех на всех. Токмо живых на живых, а не мертвых на мертвых. И закатим общий пир во славу наших побед!
– Мертвых на мертвых, живых на живых, раненых на раненых, – тихо предложил Середин.  – Голову на голову.
– Всех на всех! – поднялся нурман.  – Иначе разговора не будет!
– И правда, куда спешить? – согласился князь Гарнат. – Наш ратный праздник еще только начинается! Веселиться так веселиться.
– Месяцок-другой мы еще продержимся, а там и поговорим, – добавил Олег.  – По весне купцы персидские приплывут, они за крепких рабов хорошую цену дают. Десять гривен за здорового, пять за увечного. У них хорошие лекари, поправят. А не поправят, так колесо водяное и однорукий крутить сможет. А мельничное – и одноногий.
– Я выкуплю у тебя своих воинов по двадцать гривен! – внезапно пообещал князь Гарнат. – А своих оставь мне. Я знаю, как с ними поступить.
Ярл отвернулся к своим соратникам, они тихонько о чем-то поговорили. Молодой скандинав с чем-то резко согласился, а затем предложил горожанам:
– По половине гривны за каждого полонянина.
– Что-то дешево вы своих воинов цените! – отрицательно покачал головой князь Гарнат.
– Мы воины, а не торговцы! – выступил вперед Перун.  – Мы сражаемся за славу, а не за золото! Мы пируем битвами, а не страшимся их! Мы ищем достойных врагов, а не прибылей. Нам не нужно вашего серебра, своих пленных воинов можете забрать даром, как только наши заздравные кубки столкнутся с вашими на прощальном застолье!
– Мы тоже не гоняемся за золотом! – в ответном порыве развернул плечи князь Гарнат. – Вы тоже можете забрать свой полон даром… Как только восстановите порушенную стену, вал, дома и заплатите виру за кровь моим раненым и виру за смерть моим погибшим.
– Вот хитрый бьярм… – ярл опять отвернулся к своим.
Воины один за другим кивнули, и он заявил:
– Погибнуть в бою есть слава воина и бессмертие его души!
– Слава и бессмертие не прокормят жену и детей погибшего.
– Мы можем забрать их к себе!
– Нет, лучше пришлите им новых мужей.
– Наши мужья скорее отдадут все свои богатства, нежели переедут в ваши глухие дебри!
– Им придется отдать пятьсот гривен, – втиснулся в перебранку Олег.
– Пятьсот? По половине гривны за воина – выходит, мы перебили больше тысячи бьярмов?
– Двадцать за погибшего, десять за раненого.
– Двадцати гривен хватит, чтобы сто лет кормить целую деревню! Мы можем согласиться только на две…
Торг свернул в обычное прагматичное русло. Нурманы хотели вернуть своих пленных как можно дешевле, бьярмы – получить за них побольше. При этом полон и раненые, понятно, были для горожан обузой, их кормить и лечить нужно – и потому чрезмерно задирать цену получалось себе дороже. Скандинавы, в свою очередь, опасались, что пленных викингов могут просто перебить, если местные жители сочтут, что выкуп не покрывает нанесенных обид. Удовольствие от казни поверженного врага – оно тоже денег стоит.
Торг длился часа два, очень быстро перейдя от цен к порядку оплаты – ибо ничего ценного у викингов с собой не имелось, а пленных они надеялись получить прямо сейчас.
Вскоре был найден совершенно неожиданный выход. Ярл Стурлауг согласился остаться до лета в заложниках, пленных и раненых бьярмы отдавали немедленно. Нурманы уходили, а после открытия моря побратимы военачальника поклялись привезти выкуп.
Этот вариант устроил всех. Князю Гарнату было проще кормить и охранять одного пленника, нежели полусотню, викинги возвращались со славой, не бросив товарищей, на землю бьярмов опускался мир. Воины положили мечи на землю, поклялись не причинять вреда друг другу ни в Холмогорах, ни окрест, после чего ворота отворились, и скандинавы торжественно вошли в город – чтобы счесть и осмотреть своих менее удачливых товарищей.
Вечером в детинце князь Гарнат устроил для дружины и врагов, сделавшихся теперь гостями, буйный пир. Возле костров, у которых запекались кабаньи туши, вокруг котлов, полных копченой, соленой и печеной семги, возле полных вина бочек вчерашние противники обнимались, пели, вспоминали, как лихо били друг друга мечами и топорами, бросали камни – и уворачивались, палили и тушили огонь, как ловко хитрили и обманывали, прорываясь в город или заманивая в ловушки…
Викинги притащили сюда и свои немудреные запасы, угощая хозяев акулятиной и размоченными грибами, крепким пивом и еще более крепким вином, взятым с собой в дальний поход. Не назад же все это теперь тащить?
Среди общего шумного веселья с братанием и запеванием песен к ведуну подошел Перун, сел напротив с двумя полуведерными ковшами вина.
– Ловок ты, смертный, и отважен, признаю. – Бог поставил один из ковшей перед Серединым.  – А еще ведаю я, что ты для дочери моей, Магуры, сделал. Молодец! Давай выпьем, смертный, за отвагу мужей настоящих. Вражды меж нами нет, ибо Сварог великий ее запретил, мешать тебе в пути твоем я не стану. Ибо каждый должен получать то, чего заслуживает. Давай выпьем! У настоящего воина не токмо друзья, но и враги должны быть достойными. Такими, что уважение внушают, а не жалость. Здоровье твое, ведун по имени Олег. Пей!
– Твое здоровье, великий и справедливый громовержец Перун, – не стал отказываться Середин, поднял свой ковш и ударил им о край ковша громовержца.  – Пусть каждый получит то, чего достоин…
– …и эту клятву я утверждаю! – вскинул ковш Перун.  – До дна!
– До дна, – согласился ведун.

* * *

…проснулся ведун на полатях. Это означало, что до постели он все-таки добрался. И не просто добрался, но еще и залез на качающуюся под потолком полку. Человеку, напившемуся до беспамятства, подобные подвиги не по силам. Однако Олег совершенно не помнил ничего из вчерашнего вечера. Да и голова болела так, словно возлияния длились всю ночь, не ведая никаких ограничений.
Осторожно спустившись вниз, Середин пробрался между бесчувственными телами, развалившимися на полу, на лавках, столе – и вообще везде, где имелось хоть немного свободного места. Найдя бочку с питьевой водой, ведун достал свою серебряную ложку, почерпал, напился. Морщась от боли в голове, выбрался на двор.
Здесь, что вполне ожидаемо, тоже валялись тут и там округ прогоревших костров упившиеся дружинники. Они причмокивали, похрапывали, вздрагивали во сне, иногда пытались что-то говорить и даже петь.
Олег добрел до бочки с соленой рыбой, отрезал от лежащей на дне тушки пару кусков, сжевал. Запил угощение из стоящей рядом бочки с брагой. Огляделся.
Все было как всегда – как всегда после разгульных пирушек ратных добрых молодцев, когда вино и мед без счета, угощения без края. Но что-то все же показалось Середину странным, неправильным. Он зачерпнул еще мутной пенистой браги, испил, водя глазом по двору, и вдруг его обожгло: а где нурманы?! Пили вместе, ели вместе, веселились вместе. Почему тогда храбрые бьярмы лежат везде вповалку, а викинга нигде нет ни одного?!
В голове зашумело, закружило, пополз туман – и с этой мыслью ведун снова провалился в сон.
Второй раз он очнулся на крыльце, продрогший до полусмерти. Солнце уже клонилось к закату – а детинец по-прежнему оставался тихим и сонным. Вот только дружинники вроде на других местах лежали, а содержимого в бочках и котлах поубавилось.
– Ква! – поднявшись, встряхнулся Олег. Покрутил руками, попрыгал, приходя в себя, громко позвал: – Эй, есть кто живой?! Слышит меня кто или нет?! Да что за электрическая сила!
Понять, что случилось, семи пядей во лбу не требовалось. Сонное зелье в вине и пиве – вот и вся хитрость. Приходя в себя с больной головой, воины шли похмелиться – и засыпали снова.
Ведун, сообразив, в чем дело, направился к бочкам, чтобы вылить отраву, но оказалось, что опоздал. Все, что было на дворе хмельного, дружинники, пока он спал, выхлебали до дна. Осталась только закуска.
Олег, отрезав себе еще рыбы, присел на чурбак, осмотрелся. Позвал еще раз:
– Есть кто живой?! Эгей, служивые!
Пару человек сонно хрюкнули в ответ, кто-то сонно замычал. Тем все и кончилось.
– Электрическая сила! – раздраженно сплюнул Средин.  – Вот викинги, вот паразиты! Опоили! И Перун тоже хорош: «За здоровье, за врагов, за уважение!»
Как ни странно, особой злобы на подлых скандинавов ведун не испытывал. Наверное, потому, что не видел вокруг ни одного убитого или раненого. Нурманы дали клятву никого в городе не трогать – и обещание сдержали. Выходило, что при всей подлости – люди честные и верить им можно. А что усыпили – так сего условия клятвой не оговаривалось.
Подкрепившись, Олег описал круг по двору, но делать здесь было совершенно нечего. Спать, понятное дело, тоже не тянуло – хватит уже, выспался.
Ведун поправил пояс, встряхнул и накинул на плечи налатник, выбрался за ворота детинца. Прошагал по тихим улицам города – перед военной угрозой бьярмы, похоже, мирных жителей вывезли, – вышел через резные ворота, направленные на огороженное частоколом святилище. Натоптанной по льду тропой дошел до острова, ступил на священную землю храма Золотого идола…
Здесь тоже стояли бочонки и котлы, возле которых спали в разных позах люди в меховых одеждах. Чуть дальше, в центре святилища, поднимался широкий пологий холм высотой в полтора человеческих роста, а на нем… На нем темнела свежевыкопанной землей прямоугольная выбоина.
Золотой идол – исчез.
– Чертов Перун… – Олег поднял глаза еще выше, к небесам. Они начали темнеть.
Вечер. Поднимать тревогу бесполезно. Все равно затевать погоню уже поздно.

* * *

Полста молодых дружинников – все на лыжах, со щитами за спиной, с гарпунами в руках и заплечными мешками – выскочили из ворот города только на рассвете. Командовал погоней князь Гарнат самолично, помощником шел ведун.
Середин предпочел бы оставить в городе и правителя, вместе с прочими престарелыми бойцами – но князь оказался упрямым и поклялся не отставать. А против хозяина, понятно, не попрешь.
За воротами воины соскочили на лед, вывернули на колею нурманского обоза, вытянулись в длинную змейку.
Обоз викингов был длинным, с санями, телегами, лошадьми, так что след за ним тянулся весомый, глубокий, местами напоминающий траншею. Здесь, на севере, снега, как ни странно, было меньше, чем возле Перми или в верховьях Камы. То ли климат другой, то ли ветер на просторе сдувал. А может статься, трамбовался он здесь сильнее, и потому наст лошадь держал. Разумеется, и здесь все было не так просто. Перед обозом дорогу тропили воины, укатывая наст и пробивая проходы сквозь высокие снежные торосы, обходя опасные, рыхлые места – или, опять же, пробивая дорогу. Но, в общем-то, двигаться было можно, причем довольно быстро.
В конце первого дня погони дружинники обнаружили следы первой стоянки нурманов, заночевали на ней, двинулись дальше – и вечером опять были вынуждены воспользоваться стоянкой викингов.
Только на третий день преследователям удалось миновать очередную площадку с утоптанным снегом и следами от саней и колес еще до сумерек. Похоже, скандинавские лошади начали наконец-то уставать и одолевали за день уже не тридцать верст, а всего двадцать. Еще день – и лыжники миновали стоянку врагов уже около полудня.
– Им пора делать дневку, – громко предупредил Середин.  – Лошадей нужно хорошо покормить и дать отдых. На одном овсе они передохнут, а сеном быстро не наешься. Завтра догоним.
В предвкушении близкой схватки воины снялись с очередного привала на два часа позднее обычного и ели не холодную рыбу из-за пазухи, а горячий сытный кулеш с мукой и жиром – хорошая еда бойцу всегда на пользу. Потом встали на лыжи, рванули в погоню.
Два часа гонки – и внезапно за очередной излучиной открылся белый простор, сливающийся далеко впереди с таким же белым небом.
– Студеное море… – выдохнул князь Гарнат.
Выход в море закрывала полоска из полусотни воинов, выстроившихся в два ряда. Впереди – копейщики, позади – топорники. В длину их ратного строя хватало всего на сотню шагов, но обойти нурманов, понятное дело, было невозможно. Они ведь на месте стоять не станут, ударят путников сбоку. Посему бьярмские дружинники остановились, скинули заплечные мешки, проверили ратное снаряжение.
– Выстроились! – приказал Олег на правах старшего, мысленно молясь, чтобы правитель не влез со своими идеями.
По счастью, князь Гарнат мучился тяжелой одышкой и ни говорить, ни участвовать в схватке явно не мог.
– Стойте спокойно, сейчас я вас рассчитаю… Первый, второй, первый, второй… – прошел ведун вдоль строя.  – Теперь слушайте. Подступаем на два десятка шагов, и по моей команде: «Бей!» вы все разом бросаете гарпуны. Первые бросают в головы, вторые в ноги. От первых нурманы щиты вверх поднимут, так что вторые, кто не промажет, точно в цель попадут. После сего врагов сразу вдвое меньше станет, строй рассыплется. Так что не медля в мечи бьем и викингов в стороны разгоняем. А дальше кончаем их по одному. Все готовы? – Ведун перебросил щит из-за спины в руку и выхватил саблю. – Тогда за мной!
Как и положено воеводе, Середин, не оглядываясь, быстрым шагом устремился вперед, спокойно смотря в глаза обреченных, выглядывающих на него над краями щитов…
– Бей!!! – он побежал в атаку.
В воздухе мелькнули гарпуны, гулко стуча в поднятые щиты, послышались крики боли, громкая ругань.
Олег со всех ног метнулся на скандинавов, пока враг не успел поменять щиты, встретил острия копий на свой деревянный диск, толкнул нижний край, поднимая щит и подныривая под него и, что еще важнее, – под древки копий. Вскочил уже рядом с врагом, нанес два укола в шеи ближних врагов, принял на щит сдвоенный удар топоров, подрубил руку одному викингу, парировал выпад второго. Закрылся деревянным диском от кинувшихся слева врагов, правого заколол прямым ударом в грудь, обманув его меч глубоким переносом, и отскочил сразу на три шага, чтобы нурманы не обошли сбоку.
Викинги столкнулись с неприятным сюрпризом – вошедшие глубоко в дерево гарпуны не позволяли пользоваться щитами, оттягивали их вперед, упирались концами ратовища в снег, мешая передвигаться. Непригодное для боя оружие нурманам приходилось бросать. А без щита мечник на поле боя – не жилец.
– А-а-а!!! – остальные дружинники наконец-то нагнали своего воеводу, врезались в поредевший строй скандинавов, пытаясь повторить фокус ведуна с подныриванием под копья. У некоторых получилось, у некоторых нет, и несчастные напоролись подбородками на промороженные стальные наконечники… Однако ровные линии нурманских воинов все равно разорвались, и схватка рассыпалась на отдельные поединки.
На Олега налетели сразу двое. Середин вскинул щит, прикрываясь, принимая удары на широкий диск и наступая, пряча саблю за деревяшкой, а затем стремительно резанул из-под правого края понизу. Несмотря на неожиданность, правый нурман успел поддернуть одну ногу, но на второй кончик сабли подрезал щиколотку, и викинг опрокинулся на спину.
– Нна-а! – другой попытался уколоть ведуна в лицо, но саблей Олег отвел клинок вправо, окантовкой щита что есть силы ударил вниз, в колено, сделал шаг вперед и с полуоборота рубанул падающего врага под основание черепа.
– Сюда иди, тварь! – к ведуну кинулся викинг в мятом островерхом шлеме и толстой кожаной куртке, на которой блестели нашитые в два слоя обрывки разномастных кольчуг. По подбородку широким полукругом шла седая клочковатая борода.
Середин пожал плечами, повернулся навстречу, подставил щит под удар топора, приопустил, выглядывая. Тут же подставил снова, и еще раз – скандинав работал своим оружием быстро, неутомимо, и после пятого попадания щит ведуна стал рассыпаться. Перебитые ремни больше не стягивали доски воедино, и теперь все вместе бессмысленно болтались на рукояти.
– Электрическая сила… – Олег бросил бесполезную тяжесть, сделал два быстрых скачка влево, заходя сбоку, уколол, попал по щиту, уколол – и опять в дерево. Судьба, усмехнувшись, перекинула его с врагом местами, и теперь уже ведун, беззащитный, бился против скандинава со щитом.
Викинг приопустился – Середин подпрыгнул, пропуская мелькнувший топор под ногами, рубанул… Попал, понятно, по щиту, отскочил, отклоняясь от летящего в грудь топора.
Топор не сабля – кольчугу пробьет и не заметит.
И еще прыжок назад – на этот раз спасаясь от удара краем щита в ребра.
Топор опять нацелился по ногам – Олег отскочил, зацепился за что-то пяткой, потерял равновесие, падая на спину. Викинг торжествующе взревел, налетел, замахнулся… Только невероятным чудом в самый последний миг ведун успел откатиться, а пока враг вытаскивал из ледяной корки глубоко ушедший топор – вскочить на ноги.
– Хха!!! – скандинав опять повернулся для удара.
Середин что есть силы пнул ногой нижний край щита, уколол саблей за отклонившийся вперед край. Отскочил, втянул живот, пропуская топор, с гулом разрубающий воздух, хлестнул саблей вслед. Подскочил, опять уткнувшись в щит и кольнув через верх за него, отпрыгнул.
На снегу появилась капелька крови. Потом упала еще одна, еще.
Похоже, Олег все же в викинга попал.
Тот замер, переводя дух, снова ринулся вперед, замахиваясь своим страшным оружием. Ведун метнулся навстречу и влево – в сторону от щита, – встретил нацеленный в голову топор саблей, не парируя, а лишь подправляя его падение чуть в сторону от себя. Сделал еще шаг вперед, загораживаясь скандинавом от его собственного щита, потянул вскинутый вверх клинок за собой и вниз и с широким взмахом резанул остро отточенным лезвием открытый бок нурмана, чуть ниже ребер – сделал по инерции еще два шага, развернулся.
Бородач тоже развернулся, тяжело дыша. Вскинул топор, решительно пошел на Середина, глядя с такой яростью, что Олег невольно попятился. Но после пятого шага нурман вдруг упал на колено, неловко перекувыркнулся через него. Резко встал и, покачиваясь, сделал еще два шага. Остановился, опустился на колено, отдыхая. Поднял голову, глядя на ведуна уже с удивлением, а потом медленно завалился набок.
Середин облегченно перевел дух – этот противник оказался чертовски опасным, чуть не зашиб. Пройдя мимо, ведун наклонился, разметал забрызганный кровью снег, зачерпнул нижний, чистый слой, отер им сперва лицо, потом саблю. Огляделся.
Битва, можно сказать, закончилась. Схватки продолжались всего в двух местах, но и там пятеро-шестеро дружинников добивали вставших спина к спине скандинавов.
Полусотня викингов полегла полностью, но за это заплатили жизнями полтора десятка бьярмских воинов и еще два десятка были ранены. Одни – тяжело, и стонали на льду, ожидая помощи. Другие – незначительно, некоторые даже продолжали сражаться, роняя на снег капли крови. Однако это еще не значило, что они смогут снова вступить в бой через два или три дня, что выдержат долгий тяжелый поход.
В такие минуты ведун был рад присутствию людей, облеченных властью. Ведь принимать тяжелое решение придется не ему, а кому-нибудь другому.
Вдаль, через льды и сугробы Студеного моря, тянулся санный путь, по которому изрядно потрепанные викинги увозили в свои края самую главную святыню бьярмского народа. Скорее всего, здесь, в устье Северной Двины, они оставили всех боеспособных воинов. С обозом ушли раненые, больные, слабые и те, без кого в дороге никак не обойтись. Имея два десятка крепких воинов, обоз можно нагнать и разгромить.
Однако, чтобы продолжить погоню, бьярмам придется бросить раненых. А шансы на то, что легкораненые смогут дотянуть обратно до Холмогор «тяжелых», не так уж и велики. Несколько переходов по зимней дороге, в мороз, да еще почти без припасов – это больше похоже на приговор. Пусть даже не открытый, а слегка завуалированный. Выходили дружинники налегке, чтобы мчаться как можно быстрее – палаток нет, еды в обрез, никакого походного снаряжения. Даже лагеря для раненых не разбить – только оставить лежать в сугробах. Сами они, понятно, ни шалашей не выстроят, ни дров не добудут.
Князь Гарнат оказался перед выбором: спасти великую святыню, пожертвовав половиной людей, или спасти людей, пожертвовав знаменитым Золотым идолом бьярмов, воплощающим духа-покровителя здешнего народа.
Не хотел бы Олег оказаться сейчас на месте князя…
Правитель здешних земель колебался долго, задумчиво глядя вслед ушедшему за море обозу. Дружина молча ждала его воли, его приказа или приговора. Наконец князь Гарнат ругнулся, повернулся к своим воинам и кратко распорядился:
– Домой…
Чтобы оказать помощь раненым и связать из лыж сани, приготовить к перевозке погибших – ушел остаток дня. Переночевав рядом с местом схватки, бьярмы пустились в обратный путь. Сани волокли здоровые мужчины – но все равно дорога домой заняла целых десять дней. Хорошо хоть, князь Гарнат догадался первым же утром послать нескольких легкораненых вперед, в город, с вестями. Благодаря этому на полпути путников встретили горожане с припасами – так что голодать пришлось всего два дня.
Холмогоры, впустившие дружину в распахнутые ворота, были погружены в уныние. Волхвы в святилище курили травы, приносили жертвы, возносили молитвы, проводили все возможные обряды – но верховный дух бьярмских земель не отвечал на их призывы.
Разумеется, он не помещался в идоле, и никто не увез его в чужие края. Однако дух обиделся. Ибо его народ упустил свою главную святыню . И ладно бы, потерял в битве, сражаясь до последней капли крови, но уступив превосходящему врагу. Ладно бы, не смог спасти во время ненастья, половодья, иной катастрофы, неподвластной силам смертных. Но ведь идол просто-напросто пропили! Позорно пропили, загуляв на общем пиру с враждебными гостями. И стража, и дружина, и даже сами волхвы не устояли перед соблазном затуманить разум хмелем, набить брюхо и повеселиться…
Олег, отдохнув и отоспавшись после похода, присоединился к волхвам, пытаясь, как умел, достучаться до духа-покровителя, призвать его в святилище, убедить хотя бы откликнуться – но все старания ведуна, как и остальных молящихся, оказались безуспешными.
На второй день Середин смирился с неудачей и покинул святилище. У открытых городских ворот ему попался навстречу запахнувшийся в тулуп воин, лицо которого терялось между густой черной бородой и густо-лохматой лисьей шапкой.
– Ну что, смертный, поговорил с духами? – неожиданно спросил его ратник.
Олег остановился, прищурился:
– Перун?!
– Вот теперь можешь целовать свою красотку, сколько хочешь, – ободряюще хлопнул его по плечу громовержец. – Разрешаю!
И бог справедливости с громким хохотом направился дальше в сторону святилища, на ходу растворяясь в воздухе.

Дорога к нави

Олег задержался в Холмогорах еще на несколько дней. Отъелся, отоспался, отогрелся, забил под завязку заплечный мешок вяленой и соленой рыбой, в уплату за короткую службу взял с князя Гарната гарпун, лыжи и пару золотых монеток немецкой чеканки и очередным рассветом выкатился за ворота, широким шагом вымеряя хорошо накатанную за долгую зиму лыжню. Времени у Середина оставалось совсем немного – жаркое весеннее солнце уже явственно припекало путнику спину и левый бок.
Набирающий силу Хорс, неуклонно одолевая повелителя мрака, делал каждый день хоть чуточку, но длиннее, тем самым одаривая путника лишней верстой на каждый переход. За пять дней ведун добрался до Студеного моря и вышел на заснеженный лед, двигаясь строго на запад. Первые дни Олег ночевал просто на льду, уже привычно откапывая для сна нору под толстым прочным настом и перекусывая солониной, которую не требовалось готовить. На третий день по левую руку появилась темная полоса далекого леса. Поворачивать к нему ведун не спешил, помня, что это всего лишь выдающийся далеко в море мыс. Если двигаться слишком близко к суше – придется петлять вдоль береговой полосы. А это – лишние версты. Но на пятые сутки его путь все-таки коснулся девственной чащи, не знающей о существовании человека.
Отдохнув пару дней в относительном тепле – под навесом рядом с костром, – и набрав с собой горсть еловых почек от цинги, Олег снова встал на лыжи и двинулся дальше на запад. Спустя пять переходов темная полоса слева оборвалась. Для надежности Середин еще полдня пробивался дальше к закату и только следующим утром повернул на юг.
Это и был самый долгий и трудный переход. Десять дней через снежную пустоту, когда вокруг нет ничего, кроме бескрайней белизны. Никаких примет, никаких изменений. Идешь, идешь, идешь… Заплечный мешок пустеет, припасов остается всего ничего, два-три раза поужинать – и все. А сколько еще идти, верно ли выбрано направление, заблудился или нет – неведомо.
Посему, когда впереди наконец-то возникла долгожданная темная полоска, ведун со всей искренностью вознес благодарственную молитву и Сварогу, и Хорсу, и прекрасной Маре, и даже зловредному Карачуну, уступающему власть над миром весенним богам. Обида прошла. Олег сильно сомневался – помог бы ему в этом походе отобранный «плащ теней» или нет? Ведь вокруг, как ни вглядывайся, ни одной тени на десять дней пути.
Путь к темной полосе занял еще один полный день – но незадолго до сумерек Олег наконец-то ступил на твердую землю, с облегчением упав на колени перед толстым сосновым стволом и искренне поцеловав его комель.
Разумеется, первое, что захотелось сделать ведуну, выйдя на сушу, – это развести костер и согреться у огня, выпить горячего травяного отвара и сварить себе кусочек рыбы. Хотя бы вяленой.
Забравшись немного глубже в лес, Середин сбросил заплечный мешок, похудевший за время пути больше чем на пуд, и пошел по кругу, собирая валежник. Точнее, обламывая самые низкие, сухие сосновые сучья. Где еще можно найти дрова, если снега везде чуть не по шею навалено?
Собрав толстых веток, он взялся за косарь, привычно вырезая слежавшийся наст и обкладывая кубик за кубиком, как кирпичами, будущее временное убежище. Дорывшись до земли, высек огонь, запалил костер. Пока тот разгорался, стал расчищать пространство вокруг – чтобы хватило места разложить вещи, присесть. Ну, и чтобы стенки укрытия отстояли достаточно далеко от очага – иначе начнут таять и лужей стекать под огонь.
Не успел Середин выполнить задуманную работу на треть – как внезапно обнаружил большой белый гриб, похожий на стеклянную елочную игрушку: такой же яркий и звонкий. Рядом стояли еще два, чуть поменьше. А продолжив расчистку, нашел еще с десяток таких же красавцев разного размера.
«Осенние грибы червивыми не бывают, – отчего-то вспомнилось Олегу. – В холод червей нет. Кажется, сегодня меня ждет воистину роскошный ужин!»
Разумеется, у него не было с собой никаких приправ, и вообще ничего, пригодного для разбавления грибной основы. Однако даже без всего этого получившееся варево показалось настоящим нектаром. Понять его наслаждение доступно только тем, кто не ел ничего, кроме соленой и вяленой рыбы, хотя бы один месяц. Блюдо оказалось настолько вкусным, что следующее утро Олег посвятил поискам под сугробами, среди корней деревьев, новых белых и подберезовиков. И раздвинув стены укрытия всего на локоть – наковырял еще с десяток.
Однако грибы не могли решить главной проблемы Середина – пустого вещмешка. Путешествовать на голодный желудок – занятие не из приятных. Посему с рассветом ведун встал на лыжи и отправился окрест в поисках звериных троп, развешивая над каждой простенькую ловчую петлю. Полдня – поиски троп, вторая половина – проверка ловушек. Затем наслаждение грибным варевом, крепкий сон под навесом, отражающим на путника свет костра, и опять – проверка капканов.
Вечером старания ведуна принесли первые плоды – в одном из силков запуталась лисица. Роскошная, пушистая рыжая красавица. Прекрасный мех – но совсем мало мяса. Причем жесткого и вонючего. Однако Середину было не до жиру. Пришлось кушать то, что поймал.
Два новых дня принесли еще одного лиса и неплохого зайца-беляка. Разделав добычу, Олег сварил ее – с грибами, разумеется, – на ночь оставил мерзнуть, поутру уложил в мешок, сделал прощальный круг, снимая ловушки, вышел из леса обратно на лед и двинулся вдоль берега на запад.
Для начала ему требовалось найти дорогу к Онежскому озеру. Откуда-то отсюда, из здешних краев, должен был начинаться торговый путь. Опытный торговец Любовод сказывал, от Студеного моря до Великого Новгорода можно добраться всего через один волок. Вот только как найти эту дорогу – не объяснил.
Четыре перехода – и далеко впереди, на самом берегу моря, показались характерные черные прямоугольники огромных русских изб.
«Ну, наконец-то! – встрепенулся Олег и прибавил ходу, мечтая о бане, борще и мягкой теплой постели.  – Слава богам, добрался!»
Вскоре он уже стоял на занесенной снегом центральной площади большой деревни из двух десятков домов, пяти постоялых дворов и нескольких лавок. Его окружали темные и тихие холодные дома, большая часть из которых не имела не то что труб – даже дымовых продыхов. То есть строители и не предполагали, что кто-то когда-то станет их отапливать.
«Проклятие! Об этом я не подумал…»
Торговый путь из северных морей на Русь имеет смысл только летом, когда обогнувшие Скандинавский полуостров ладьи идут сюда одна за одной, груженные чуть ли не по самые борта. Здешние меха и рыба тоже пользовались спросом – но не настолько большим, чтобы тропить ради них зимник. Нет груженых ладей – нет нужды в постоялых дворах для отдыха судовых ратей и корабельщиков, нет нужды в товарах для путников, нет нужды в бурлаках, амбалах, волочильщиках. Нет нужды в деревне.
– Та-ак… – ведун сбросил на снег заплечный мешок.  – Приехали, называется. Горячего ужина и теплой постели явно не предвидится.
Брошенная на зиму деревня предоставила ему только одну радость: в каждом постоялом дворе имелось по бане. Выбрав себе ту, которая поменьше, Олег хорошенько ее протопил, от души попарился, охлестываясь березовым и дубовым веником из местных запасов и время от времени ныряя в снежный сугроб за дверью, а потом, проветрив парилку, здесь же и выспался, в кои-то веки раздевшись догола и свободно раскинувшись на травяном тюфяке из предбанника.
Вот только никаких съестных припасов в брошенном на зиму поселении хозяева не оставили. Или хорошо спрятали – что для ведуна означало одно и то же. Поутру Олегу пришлось отправляться в путь голодным. Последний кусок лисятины Середин экономно разделил натрое, опасаясь, что новой добычей удастся разжиться не скоро.
Ловить рядом с человеческим жильем путник даже не пытался – обычно в таких местах вся дичь повыбита и шанс прокормиться есть только у опытного местного охотника.
На отдых и промысел Олег остановился лишь через два перехода, отвернув на версту от реки. Вечером он уже целенаправленно искал грибы, чтобы не ужинать похлебкой из снега. Боги не оставили ведуна своим покровительством – подарили несколько крупных боровичков и целый выводок мороженых сыроежек. Но с голодухи они тоже сошли за деликатес.
Только на грибах Середин и продержался четыре дня, пока петли не заловили крупного оленя с обломанным рогом.
Между тем солнце припекало все жарче и жарче, сугробы заметно проседали, темнея и заостряясь короткими сосульками с южной стороны, а кое-где, на взгорках и вокруг одиноких деревьев, начали появляться проталины. Все это означало, что еще седмица-другая – и снег сойдет, лед растрескается и покатится вниз по рекам и все путники бескрайней Руси опять окажутся отрезанными там, где их застанет распутица.
Олень, можно сказать, спас ведуна, позволив добраться до Выгозера и пересечь его – местами шлепая лыжами уже по воде, покрывающей пока еще толстый, но стремительно рыхлеющий лед. За озером, на просторном высоком холме, которому не грозило подтопление, Середин и выбрал себе место для долгой весенней стоянки.
В первую очередь, конечно же, он осмотрелся и расставил силки. Потом построил шалаш – время сна в снежных норах безнадежно минуло. А утеплив по мере сил временное жилище, взялся за снасть посложнее, делая из последних ниток «пауков» – привязанных за середину на короткий хвостик маленьких палочек. Пучок подобных «хвостиков» обычно закладывался в комок глины, обильно перемешанный с рублеными червями, гусеницами и прочей гадостью, противной человеку, но вкусной для рыбы. Всякие сазаны, карпы, лещи и иные водяные «поросята», любящие порыться в грязи, такие комья обычно пережевывают, переминают, глотая червяков и выбрасывая через жабры грязь. Палочки на веревочках тоже вылетают наружу… И все – добычу можно вытаскивать. На вытянутых нитях палочки встают поперек и обратно через жабры сами собой уже не выскакивают.
Ведун угадал со временем тютелька в тютельку – вода стала подниматься уже через день после того, как Середин остановился на холме, вздымая все огромное, от берега до берега, ледяное поле. Еще через день это поле стало разваливаться на куски. Под ударами волн льдины наскакивали друг на друга, громоздились торосами.
Вода продолжала прибывать, что ни день, поднимаясь на локоть, а то и на полтора. Шалаш стоял на вершине длинного пологого холма, сложенного из гранитных скал, обросшего мхом, кустарником и соснами, с полными слежавшегося перегноя выемками и трещинами, дающими приют всякого рода червякам, муравьям и прочим букашкам – этой твердыне не грозило ни затопление, ни подмывание. Однако разлившееся озеро очень скоро окружило холм, превратив в остров. Глубина окрест была всего ничего – местами по колено, местами еще мельче. Однако разлив был широк и захватил все выставленные путником ловушки. Понятно, что ни заяц, ни лось, ни даже тощая лиса ни пастись, ни охотиться в воду не полезут. Посему на охоте пришлось поставить жирный крест.
«Ни еды, ни силков, ни дороги, – кратко оценил ситуацию ведун.  – Похоже, кто-то из богов продолжает устраивать для меня ловушки».
Хитрые рыболовные снасти тоже никого из водных обитателей не заинтересовали. Равно как и бесхитростные: порезав гибкие ветви окрестного ивняка, ведун сплел две верши, забросил их в ямы под берегом – но в ловушку не полезла даже самая мелкая плотва.
На третий день после начала половодья заплечный мешок опустел, и в качестве обеда ведуну досталась лишь кипяченая озерная вода – благо хоть дров на острове хватало, было на чем готовить.
Понадеявшись на то, что духи и нежить уже начали просыпаться, Олег сотворил пару заговоров на удачу, на рыбалку, на покровительство здешних сил… Однако все старания остались тщетными. Даже если низшие существа и отогрелись – просьб путника они не услышали. Если же услышали – помогать поленились. Ведь никаких подношений им Середин сделать не мог, а нравы лесной нежити мало отличались от обычаев будущих ремонтников, секретарш и мелких чиновников: пока на лапу не дашь – фиг пошевелятся.
На шестой день, когда брюхо прилипло к позвоночнику, а пустой желудок с рассвета начал жалобно подскуливать, Олег сдался. Собрав побольше валежника, он кинул охапку на угли, разделся догола и, собрав все свое мужество, нырнул в обжигающе-холодную, убийственную воду, торопливо добираясь к тому месту, где до сих пор просвечивали сквозь прозрачную талую воду короткие и толстые стебли рогоза. Ухватившись за них под основание, Середин рванул что есть мочи, выдергивая из каменных трещин, ила и глины похожую на корабельный канат плеть корней, дотянул ее середину до суши, перекинул через прибрежный камень – и пулей метнулся наверх, к огню, отогревать онемевшее тело и потерявшие гибкость конечности.
Обсохнув и придя в себя, ведун оделся, спустился обратно к берегу, ухватился за полудостанный корень и потянул, мелко подергивая и раскачивая, дабы высвободить и оторвать ото дна как можно больше корневища. Когда оно все-таки оборвалось – хорошенько отмыл добычу, мелко порубил и сварил.
Слив воду, Олег дал котелку немного остыть, а затем сел у обрыва и, жмурясь на теплое весеннее солнышко, стал неторопливо есть, с удовольствием причмокивая.
На вкус корни рогоза были крахмал крахмалом, хотя и с легкой горчинкой. По ощущениям – все равно, что жевать сырую картошку. Однако еда. Хоть и противная, но достаточно сытная. Удовольствие же Середин изображал для богов. Пусть знают, что их ловушка не сработала и что ведун прокормится даже на голой скале среди мертвых ледников.
Похоже, хитрость удалась – на рассвете путник обнаружил, что нить одного из «пауков», в наживку которого вечером был добавлен разваренный рогоз, натянулась. Взявшись за снасть, Олег уверенно выволок из озера здоровенного сазана чуть не в руку длиной. В верши на запах мятого распаренного рогоза зашли сразу с десяток плотвиц.
Похоже, боги смирились и перестали душить смертного голодом. Хотя, наверное, вскоре придумают какую-нибудь другую уловку, чтобы остановить упрямца на выбранном пути. А покамест ведуну пришлось ломать голову над другой проблемой: как сохранить добычу? Ведь морозов больше не предвиделось, а в тепле рыба долго не лежит.
Не имея под рукой ни соли, ни травы для качественного копчения, Олег мог сделать только одно: съесть как можно больше и лечь спать – чтобы жирок завязался…
Могущество Хорса, принявшего власть над миром, истребило последние следы царства Карачуна примерно через месяц после начала половодья. Снежные сугробы, что совсем недавно казались вечными и монументальными, сошли начисто даже в самых дальних тенистых уголках, лед исчез из всех луж и затонов, а на озере разве только редкие, самые крупные торосы пытались устоять под напором жарких солнечных лучей и теплых ветров.
Вода уже начала спадать, когда к холму привалила бортом просторная долбленка, в которой сидел бородатый курчавый мужик с окладистой рыжей бородой и двое мальчишек, тоже курчавых. Кожаные робы, грязные от слизи и мелкой чешуи, в чешуе также и сама лодка, и несколько плетеных корзин в ней. Сразу ясно – рыбаки.
– Хорошего тебе дня, мил человек! – крикнул Олегу мужик.  – Какими судьбами в здешних краях? Мы тут плывем, тони свои смотрим, к путине готовимся. Глянь, а на Плешивке костер горит. Вроде как места нежилые, неудобье одно. Вот и гадаем, то ли русалки с нежитью хороводы водят, то ли люди смертные заблудились.
– Да благословят вас небеса за такие мысли, добрые люди, – прижав ладонь к груди, низко поклонился им Середин.  – Путник я простой, до жилья добраться не успел, половодье на переходе застигло. Прямо хоть «караул» кричи, да все едино никто не услышит. Сделайте милость, заберите меня отсюда! Куда угодно, токмо к людям живым поближе. Лучше на двор любой постоялый.
– Ближний двор тут на волоке у Повечанки стоит, – сказал рыбак.  – Там ныне шумно, к сезону готовятся.
– Люди добрые, что хотите просите! – взмолился Середин.  – Но только отвезите меня туда поскорее!!!
И случилось чудо! Вечером следующего дня ведун, от пуза наевшись наваристых говяжьих щей, парился на самом верхнем полке топленной по-белому бани, запивая это удовольствие стоячим хмельным медом, а после парилки его ждала мягкая перина в светелке над дворовой кухней.
Вечером разомлевший от жара и чистый до хруста Олег развалился в совершенно пустой харчевне, столы которой еще только-только были проструганы и проолифлены в ожидании скорого наплыва посетителей. Но купцы, для которых все это готовилось, пока еще грузили в просторные трюмы закупленные товары, а их команды прогуливали свой задаток в портах Новгорода и Мокшана, Луньского города и Стекольны, Сарайчика и Тура-Тау, Руана и Алатыря.
– Вина хочу яблочного шипучего, хозяин, и пескарей жареных! – потребовал ведун.  – И кулебяку самую лучшую! Веришь, с осени пирогов ни разу не пробовал.
– Нешто с осени на скале просидел, боярин? – усмехнулся моложавый хозяин постоялого двора, краснолицый и начисто бритый – ни волос, ни усов, ни бороды. Вроде и высок, и плечист, но казался отчего-то мальчишкой. Может, из-за косоворотки нарядной и чистого лица? В этом мире бритые мужчины – редкость.
– Я там целую вечность прокуковал, мил человек. Скажи, что всю жизнь там провел – и то поверю.
– Там хорошо, где нас нет, боярин, – хозяин поставил на стол кувшин с сидром.  – Мы тут последние дни крутились с рассвета до заката и на острове пустом посидеть только мечтали. А ты вишь, наоборот, от покоя и безделья в суетный мир рвался. Вот, отпробуй вина каргопольского. Первый раз ныне бочонок взяли. Мне понравилось, а как гости брать станут, не ведаю. Пескарей жена сейчас пожарит, а кулебяку ждать придется изрядно. Готовых нет. Не сезон еще, впрок пока не печем.
– А я не спешу, хозяин. Пока сидр есть, могу ждать сколько угодно!
– Этак зимы ждать придется, гость дорогой. Вина у нас полные погреба. Это ведь не пиво, не бродит и не портится. Запаслись до осени, пятнадцать бочонков.
– Да, это я погорячился, – признал Олег.  – Скажи, хозяин, а мертвые волхвы вино пьют или просто мимо вас проходят?
– Каковые еще волхвы мертвые? – мужчина, уже отходя от стола, остановился и полуобернулся.
– Сказывали мне люди во время странствий моих, – понизил голос, словно чего-то опасаясь, Олег, – что волхвы, после того как умрут, приходят в здешние земли, куда-то на запад от Онежского озера отправляются и там ложатся…
– Ох, да смилуется над нами мудрый Волх, да защитит великий Сварог, – с явным облегчением махнул рукой хозяин.  – Волхвы у нас и вправду порою останавливаются, да токмо живые. У них за Медвежьей горой и вправду есть что-то… Пугающее… Смертным по их тропе лучше не ходить, коли рассудок дорог. Токмо те из них, кто крепок духом, испытывают себя этим паломничеством. Но живые они, боярин, живые ходят. Можешь не сомневаться.
– Сразу камень с души упал, хозяин, – Олег испустил громкий вздох облегчения.  – А то я все думал: не спал ли до меня на моей перине мертвый волхв? И сразу мурашки по коже.
– Пустые слухи! – рассмеялся хозяин.  – Откуда они только берутся?
– Пескари готовы! – донесся с кухни громкий голос, и мужчина тут же сорвался с места:
– Иду, милая!
– Я весь в предвкушении! – встрепенулся довольный собой Олег.
Он очень сомневался, что кто-нибудь из местных жителей согласится говорить с чужаком о вратах в мир мертвых, о тайных местах священнослужителей и их обрядах – зато глупые слухи про вымышленных мертвых волхвов первый же встречный опроверг с удовольствием, рассказав заодно все, что нужно, и даже этого не заметив.
Правда, нанимать лодку через хозяина постоялого двора Олег все-таки не стал. На всякий случай. Договорился на следующий день с рыбаками.
Путь от волока до Медвежьей горы занял двое суток. Корабельщики вели лодку по очереди, не останавливаясь на ночь, благо даже после захода солнца небо было достаточно светлым, чтобы хорошо видеть реку. На озере же они подняли парус, и их немудреное суденышко понеслось со скоростью скаковой лошади.
Медвежья гора показалась на рассвете. Лодка с глубокой воды повернула к ее подножию, с ходу врезалась в камыши, углубившись в них на два корпуса, и молодой рыбак выпрыгнул из нее, подтянул лодку за нос к лежащим на берегу валунам.
– Прощенья просим, боярин, иных причалов тут нет. Недоброе место, не живет никто.
– Ничего, как-нибудь выберусь. – Олег перешагнул с борта на камень.
– Может, подождать, боярин?
– Плывите, – отказался ведун.  – Здешние мои дела будут долгими.
Медвежья гора особого впечатления на Середина не произвела – обычный холм с крутыми склонами, густо поросший соснами. Новгородские стены – и то выше. Зато у подножия имелось скромное, ухоженное святилище. Три идола с увядшими венками на головах и подставками у ног. Что лежало на подставках, от камышей разглядеть не удалось, а подходить ближе Середин не стал. Как-то не заладилось у него с богами в последнее время, предпочитал лишнее внимание не привлекать.
Узкая тропинка тянулась от святилища на запад. Олег добрался до нее кружным путем, перебравшись через россыпь крупных валунов, вскинул мешок на плечи и привычно зашагал, отмеряя сажень за саженью. Насколько ведун понимал, пути тут было дня три или четыре, так что торопливость ничего не изменит. Быстрее побежишь – скорее устанешь. Все едино, то на то и выйдет.
Тропа петляла между валунов там, где камни высоко выпирали из земли, вытягивалась в струну в низинах, прорезая глубокой коричневой колеей торфяные болота, забиралась на пологие склоны, укрываясь в тени тощих малорослых сосен, снова спускалась к каменным россыпям, пока впереди, наконец, не открылось обширное озеро.
«Около него и переночую», – решил ведун, сбегая с крутого склона холма, и…
И оказался возле трех истуканов скромного берегового святилища, украшенных высохшими венками, с подставками для даров возле ног. И насмешливыми взглядами, как бы намекающими: «Куда ты сунулся, несмышленыш? Возвращайся домой!»
«Дорога будет долгой», – понял ведун, поправил на плече мешок и по той же тропе отправился на запад снова.
Отойдя от святилища, Олег остановился, скинул мешок, оглянулся.
Он знал, что идолы – это не боги, это всего лишь изображения, которые позволяют молящимся собраться мыслями на образе повелителя тех или иных стихий, сил или возможностей. Но тем не менее Олегу было спокойнее, когда истуканы не видели, чем именно он занят.
«Поздновато вспомнил, – укорил сам себя Середин, приматывая к запястью освященный в Свято-Троицком соборе серебряный крестик.  – Нужно было вернуть на место сразу, как только Карачун забрал свой плащ».
Ощутив близость языческого колдовства, крестик сразу нагрелся – но это был нагрев привычный, вызванный магией самого ведуна. К нему Середин привыкал очень быстро и совершенно не ощущал.
Вооружившись спасительным амулетом, Олег снова забросил мешок за спину, двинулся по тропе, петляя между уже знакомыми валунами, пересекая уже виденные болота, пока, после соснового перелеска, не ощутил слабый нагрев у запястья. Он замедлил шаг, посматривая по сторонам, а когда нагрев ослаб – сдал немного назад. Подумал – повернул вправо и шагнул прямо в скалу, в последний миг невольно зажмурившись в ожидании столкновения с камнем.
Но ничего не случилось… Подняв веки, ведун обнаружил, что все еще стоит на тропе. Только впереди теперь поднимался не чахлый перелесок, а густой сосновый бор.
– Отличный морок! – негромко одобрил Олег.  – Кому придет в голову повернуть в скалу, если тропа стелется вперед?
Дорога тянулась между деревьями вверх, и ведун поднимался по ней до тех пор, пока не заметил небольшую полянку. На ней путник расстелил налатник и очертил себя кругом, укрепив его рунами света и проклятиями, отпугивающими нежить. Ставить знаки мрака не стал – созданий света Середин сейчас как-то не опасался.
В сон Олег провалился мгновенно. Поспать в лодке толком не удалось – она постоянно качалась, волны били в борта и днище, так что пришлось обойтись полудремой. Теперь крепкий сон оказался очень кстати, потому что, поднявшись на рассвете, ведун обнаружил девушку в красном сарафане, уходящую за сосны. Гостья обернулась, Середин увидел пустоту под платком, но тут на девицу упал луч света и видение исчезло.
Похоже, богатырский сон избавил его от какой-то опасности. Неведомая нежить могла обмануть, выманить за круг, заморочить…
Собравшись, ведун подкрепился куском кулебяки с мясом, капустой, луком и яйцом и, взяв мешок под мышку, сбежал с холма вниз, к озеру. Но когда наклонился, чтобы напиться, увидел перед лицом песчаную полоску.
«Повезло», – признал он, минуя второй морок, уводящий с верного пути.
Настоящий ручей с прохладной, чистой до сладости водой Середин пересек только около полудня. И, прежде чем сделать первый глоток, долго водил над поверхностью рукой с крестиком, а потом еще прочитал два наговора от сглаза, колдовства и морока. С каждым шагом он все меньше и меньше верил здесь своим глазам, ушам и прочим чувствам. Даже в православном крестике – и то на всякий случай сомневался.
Тропа обогнула озеро, прорезала деревню, за околицей свернула к берегу. Там, поставив на причале корзину, девица в кокошнике полоскала белье. Увидев путника, она вскинулась, улыбнулась – и вдруг потеряла равновесие, с шумным плеском ухнувшись в воду.
– Помогите! – взвизгнула девица.  – Тону-у!!!
Олег невольно сделал к ней два шага, прежде чем спохватился и замер: ну, какая может быть деревня и какая девица на тропе к вратам смерти?
Между тем утопающая продолжала орать, и Середин для очистки совести торопливо прошептал:
– Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, а гнилой половицей, окладным бревном. Пойду в чисто поле под западную сторону. Под западной стороной стоит черный столб. Из-под этого столба течет речка смоляна. По речке плывет сруб соленый. В срубе том сидит чернец и чернуха, водяной и домовой, и колдун неживой. Уплывай, сруб соляной, уноси с собой дар колдовской. И проклятие, и порок, и сглаз, и морок…
Деревня, причал, озеро, утопающая девица – все исчезло. Остались только сосновый лес, натоптанная тропка среди серого мха, устилающего камни, и темная, с пеной, бурлящая торфяная река. Чтобы рухнуть в водопад высотой в два человеческих роста, ведуну не хватило всего шага.
– Ничему верить нельзя, – пробормотал Середин, отступая к тропе.
Понятно, что, устраиваясь на ночь возле небольшого озера, он прочитал все заговоры против мороков и наваждений и отгородился чертой от всех порождений мрака и света. Здесь ведун начал опасаться даже берегинь, а уж в скором появлении навок и русалок был совершенно уверен.
Однако ночь прошла почти спокойно. В темноте кто-то выл, плескался, звал – но к заговоренному кругу так и не вышел.
Ответ на эту загадку Олег нашел только днем, когда нагревшийся крест предупредил его об очередном мороке, попытавшемся скрыть поворот тропинки. На перекрестке стоял совсем уже гнилой идол – древнее творение человеческих рук. Поправить его, обновить, заменить за многие века оказалось некому.
Но ведь навки, криксы, русалки – все они тоже рождаются из человеческих душ! Все это – умершие дети, жертвы безответной любви, утопленницы, самоубийцы… Здесь, на землях смерти, за многие века со времен ухода ледника, из людей появлялись только волхвы. Вот и получилось, что порождениям вод и болот взяться просто неоткуда. Равно как и прочей нежити. Так что обходились защитники тропы только обычными мороками.
Хотя, конечно, простой смертный тут все равно быстро лишился бы рассудка. Всего за половину дня в Олега дважды стреляли из лука, один раз вызвали на поединок, трижды на него кидались разные дикие звери, а один раз Середин чуть не ухнул в расселину, соблазнившись для отдыха очаровательным до сказочности зеленым лужком. Однако человек привыкает ко всему. Ощутив нагревание крестика, Олег замедлял шаг, ожидая очередного сюрприза, после чего появление из-за скалы огромного пещерного медведя, выпады воинов в масках и черных плащах, шипение огромных змей и прыжки пауков воспринимал со спокойным любопытством.
Куда больше ведун беспокоился, если нападений не случалось. Это означало, что морок маскирует очередной поворот тропы. Дорога оказалась непредсказуемо извилистой, постоянно огибая несчитаные озера от больших до крохотных, искала броды среди ручьев, перебиралась через скалы и россыпи валунов, кралась через болота. Чуть зазеваешься – и все, ква. Заблудишься безо всякого хитрого колдовства.
Но на пятый день ухищрения неведомых заклинателей пути потеряли смысл – ибо впереди, средь облаков, засияла ярким золотым куполом главная примета древнего порубежья между явью и навью. Золотой шелом могучего богатыря Святогора! Богатыря ростом от земли до неба, стража границы, несущего свой долгий дозор по краю Святых гор. Или того, что ныне от них осталось.
– Ну вот и пора, – сказал себе под нос ведун и свернул с тропы, пробираясь дальше уже не проверенной поколениями волхвов тропой, а полагаясь только на себя, свой глаз и опыт.
Впрочем, рисковал он несильно. Бездонными болотами здешние земли никогда не славились – слишком уж близко материнские скалы к поверхности подступали. Посему заросшие озера стали тут не топкими засасывающими вязями, а рыхлыми торфяниками; равнины – не глинистыми чавкающими полями, а мягкими песчаными россыпями. Провалиться где-то в природную ловушку Олег особо не рисковал. Разве что ноги среди камней переломать. Вот этого добра здесь хватало с избытком.
Гора смерти, словно во спасение от опасного колдовства, оказалась окруженной водами. С востока к ней подступали озера, между которыми тянулись лиственные влажные рощи, с юга и запада – торфянистые долины, через которые струились узкие черные реки, с севера – озера и песчаные пустоши.
Ведун для своего действа выбрал торфяник.
Для начала он наломал огромную охапку сырых осиновых веток, собрал изрядную кучу валежника, достал спрятанные на самом дне походного мешка три черные свечи. Искупался в озере, что ограничивало болото с юга, благо вода в нем оказалась прозрачная, как слеза, потом переоделся во все чистое. Развел костер, запалил от него свечи, поставил одну за спиной, две – справа и слева от костра, опустился на землю, поджав ноги. Положил руки на колени, открыв ладони вверх, к небу, и начал негромко читать давно подготовленный и хорошо отрепетированный заговор:
– Поднимись, земля, до неба ясного, опустись ко мне, небо высокое, вы сойдитесь, закаты и рассветы, вы сойдитесь, день и ночь, заклинаю вас на то корнем осиновым, водой болотной, землей бесплодной, жаром сухим. Вы сходитесь ко мне, ходоки черные, слетайтесь, духи морные, явитесь, придите, слова мои ловите. Заклинаю вас свечой поминальной, болотиной топкой, дыханием лихоманки, норой навки, кривой тропой, мертвой водой. Зову погостным туманом, смертным дурманом. Ко мне приходите, морок несите. Прими пламя, осиновый кол, отдай мне небесный простор…
Схватив из охапки осиновых веток самую толстую, ведун с размаху вонзил ее в центр пламени и тут же торопливо набросал сверху остальную кипу, торжественно воззвал:
– Расти образ мой из жертвы огненной, служи верно, как дети отцу своему служат…
Середин сделал глубокий вдох и вытянул руки вперед, обнимая клубы черного густого дыма, поднимающегося из пламени, и придавая им свой привычный облик, силу и плоть, ощущая дым своим продолжением и смотря на мир глазами созданного чарами и огнем существа.
С высоты птичьего полета земля казалась серой и однообразной. Невесть куда пропали камни и леса, неважными стали ручьи и реки, да и озера особо не впечатляли своей глубиной. Иди, где хочешь, ступай, куда хочешь, и ничего не опасайся.
Олег сделал шаг, другой, привыкая к новому облику – на чем его учение и закончилось. Святогор, увидев нежданного гостя, поворотил коня, дал шпоры, помчался навстречу.
– Кто ты таков и что тут делаешь? – грозно вопросил он.
– Уйди с дороги, старче, а то зашибу! – сразу перешел к угрозам Олег, сберегая драгоценные мгновения.
– Да как ты смеешь командовать, невежа! – вскинул копье богатырь ростом от земли до облаков.  – Здесь проходит граница миров, и никого чрез нее я не пропущу!
– Меня пропустишь, убирайся! – ведун выхватил саблю.
– Ах ты, гнусный прыщ! – такой наглости Святогор не стерпел, опустил копье, медленно поскакал в атаку. Разогнаться всерьез этакой махине было просто негде.
Олег с размаху ударил саблей по лбу лошади… Точнее, изобразил удар, ибо причинить вреда дымный меч был не способен. Однако не знающая этого лошадка испугалась, шарахнулась и встала на дыбы, вознося своего всадника куда-то в стратосферу. Ведун быстро сделал два шажка вперед, словно прорываясь, – Святогор метнул копье, и Олег поспешно отскочил, кинулся снова. Богатырь выхватил свой великий меч-кладенец, рубанул воздух, налетая. Дымный воин вновь отскочил – однако Святогор добивать не стал, повернулся боком на самом краю Воттоваары, пригрозил:
– Смотри у меня!
– Что ты можешь, старикашка… – ведун ткнул саблей лошади в глаз, спугнув с места, сам кинулся вокруг крупа.
– Стой! – богатырь развернулся, нагнал, перегородил путь, увернулся от размашистого удара морока, замахнулся сам.
Олег бросился наутек – Святогор погнался… Но в самый последний миг натянул поводья и остановился на краю скал.
– Да уйди же ты! – ведун атаковал его снова, имитируя уколы, пугая режущими движениями по ногам и отскакивая на безопасное расстояние.
Богатырь парировал, но не преследовал.
– Сдвинься же ты хоть на шаг! – взмолился Олег, снова бросаясь в схватку и…
И внезапно все пропало – он оказался за земле. Сидел с разведенными руками, и его обжигало высоченное пламя.
Сырые ветки высохли и полыхнули, перестав дымить, а вместе с дымом сгинул и морок.
– Ах ты, мелкий прыщ, таракашка безмозглая… – увидев со своей заоблачной высоты яркий костер и крохотного человечком рядом, Святогор догадался, с кем он только что дрался, боясь за свою жизнь и уворачиваясь, как от настоящего врага, и не смог сдержать ярости: – Получи!
С высоты его седла меч, размером с башню многоэтажки, величаво ухнул вниз и гулко вонзился в землю в пяти шагах слева от Середина.
Взметнулся снова.
Олег кувыркнулся и, петляя, бросился бежать.
Удар! Земля справа вздыбилась. От толчка Олег упал, сделал два кувырка, дабы не потерять скорость, вскочил, рванулся дальше.
Еще удар! Земля дернулась из-под ног назад, и Середин распластался на животе. Но тут же вскочил, опять набирая ход. И опять ощутил удар! Однако с ног уже не сбивающий.
Ведун свернул влево, оглянулся, замедляя шаг.
Святогор до него больше не дотягивался. Излишне разгорячившись, богатырь все-таки съехал в долину! И, пытаясь дотянуться клинком до мелкого ничтожного врага, завяз всеми четырьмя лошадиными копытами в рыхлом торфянике. По самое брюхо!
Всадник весом в несколько пирамид Хеопса – это не котенок. Его не всякая бетонка выдержит, не то что болотина.
Богатырь спешиваться не спешил. Понимал, видно, что едва ступит вниз – провалится рядом с лошадью, как охотник проваливается в снег, едва сойдя с лыж.
Ведун же не сильно обольщался. Святогор застрял не навсегда, вылезет – равно как лыжник рано или поздно всегда выползает из коварного глубокого сугроба. Но это произойдет не сразу, а потому у него появился шанс…
Сберегая драгоценное время, Середин перешел на трусцу, обогнул могучего богатыря на безопасном удалении, пересек песчаную пустошь и шагнул на священную гору со стороны уходящей в небеса лестницы. Остановился, чуть выждал. Стал подниматься дальше. И наконец-то услышал рядом сухой щелчок. Это одетая степнячкой – в зеленые атласные шаровары, красную шелковую рубаху и войлочную, шитую серебром, синюю жилетку – рыжеволосая и черноглазая богиня задумчиво постукивала ногтем по сухому дереву.
На земле Воттоваары все деревья вокруг почему-то были сухими и корявыми, мертвыми, без веток и коры.
– Да, ты прав, ведун, – подняла Мара голову. – Конечно же, я не могу пропустить тебя живым в свое царство. Я знала, что если ты справишься с могучим Святогором, мне придется выйти к тебе, несмотря на то что я обещала больше никогда этого не делать. Ты справился, ты его обхитрил. И вот, я вышла тебя встретить. Ты добился всего, чего хотел. Что теперь?
– Еще не всего… – облизнул мгновенно пересохшие губы молодой человек.
– Всего, Олег.  – Одеяние богини смерти стало темно-синим и рассыпалось в платье. Волосы поджались, в них вырос небольшой венец, блеснули две сапфировые заколки. Точно такой же камень возник на вороте. Зрачки Мары тоже обратились в сапфировые, а вот волосы побелели.  – Ты прошел путь, достойный восхищения, мой витязь, и, как сказала храбрая Магура, подобное стремление нельзя оставить без награды. И я говорю тебе, смертный: ты заслужил то, чего желаешь. Я согласна на все, я твоя. Посему ответь мне, ведун Олег… Так что же ты станешь делать теперь?

* * *

Красно-синий вертолет с эмблемой компании «Роксойлделети» медленно прополз над идущей в сторону Воттоваары грунтовкой, выискивая достаточно широкое место для посадки. Это оказалось не такой уж простой задачей. Дорога была узкой, а деревья по сторонам – высоченными. Ни одного перекрестка, парковки, просто широкого изгиба проезжей части. В конце концов пилот, понукаемый хозяйкой, рискнул и приопустил машину над поляной с чахлым кустарником. Садиться не стал – мало ли что там под колесами окажется?
Однако Роксалану это ничуть не смутило. Она выбросила свой мешок, спрыгнула сама, приняла одетую в сарафан легонькую знахарку на руки, махнула рукой пилоту, и тот с видимым облегчением взмыл в высоту.
Со стороны, наверное, выглядело странно, когда из дверей «вертушки» выпрыгивает средневековая воительница в сверкающей золоченой кольчуге, с саблями на поясе, с колчаном через плечо и со свисающим с локтя шлемом в виде львиной головы… Однако смотреть на очередных туристов было некому. В пустынные земли горы смерти за последние дни не забрело ни одного туриста.
– Здесь уже недалеко, Ираида Соломоновна, – Роксалана вскинула мешок на плечо.  – У меня прямо зуд во всех конечностях от нетерпения. Пошли-пошли, потом отдохнете.
– Да уж, потом отдохну, – согласилась ведьма, послушно выбираясь на дорогу.
Миллионерша неслась вперед, прыгая с камня на камень, останавливалась, нетерпеливо приплясывая. Дождавшись спутницу, снова скакала вперед. Поднявшись на полсотни шагов, Роксалана вдруг остановилась:
– А вот здесь вроде как хорошее место, Ираида Соломоновна. Как полагаете?
– Раз в тебе такое чувство, чадо, стало быть, это оно и есть.
– И что теперь?
– Как готова будешь, скажи. Начнешь дышать, а я вызову Коляду. Он тебя в нужное место унесет, на тамошнюю бабу заменит. Хорошо бы, знамо, чтобы с носителем метки твоей стояли они как можно ближе.
– А еще лучше: обнявшись, – злорадно хмыкнула Роксалана.  – И еще лучше: целуясь. Представляешь, Ираида Соломоновна, он ее страстно, взасос лобзает, и тут: бац! А это уже я! – Девушка довольно расхохоталась: – Я больше не могу ждать, Ираида Соломоновна! У меня такой зуд во всем теле, аж горю! Давайте начинать. Знаки, руны, линии какие-нибудь нужны?
– Нет, чадо. Тут такое место, что ничего не надобно. Лицо к небу подними, ладони ему открой – и дыши.
Роксалана послушалась, запрыгнула на ближний валун и задышала, запрокинув голову и зажмурившись. Знахарка же пошла вокруг нее, слегка приплясывая и напевая:
– Ты иди, Колядо светлый, по кругу небесному, но кругу земному, по кругу времен, по кругу жизней, по кругу смертей и рождений. Ты неси, Колядо вечный, свет свой из ночи черной к рассвету красному, ко дню белому, ты неси, Колядо мудрый, взор свой изо дня да в ночь, из жизни в смерть, из будущего в прошлое…
Песня была долгой, и очень скоро вслед за знахаркой закружил ветер, становясь все сильнее и сильнее, подхватывая с земли сухие иглы, листья и прочий сор, постепенно превратился в вихрь, сливаясь вокруг одетой в доспех девушки в плотный кокон, и вдруг – резко опал, не оставив после себя ни поднятого сора, ни стоявшей на валуне девушки.
Знахарка торопливо достала из-под юбки сарафана плоскую деревянную фигурку, сломала о колено, кинула на валун и облегченно перевела дух. Постояла, смотря на обломки, пожала плечами:
– Нет никого. Вестимо, для равновесия миров в иное место несчастную Колядо забросил. Ну да мне с того только легче.
Она отправилась бродить по горе, пока не выбрала место на одном из склонов, украшенных огромным сейдом: валуном, поставленным на три опорных камня. С кряхтением забравшись наверх, ведьма уселась, поджав под себя ноги, расправила юбку, блаженно зажмурилась, подставляя лицо солнцу. Вздохнула:
– Вот я и чиста, матушка моя. Забрала мои грехи юная баловница, забрала мои силы и мою судьбу. Нет больше ни во мне, ни на мне ничего, матушка. Чиста. Чиста, как в первый день, сюда пришедши. Чиста, дабы вновь тобою, матушка, стать.
Знахарка еще раз очень глубоко вздохнула и притихла.
Прошел час, другой. Внезапно послышался оглушительный хлопок – и огромный валун лопнул почти пополам. Но знахарки в сей миг на валуне уже не было. Вместо нее там возвышалась остроконечная пирамидка из плотно сложенных камней.

* * *

– Так что ты будешь делать теперь, витязь? – сочувственно улыбаясь, спросила Мара.  – Ты разгадал мою тайну?
– Разгадал.  – Олег приблизился к ней, любуясь прекрасным лицом, по которому так сильно истосковался.  – Теперь я понимаю, как ты стала богиней смерти. Ты всегда восхищала меня, и теперь я знаю то, что раньше только чувствовал. Повелительницей мира мертвых тебя сделала жалость. И любовь. Ты потрясающа, ненаглядная моя!
– И что теперь? – в третий раз спросила Мара.
Ведун покачал головой:
– Что за мир без тебя, богиня среди красавиц и прекраснейшая среди богинь? Пусть будет хотя бы поцелуй…
Олег крепко обнял свою избранницу, привлек к себе, слился с нею в том единственном поцелуе, которому предстояло стать всем. В долгом, бесконечном, страстном и жарком, как сама жизнь…
Но все же наконец оторвался и, не разжимая объятий, осторожно покосился в сторону песчаной пустоши, потом на склон горы.
– Странно. Это я так уже умер? Или на этот раз все будет дольше?
– Конечно, дольше, – откинув голову на изгиб его локтя, шепнула Мара.  – В тебе столько многознания, Олег… Ты такой умный… А самых простых пустяков не замечаешь.
– Каких?
– Ты помнишь наш первый поцелуй? Там, в дебрях, на лесной тропинке.
– Да, помню, – согласился ведун.  – От того поцелуя я сразу умер…
– Какой же ты дурачок, – с улыбкой покачала головой богиня.  – Дурачок. Разве ты не знаешь? В нашем мире нельзя умереть дважды!
Договорить ей Олег не дал, снова прильнув в жадном счастливом поцелуе, и где-то уже в середине своей второй за последние минуты вечности вспомнил, ради чего сюда шел, чего именно так желал, ради чего искал, старался – и окликнул свой амулет. Вспомнил его, разбудил, призвал, потянулся к этому надежному якорю, спрятанному в совершенно другом мире, ухватился за прочную опору, обнял любимую и потянул что есть силы за свой якорь, просачиваясь, прорываясь сквозь миры и сквозь пространство.
И когда губы Олега и Мары разомкнулись на этот раз, вокруг пахло спиртом и календулой, было тихо и бело, и только за стенкой негромко позвякивало что-то металлическое.
– Вы кто? – недоуменно спросил мужчина в накинутом поверх делового костюма халате.  – Как вы здесь очутились?
Олег скользнул пустым взглядом по нему, по лежащей на больничной койке девушке с большими синяками под глазами, чуть нахмурился:
– А где Таня?
– Какая Таня? – не понял мужчина.
– Пожалуй, неважно, – покачал головой ведун.  – Где амулет?
– Этот? – девушка вытащила из-под одеяла змейку с рубиновыми глазами.
Не отпуская руки богини, Олег подошел к кровати, приподнял оберег, коснулся его губами, слегка причмокнул, всасывая обратно частицу своей души, отпустил:
– Больше он тебя не потревожит, девица неведомая. Спасибо, что поносила.
Мгновенно забыв о незнакомке и глядя лишь в глаза своей единственной, Олег потянул Мару за собой в новый для нее мир:
– Пойдем!
Когда дверь за странными гостями закрылась, Ольга посмотрела на амулетик, чуть пожала плечами:
– Кажется, это все, Виктор Аркадьевич. Больше он работать не будет. Так что в телохранители я теперь не гожусь.
– Ну и хорошо. Не люблю разводить семейственность. И вот что… Я хочу сказать тебе кое-что важное.
– Нет, подожди, Виктор! – вскинула Оля ладонь. – Я должна тебе кое в чем признаться. Этим летом я встретила колдуна и заказала ему три желания. И он их все исполнил. То, что мы испытываем друг к другу… Это просто приворот. Это не настоящая любовь, это суррогат. Подделка, колдовство. Зря я все это тогда затеяла… Но мне очень хотелось, чтобы твой подарок продлился на всю жизнь. И я не удержалась. Прости.
– Я инженер, Оленька, – сжал ее руку бизнесмен.  – И мне непонятна все эта ерунда. Кто-то говорит, что любовь – это серотонин с эндорфином, кто-то называет ее инстинктом, кто-то врожденной особенностью воспитания, кто-то наркотиком, ты вот – приворотом. Но ведь важно не то, почему она возникает! Важно то, что мы чувствуем. Ты стала мне очень дорога, Оля. И я прошу тебя: дай мне шанс. Я сделаю так, чтобы ты никогда не пожалела об этом привороте.
– Виктор, тебе явно нужно почитать, что про нас с тобой пишут в Интернете, – вздохнула Оля.  – Там такое… Я сама себе завидую. Жалко только, со стороны. Слушай, ты меня хоть раз в жизни поцелуешь – или так и будешь за руку держать? Наклонись, наконец, и сделай мне хеппи-энд!

Эпилог

Короткий, но высокий джип «Судзуки-самурай» влетел в ворота дома, когда уже смеркалось, с шумом затормозил. Выскочив из-за руля, Олег обежал капот, открыл пассажирскую дверцу, подал руку одетой в синее вечернее платье Маре, помог ей выйти.
Женщина обвела взглядом дом, покачала головой:
– Да… И почему я не догадалась? А это что?
– Зимний сад, – пояснил Олег.
Высокий дом из красного кирпича, перед которым они остановились, имел отсвечивающую помидорами оранжерею в одном крыле, зимний сад с пальмами в другом, а поднявшийся посередине фасад чем-то напоминал католический собор – только кровля не такая острая, остекление дугами, без крестов. Высокое крыльцо начиналось где-то с середины фасада и, спускаясь к гостям, закручивалось в две встречные спирали.
– Добрый вечер! – на крыльцо вышел коротко стриженный седой мужчина лет пятидесяти, в костюмных брюках и вязаной жилетке.  – Вы от Ливона Ратмировича? Мы ожидали вас раньше!
– Авария на шоссе, вот и застряли, – виновато развел руками Середин.  – К сожалению, это не в нашей власти… Нам можно осмотреть дом?
– Да, конечно… – помял руки хозяин.  – Вот только там жена уже все собрала… Но, конечно, еще есть немного времени. Проходите!
За небольшой прихожей открылся огромный зал, тоже напоминающий внутреннее пространство собора: высокий, с хорошей акустикой, большими окнами. Правда, в отличие от собора, в одном краю этого зала находились барная стойка и кухня, а в другом – перед большой плазменной панелью располагались уголок и пара кресел.
– Какой прекрасный дом, – продолжала восхищаться Мара, глядя по сторонам.  – Как много интересного успели придумать люди!
– Константин, представь меня, – поднялась навстречу гостям женщина со стрижкой каре, сильно выпирающая из своего делового костюма.
– Это Евгения, моя жена.
– Олег, – кивнул Середин и указал на богиню: – И моя супруга Мария.
– Прекрасно! – подняла глаза к потолку Мара.
– Вы нас извините, – развела руками Евгения.  – Вы должны понять нашу ситуацию. Слуги все разбежались, стол накрыть некому, убирать некому, комнаты приготовить некому. Поэтому мы предполагали сегодня расположиться не здесь.
– Ох, уж эти слуги, – сочувственно кивнула гостья.  – Вечно с ними хлопоты. Но вам с этим проще, можно легко все поправить… – Женщина хлопнула в ладоши и сурово распорядилась: – Вы должны знать в этом доме все. Подготовьте комнаты, накройте стол и подайте ужин.
По залу повеяло холодком, дохнуло болотной влажностью. Из стен и шкафов дома белесыми струйками вытекли полупрозрачные тени, стремительно заметались, издавая протяжные скрипучие звуки. Стол скользнул в центр зала, на него упала скатерть, рассыпались тарелки, выросли бокалы, придвинулись стулья. В углу захлопали дверцы шкафов и холодильника, вспыхнул огонь над плитой. С легким гудением тени прошуршали между людей, разнося бокалы. В руки застывших с округлившимися глазами хозяев их пришлось буквально вставлять. Хлопнула бутылка, мелькнула через зал, наполнила бокалы и повисла в воздухе в окружении легкого тумана – причем тумана, хлопающего глазами.
– У вас прекрасный дом, Константин и Евгения! Он красив, удобен, буквально дышит гостеприимством! Хочу выпить за вас, хозяйка, за ваше умение создавать уют, – гостья выпила, продолжая осматриваться.
Хозяева, подняв руки движением роботов, тоже.
– Какая интересная придумка! – гостья откинула бокал, присела перед столиком со стеклянной столешницей. Там, под прозрачной крышей, плавали разноцветные тропические рыбки.
Бокал, обретя равновесие, наполнился вином и поплыл вслед за женщиной. Другая бутылка скользнула к хозяевам, налила им еще вина.
– Мария… – тихо произнес Олег.
Гостья оглянулась, охнула, сложила ладони перед собой:
– Ой, прошу прощения! Все время забываю о своем новом положении. Да, конечно, Олег предупреждал, вы хотите что-то у себя убрать, извести… Муж, конечно же, поможет, он очень умелый. Но у вас такой прекрасный, изумительный дом! – Женщина отвела руку, и серая тень со слабым поскуливанием услужливо просунула ей между пальцами ножку бокала с вином.  – Неужели хоть что-то здесь может вам не нравиться?!